Третий раздел Речи Посполитой проходил мрачным образом. Русские колонны, сломив сопротивление восставших, усеяли свой путь трупами. Население обуял страх, а резня в Праге¹ довершила все остальное. Варшава капитулировала перед Суворовым и, благодарная за то, что он избавил ее от участи Праги, вручила ему, как своему спасителю, шкатулку с надписью, выложенной бриллиантами. Не успокоившись на этом, Екатерина II сурово выместила свой гнев на польских пленных и руководителях восстания. Тот, кто был призван в русскую армию и бежал к восставшим, погиб в страшных мучениях. Костюшко, Немцевич, Игнацы Потоцкий и несколько тысяч поляков буквально стонали в российских тюрьмах.

Пруссаки тоже не преминули отомстить тем, кто, подняв восстание в тылу их армий, заставил их отступить от Варшавы. Их мщение распространилось и на помещиков, а также священников, которые в захваченных землях увели за собой людей. Одна Австрия, которую восстание миновало, благосклонно отнеслась к оставшимся в живых повстанцам и позволила им укрыться в Галиции. Разместив в Люблинском воеводстве и на Волыни свои войска, она провозгласила, что защищает население от насилия со стороны русской армии. Исключение австрийцы сделали лишь для Коллонтая и Зайончека, которые, как опасные «якобинцы», по требованию России содержались в длительном заключении.

Конечно, многочисленные оставшиеся в живых повстанческие войска могли быть источником беспокойства. Поэтому все три правительства, участвовавшие в разделе Польши, стремились включить эти войска с их согласия или без него в состав своих армий. Жестоко подавляя вооруженное сопротивление поляков и продолжая раздел их земель, участвовавшие в нем державы пытались помешать возможному противодействию народа, продолжая вводить на захваченных территориях свою абсолютную власть, что уже было предпринято при первых разделах, которая опиралась на их собственную бюрократию, полицию и армию.

В результате Пруссией были учреждены в захваченной части Польши три провинции: Западная Пруссия, Южная Пруссия и Новая Восточная Пруссия с Варшавой. Территория же, отошедшая в результате раздела Польши к Австрии, еще со времен первого раздела получила название Королевство Галиции и Лодомерии, походившее на древние Галицкое и Владимиро-Волынское княжества, некогда захваченные венгерскими королями. Однако это королевство было уравнено в правах с остальными землями Австро-Венгерской монархии и образовывало подобную им провинцию со столицей в Лемберге (Львове). При этом земли вместе с Краковом, захваченные при третьем разделе, составили отдельную провинцию, получившую название Западная Галиция (скорее Северная, так как располагалась к северу от нее).

Земли, отошедшие в результате разделов к России, были поделены на губернии, число которых и их границы часто изменялись.

Провинции делились на повяты или области. В соответствии с этим территориальным делением были организованы три инстанции власти: повятовые органы управления, подчинявшиеся провинциальным властям, провинциальные, находившиеся в центральном подчинении, и центральные органы власти, то есть министерства, которые тогда назывались по-разному. Всем заправляли профессиональные чиновники. Причем прусские органы власти были в какой-то мере коллегиальными, но подчинение низших инстанций высшим являлось безоговорочным. Подобным же образом была организована и судебная система, которая основывалась в основном на принципе коллегиальности.

Сеймы и их конституции исчезли, а высшим законом стала воля абсолютного монарха. Исчезли политические привилегии шляхты и дворовая милиция панов. Самые могущественные из них, не желавшие подчиняться собственным королям, теперь вынуждены были преклонить колено перед чужими правителями. При этом любые контакты с заграницей грозили уголовным преследованием. Исчезло также самоуправление городов, которым навязали бургомистров и чуждую им организацию. Причем суровость правления смягчалась только подкупом, от которого в то время не была свободна даже еще не сформировавшаяся прусская бюрократия. Вместе с тем в деятельности правительств земель, подвергшихся разделу, даже между прусским и австрийским, имелись существенные различия.

Прусское государство развивалось прежде всего потому, что оно много лет работало над повышением благосостояния и условий труда своих подданных. Добившись на этом поприще выдающихся результатов, оно сразу же применило эту систему в своих польских провинциях. Овладев поместьями польских королей и расширив их территорию за счет захвата церковных владений, пруссаки организовали на этих площадях самое передовое хозяйство. Они сохранили налоги, значительно увеличив их ставку, но собирали их лучше и без притеснения населения. Собранные и постоянно увеличивавшиеся доходы после покрытия расходов на армию и содержание чиновнического аппарата использовались для развития ферм, строительства дорог, регулирования рек и осушения болот. Польское сельское хозяйство, имея открытый доступ к морю в порту Гданьска, продавало собранный урожай легко и выгодно. Развивались торговля и ремесла. Правительство урегулировало ипотеку и предоставило легкие и дешевые кредиты, которыми, к сожалению, польские помещики не умели хорошо пользоваться. При этом прусская бюрократия вмешивалась во все сферы общественной жизни и все дотошно регулировала, ничего не оставляя местному самоуправлению. В 1795 году, отказавшись от борьбы с Францией, Пруссия, а с ней и захваченные ею польские земли радовались длительному миру.

А вот австрийские власти в Галиции не могли похвастаться подобными результатами. Захватив этот край еще при первом разделе Речи Посполитой, они были озабочены вопросом, удастся ли им сохранить его навсегда? Намереваясь его удержать, они старались поднять хозяйство этой земли и упорядочить отношения на свой манер. Теряя же надежду на сохранение данного края, в частности во время Наполеоновских войн, они старались изо всех сил и как можно больше эксплуатировать его, прежде чем оставить эту территорию. Отчаянно сражаясь то с Французской революцией, то с Наполеоном, Габсбургская монархия скатывалась на край пропасти, безжалостно уничтожая население и все его ресурсы. Она выжимала из Галиции, насколько это было возможно, налоги и, прежде всего, пополнение храбрыми новобранцами не только галицких, но и других полков, бросая их на итальянские и немецкие поля сражений, которые они густо усеивали своими костями в борьбе за чужое и враждебное им дело.

И хотя между прусским и австрийским правительствами в подходе к разделу Польши существовали большие различия, их объединила согласованная система германизации. Польский язык как средство официального общения был запрещен, а в школах и во всех учреждениях введен немецкий язык. Кроме того, поляков уволили из всех государственных организаций под тем предлогом, что они не говорили на этом языке и не знали немецкого законодательства. Только в судах до поры до времени использовался латинский язык.

Уже в 1786 году в Галиции была оглашена первая книга австрийского Гражданского кодекса, а в 1797 и 1798 годах в обеих Галициях – весь кодекс. В 1784 году там приняли австрийский Гражданский процессуальный кодекс, а в 1787 году – уголовно-процессуальное законодательство. На территории же, отошедшей к Пруссии, в 1794 году было издано так называемое обычное право (Landrecht), охватывавшее гражданский и уголовный кодексы, а процессуальное постановление 1781 года в 1793 году заменено новым гражданским и в 1805 году уголовным кодексами.

Все эти кодексы глубоко проникли в систему польского общества, уравнивая всех граждан в отношении уголовного права и государственных уголовных судов, во многом отменяя и смягчая крепостную зависимость крестьян, о чем будет сказано позже отдельно. При этом с германизацией тесно связывалось привлечение в Польшу немцев. После отмены самоуправления городов, а также введения в них немецких властей и помимо чиновников судов, в города в большом количестве начали стекаться немецкие купцы и ремесленники, что быстро придало им немецкий вид. Причем инструментом германизации сразу же стали евреи.

В государственные угодья в массовом порядке завозились крестьяне из Германии, которым предоставлялись различные льготы, а также основывались колонии, что больше всего гарантировало сохранение лояльности к новым властям. Причем прусское правительство весьма широко практиковало распределение и продажу германскому дворянству коронных и церковных поместий, в результате чего захваченные Пруссией земли утрачивали чисто польский характер.

Важнейшим средством германизации стало введение немецких школ. В этом направлении усердно работали как прусское, так и австрийское правительства. Так, прусские власти, получив при третьем разделе Польши в свое распоряжение большое число польских средних школ, многие из них закрыли, а в остальных ввели для преподавания немецкий язык и изучение прусской истории вместо польской. В Познани, как образец для других, была основана евангелическо-католическая гимназия, а в Варшаве – средняя школа, являвшаяся своего рода расширенной гимназией с польским языком в младших и немецким языком в старших классах. В этих школах преподавание основывалось на классических языках – латинском и греческом, а закончившие их ученики направлялись для дальнейшего обучения в немецкие университеты в Берлине и Вроцлаве.

Большое внимание уделялось народному образованию, для которого польская Эдукационная комиссия подготовила в свое время образцовые планы и предписания, но распространить их на деревни не успела. Прусские же власти заставили основать школы в гминах² и усадьбах, организовали учительские семинары в Познани и Ловиче, а также стали издавать польско-немецкие школьные учебники.

Австрия же, заняв Галицию при первом разделе Польши, нашла в ней школьное дело в сильном упадке, в каком оно находилось еще до создания Эдукационной комиссии. При этом австрийские власти могли составить этой комиссии конкуренцию, заполучив после иезуитов их собственность в научной сфере. Тем не менее такое соперничество оказалось роковым, потому что еще Мария Терезия, а после нее Иосиф II решили основываться при обучении польского населения на немецком языке, полагая, что тем самым несут польскому народу блага более высокой культуры. Однако для таких школ не хватало учителей, которые могли бы преподавать на немецком языке, и молодых людей, готовых к изучению немецкого языка.

Необходимо было оставить в городских школах польский и русский языки, а в средних – латинский. Вместо этого, упразднив остатки академии Замойского, Австрия в 1784 году основала во Львове латино-немецкий университет, а после третьего раздела, заполучив Краков, перевела в Краковский университет некоторых профессоров из Львова, чтобы его онемечить, сохраняя при этом во Львове некое подобие университета под названием лицея без права присуждения степени доктора наук, и то только по подготовке хирургов. В 1805 году был принят так называемый «политический школьный устав», по которому надзор за начальными школами передавался духовенству, а немецкий язык вводился даже в сельских школах.

А вот Екатерина II не зашла так далеко, чтобы отменить все права поляков, ликвидировать польское устроение и русифицировать народ, проживавший на территории, отошедшей к России после разделов Польши, хотя в ней малорусское и белорусское население, за исключением собственно Литвы, составляло подавляющее большинство. Благодаря схожести языка и православным обрядам такое могло быть значительно облегчено. Зато политика императрицы, опираясь на православие, все больше стремилась к тому, чтобы устранить церковную унию, которая, управляемая Римом, не могла быть удобным орудием царизма.

Поэтому Екатерина II сразу же после первого раздела удалила униатских епископов, оставив только епископа Смогоржевского в Полоцке, а после его отставки в 1780 году передала власть над всеми униатами консистории, состоявшей из трех членов и не имевшей силы противостоять пропаганде православия. Ее с помощью государства, не гнушаясь обмана и применения силы, развернул православный владыка Могилевский Г. Конисский³, в результате чего большое количество униатов перешло в православие. Только в 1796 году «обращенных» униатов насчитывалось уже более полутора миллионов.

За решение задачи по сохранению польского духа взялись иезуиты, которые, не покорившись роспуску ордена по распоряжению папы Климента XIV в 1773 году, решили остаться в Полоцке. Принеся себя в жертву и торжественно отметив именины русской царицы, они настолько ярко выразили верноподданнические чувства, что смогли убедить ее в своей лояльности. В результате Екатерина II не только сохранила их, оставив иезуитам их владения и школы, но и вознамерилась в ходе дальнейших разделов Польши передать в их ведение государственные вопросы образования в Литве. При этом большим уважением у нее пользовался мудрый провинциал-иезуит немец Грубер. Однако от продолжения политики, которую императрица проводила в отношении католической церкви, отговорить он ее не смог.

Разделы Польши пришлись на эпоху Просвещения, когда безраздельно правящий высший социальный класс решил провести реформу церковных отношений и государственного образования по своему усмотрению, несмотря на протесты и даже вопреки церковной иерархии. По этому пути пошла и польская интеллигенция, которая, взявшись за дело ремонта Речи Посполитой и реформировав государственное образование, вступила в конфликт с духовенством, защищавшим религию, но одновременно и старый порядок, ища опору в отсталости широкой общественности. Многие, соблазненные красотой масонских лозунгов, рассуждениями об общечеловеческой морали, нашедшими отражение в произведениях гуманитарной направленности, даже не осознавали, что отделение морали от религиозной почвы и увлеченность литургией вольных каменщиков являлось отрывом от церкви и вместе с тем от самых широких слоев народа, не мысливших себя вне ее.

На осуждение масонства не обращали внимания, хотя оно и исходило от пап. Ведь не один польский вольный каменщик, а среди них были и священники, способствовал созданию больниц и других гуманитарных заведений, успокаивая тем самым свою совесть. В результате дело дошло до того, что в самый трудный для себя момент народ не проявил солидарности с церковью и не стал искать у нее поддержки, которую мог найти в ее автономии.

Вместо слабого правительства Речи Посполитой Польшей начали управлять чужие абсолютные монархи, проникнутые духом Просвещения и проводившие в своих государствах, а также на территориях, отошедших к ним после разделов Польши, реформу церкви по своему усмотрению, стремясь превратить ее в удобный для себя инструмент. И тогда случилось так, что духовенство, отделенное от светского общества и таким образом ослабленное, легко сдалось «законной» иностранной власти, чтобы отвести ее нападки на церковь, а светская интеллигенция отреагировала на эту травлю пассивно, видя в ней необходимую борьбу с «мракобесием» духовенства.

В результате политика просвещенного абсолютизма увенчивалась иногда в Польше триумфом. Причем первейшая ее задача заключалась в том, чтобы разорвать прямые отношения между польским духовенством и Святым Престолом и добиться того, чтобы все его постановления осуществлялись с разрешения властей в порядке так называемого placetum regium⁴.

Екатерина II нашла в этом вопросе послушное орудие в лице Станислава Сестренцевича-Богуша, который, будучи епископом только по названию, принял из ее рук без согласования с Римом сан епископа всей Белой Руси. При этом раскол стал уже настолько очевидным, что папа римский Пий VI, желая его избежать, в 1783 году послал в эти земли своего легата Джованни Андреа Аркетти, который, не в силах все исправить, признал Сестренцевича архиепископом Могилевским, номинально восстановив тем самым отношения католиков Белой Руси с Римом.

Это не помешало Екатерине II снова самовольно организовать католическую иерархию на территории Польши, отошедшей в результате разделов к России, и создать там три епископства. Желая разорвать или, по крайней мере, ослабить их отношения с Римом, она подчинила их департаменту по делам католической церкви, который император Александр I в 1801 году реорганизовал в римско-католическую духовную коллегию. Она состояла из архиепископа Могилевского в качестве председателя, одного епископа и одного назначаемого инфулата⁵, а также из шести асессоров, избиравшихся капитулами каждые три года.

Коллегия являлась судебным и одновременно высшим органом церковной администрации. Стоя над епископами, она выступала послушным проводником воли императора и его правительства. Поэтому Александр I прилагал все усилия, чтобы добиться передачи закрепленных за папой прав председательствовавшему в коллегии архиепископу, с чем Рим, однако, не согласился и вовсе не признал эту коллегию. Тем не менее в 1804 году подобная коллегия была создана и для униатской церкви, над которой вообще висел дамоклов меч.

Не лучшие времена переживала католическая церковь и в Австрии. Еще Мария Терезия ввела placetum regium, а глубоко проникнутый просвещенным абсолютизмом Иосиф II, сломав церковную автономию и произвольно проведя реформу церкви, изъял церковные поместья в религиозный фонд, начав распоряжаться его доходами. Он учреждал духовные семинарии, сносил монастыри и даже вмешивался в церковные литургии. В результате духовенство становилось отдельной чиновничьей ветвью, послушной правительству.

Аналогичную позицию по отношению к церкви заняли правители Пруссии, хотя они и не вмешивались в ее внутренние дела. Тем не менее некоторые их взгляды на церковь обошлись слишком дорого. Не случайно через несколько недель после последнего раздела Польши, а именно 15 декабря 1795 года, папа Пий VI в отдельном послании архиепископу Гнезненскому призвал польских епископов привить своим верующим важнейший принцип католической религии, заключающийся в послушании властям.

Не сказав ни слова об исторических заслугах польского народа по отношению к церкви, папа коснулся лишь вреда, который поляки нанесли вере похищением короля (Станислава Августа)⁶, и беззаконий, совершенных епископами во время последнего восстания, а затем призвал епископов внушать народу необходимость соблюдения «долга верности, послушания и любви к панам и королям». И делать это «тем больше, охотнее и прилежнее тогда, когда их к этому обязывает сама полная человечности и справедливости благодарность, каковую им надлежит выказывать своему королю» (Фридриху Вильгельму II). Огласив это послание папы, архиепископ Игнацы Красицкий от себя добавил следующее предостережение из послания святого Павла к римлянам: «Властитель – слуга Божий, который трудится на твое благо. Если же ты творишь зло, то бойся, ибо он не без причины носит меч. В его власти наказать тебя, и он воспользуется этой властью, потому что служит Богу, наказывая творящих зло».

Утратив опору не только в прежних политических учреждениях, но и в автономии своей церкви, польская шляхта оказалась под давлением тяжелого бремени. Над ней нависла угроза конфискации ее имущества. Ведь разделы Польши и изъятие поместий польских королей пробудили алчность российской военной и чиновничьей олигархии, которая после подавления каждого сопротивления поляков только возрастала. В результате не только польские староства, но и поместья тех, кто принял участие в восстании или сбежал за границу, а также тех, кто отказался приносить присягу на верность, Екатерина II конфисковывала и отдавала своим генералам, чтобы укрепить российский элемент в польских землях и облегчить соединение братскими узами обеих народов. При этом угроза конфискации нависла прежде всего над теми магнатами, которые в отношении трактатов о разделах заняли позицию лиц, обладающих двумя гражданствами. Поэтому 26 января 1797 года между странами, участвовавшими в разделах, был подписан дополнительный договор (о котором еще будет сказано несколько позже), по которому таким вельможам предписывалось выбрать себе подданство в одной из частей Польши, отошедшей к тому или иному государству, а имущество в других частях продать (без сомнения, за бесценок).

Это поставило польскую аристократию в полную зависимость от чужих властей, поскольку освободить их от необходимости продажи имущества могла только особая милость со стороны соседнего монарха. Так, князь Адам Чарторыйский из города Пулавы, находившегося на территории, отошедшей к Австрии, когда на его поместья в российской части Польши наложили секвестр⁷, был вынужден отправить своих сыновей к русскому императорскому двору для того, чтобы они вступили в русскую армию и заслужили тем самым снятие этого секвестра.

В результате под влиянием всех этих угроз и притеснений во всех польских землях, подвергшихся разделам, шляхтичи толпами стали приносить верноподданнические присяги и направлять делегации к новым монархам с уверениями в своей верности. Потомки тех, кто во времена Речи Посполитой не получил иностранные титулы или не хотел их принимать, теперь стали на них претендовать и подавать прошения о назначении их офицерами в иностранных войсках, особенно в дворянских придворных гвардиях, дававших должность при дворе (в России чин).

Верноподданнические делегации шляхты в первую очередь в Петербурге клялись в своей верности новым властям. При этом наименьшее чувство национального достоинства проявила делегация, направленная после поражения восстания Костюшко к Екатерине II во главе с Людвиком Скумином Тышкевичем⁸. Он поблагодарил ее за то, что она «использовала доблесть и превосходство своих войск, чтобы избавить эту провинцию от несчастий и притеснений, в пучину которых самовольно погрузили ее присвоившие себе право власти ее прежние хозяева».

Внезапно погрузившись в атмосферу насилия, отстраненный от всякого участия в общественной жизни и лишенный перспективы лучшего будущего, ведущий слой нации искал забвения в бесконечной череде развлечений, банкетов и вечеринок в Варшаве, Львове, Минске и Гродно. Причем «ясновельможные паны» соревновались друг с другом в организации данных роскошных приемов. На них танцевали, пили и братались с теми, кто прибыл в Польшу, чтобы покорить ее. При этом губернатор, который не допускал насилия и защищал от него, пользовался всеобщей благодарностью и любовью. Этот танец на могиле отчизны выглядел поистине чудовищно, и сердце обливается кровью, когда становится известно, что в Варшаве им руководил несчастный предводитель кампании 1792 года⁹ князь Юзеф Понятовский.

Большинство шляхтичей подчинились разделам Польши не только под страхом конфискации имущества, но и из-за боязни ограничения доходов, которые они легко от него получали. Предчувствие об их снижении у шляхты появилось уже после первого раздела в землях, отошедших к Австрии и Пруссии, что и помешало авторам конституции 3 мая предоставить крестьянам реальную правовую защиту. Они и слышать ничего не хотели о Поланецком универсале¹⁰, слухи о котором разошлись по самым дальним уголкам Речи Посполитой.

Между тем во всей Западной Польше, где простолюдины были поляками, крепостное право тоже существовало. Но просвещенный абсолютизм XVIII века, каковы бы ни были его ошибки и грехи, тараном ударил по рабскому положению сельских жителей. В частности, такой таран, развивая реформы, начатые еще Марией Терезией сразу после занятия Галиции, использовал во всем австрийском государстве, а следовательно, и в Галиции Иосиф II.

Специальным указом, изданным в 1782 году, он отменил крепостное право (Leibeigenschaft) и ввел вместо него так называемое «умеренное верноподданничество» (gemaBigte Untertanigkeit). Его положения сводились к следующему:

1. За крестьянами закреплялась так называемая деревенская земля, которой они владели или получили в наследство. Эту землю запрещалось присоединять к угодьям хозяина села, называвшимся домениальными землями.

2. Бремя панщины ограничивалось тем, что содержалось в старых описях, а затем еще больше – максимум тремя днями в неделю, а для кустарей и бедняков она не должна была превышать одного дня в месяц с точным определением времени и способа выполнения работ и перевозок. Дополнительные услуги были упразднены.

3. Крестьянам предоставлялась личная свобода, то есть право свободно выбирать себе занятие и покидать землю с некоторыми оговорками.

4. Им было предоставлено право обращаться с жалобами как в административные органы, так и в государственные суды с правом апелляции даже в центральные органы власти.

5. Хозяевам деревень, которые в них не жили и вопросами крестьян не занимались, предписывалось выбрать и назначить специального проверенного чиновника, который должен был следить за исполнением распоряжений властей и собирать налоги с крестьян. Отстранение такого чиновника без согласия старосты запрещалось. Он обладал политической властью, включая полномочия судьи по уголовным делам низшей инстанции.

6. Были организованы сельские гмины во главе с войтами, назначаемыми панами из числа трех кандидатов, выдвигавшихся гминами или избранных ими и принявших соответствующую присягу. За их деятельность им предоставлялись определенные льготы.

Иосиф II хотел продолжить эту реформу ив 1789 году издал урбариальный указ, предписавший строго оценивать доходы крестьян и делить их так, чтобы сам крестьянин получал от них 70%, а государство и пан 30%. Однако эта реформа натолкнулась на сопротивление дворянства во всех провинциях Австрии ив 1790 году была отменена. Правда, панов все-таки обязали покрывать половину увеличенного земельного налога на земли крестьян.

Тем не менее предыдущие реформы остались в силе. Однако сельские жители их не оценили, так как на них возложили повышенные налоги и бремя военной службы, которая на долгие годы отрывала их от семьи и хозяйства.

А вот Пруссия осуществляла реформу не так быстро и не так решительно. Она растянула ее на более длительный период, делая это посредством ряда распоряжений постепенно, но более практично и лучше, отдельно в каждой провинции, начиная с Западной Пруссии, образованной после первого раздела Польши, и распространяя ее с некоторыми изменениями на Южную и Юго-Восточную Пруссию, оккупированные во время второго и третьего разделов. Для всех же областей государства вопросы, связанные с крепостничеством, регулировало прусское всеобщее земское право (Landrecht), изданное в 1794 году.

В нем сохранялось разделение общества на три сословия, принадлежность к которым определялась происхождением человека – дворяне, горожане и крестьяне. На всех них распространялось единое законодательство, за исключением тех случаев, когда это обговаривалось отдельными указами. Это законодательство, отменявшее прежнее крепостное право (Leibeigenschaft), оставляло тем не менее крестьян в зависимости от их панов, порядок которой подробно описывался в 548 параграфах, исключавших любые неопределенности, произвол и злоупотребления, а также беря одновременно крестьян под защиту и контроль со стороны публичной власти.

Крепостные вместе со своими детьми имели право покинуть свою обитель и своего пана при точно обозначенных условиях, что делалось главным образом для того, чтобы они не стали обузой для общества. Поэтому они должны были доказать, что при переезде в другое место им гарантировано содержание, будь то в сельском хозяйстве, или промышленности, или при занятии свободными профессиями в городе или в деревне. При этом освобождение от крепостной зависимости в некоторых случаях могло произойти только после уплаты определенной суммы. В случае же возражения пана решение принималось властями.

Закон делил крестьян на тех, кто имел земельные участки в собственности, на тех, кто имел их на правах наследственной аренды, и, наконец, на тех, кто арендовал землю только временно. В случае сомнений арендаторы считались наследственными. При этом пан только в исключительных случаях и с разрешения властей имел право принудить находившегося у него в крепостной зависимости владельца земли продать ее, а арендатора – отказаться от аренды.

Наибольшее внимание во всеобщем земском праве уделялось определению взаимных прав и обязательств панов и их крепостных крестьян, нормированию всех видов крепостных работ, ренты и выплат, предотвращая тем самым их повышение. В некоторых же случаях крепостные могли требовать их понижения.

Крепостные владельцы земли составляли самоуправляющуюся сельскую гмину во главе с солтысом, назначаемым паном из числа членов гмины, и двумя заседателями, исполнявшими также функции местной полиции.

Хозяева сел имели право применять умеренные телесные наказания в отношении ленивых, непокорных и своенравных слуг, но за все злоупотребления такими наказаниями паны несли ответственность в уголовном порядке. В отношении же домовладельцев и их жен они имели право только на наложение кратковременного ареста с такой же ответственностью.

Все эти законы были, видимо, продиктованы не столько стремлением к установлению гражданского равенства, сколько интересами сельского хозяйства. И подчиняться им должны были как крестьяне, так и паны. Конечно, для польского дела, несомненно, было бы лучше отменить крепостное право и освободить крестьян. Но сегодня трудно обвинять иностранные правительства в том, что они этого не сделали, поскольку они аналогичным образом организовывали крепостное право и в других своих провинциях.

Эти правительства не изобрели крепостничество специально для польских провинций. Однако на практике в них ситуация была иной. Одно дело, когда бюрократия, призванная охранять такой строй, набиралась из людей, которыми она управляла, и совсем иначе обстояло дело там, где она навязывалась народу из числа иностранцев – немцев или онемеченных чехов. Подобная бюрократия использовала отношение крестьянина к своему пану для утверждения своей власти, чтобы внушить ему доверие, а у шляхтича, против него согрешившего, вызвать страх. Поэтому шляхта хорошо понимала, что в случае нового восстания крестьянство за ней не только не пойдет, но может подняться и против нее самой. В результате о восстании против чужеземного правления собственными силами в таких условиях не могло быть и речи.

Воспитанные в атмосфере крепостничества даже просвещенные, патриотически настроенные помещики не понимали, какое значение имеет польский крестьянин для народа и какую роль он может сыграть для будущего страны. Так, один из таких помещиков, который позднее стал министром Великого герцогства Варшавского, Леон Любенский для улучшения хозяйства пригласил в свои поместья немецких колонистов как лучших работников и даже построил для них евангелический костел, за что был награжден прусским правительством орденом Красного орла¹¹.

В отличие от прусских и австрийских властей русское правительство в землях, отошедших к России после разделов Польши, поступало по-другому. Ему было чуждо любое облегчение участи крепостных в польских губерниях, поскольку такое могло стать опасным прецедентом для самой России, где процветало безжалостное рабство крестьян. Поэтому оно не только сохранило крепостное право в польских землях и обосновало необходимость этого, но даже ужесточило его по сравнению с тем, каким оно было в отношении русских крестьян.

В принципе крепостное право на польских землях ничем не отличалось от того, каким оно было в самой России, поскольку и тут и там крестьянин полностью зависел от помещика, от которого его не защищали ни закон, ни власти. Но на практике разница все же существовала. Польский крестьянин не обладал личной свободой и был привязан к земле, на которой сидел. Он не имел права с нее куда-либо двинуться, не получив освобождения от своего пана, и в случае смены хозяина деревни переходил от старого пана к новому. В то же время он не мог стать предметом купли-продажи с отрывом его от своей земли. А вот российский крестьянин не являлся привязанным к земле и принадлежал только своему помещику, которому ничего не стоило продать его и без земли. В Польше подсчитывали количество крестьянских хозяйств, а в России – число душ, что придавало крепостному праву черты крайней неволи. В Польше крепостные повинности зависели от размера крестьянской земли, а в России они ложились на крестьянскую общину.

Конечно, в Польше крепостное право тоже являлось тяжелым бременем для крестьян и иногда отличалось даже чрезмерной эксплуатацией. В то же время в ней не было недостатка в таких поместьях, точнее, латифундиях, которые характеризовались хорошим ведением хозяйства и чьи владельцы прекрасно понимали свои интересы, складывавшиеся из перечня крепостных повинностей.

Крепостничество в Польше тоже держалось за счет суровых наказаний, но в ней не было недостатка в помещиках, проявлявших при необходимости заботу о своих крепостных. В России же, где баре соревновались в жестоком обращении со своими холопами, об этом даже не слышали. В Польше уже занимались отменой личной крепостной зависимости и облегчением бремени крепостных, а в России об этом даже не заикались.

В результате российские крепостные сбегали от своих помещиков в польские поместья, где условия для них были лучше. Русские помещики гневно жаловались на это и требовали возврата беглецов, что, однако, было сопряжено с большими трудностями. При этом предотвратить данное бегство можно было либо путем улучшения положения крестьян в России, либо в результате ухудшения их судьбы в Польше. Россия решилась на последнее, а добились этого те русские паны, которые получили поместья в польских землях, отошедших к России после разделов Польши. В результате в 1775 году был издан царский указ, который признал за помещиками в русской части Польши право продажи своих крепостных без земли. Поэтому и тут стали оценивать стоимость поместий по количеству имевшихся в них душ.

После третьего раздела за панами было признано право требовать от каждой крестьянской души трехдневной отработки, право назначения холопов на работы вне территории поместья, право их продажи, дарения и переселения для несения службы при своем дворе. При этом подавать жалобы на помещика крестьянам запрещалось.

Правительство опиралось на помещиков – шляхтичей, держа их, однако, в страхе, что в случае какого-либо сопротивления оно может напустить на них темную массу литовских крестьян или, что еще хуже, русских холопов. Ведь призрак Колиивщины¹² все еще витал в воздухе.

Однако не все польские помещики пользовались в полном объеме правами, предоставленными им в отношении крепостных крестьян. Имелось много славных исключений, но варварство на Польшу с Востока продолжало наступать. В то же время крестьянская неволя имела для России и Польши разное значение. Ведь деспотическое царское правительство расправлялось с крестьянами так же, как и с дворянами, и создало в результате настолько могущественное государство, что никто из чужаков не решался осуждать его по вопросу закрепощения народа.

Польша же, сохранив у себя крепостничество, защитить свое государство не сумела, а за крепостное право на Западе ее осудили. Когда предпринятые поляками в последнюю минуту попытки освободить крестьян потерпели неудачу, а польское государство рухнуло, этими людьми распорядилось иностранное правительство. При этом Россия могла удерживать в крепостной зависимости крестьян еще долго, прежде чем это рабство разрушило и ее.

В отличие от России для польского народа, для его здоровья и силы, для возрождения утраченной государственности первейшим условием стало освобождение крестьянства с тем, чтобы и оно могло начать действовать в интересах этого возрождения, мыслить и чувствовать, как все поляки. Поэтому вокруг этого вопроса и вращалась вся история Польши после ее разделов.

Эту проблему после подавления восстания Костюшко четко обозначил еще в 1795 году один из его участников, огласив свои мысли по-французски, чтобы привлечь помощь Франции. Коротко описав ход последних разделов Польши, он закончил свое послание следующими словами: «Все беды, которые, казалось, выбили Польшу из числа народов, придали ее гражданам достаточный стимул для восстановления былой независимости. Шляхта, обманутая прусским королем, угнетенная и порабощенная Екатериной, брошенная извращенным Станиславом, наконец осознала, что ничто так не способствовало падению Речи Посполитой и унижению нации, как неверие в собственные силы народа. Это осознание причин побудило ее обратиться за поддержкой к другой силе, чтобы поднять родину. Эту силу шляхта нашла в многочисленном классе жителей городов и деревень. Известно, что рабство, в котором держат своих мнимых подданных аристократы, является не чем иным, как ярмом деспотизма. Большинство шляхты непоколебимо убедилось также в том, что не сумеет сохранить собственную личную свободу, не сделав ее общей для всех жителей. Великан аристократии склонился перед величием людей, и привилегии были принесены в жертву неписаным законам человека. Дух свободы объединил сердца, и он стал в Польше творцом многочисленных черт патриотизма и отваги».

Это для революционной Франции написал Францишек Ксаверий Дмоховский, рассматривая ее как естественную союзницу будущей польской республики. Однако большинство шляхтичей после разделов Польши так не думало. За исключением светлой и патриотической, но небольшой части шляхты, все усматривали в стремлении освободить народ «якобинство». В частности, один из лучших галицких патриотов граф Валериан Дзедушицкий в докладной записке императору в 1795 году так защищал польскую шляхту от обвинений в якобинстве:

«Достаточно знать польскую шляхту по описаниям, созданным авторами всех национальностей, чтобы понять, что польский шляхтич, привыкший быть верховным судьей по отношению к своим крестьянам, которых он называет своими подданными, очень далек от того, чтобы уравнять с собой класс этих людей и лишить себя из-за этого права продавать своих крепостных¹³, считать их переезд из одной деревни в другую без его разрешения незаконным, права пользоваться их трудом, права запрещать холопам перемалывать зерно на чужой мельнице или покупать водку или пиво в чужой корчме. Достаточно видеть, как кланяется своему барину польский крепостной, чтобы окончательно убедиться в том, что польская шляхта весьма далека от принятия французских принципов».

К сожалению, с такими убеждениями шляхта была весьма далека от восстановления своей отчизны, которую она столь играючи потеряла.

Если большинство шляхты покорилось иностранному насилию, то те шляхтичи, которые в последние годы существования Речи Посполитой озаботились проблемой ее спасения, – патриотически настроенные депутаты сейма и участники восстания Костюшко – после разделов Польши не отчаялись, не опустили руки, а включились в борьбу за восстановление ее независимости. Таких было совсем немного, так как самые стойкие из них, начиная с Костюшко, стенали в русских застенках, а Коллонтай и Зайончек – в австрийских.

Те же политики и военные, кому удалось сбежать за границу, образовали в Венеции небольшой кружок. Избрав там комитет, они отправились в Париж, где встретились с другими эмигрантами, и прежде всего с Франтишеком Барссом, которого Костюшко в свое время направил туда в качестве агента и которому удалось установить контакты с французским правительством. В жарких спорах с Барссом 22 августа 1795 года эмигранты создали так называемую Депутацию, в состав которой вошло пять человек.

В процессе ее создания они составили первую программу действий польского народа после разделов Польши. В ней, в частности, было записано, что посреди всех несчастий, даже самых больших, отчаиваться не стоит. Пусть поляки и утратили свою отчизну, но постоянно такое продолжаться не может. Усилия польского народа по освобождению из неволи и спасению своей страны не могут не привлечь внимания других государств, а коренные интересы заставят эти державы предпринять соответствующие действенные шаги. При этом Французская республика дает полякам ободряющую надежду на возрождение их родины. И пусть у них нет никакого правительства, но есть народ, которому не занимать духа свободы. Поэтому нужно стремиться к священной цели – возрождению отечества, предоставляя о Польше политическую и коммерческую информацию для привлечения к ней внимания европейских стран, и путем непрерывной переписки поддерживать дух стойкости у соотечественников, опустивших руки из-за стольких несчастий.

Эмигранты обратили внимание прежде всего на Францию, которая обещала оказывать братскую помощь всем народам, пытавшимся добиться своей свободы. Поднимая польский вопрос, они думали, что Франция просто обязана выплатить долг благодарности за то, что раздел Польши отвлек внимание коалиции и предотвратил ее вторжение во Францию. Однако вскоре, когда 22 сентября 1795 года польская Депутация столкнулась с ограничениями французского Конвента, они поняли, насколько ошибались. И тогда Конвент из уст председателя Депутации Францишека Дмоховского услышал следующее: «Поляки взялись за оружие (имеется в виду восстание Костюшко) только в надежде на поддержку французов, торжественно объявивших себя друзьями свободных людей… И если они были разбиты, так как сражались только своими силами, то их усилия являлись полезными для Франции, поскольку стали отвлекающим маневром, который остановил силы коалиции и облегчил продвижение французских войск. Когда деспотизм все отнял у поляков, их имущество, родину, правительство и закон, у них ничего не осталось, кроме их сердца. Они ожидают, что Французская республика, следуя голосу собственных интересов и великодушия, использует свое мощное посредничество и своих многочисленных союзников, чтобы восстановить независимость Польши».

Конвент жестко отреагировал на эти слова истины. Он, как и Комитет общественного спасения, правивший Францией с 1793 года, а также его преемник с ноября 1795 года – Директория, несколько раз отвергал проекты создания польских легионов, так как это могло быть расценено как вмешательство в польские дела и затруднило бы достижение мира с коалицией, к которому очень стремилась Франция, выйдя на линию Рейна и Нидерландов.

Поэтому Конвент громогласно огласил постановление о невмешательстве во внутренние дела других государств, а следовательно, и в дела Польши. Однако на этом он не остановился и с редкой недальновидностью решил принести поляков в жертву. Поляки же, такие как Барсе и Дмоховский, не зная хитросплетений дипломатии того времени, не умея в них разбираться и не предполагая у французского правительства такой недобросовестности, служили всего лишь инструментом во французской политике. Их просто вводили в заблуждение различными отговорками.

Третий раздел не прошел столь же гладко, как два предыдущих. Оккупационные войска заняли польские приграничные земли, как им и предписывалось в случае начала войны, Россия – Варшаву, Пруссия – Краков, а Австрия – Люблин и Волынь, но согласия между ними по разграничению территорий захваченных районов не было. Вечно жадная Пруссия требовала отдать ей земли по всему левому берегу Вислы с Краковом, Сандомиром и Варшавой, России было трудно отказаться от Волыни, а Австрия в случае их договоренности могла лишиться своего интереса, как при втором разделе.

Начались переговоры и торги, в ходе которых Россия сблизилась с Австрией и 3 января 1795 года заключила с ней договор о разделе, признав за австрийцами Краков и Сандомир, а за Пруссией – Варшаву. При этом оба государства обязались добиться признания такого раздела со стороны Пруссии. Желая укрепиться и прикрыть свой тыл, они вышли из коалиции против Франции и 5 апреля 1795 года в Базеле заключили с ней мир, пригрозив в случае чего создать союз.

В ходе этих споров была минута, когда реально могла вспыхнуть война. Екатерина II, узнав, что Пруссия для устрашения поляков держит генерала Мадалинского¹⁴ в темнице, заявила своему окружению: «Если толстый Вильгельм выпустит против меня своего угнетателя Мадалинского, я выпущу против него мою бедную и все еще больную скотину Костюшко. Правда, он нежен, как ягненок, и думаю, поэтому не станет бросаться на толстяка».

В последний момент Пруссия испугалась и 24 октября 1795 года согласилась на предложенный договор о разделе.

Однако, когда в воздухе действительно запахло войной, у венского двора возникла идея, что она должна вестись под лозунгом создания польского государства в качестве второй секундогенитуры¹⁵ династии Габсбургов. При этом в берлинском дворе тоже планировалось создать такую Польшу, которая находилась бы под скипетром прусского короля или одного из членов его династии.

Полякам же, особенно тем, которые проживали в австрийской части Польши, идея возрождения польского государства под скипетром Габсбургов казалась наилучшей хотя бы потому, что Австрия не принимала участия в последних войнах с Польшей и не допускала насилия в отношении своих польских подданных. Поэтому два польских господина, а именно Валериан Дзедушицкий и Юзеф Максимилиан Оссолинский, имевшие отношения с венским двором, направили ему памятную записку, в которой написали об угрозе, исходившей от России для Австрии, а именно для Галиции, где в восточной ее части проживали русины. В связи с этим венскому двору предлагалось прекратить войну с Францией, помириться с ней и обратиться против России, не забывая о решении польского вопроса. А Оссолинский в специальной брошюре довел эту идею до французского Конвента.

Ее во французском правительстве поддержала польская Депутация, но император Франц I¹⁶, поддавшись влиянию своего воинственного министра Франца фон Тугута, эту идею проигнорировал. А вот в Пруссии мысли о необходимости решения польского вопроса казались ближе к реализации, так как, когда Екатерина II пообещала Австрии помощь в войне с Францией, французское правительство выступило с проектом создания большой коалиции против России в составе Пруссии, Швеции и Турции с тем, чтобы Россия увязла на Востоке и отказалась от похода против Франции.

Между тем прусский король Фридрих Вильгельм II под влиянием дяди принца Генриха Прусского и своего любимца Бишофсвердера, представивших ему в марте 1796 года проект войны с Австрией и Россией, а также польского восстания, вынашивал замыслы о том, как ему заполучить польскую корону. Об этом король советовался с польским генералом Генриком Домбровским, а затем выдал свою двоюродную сестру Луизу за князя Антония Радзивилла, чтобы сблизиться с поляками. Под влиянием французского правительства эту идею подхватила польская эмиграция. Причем Барсе обосновал ее в отдельной брошюре. Однако Пруссия в конечном итоге испугалась войны с Россией.

Франция не осмелилась давить на Пруссию и, опасаясь, что она испугается заниматься польскими делами и свяжется с Россией, отказалась настроить ее против русских. Вместо этого французское правительство направило все свои усилия на достижение победы над Россией Турции. Причем в этом, о чем еще будет сказано, в качестве инструмента оно снова использовало поляков.

Пруссия, обнаружив списки польских заговорщиков, передала их России, а затем три государства, участвовавшие в разделах Польши, поняв, какая опасность им грозит, 26 января 1797 года заключили дополнительный договор о разделе. Причем, разделив государство, они попытались разделить и народ, для чего вынудили тех, кто имел поместья в разных оккупированных территориях и представлял собой своего рода смешанных подданных, избрать для себя одно гражданство, а имения, располагавшиеся в других частях, продать, ликвидировав все заграничные счета. Само собой, за бесценок. Были ограничены проезд людей и перевозки грузов через границы, а также выезд на учебу в школы, располагавшиеся в других частях Польши.

При этом в секретной части договора все три государства, участвовавшие в разделе Польши, признали «необходимость искоренения всего того, что может напоминать о существовании Польского королевства, поскольку ликвидация этого политического института завершена». Кроме того, они обязались «никогда не включать в свои титулы название или общее обозначение Королевства Польского, которое отныне будет навсегда отменено. Однако когда-нибудь им будет разрешено частично использовать титулы, которые им принадлежат, или названия различных провинций этого королевства, перешедших под их правление».

Таким образом, сбылись пророческие слова первого ректора Виленского университета Петра Скарги, который предупреждал: «Из-за ваших раздоров земли и княжества великие, объединившиеся с Короной и слившиеся в единое тело, отпадут и развалятся». «Вы, правившие другими народами, превратитесь в посмешище и предмет для издевательств со стороны своих врагов».

Через неделю после подписания вышеназванного договора, стершего польское имя, генерал Ян Генрик Домбровский создал в Милане легионы, поскольку еще 10 октября 1796 года Директории Французской республики был представлен проект образования польских легионов при французских армиях на Рейне и в Италии. Предполагалось, что легионы станут служить основой и школой будущей польской армии. При этом предусматривалось, что они будут состоять из польских офицеров и «галичан, насильственно взятых на австрийскую службу (и взятых в плен), подчиняясь приказам французских генералов и следуя путем, указанным им французским правительством в соответствии с его планами. Если обстоятельства позволят использовать это армейское ядро в Польше, то оно будет увеличено за счет набора, что приведет к формированию армии, которая начнет наступательные действия совместно с Французской республикой. Зародыши этой польской армии будут работать, в частности, над поддержанием готовности патриотов в самой Польше к восстанию. Следовало бы также собрать польских эмигрантов в турецких провинциях, и тогда их корпус отвратил бы Австрию от войны с Францией».

Случилось так, что французское правительство, первоначально отвергнув этот проект, затем неожиданно с ним согласилось. Генерал Бонапарт, назначенный в марте 1796 года главнокомандующим французской армией в Италии, одержал блестящую победу над поочередно высылаемыми против него австрийскими армиями. Заняв Ломбардию, он учредил в ней Цизальпинскую республику, а для ее обороны решил создать итальянский легион.

Однако этот самовольный шаг победоносного главнокомандующего шел вразрез с политикой Директории, которая, потерпев неудачу в попытке склонить Пруссию к войне с Россией, решила использовать победы над Австрией и любой ценой помириться с ней, а забрав у нее Нидерланды, возместить ее потери именно в Италии. Бонапарт же, создав итальянский легион против Австрии, перечеркнул эти планы. Поэтому Директория вместо итальянского легиона выделила для Цизальпинской республики польский легион, который после подписания мирного договора и компенсации потерь Австрии за счет Италии было легче распустить.

Домбровский, хотя и почувствовал опасность, в ноябре 1796 года приехал к Бонапарту, завоевал его доверие, обговорил создание легиона и 9 января 1797 года подписал с Цизальпинской республикой договор о «помогающих Ломбардии польских легионах». Сохранив максимально близкие к польским войсковые знаки отличия и военную организацию, легионеры, как и другие ломбардские войска, стали проживать в отдельных казармах, получать припасы, жалованье и все необходимое.

Было также обговорено, что офицерские патенты будут выдаваться по представлению Домбровского ломбардским правительством, а утверждаться генерал-губернатором Ломбардии. При этом легионеры получали право на приобретение ломбардского гражданства, что, однако, не мешало им отправиться по домам в случае необходимости, если Ломбардия станет свободной или не сможет себя отстоять.

На основании этих договоренностей Домбровский с жаром занялся созданием легиона, призвав земляков вступать в него в специальном воззвании от 20 января такими словами:

«Поляки!

У нас возникла надежда. Франция дает нам убежище. В ожидании лучших времен для нашей страны станем под ее знамена! Сохраним свою честь и добьемся победы!»

Безжалостно рекрутируя солдат, австрийское правительство призвало в армию в обоих Галициях большое число людей, которые в ходе победоносных битв Бонапарта десятками тысяч попадали в плен, а попав во французские тюрьмы, охотно соглашались вступить в легион. Легион рос в численном отношении, принимал участие в боях, и Домбровский, видя, как Бонапарт победоносно вступил на территорию Австрии и двинулся на Вену, начал предаваться розовым мечтам. Вера в военный гений Бонапарта воодушевляла легионеров. Не задаваясь вопросом, насколько тяжело доставались ему победы и как часто его удача буквально висела на волоске, когда всего лишь одна ошибка могла привести к катастрофе, они верили, что для него ничего невозможного не существует и что скоро он вторгнется в польские земли, а легион, идя вместе с ним, поднимет народ на всеобщее восстание.

Домбровский был даже готов пройти вместе с легионом через Турцию до Валахии и, пополнив его ряды за счет тамошних польских эмигрантов, вторгнуться в Галицию, чтобы устроить там диверсию в интересах Бонапарта. Он не предполагал, что Франция и ее лидер всего лишь хотели как можно скорее воспользоваться своими победами для достижения долгожданного мира с Австрией и, таким образом, отвести от себя возросшую более чем когда-либо угрозу со стороны коалиции¹⁷. Весть о том, что Бонапарт, дойдя со своей армией практически до Вены, в апреле 1797 года подписал с Австрией перемирие в городе Леобен, дошла до поляков как гром среди ясного неба.

В результате легионы утратили цель, для которой создавались, – возрождение отчизны с помощью Франции. Им грозило, если они останутся, превратиться в наемников для решения чуждых для них задач. К тому же настроенная против Домбровского парижская Депутация не преминула использовать сложившуюся ситуацию и начала строить против него интриги, проводя среди офицеров легиона работу по деморализации легионеров.

Тем не менее до наступления настоящего мира все еще было далеко, так как Австрия умышленно затягивала переговоры, чтобы нарушить достигнутые договоренности. Со своей стороны беспринципная французская Директория вознамерилась в последний момент направить легионы в Валахию или Венгрию, чтобы запугать Австрию и склонить ее к соглашениям. В итоге в воздухе реально запахло новой войной.

Неудобен был Домбровский и для Бонапарта. Ведь еще до создания легионов и завоевания ими заслуг на полях сражений он докучал ему лично и забрасывал его докладными записками с более или менее фантастическими проектами по восстановлению Польши, созыву за границей последнего польского сейма и обеспечению его участия в мирных конференциях. Тем не менее Бонапарт терпеливо его выслушивал, намекая Домбровскому, что «восстановление Польши зависит от времени и поворотов судьбы». Однако, ценя помощь легионов, разросшихся до более семи тысяч солдат, он терпел его настойчивость и оказал ему поддержку в отношении республики в Ломбардии, преобразованной в Цизальпинскую.

Этого было достаточно, чтобы оживить дух легионов. Прибывший незадолго до этого к Домбровскому Юзеф Выбицкий – настоящий патриот, являвшийся депутатом четырехлетнего сейма и участником восстания Костюшко, – под влиянием появившейся надежды сочинил песню «Польша еще не умерла» (эта строка вскоре была заменена на слова «Еще Польша не погибла»), ставшую впоследствии гимном польского народа. Кроме двух легионов Домбровского, в ломбардском городе Брешиа под руководством генерала Зайончека был сформирован отдельный отряд, состоявший на жалованье Циспаданской республики¹⁸, а также создан легион в Генуе на жалованье Генуэзской республики. Офицеры потоком стекались из Польши, а солдатский материал, состоявший из галицких пленных, оказался просто неисчерпаемым.

Однако вопреки всем опасениям и ожиданиям 17 октября 1797 года вблизи местечка Кампо-Формио мир был заключен. Франция получила границу по Рейну и сохранила Цизальпинскую республику, передав Австрии в качестве компенсации недавно оккупированную Венецию и ее владения на Адриатике. Таким образом, опасность, исходившая для Франции от грозной коалиции, была отодвинута.

Конечно, ради нескольких тысяч польских легионеров Франция не могла поставить на карту свое существование. Труднее оправдать то, что в мирных договорах Бонапарт без колебаний жертвовал польскими легионами в интересах Франции. В частности, французские роялистские легионы, поддерживаемые Австрией, были обеспокоены тем, что Франция вышла к Рейну, и поэтому стороны франко-австрийского мирного договора оговорили, что «тем, кто желает причинить вред или другой договаривающихся сторон, не будет оказываться никакая помощь, а также прямая или косвенная поддержка».

В результате Франция перестала поддерживать польские легионы. При этом было довольно странным ее решение, когда, объявив амнистию жителям оккупированных стран, она не предоставила ее легионерам, набранным из австрийской армии. Поэтому рядовые легионеры из-за боязни подвергнуться суровым военным наказаниям не могли вернуться на родину. Офицеров же, приехавших из Польши, бросать на произвол судьбы было тоже нельзя. В итоге легионы сохранились, для чего нашлась лазейка – они ведь находились на жалованье итальянских республик, и формально Франция отношения к ним не имела.

Никто не верил в постоянный мир, хотя он и был таковым провозглашен. Поэтому легионы продолжали существовать в неопределенности. Однако родина стоила того, чтобы рискнуть, и к этому были готовы несколько сотен польских офицеров и тысячи солдат.

Чувствительный удар по легионам нанесла экспедиция Бонапарта в Египет в мае 1798 года. Запертый там с большой армией в результате разгрома в августе англичанами французского флота под Абукиром, он перестал оказывать большое влияние на территорию Европы своим военным гением, и враги Франции вздохнули с облегчением.

В России после смерти Екатерины II с 17 ноября 1796 года воцарился Павел I. Бросаясь из одной крайности в другую, он начал со сближения через Пруссию с Францией. Однако, испугавшись похода Бонапарта в Египет, нанесшего удар по влиянию России на Востоке, Павел I пошел на союз с Австрией и заключил с ней в сентябре 1798 года Конвенцию, породив тем самым вторую коалицию против Франции. Когда же Австрия в марте 1799 года снова начала войну с Францией, он послал ей на помощь сильную армию под командованием Суворова.

Бонапарт отсутствовал, и тогда в победных сражениях при Треббии в июне и при Нови в августе объединенные русско-австрийские войска разгромили французов, а также помогавших им итальянцев и поляков, очистив от них Италию. Тем не менее на полях сражений этой проигранной кампании польские легионы покрыли себя неувядаемой славой. Один из них, посланный для защиты Римской республики¹⁹ от короля Неаполя Фердинанда IV, даже временно занял Рим. Он храбро сражался на стороне французской армии, а затем вернулся на север для подготовки большой переправы.

Легионы принимали участие во всех кровопролитных битвах, отличаясь высокой дисциплинированностью и мужеством, а также блестящими военными талантами своих командиров. Однако на полях сражений их численность таяла. Так, один батальон, запертый в городе Мантуя в результате его капитуляции 30 июля 1799 года, попал в руки австрийцев, жестоко расправившихся с галицкими дезертирами. Остатки легионов укрылись в Генуе вместе с французской армией и стали ее защищать. Обескровленные и разбитые, они требовали полной реорганизации, что и предпринял Домбровский, с большим трудом получивший на это средства в феврале 1800 года.

Тем временем военная удача переменилась. Между русскими и австрийскими войсками возникли трения, и Суворов, оставив завершение войны в Италии Австрии, направился в Швейцарию с тем, чтобы, объединившись с находившимся там генералом Римским-Корсаковым, вторгнуться во Францию. Однако он опоздал, так как в сентябре 1799 года Римский-Корсаков был разбит генералом Массена под Цюрихом. Вследствие этого Суворов оказался в трудном положении и уже в октябре начал отвод войск в Россию.

Австрийцы в Италии остались в одиночестве, но еще были хозяевами положения. Однако в том же месяце Бонапарт внезапно вернулся из Египта и 9 ноября 1799 года совершил государственный переворот. Отстранив от власти Директорию и взяв бразды правления в свои руки в качестве первого консула французского правительства, он, как некогда Ганнибал, перевалил через Альпы и в июне 1800 года наголову разбил австрийские войска в битве при Маренго, а затем занял всю Италию.

Только что реорганизованным легионам Домбровского не довелось участвовать в сражении при Маренго. Однако, когда другая французская армия под командованием генерала Моро направилась в Германию для войны с Австрией, французское правительство придало ей получивший название «наддунайский»²⁰ польский легион под командованием генерала Кароля Отто Княжевича. Уже 3 декабря этот легион принял участие в крупном сражении возле местечка Хоэнлинден неподалеку от Мюнхена, отличившись атакой на тылы австрийских войск.

Тяжелый труд и тяготы, переносимые легионами, были мучительными еще и из-за того, что, сражаясь с австрийской армией, им приходилось воевать с поляками, насильственно призванными во вражеские ряды. Предсказывая все последствия «золотой свободы», Скарга не предвидел только того, что для восстановления родины брату придется сражаться с оружием в руках против брата и что эта братоубийственная борьба прекратится лишь с обретением Польшей независимости.

Великие подвиги легионов не принесли полякам ожидаемых плодов. Австрия, потерпевшая поражение при Маренго и Хоэнлиндене, запросила мира. И в феврале 1801 года в Люневиле Наполеон на это согласился, радуясь, что ему удалось отодвинуть опасность от Франции и выиграть время и условия для того, чтобы преодолеть сопротивление, которое угрожало ему в Париже. Безжалостные роялисты, не стеснявшиеся подсылать к нему наемных убийц, являлись настоящим ужасом, от которого Бонапарт хотел избавиться любой ценой. Ради всех этих соображений он и принес в жертву польские легионы, повторив условие заключенного в Кампо-Формио договора о неоказании помощи внутренним врагам обеих сторон.

Вспыльчивый генерал Княжевич отреагировал на это, подав в отставку и бросив «наддунайский» польский легион на произвол судьбы. Легион перевели в Тоскану, куда он прибыл полностью деморализованным и без многих офицеров, последовавших примеру Княжевича. Домбровский же, упрекая его за такой шаг, продолжал упорствовать, хотя и в его легионе стало проявляться неприязненное отношение к Бонапарту, появилась бедность, бродили заговоры и начали вспыхивать мелкие бунты.

В связи с этим Домбровский начал вынашивать авантюрный план по переброске легионов в Морею²¹, чтобы дождаться там всеобщего мира под защитой Турции. Тогда первый консул, который после установления мира с Австрией заключил в октябре 1801 года мирный договор теперь уже с Россией, решил жестко избавиться от польских легионов, сначала включив их в качестве полубригады в состав французской армии. Это должно было выглядеть как компенсация за перенесенные невзгоды, а на самом деле позволяло заметно облегчить управление ими без учета их целей, связанных с будущим Польши, и заключенных с ними соглашений.

Домбровский перестал быть командиром, и командование польской полубригадой было передано французскому генералу Виньолю. В мае 1802 года эту полубригаду, расквартированную в Тоскане, погрузили на корабли в Ливорно и перебросили на остров Сан-Доминго, где французская армия во главе с генералом Леклерком подавила восстание негров. При этом мужественно сражавшийся двухтысячный польский отряд погиб не столько в результате боев, сколько из-за убийственного климата.

Однако это не помешало Бонапарту послать из Генуи в Сан-Доминго вторую польскую бригаду, которую постигла та же судьба. Третья польская полубригада и полк улан избежали этой участи, так как Бонапарт экспедицию на Сан-Доминго свернул. Посланные в Апулию, они сражались там с кельтами и англичанами.

Действия Бонапарта по отношению к польским легионам не могут быть оправданными никакими соображениями. Их героические усилия закончились беспрецедентным поражением. И все же ни одно зерно, посеянное в благодатную почву, не дало таких буйных всходов, как зерна, внесенные в польскую землю легионами.

Тем не менее все их памятные записки и манифесты терялись в потоке представленных в то время правительствам и их лидерам политических статей и программ или объявленных в печати. Однако споры и интриги между легионерами прекратились.

Военный подвиг легионов даром не пропал. В то время, когда народ, раздавленный бременем разделов, расчлененный и лишенный своего имени захватчиками, казалось, фаталистически примирился с этим и залег в спячку, легионы громко поднимали свой голос. Во всем мире был слышен их протест, содержавший идею возрождения польского народа и государства, его воинской славы, которая сильно пострадала в последних двух войнах. И если Костюшко просто протестовал против приписываемых ему слов «finis Poloniae»²², то легионы на деле доказали, что народ веру в свое возрождение не утратил.

Военная слава легионов доходила до Польши, высвечивая личности Домбровского, Княжевича, Вельхорского, Зайончека, Косиньского и многих других, пробуждая патриотические чувства у лучшей части польского общества и отрывая ее от унылой действительности. При этом переписывавшиеся и тайно распространявшиеся обращения Домбровского привлекали в легионы бывших офицеров. Непосредственно же политической пропагандой в Польше занималась польская Депутация, штаб-квартира которой находилась в Париже.

Она направляла в Польшу агитаторов и организовывала заговоры с целью подготовки народного восстания. Причем заговоры, спровоцированные эмиссарами парижской Депутации, являлись более чем странными. Ведь, хотя эмиссары и действовали тайно, практики у них, видимо, явно не хватало. Сказывалась и память о прежних публичных конфедерациях. О действиях этих тайных эмиссаров не знал только тот, кто этого не хотел, – разговоры велись открыто, а переписка осуществлялась без всякой, даже примитивной осторожности.

Поэтому лучше всего о них была информирована оккупационная полиция. Она до поры до времени их терпела, прибегая в том числе к провокаторам, а затем, перехватив переписку, организовывала громкие процессы, обвиняла и карала подозреваемых, делая из них мучеников народного дела. В результате все эти заговоры не только не влияли на шляхтичей, но, пожалуй, их даже отпугивали.

Типичным примером такого наивного заговора была конфедерация, созданная 6 января 1796 года в Кракове для поддержки целей парижской Депутации и легионов, а затем перенесенная во Львов под названием «Центральная ассамблея». Она состояла из помещиков во главе с Валерьяном Дзедушицким. Члены этой конфедерации рассуждали столь открыто, что комендант Львова генерал граф Арнонкур пренебрежительно отмахнулся от нее, полагая, что, кроме пустых разговоров, опасности для государства не существует. Тем более что многие заговорщики руководствовались идеей восстановления Польши Австрией.

Однако в Валахии возле галицкой границы скрывалось множество польских военных, бежавших туда после последних проигранных битв. И «Центральная ассамблея» этих военных в их крайней нищете поддерживала как в моральном, так и в материальном плане, рассчитывая на то, что во время войны с Россией они могут пригодиться. В ожидании войны Турции с Россией «Центральная ассамблея» готовила также восстания на Волыни, в Брацлавском воеводстве и Киеве, рекомендуя привлекать в ряды заговорщиков также мещан и крестьян.

Рассчитывала на выходцев из Польши в Валахии и французская Директория. Когда Турция начала затягивать с объявлением войны России, она без колебания начала подговаривать их к осуществлению нападений на русскую границу, чтобы спровоцировать русско-турецкую войну и вывести тем самым Россию из состава анти-французской коалиции.

Рассчитывала на них, наконец, и Россия, настраивая бывших польских военных против Австрии и надеясь добиться от них согласия на оккупацию восточной части Галиции. Причем, по всей видимости, России это удалось. Так, Ксаверий Повала-Домбров-ский (родственником командира легиона Яна Генрика Домбровского не являлся), один из организаторов этих беженцев, присланный парижской Депутацией, попался на удочку России и привел в нее значительное их число, снискав за это великую милость.

Другой же, Иоахим Дениско, пытался убедить выходцев из Польши в Валахии атаковать Австрию, а когда наткнулся на их сопротивление и яростный протест львовской «Центральной ассамблеи», увидевшей ужасные последствия такого безумного предприятия, организовал тем не менее нападение двухсот отчаянных головорезов на австрийские пограничные заставы. Нападавших легко отразили, и восемь из них повесили, но самому Дениско удалось скрыться в России, где его щедро отблагодарили. Ведь организованная им атака бросила тень на членов львовской «Центральной ассамблеи», что привело к многолетнему следствию и заключению некоторых из них в тюрьму. Гонения распространились и на организацию заговорщиков, которую по поручению львовской «Центральной ассамблеи» организовал в Литве генерал Гедройц.

Этот печальный конец львовской «Центральной ассамблеи» не помешал парижской Депутации создать в конце сентября 1798 года новую и на этот раз радикальную организацию заговорщиков в Варшаве под названием «Общество польских республиканцев». Это общество для привлечения крестьянства в своем уставе провозгласило стремление к свободе и установлению равноправия крестьян с другими гражданами Польши, а также декларировало ненависть к тирании, бесправию и монархизму.

Деятельность общества вылилась в мелкие демонстрации в Варшаве, которые были приписаны австрийским эмиссарам, имевшим цель захватить Пруссию, связанную с Францией. Этот заговор прошел бы бесследно, если бы им не воспользовался Костюшко, о чем мы расскажем несколько позже.

На этом намерения проводить компромиссную политику с использованием в интересах Польши Австрии или Пруссии себя исчерпали. Стало окончательно ясно, что поляки не смогут навязать ее участвовавшим в разделах правительствам и что они сумеют воспользоваться ею только в том случае, если одно из этих правительств выступит вместе с ними против остальных и тогда будет готово пойти на некоторые уступки.

По этой причине политика компромиссов в русской части Польши оказалась более успешной. Дело заключалось в том, что занявший российский престол 17 ноября 1796 года после смерти Екатерины II император Павел I, изменяя политику своей матери, перестал мстить полякам, посетил Костюшко в тюрьме и освободил его, а также несколько тысяч польских военных и политиков, участвовавших в последнем восстании, сослав их вглубь России. С его стороны это был шаг человеколюбия и в то же время ловкий ход, потому что условием их освобождения, особенно Костюшко, было принесение ими верноподданнической присяги.

Для освобождения заключенных Костюшко выполнил это условие, за что получил разрешение на выезд за границу и подарок в размере 50 000 рублей. Это было воспринято всеми как отказ от борьбы и примирение поляков с новым правлением. Многим Павел вернул конфискованное имущество, некоторых назначил в Сенат, а других в различные столичные учреждения.

За этим последовало восстановление литовского статута и судебной системы на польском языке, а также уездных сеймиков, избиравших судей. В 1787 году в Вильно были созданы Эдукаци-онная и Госпитальная комиссии по уходу за образовательными и благотворительными учреждениями, которые восстановили польские школы и усовершенствовали Виленский университет. По соглашению с папским легатом Литтом была организована иерархия католической церкви, которая заменила самовольные учреждения Екатерины II.

В результате всего этого Павел I и его российское правительство завоевали себе такую симпатию польского общества, особенно в Варшаве, что об этом заговорили даже за пределами русского государства. Не случайно новый прусский король Фридрих Вильгельм III (с 16 ноября 1797 г.) приказал чиновникам доброжелательно обращаться с поляками, но дальше этого не пошел.

Эта первая политика компромиссов одного из оккупационных правительств в отношении своих польских подданных явилась для народа Польши редкой иронией судьбы. Ведь если Пруссия и Австрия стремились осуществить германизацию своих польских владений, вследствие чего культурная жизнь в них замирала, то в российской части Польши для польского народа открылось большое, свободное пространство, в котором он мог не только проживать, но и развиваться. Это было тем более важным, так как на данной территории польскими являлись только шляхта и несколько крупных городов. В сельской же местности проживали литовцы и русские.

Однако для российских властей это не имело никакого значения, поскольку крестьяне были исключительно крепостными. И в обладании этими крепостными польские помещики соединялись с российскими, которые на пути дарений им поместий оказались в Польше. Таким образом, компромиссная политика русского правительства в отношении поляков являлась также (в отличие от более поздних соглашений) проявлением единения польского и российского дворянства, что нашло отражение в общественной жизни наподобие того, как взаимодействуют у человека правая и левая руки.

Тем не менее политика компромиссов и идея возрождения польского государства с помощью одной из держав, разделивших Польшу, неожиданно натолкнулись на протест. И исходил он от самого предводителя последнего восстания в борьбе за независимость Костюшко.

Выпущенный из темницы Павлом I, в середине 1797 года Костюшко уехал в Америку. Но уже через год он вернулся во Францию, немедленно отослал назад императору подарок в размере 50 000 рублей, полученный им на отъезд, и публично порвал с ним. Тогда Домбровский со своими легионами, польское агентство «Барса» и парижская Депутация провозгласили его народным вождем и перешли под его руководство. Костюшко согласился со своим новым положением, примирил конфликтовавших между собой соотечественников и был демонстративно принят во Франции как борец за свободу. Во французском правительстве он выступил в защиту легиона Домбровского и поддержал идею создания нового польского легиона на Рейне под командованием Княжевича.

Однако долго проводить такую политическую линию ему было не суждено. Подкошенный длительной болезнью от полученных во время сражения при Мацейовицах ран и временем, проведенным в заключении, а еще больше тем, что принес русскому императору верноподданническую клятву, он утратил способность к успешным действиям. Не разбираясь в замысловатых приемах практической политики, Костюшко все больше и больше укреплялся в необходимости осуществления разработанной им доктрины и, веря в ее силу, даже не задавался вопросом, можно ли ее осуществить в сложившихся условиях.

Ранее уже говорилось, что еще до прибытия Костюшко в Польше столкнулись друг с другом сторонники двух направлений. Первые придерживались лозунгов конституции 3 мая и не хотели выходить за их пределы, то есть придерживались монархической формы правления и сохранения крепостничества, а вторые выступали под лозунгами восстания 1794 года, то есть республиканской формы правления и освобождения крестьянства, считая, что иначе поляки не могут рассчитывать на поддержку революционной Франции. С последними и пошел, наконец, Костюшко, вступив в ноябре 1799 года в варшавское Общество польских республиканцев, которое провозгласило «ненависть к монархизму, освобождение нации и создание национального правительства по принципу подлинного равенства и соблюдения прав человека».

Согласившись с этим лозунгом, Костюшко сразу же столкнулся с Княжевичем, который доказывал ему, что Франция из-за поляков войну никому не объявит и что Польшу могут возродить только общие интересы Франции с одной из разделивших Речь Посполитую держав. Не желая этого признавать, Костюшко призвал легионеров поклясться в ненависти к королям и аристократии, но, услышав от Бонапарта, что спасение Польши должно быть предоставлено ее дальнейшей судьбе, перестал ему досаждать, хотя первый встречный шаг он сделал еще тогда, когда тот провозгласил себя консулом.

Случилось так, что император Павел I после похода Суворова в Италию и русско-английской военной кампании в Нидерландах, а также после великой победы Бонапарта при Маренго отвернулся от коалиции с Англией и Австрией и повернулся к Бонапарту. Тот же не преминул воспользоваться такой ситуацией и для достижения всеобщего мира даже был готов согласиться на создание Польши под скипетром царя или одного из его сыновей. Этого уже принять Костюшко не смог и в 1800 году вместе со своим ближайшим окружением издал брошюру под названием «Могут ли поляки добиться независимости?».

Его ответ на этот вопрос заключался в утверждении, что польский народ достичь независимости может только своими собственными силами, а не за счет иностранной поддержки. При этом подчеркивалось, что для того, чтобы просветить народ, его нужно сначала освободить. Поэтому необходимо новое восстание, которое легко и обязательно увенчается полным успехом. Ведь страны, поделившие между собой Польшу, могут использовать только 450 000 солдат, тогда как Польша способна выставить три или по крайней мере один миллион человек, вооруженных косами. Причем сначала нужно разместить партизан в лесах, а затем провозгласить свободу в самих оккупационных государствах, революционизируя московских крестьян, казаков и так далее. Брошюра заканчивалась обращением к полякам, чтобы они не ждали никаких обстоятельств и не обращали внимания ни на чью-либо войну или мир: «Силы у вас огромные. Используйте их против ваших врагов, и вы победите!»

Однако Костюшко просчитался, когда призвал вооружаться косами и немедленно подниматься на восстание поколение, испытавшее на себе последствия восстания 1794 года, научившееся затем жесткому военному искусству в легионах и ощутившее на себе чудовищное насилие со стороны стран, разделивших Польшу. Против его брошюры выступили легионеры, а также те, кто в варшавском Обществе польских республиканцев составлял союзы и заговоры, но ожидал начала войны между разделившими Речь Посполитую государствами. В конечном итоге победила парижская Депутация, и ее члены во главе с Дмоховским вскоре вернулись на родину.

Костюшко остался в одиночестве, и от большой политики ему пришлось отказаться. Тем не менее его многократно переизданная брошюра польским обществом не осталась незамеченной. Однако наступили времена романтизма, когда силы начали сравниваться с намерениями, а место практической политики заняло участие в игре в патриотизм, и принцип liberum conspire (свобода организовывать заговоры и восстания) стал такой же политической догмой, как некогда liberum veto. В результате борьба под лозунгом, выдвинутым в брошюре Костюшко, оказалась передвинутой во вторую половину XIX века.

Между тем политика компромиссов с Россией, против которой больше всего выступал Костюшко, переживала редкий триумф. Но внезапно уже довольно тесный союз между Павлом I и Бонапартом был разорван в связи с неожиданной смертью русского императоpa, который, настроив против себя своей изменчивостью и мнительностью придворную олигархию, погиб от ее руки, будучи задушенным 23 марта 1801 года. После него русский трон занял его старший сын Александр, замаравший себя участием в заговоре против своего отца.

Несколько ранее воспитанный швейцарским либералом Фредериком Сезаром Лагарпом, Александр, будучи еще царевичем, крепко подружился с посланным к петербургскому двору молодым князем Адамом Чарторыйским, в которого влюбилась его молодая жена Елизавета. Поэтому император Павел I отослал Чарторыйского к Сардинскому двору в качестве посла, но после занятия трона Александр I его вернул и назначил на должность своего доверенного советника и заместителя министра иностранных дел, начав вместе с ним строить проекты по восстановлению Польши.

Основой и гарантией успеха этих планов являлся принятый 18 мая 1803 года «Устав или общее постановление императорского Виленского университета и училищ его округа», по которому это учебное заведение расширялось до четырех факультетов с добавлением к нему учительской семинарии для подготовки учителей начальных школ и римско-католической духовной семинарии. Кроме того, на университет была возложена функция надзора и руководства школами. При этом в каждой губернии должна была существовать хотя бы одна гимназия, в каждом повяте одна районная школа, а приходских школ должно было быть столько, сколько их можно создать.

Ежемесячно должны были проводиться заседания профессоров и почетных членов, представлявших собой своего рода ученый совет, для доклада о научных исследованиях и распространения знаний.

Двумя годами позже Александр I издал закон об общеобразовательном Кременецком лицее, придав ему конвикт²³ для кандидатов на должность учителей приходских и женских школ, учителей, проводивших обучение в частных домах, а также школ архитектуры, практической механики, сельского хозяйства, садоводства, хирургии, акушерства и ветеринарии. Причем молодые люди во всех вышеназванных учебных заведениях обучались на польском языке и воспитывались в польском духе.

В результате в русской части Речи Посполитой, точнее, в Литве, польская культура нашла живительный очаг как раз в те годы, когда на исконных польских территориях ее нещадно подавляли прусское и австрийское правительства. При этом всю работу Виленского университета организовал привезенный из Кракова его ректор Ян Снядецкий, лицей в Кременце создал Тадеуш Чацкий, которым помогал освобожденный из австрийской тюрьмы Коллонтай, а следил за всем этим князь Адам Чарторыйский, который был назначен куратором данного научного округа.

Чарторыйский носился с планом восстановления Польши Александром I за счет Пруссии и выплаты компенсации Австрии. Александр тоже думал об этом, но не без внутренней борьбы. Ведь преступное участие в разделах Польши, кульминацией которого стал договор 1797 года о стирании ее имени, служивший совместной защитой этой деятельности, настолько связало трех монархов, что ни у одного из них не хватало смелости его нарушить. При этом мысль о совместной защите своих завоеваний глубоко засела в умах аристократической, военной и чиновничьей олигархии, группировавшейся при дворах трех монархов. Причем больше всего противилась восстановлению Польши русская олигархия, и самодержцу всероссийскому Александру I приходилось с этим считаться, памятуя о судьбе своего отца, который осмелился выступить против нее путем соглашения с Бонапартом. К тому же внутренним ощущениям Александра I и громким требованиям его придворной олигархии гораздо больше, чем этот тройственный союз, отвечало понимание необходимости противостояния Бонапарту – единственному сопернику русского царя в борьбе за владычество над Европой.

Этот соперник после неслыханных побед, после заключения мира в Люневиле и закрепления Франции на границе по Рейну положил конец тысячелетней римско-германской империи, заменив Германский рейх Рейнским союзом²⁴ без Пруссии и без Австрии и провозгласив себя протектором этого союза. В 1804 же году он объявил себя Наполеоном и короновался как наследный император Франции, а в следующем году как король Италии. Причем проделал Бонапарт все это, основываясь не только на блестящих военных успехах, но и на прекрасной организации своего государства. Так, завершая революционный период, в 1801 году он восстановил конкордат²⁵ с папой, католической церковью и ее иерархией во Франции, усовершенствовал правовой кодекс и создал современную администрацию, которая должна была служить моделью для всех государств.

Все это придавало Наполеону блеск и силу, с которой Александр I мог либо мириться, либо бороться. Он выбрал второе, потому что иначе народ бы его не понял. Однако это убеждение появилось у него не сразу. Александр долго мучил и себя, и своего министра Чарторыйского, ведя с ним беседы о восстановлении Польши в борьбе с Пруссией.

Между тем ожесточенная борьба Наполеона с Англией обострилась. В ходе блокады французских берегов английским флотом у него созрел план перекрыть торговлю всех европейских стран, что ускорило создание третьей антифранцузской коалиции – в апреле 1805 года был заключен российско-английский договор, а в июле к нему присоединилась Австрия. Однако в октябре под Ульмом Наполеон окружил главные силы австрийской армии, которой командовал самонадеянный, но немощный генерал Мак, и принудил ее к капитуляции, а затем, используя свою победу, взял Вену.

Для Александра I пришло время принятия решения. В отношении опустошенной Австрии руки у него были развязаны, и он мог осуществить возрождение Польши под своим скипетром, напав на Пруссию. Ведь его войска стояли на прусской границе, а сам Александр находился в Пулавах, где собрались многие видные деятели Польши, чтобы передать ему в руки решение польского вопроса.

Если бы Пруссия, связанная с Францией Базельским миром, встала на сторону французов, дело дошло бы до войны. Однако Фридрих Вильгельм III был далек от этого и предпочел обеспечить сохранение захваченной польской территории путем достижения договоренности с Россией. Он пригласил Александра в Берлин, а тот, приняв приглашение, торжественно поклялся на гробнице Фридриха II в Потсдаме соблюдать союзнические отношения. При этом Чарторыйский, чей план провалился, вынужден был принимать во всем этом участие и сопровождать русского императора, который свои войска, предназначавшиеся для разгрома Пруссии, направил на помощь Австрии. Однако 2 декабря 1805 года на полях Аустерлица его и императора Франца постигло такое беспрецедентное поражение, что им самим пришлось спасаться бегством. Большая часть их войск пала или попала в плен.

Император Франц вынужден был заключить с Наполеоном Пресбургский мир, приняв его условия, по которым Австрия ушла из Италии и вышла из Германской империи. Александр же удалился в Петербург, задыхаясь от чувства мести.

Прежде чем российский император возродил свою армию, воодушевленная победой над французским флотом английского адмирала Нельсона в битве у мыса Трафальгар и полагаясь на свою большую и уважаемую всеми на протяжении последних десяти лет армию, в войну вступила Пруссия. Однако ее постигло жестокое разочарование, потому что 14 октября 1806 года в двойном сражении возле городов Йена и Ауэрштедт прусские войска были разгромлены, и Фридрих Вильгельм был вынужден отступить к границе с Россией.

Александр поспешил ему на помощь, и на территории Восточной Пруссии разгорелась тяжелая зимняя кампания. Ее исход в кровопролитной битве при Эйлау 7 февраля 1807 года решить не удалось. 26 мая сдался осажденный Гданьск, но только в битве под Фридландом 14 июня 1807 года военный гений Наполеона позволил разбить русскую армию и добиться 7 июля заключения мирного договора в Тильзите.

Это была беспрецедентная победа, одержанная после восьмимесячной зимней кампании в нескольких сотнях милях к северу от собственной французской оперативной базы, которую заменил захват польской Пруссии с ее людскими и иными ресурсами.

3 ноября 1806 года командующий польскими легионами Домбровский из Берлина призвал поляков к восстанию, а 19 ноября Наполеон принял там польскую делегацию и заявил: «Когда я увижу тридцать—сорок тысяч вооруженных людей, то объявлю в Варшаве о вашей независимости, которую отныне никто не отнимет». Еще 27 ноября, будучи в Познани, он создал Административную военную палату для формирования польской армии, а 14 января 1807 года – Правящую комиссию в составе президента и пяти министров с титулами директоров, наделив ее законодательной и исполнительной властью с задачей создания польской армии и обеспечения на польской территории боевых действий французских войск. Ведь народное ополчение, созыв которого был объявлен в самом начале, себя не оправдало, поскольку его подразделения, если они были созданы, оказались недисциплинированными и необученными. Поэтому требовалось как можно скорее создать из них регулярную армию, которую власти строили на основе призыва.

За короткий промежуток времени это войско стало многочисленным и приняло достойное участие в продолжающейся войне. Причем такое стало возможным потому, что Польша тогда уже располагала остатками легионов и храбрыми офицерами, прошедшими хорошую школу в ходе боевых действий легионов.

С песней «Еще Польша не погибла» в страну вернулся легион, действовавший в Италии и принявший участие в боях в регионе Абруццо. Подтянулись и остатки других легионов.

Новое польское войско было разделено на три соединения под командованием князя Юзефа Понятовского, дивизионного генерала первого класса Зайончека и дивизионного генерала Домбровского, которые охотно принимали в состав своих частей стекавшихся к ним новобранцев. Они, как могли, вооружали полки, в основном оружием, захваченным у пруссаков, и отправлялись в бой. При этом Домбровский разгромил пруссаков возле города Тчев, очистил от них Западную Пруссию, облегчив генералу Франсуа Жозефу Лефевру осаду и взятие Гданьска, а оттуда форсированным маршем направился к Фридланду и принял достойное участие в сражении.

Передовые идеи итальянских легионов, перенесенные на родную землю, восторжествовали, и теперь их следовало укрепить, поскольку большинство польского общества, прожившего в условиях длительного мира и процветания при прусском правлении, к этому оказалось не готово и не хотело идти на жертвы ради возрождения Польши. Непомерные требования и частые злоупотребления со стороны войск вызывали разочарование и жалобы. Нашлись и такие, которые в момент тяжелых военных усилий начали восхвалять прусские времена. Польские орлы и их военные подвиги вызывали энтузиазм, но понимание того, что военная удача не может длиться вечно, и неуверенность в том, что она принесет мир, вызывали беспокойство. Ведь перед глазами сомневающихся постоянно всплывала горькая участь легионов в Сан-Доминго.

Досадной нестыковкой в первой попытке возрождения народа на собственной земле со времен разделов Польши стало поведение его «предводителя». На предложение Наполеона принять участие в кампании против Пруссии в качестве его советника Костюшко сначала отказался, а затем заявил, что согласится на это, если французский император первоначально конфиденциально в письменной форме, а затем публично четко объявит, что:

1. Польша будет построена по английскому образцу;

2. Крестьяне обретут свободу и получат в собственность земельные участки, которые они в настоящее время возделывают;

3. Границы Польши будут простираться в одну сторону от Риги до Одессы и от Гданьска до Венгрии в другую.

Когда императору сообщили об этом, он высказался о Костюшко с пренебрежением. Тот действительно мог бы отказаться от сделанного ему предложения, если бы не доверял Наполеону в его польской войне, но такую позицию, какую он занял, было трудно оправдать. Ведь выполнение первых двух его требований являлось делом самих поляков, и было странным ставить их условием для властелина, от которого ожидали возрождения Польши «от моря до моря». К тому же для воссоздания страны в таких границах требовалось победить все три государства, разделившие Речь Посполитую. Однако в тех условиях это было нереально и вдобавок не соответствовало провозглашенному ранее польскими вождями тезису о том, что с этим Польша справится сама без посторонней помощи.

В результате изложенные Костюшко требования сильно осложнили решение польского вопроса в последующие годы. Ведь когда кто-либо из иностранцев спешил к полякам на помощь и пытался их вызволить из того положения, в какое попала Польша, они это не использовали, поскольку те не гарантировали ее создание в границах «от моря до моря». Когда же поляки сами отваживались подняться на восстание, то взывали о посторонней помощи, уже не ставя предварительных условий.

Точно так же хотели возродить Польшу различные партии, но только такую, которая соответствовала бы их устремлениям, – республиканскую, демократическую или народную. В противном же случае они были готовы от нее отказаться. С грустью надо также признать, что эти губительные лозунги национальной политики нашли отражение уже в позиции предводителя первого польского восстания и создателя Поланецкого универсала. Между тем, когда зимняя кампания затянулась, Наполеон отправил в Варшаву самого талантливого из своих министров Шарля Мориса де Талейран-Перигора, который, наладив отношения с политиками разного толка, объяснил им секреты дипломатии и призвал их действовать согласованно вместе с Наполеоном.

Вернемся, однако, в Тильзит²⁶. Там Александр, который задумал восстановить Польшу в ее прежних границах и который таким своим намерением еще во время войны смог отвернуть поляков от Наполеона, напрасно противостоя Княжевичу в этом вопросе, будучи побежденным, сразу же ухватился за протянутую ему Наполеоном руку. Ведь русские армии были разгромлены, а униженный поражениями России народ смотрел на своего императора с неприязнью, которая могла стать опасной.

Однако и Наполеону одержанная победа в случае продолжения войны грозила поражением. Он не только не мог продвинуться вглубь России, но и не был в состоянии удержать территорию со своей стороны Немана, опасаясь угрозы от Австрии с юга, обе Галиции²⁷ которой доходили до Варшавы. Ведь с самого начала кампании все усилия Пруссии и России были направлены на то, чтобы убедить Австрию участвовать в войне. И венский двор был недалек от того, чтобы последовать этому призыву. От такого шага его удерживали только память о недавних поражениях, нейтральное поведение Пруссии и победоносные сражения Наполеона. Но с каждой отсрочкой заключения мира риск того, что Австрия объявит войну и нарушит условия подписанного ею с Францией мирного договора, возрастал.

Был момент, когда Наполеон даже подумывал заключить мир с побежденной Пруссией, чтобы оттянуть ее от России и поскорее закончить войну. Но была и минута, когда России угрожало восстание поляков у нее в тылу – на Волыни и в Литве.

Исходя из вышеназванных соображений, Наполеон после победы в сражении под Фридландом поспешил заключить мир с Александром I в Тильзите. При этом он пытался ослепить Александра предложением заключить с ним союз и разделить зоны влияния, а также владычества над Европой, осуществления совместных действий против Англии, представлявшей собой угрозу для Франции на западе и для России на востоке. Основываясь на таком союзе, он смог бы укрепить свой шаткий французский трон и возвести преграду перед противостоящими коалициями. Ради таких целей Наполеон был готов принести в жертву Польшу, часть которой недавно возродил, и предложить ее наследственную корону связанному с русским царизмом Александру. Причем для поляков это был не худший вариант.

Казалось бы, что, проиграв войну, Александр все же достиг цели, которую под влиянием Чарторыйского перед собой поставил, думая о войне с Пруссией. Но в сложившихся условиях он отклонил это заманчивое предложение. Ведь прусскую часть Польши ему пришлось бы забрать у союзника, потерпевшего поражение в совместной войне с Наполеоном. Причем это обретение произошло бы без австрийской части Польши, приобрести которую по географическим соображениям становилось необходимым. Но осуществить такое являлось делом нелегким, потому что Австрии пришлось бы это чем-то компенсировать – либо прусской Силезией, либо турецкой Валахией или чем-то еще.

Принятие польской короны запутало бы Александра 1 и его преемников в польской политике, разрушило бы отношения с Пруссией и Австрией, налаженные в ходе разделов Польши, сделало бы невозможным осуществление влияния на политику Западной Европы и поставило бы Россию в зависимость от Франции. К тому же российская олигархия не приняла бы присоединение к Польше семи губерний, приобретенных в ходе разделов Речи Посполитой, что означало их потерю.

Поэтому Александр с пренебрежением отклонил предложение Наполеона и, в свою очередь, порекомендовал ему посадить на польский престол его младшего брата Жерома. Однако Наполеон не попал в расставленную для него ловушку, поскольку понимал, что правление его братом одним из польских разделов втянуло бы его самого во все перипетии польской политики и поставило бы в зависимость от Александра.

В результате оба проекта договора были отвергнуты, и стороны согласились на третий вариант. По нему польский трон передавался в наследственное владение саксонскому курфюрсту (Фридриху Августу I), с которым Наполеон ранее заключил союз, сделав его королем. Однако этот трон нельзя было назвать польским или престолом земли польской, поскольку такое открывало бы его властителю возможность претендовать на два других раздела. Поэтому в соответствии с положениями договора осуществивших раздел Речи Посполитой держав от 26 января 1797 года, исключавшего упоминание Польши, освобождаемую ее часть назвали Великим герцогством Варшавским. В него включили земли прусской части Польши, но без Западной Пруссии, оставшейся у Пруссии, без Гданьска с его окрестностями, из которого был создан вольный город, и без Белостокского округа, выговоренного себе Александром, чтобы не оказаться в результате подписания договора с пустыми руками. Предложенный же им в качестве кандидата на герцогский трон младший брат Наполеона Жером стал королем Вестфалии на западе Германии.

7 июля Тильзитский мирный договор подписали Наполеон и Александр I, а 9 июля король – Пруссии, радуясь тому, что благодаря заступничеству Александра ему оставили хотя бы часть его государства.

Наполеону не удалось втянуть Александра в Великое герцогство Варшавское. Не удалось ему и создать державу, соперничающую с Пруссией, присоединив герцогство к Саксонии. Ведь для этого герцогство и Саксонию требовалось соединить друг с другом географически, образовать единое целое снаружи и объединить их теснее, чем путем создания династической унии. А для этого необходимо было связать герцогство и Саксонию через прусскую Силезию, которая их разделяла. Но Александр это хорошо понимал и этому препятствовал. Поэтому Наполеон в мирном договоре смог только выторговать, чтобы Саксонию и герцогство связывала проходящая через Силезию самостоятельная военная дорога.

Передача герцогского трона саксонскому королю, являвшемуся внуком Августа III, обязывала Наполеона ввести в Великом герцогстве Варшавском конституцию 3 мая, по которой польский престол предусматривалось отдать дочери Августа²⁸, что в свое время поляками было встречено с одобрением. По Тильзитскому договору герцогство учреждалось как независимое государство.

Саксонский же король со своим государством входил в Рейнский союз, создававшийся как протекторат Наполеона. Поэтому подлинным властителем Великого герцогства Варшавского являлся тоже Наполеон, который управлял им через саксонского короля и своего резидента в Варшаве. До формирования в нем правительства и армии он держал в герцогстве содержавшийся за его счет корпус французских войск под командованием герцога Ауэрштедтского и князя Экмюльского маршала Луи Николя Даву.

Однако те историки, которые сетуют на то, что герцогство не имело подлинной независимости и что поляки не могли управлять им по своему усмотрению и желанию, не правы. Ведь история развития герцогства ясно показывает, что без указующих директив Наполеона в нем быстро возникла бы внутренняя сумятица. Поэтому десница Наполеона скорее его защищала, и, когда в 1809 году корпус Даву из-за Ваграмской битвы²⁹ вернулся во Францию, он, по сути, спас герцогство и позволил ему развиваться дальше.

Неоценимым даром для Великого герцогства Варшавского явилась введенная Наполеоном конституция. Он создал ее по французскому образцу, применив его к польскому обществу на основании сложившегося у него мнения о поляках. Принимая во внимание тот факт, что в Польше созревшей для политической жизни являлась главным образом шляхта, Наполеон обеспечил ей в сейме преимущество и даже передал ей в руки управление герцогством. Однако при этом в организации государства он больше следовал советам польских «якобинцев».

Их программа, опубликованная в начале 1807 года в виде брошюры на польском и французском языках, была сформулирована Станиславом Сташицом. Она содержала требования по созданию армии, правительства и введению хорошей конституции, а также обосновывала необходимость улучшения жизни крестьянства, предостерегая от передачи решения данного вопроса в руки тех, кто уже погубил свою родину. Кроме того, в ней содержались требования установления единоличной власти короля, гарантий сохранения национальности, собственного языка и права. В разработке данной программы участвовали также Шанявский и Суровецкий, которые высказались за то, чтобы передать крестьянам землю в аренду или вообще в собственность.

Наполеон лично продиктовал текст конституции вызванным в Дрезден членам временного правительства, а окончательную редакцию поручил своему будущему министру внешних сношений Хьюг-Бернару Маре. Поляки попытались было протестовать против этого, но решения Наполеона обсуждению не подлежали.

В конечном итоге герцогство получило форму правления в виде монархии, зависимую от сейма в вопросах налогового, гражданского, уголовного и финансового законодательства. Сейм состоял из сената, в котором заседали назначаемые в него епископы, воеводы и кастеляны, а также посольской палаты с избираемыми в нее членами. При этом регламент его работы был очень жестким и ограничивал свободу слова. Королю же принадлежало исключительное право законодательной инициативы.

Конституция не предусматривала свободу печати, собраний и ассоциаций. Однако если принять во внимание, к чему совсем недавно привели Польшу политические свободы, то следует признать, что при первой попытке создания нового государства такие ограничения были разумными и полезными.

Соседние народы в завоеванных Наполеоном странах, где он аналогичным образом ограничил политические права, и даже во Франции не имели такого участия в правительствах. Благоразумным для герцогства было и положение о том, что дополнения в конституцию на рассмотрение сейма может вносить только король с подачи имевшего совещательный голос Государственного совета, вырабатывавшего законопроекты. Это уберегло сейм от пространственных обсуждений, которые не преминули бы нанести удар по самой конституции.

Таким образом, разработкой реализующих принципы конституции законов занималась небольшая группа членов Государственного совета, а король одобрял ее законопроекты и объявлял об этом в своих указах. В результате уже в 1809 году герцогство получило подробную систему законодательных актов, административные, налоговые и судебные органы, а также налоги и армию, соответствующие положениям конституции.

Важным приобретением для Польши стала административная система, скопированная по образцу нового устроения Франции и основанная на чиновничьей иерархии, состоявшей из министров, префектов департаментов, на которые была разделена страна, и подпрефектов повятов. Каждый из них подчинялся вышестоящей инстанции и выполнял ее распоряжения, неся за это персональную ответственность.

Префекты и подпрефекты располагали коллегиальным совещательным органом, имевшим, однако, функции контроля над использованием средств, право подавать жалобы и издавать определенные постановления местного самоуправления. Это была весьма здравая комбинация государственных функций и фактора самоуправления, настоящая школа для граждан на государственной службе, но без ущерба для исполнительной власти, которая оставалась в руках чиновников.

Задачей подпрефектов являлся надзор за деятельностью и направление работы местной администрации в городских и сельских гминах, куда соответственно назначались бургомистры и войты. Крупные города возглавляли назначаемые президенты, которые напрямую подчинялись префектам. При этом постановления местного самоуправления принимались на муниципальных советах.

Большое значение имел прежде всего Государственный совет, в состав которого при отдельном председателе входили министры, а вскоре и добавленные к ним особые статские советники и которому помогали референдарии³⁰. В его функции входила разработка проектов постановлений сейма и королевских декретов, а также отдача под суд чиновников, административное и кассационное судопроизводство. При этом для административного судопроизводства на местах при префектах были созданы префектурные советы, действовавшие отдельно от советов департаментов.

Судебная система складывалась из мировых судов – по одному в каждом повяте, гражданских трибуналов – тоже по одному в каждом департаменте, уголовных судов – одного на два департамента и апелляционного суда, рассматривавшего дела по всему герцогству. При этом мировых судей, треть которых обновлялась каждые два года, король назначал из числа определенного количества кандидатов, представлявшихся повятовыми сеймиками. Остальные же судьи назначались им на пожизненный срок.

Эта система государственной власти не понравилась шляхте, которая заявила, что она не полностью учитывает особенности польских традиций и отношений. Ее идеалом было такое устроение, с которым Польша с трудом дожила до четырехлетнего сейма и которое должно было опираться на органы власти, избираемые шляхтичами. Причем в таком идеальном построении госорганов будущего благородное происхождение и владение помещичьими землями, по мнению шляхты, должны были заменить другие квалификационные требования. Важные же решения она вообще хотела отдать на откуп различным коллегиям, что неизбежно ослабило бы ответственность должностных лиц и облегчило сопротивление высочайшим приказам. Другими словами, шляхта жаждала превратить государственные учреждения в такие органы, которые, находясь в руках оседлой знати, защищали бы ее интересы.

Однако теперь власть должна была быть сосредоточенной в руках назначаемых, профессионально образованных, занимающихся только управлением, оплачивавшихся из государственной казны, строго подчиненных приказам вышестоящих органов и блюдущих интересы государства чиновников. Конечно, с этим шляхте было трудно согласиться. Причем труднее всего ей было привыкнуть к мысли о том, что в Польше создается новый самостоятельный и доминирующий в обществе социальный слой – бюрократия, хотя чиновники являлись поляками и в основном выходцами из шляхты. Такое свое новое положение не принимали даже первые министры, готовые при любой возможности вернуться к старой системе.

Военному искусству польские офицеры научились в легионах и поэтому, вернувшись на родину, превратившуюся в герцогство, быстро и со знанием дела принялись создавать армию по французскому образцу. А вот первые чиновники герцогства подобную школу не прошли, поскольку в свое время их отстраняли от участия в австрийских и прусских органах управления. Общество же, находясь под пятой чужеземцев, научилось подчиняться, а не приказывать. Однако умение отдавать приказы является таким качеством, которое труднее всего вырабатывается, но каким должен обладать любой настоящий чиновник.

В силу названных выше причин первые министры, префекты и подпрефекты необходимым знанием дела, опытом и умениями отдавать распоряжения не обладали. Поэтому в соответствующих учреждениях на первое время в качестве советников и инструкторов были оставлены прусские чиновники, то есть немцы, а в правительство включены французские резиденты. Среди них нашлось несколько одаренных администраторов, оказывавших решающее влияние на это правительство.

Однако случилось так, что на ослабление новой власти повлиял именно тот человек, который, согласно конституции, ее олицетворял, – король Саксонии и герцог Варшавский Фридрих Август. По конституции всю полноту исполнительной власти должен был осуществлять король, но, принимая во внимание, что ему, постоянно проживавшему в Дрездене, было трудно лично править в Варшаве, Фридриху Августу разрешили назначить вице-короля, которому предстояло представлять его в Варшаве. В случае же отсутствия вице-короля король обязан был назначить председателя правительства и создать Совет министров.

Первые министры понимали это так, что Совет министров будет принимать предложения министров, разрешать споры между ними и направлять свои решения королю на утверждение, что обеспечивало единое направление властных усилий. Однако Фридрих Август отменил все постановления Совета министров и приказал представлять ему только выводы и предложения министров без каких-либо их резолюций.

Это выглядело как стремление оставаться более самостоятельным в отношении Совета министров. Однако на практике он пошел еще дальше и стал решать разные вопросы по представлению одного министра, в чем ему помогал действовавший при нем госсекретарь в ранге министра. Такой порядок принятия решений был роковым, особенно если учесть, что в эпоху отсутствия телеграфов и телефонов посланный из Варшавы в Дрезден курьер с заключением министра возвращался обратно лишь через восемнадцать дней. Но Фридрих Август хотел править лично, не имея для этого необходимых данных. Сгибаясь перед тенью Наполеона, он желал посостязаться с ним в самодержавии.

Последствия оказались самыми худшими. Единого правительства не было, а не связанные друг с другом министры частенько отдавали префектам противоречивые приказы. В результате правительство теряло авторитет, а когда возникала угроза или начиналась война, когда нельзя было ждать решения из Дрездена, оно становилось беспомощным и просило исключительных полномочий.

Тем не менее, несмотря на все эти недостатки и наличие различных трений, бюрократическая организация власти продолжала прокладывать себе дорогу. И хотя нужно было еще долго ждать, прежде чем общество с ней примирилось и признало ее достоинства, возврат к старым порядкам становился все менее возможным. Бороться с новшествами, конечно, пытались. Но это выражалось лишь в обвинениях в том, что чиновники дорого обходятся. Однако, когда в 1810 году недалекий министр финансов Венгленский предложил заменить профессиональных чиновников гражданами, служащими бесплатно из чувства гражданского долга в силу определенных обстоятельств, он добился лишь того, что получил отставку.

Здесь следует заметить, что, хотя сама конституция, созданные на ее основе органы власти и изданные королевские указы соответствовали французской модели, в одном важном моменте они не могли ее придерживаться. Ведь польский народ, в отличие от Франции, не имел среднего сословия, сильного в промышленном и торговом отношении, а также получившего образование в магистратуре и армии. Крестьяне все еще оставались крепостными, на что правление Пруссии нисколько не повлияло. Не удалось также уравнять всех в политических правах, до которых большинство жителей еще не доросло.

В отношении Польши Наполеон согласился пойти на уступки, и в конституции Великого герцогства Варшавского деление населения на шляхту и остальных граждан с предоставлением преимуществ первой было сохранено. Но она же подняла и значение вторых. При этом шляхте давалось право на собрание в особых сеймиках и выбора на них по одному депутату. Всего предусматривалось иметь шестьдесят таких депутатов. Кроме того, за сеймиками закреплялось право выдвижения кандидатов на замещение должностей в советах департаментов и повятов, а также в мировых судах. Остальным же гражданам было предоставлено право избирать на тминных собраниях сорок депутатов сейма и подавать двойной список кандидатов в муниципальные советы.

Однако участвовать в тминных собраниях разрешалось только тем, кто обладал земельным наделом, если он не относился к шляхтичам, ремесленникам, имевшим челядь, крупным купцам, артистам и гражданам с выдающимися талантами в области коммуникаций или услуг, достигнутых либо в торговле, либо в ремесле, раненым и уволенным с военной службы или награжденным знаком почета унтер-офицерам и солдатам, а также всем офицерам, за исключением тех, которые не являлись постоянными жителями и составляли только гарнизон населенного пункта, где проходило собрание.

Тем не менее по королевскому указу, приводившему к исполнению эти положения конституции, участие в сеймиках разрешалось только оседлым шляхтичам и их сыновьям. Поэтому многие безземельные дворяне, если они подпадали под действие хотя бы одного из этих условий, отправлялись на тминные собрания.

Таким образом, хотя преобладание политических прав оставалось за оседлыми шляхтичами, признание за не относившимися к шляхте гражданами права избирать сорок депутатов, имевших в сейме равные права с членами палаты депутатов, по сравнению с конституцией 3 мая являлось большим прогрессом и более не провоцировало оппозицию. Ведь оседлая шляхта могла тоже добиваться избрания, и не без перспектив, на тминных собраниях, что она и делала.

Зато принятие четвертого параграфа конституции явилось настоящим камнем преткновения, поскольку он гласил: «Рабство отменяется. Все граждане равны перед законом. Имущество людей находится под защитой трибунала». По сути, данное положение означало отмену крепостного права и распространение на крестьян действия статей гражданского и уголовного права наравне с мещанами и шляхтичами, передачу их под защиту государственных судов и изъятие их из юрисдикции помещиков. В этом отношении оно пошло дальше, чем прусское обычное право (Landrecht), которое, отменив крепостничество как таковое, тем не менее сохранило зависимость крестьян, но предоставило им право на владение принадлежавшей им землей, четко определив связанные с ней обременения.

Однако в положениях конституции Великого герцогства Варшавского правовые отношения землевладельцев к земле, которой они владели и обрабатывали, не упоминались, поскольку это не определялось и Кодексом Наполеона, введенным в герцогстве другим положением конституции. Ведь во Франции еще до того, как Кодекс был издан, всем подданным было предоставлено право собственности на землю без всякого обременения. Такого конституция герцогства не предписывала, и поэтому польское правительство, претворяя ее в жизнь, заходить так далеко не требовало, хотя ему ничто не мешало признать за крестьянами право владения своей землей в качестве бессрочной аренды или даже эмфитевзиса³¹, как это было предусмотрено Кодексом Наполеона.

Обременения, связанные с владением землей уже освобожденными крестьянами, вполне могло определять и ограничивать правительство. На основании конституции имел такое право и король, которому предоставлялась возможность дополнять ее решениями (completer par des reglements³²), принятыми в Государственном совете. Поэтому Фридрих Август, проявляя заботу о судьбе крестьян, призвал Государственный совет разработать такой проект, рекомендуя ввести по всей стране единые контракты крестьян с помещиками и облегчить фермерам выплату залогов, а также покупку недвижимости или предоставление ее в бессрочную аренду.

Однако сразу воплотить в жизнь свои намерения он не смог, так как члены Государственного совета в составленном ими проекте, попирая все юридические и экономические соображения, подчинились диктату шляхетского эгоизма. Но уже 21 декабря 1807 года с целью «уточнения и дополнения» четвертой статьи конституции вышел королевский указ, скрепленный подписями министра юстиции Феликса Любенского и министра иностранных дел Станислава Брезо, который дерзко разрубил этот гордиев узел.

Указ предоставил крестьянам свободу выезда из того места, где они до той поры проживали, и переезда в ту часть герцогства, в какую пожелают. Но при этом переселенец должен был вернуть помещику принадлежавшую тому землю и запасы, то есть инвентарь и посевные. Признавая личную свободу крестьян, указ не предоставлял им никаких прав на землю, если только они не имели ее в собственности или не обладали правом владения на многие годы на основе добровольного договора, а таких было очень мало.

Крестьяне были признаны обычными временными арендаторами, и им разрешалось свободно пользоваться землей сроком до одного года при условии, что они станут нести такие же повинности, что и раньше. Дальнейшее же их пребывание на этом или другом участке земли на бессрочной или временной основе зависело от добровольного соглашения с помещиком. При этом панщина и другие крепостные повинности сохранялись, хотя положения арендного кодекса этого не предусматривали.

В результате во время частичного возрождения своей отчизны крестьяне в герцогстве утратили все права на принадлежавшую им землю, в чем им не отказывало даже прусское обычное право (Landrecht). А ведь эти права основывались на вековых обычаях и часто на старых, заработанных вековым возделыванием определенного участка земли привилегиях для отдельных деревень, записанных в соответствующих описях. С этого момента в герцогстве они могли претендовать только на временную аренду, полностью завися в этом отношении от владельцев земли, то есть от своих бывших господ. Поэтому из-за страха оказаться выгнанными из своих ферм они должны были подчиняться условиям, продиктованным панами.

Однако в королевском указе никаких правил в этом отношении не содержалось. Властям лишь разрешалось принимать соглашения между крестьянами и помещиками и проверять, действительно ли они являлись добровольными. Лишив крестьян всех прав на землю, им также отказали в праве ограниченного пользования лесами и пастбищами, без которых они не могли заниматься сельским хозяйством, принудив их платить за них ренту или отрабатывать панщину, что чрезвычайно увеличивало лежавшие на них обременения.

В силу этого аграрные отношения на территории герцогства были в корне разрушены. Ведь многие помещики сгоняли крестьян с обжитых ими земель и передавали им худшие участки или поднимали величину повинностей. В результате нищета среди крестьян, усугубленная войной, достигла таких размеров, что многие из них, а именно те, кто не мог прокормиться на своем клочке земли, бросали насиженные места и отправлялись на поиски лучших, насколько это было возможно, для себя условий или наемной работы. В итоге многие земли опустели.

Тем не менее признание личной свободы крестьян явилось большим шагом на пути прогресса, что они высоко оценили. И все же указ о лишении их всех прав на свою землю был огромным регрессом, революционизировавшим крестьянские массы. И хотя винить за это конституцию и кодекс нельзя, нескольким последующим поколениям пришлось за такое тяжело расплачиваться. Однако, несмотря на это, польские холопы, призванные на всеобщую военную службу, густо усеяли своими костями поля сражений под Пултуском, Прейсиш-Эйлау³³, Тчевом, Гданьском и Фридландом, на землях которых было основано первое польское государство после разделов Речи Посполитой.

Люди, стоявшие в то время у руля общественных дел, осознавали, что экономический прогресс является необходимым условием существования страны. Однако они не понимали или не имели смелости признать, что данному прогрессу мешало сохранение крепостного хозяйства. Им казалось, что этого можно достичь другим путем, о котором уже говорили депутаты четырехлетнего сейма и который пытались претворить в жизнь, правда совсем с иными целями, Пруссия и Австрия в захваченных ими польских землях, привлекая немецких колонистов. Причем опасность, исходившая из этого для польского народа, не казалась им слишком большой. Поэтому правительство герцогства тоже объявило, что для того, чтобы поднять сельское хозяйство, фабрики и ремесла, оно освобождает прибывающих из-за границы ремесленников на шесть лет от всех арендных выплат и сборов на военные нужды, а приезжающих из-за рубежа способных фабрикантов и ремесленников – от таможенных пошлин на ввозимое с собой движимое имущество и рабочий скот.

Эта политика в области промышленности в короткие сроки начала приносить свои плоды – иностранцы стали приезжать. Были созданы торговые дома и биржи, а торговля, а именно с Саксонией, возродилась и сконцентрировалась в городах. Под защитой таможенных тарифов кустарное производство превращалось в фабричное. Развивалась и горнодобывающая отрасль промышленности.

Приводя в порядок и реформируя всю сферу гражданского права, Кодекс Наполеона обошел законы о браке различных религиозных конфессий и заменил их собственным законом о браке, введя гражданские браки, разводы и общегражданскую правовую систему в брачных делах. Кодекс порвал с извечным католическим брачным правом, которое поддерживалось оккупационными властями, в том числе и прусскими.

Однако, когда епископы герцогства в 1809 году направили королю протест против гражданских браков и потребовали их отмены, а также запрета разводов и упорядочения церковных отношений по конкордату с Римом, правительство и общественность герцогства этого не поддержали. Просвещенный слой польского общества придерживался рационализма в вопросах веры, области чувств и помыслов. К тому же власть в Великом герцогстве Варшавском находилась в руках масонов, которых после смерти Малаховского³⁴ в 1809 году возглавил великий магистр Польского Востока Станислав Костка Потоцкий³⁵. Они и не думали бороться с положениями Кодекса Наполеона о гражданском браке. Им вполне хватило того, что, прикрываясь этим кодексом, они отменили бессрочную аренду земли крестьянами.

В первые годы существования Великого герцогства Варшавского польское общество не понимало и не ценило того факта, что оно, по крайней мере на небольшой территории, добилось создания собственного государства со своим правительством, армией, образованием и национальным языком в общественной жизни, получив полную свободу народного развития. Вместо этого поляки разрушали данный образ, подчеркивая его отрицательные стороны.

Они принижали значение возникновения герцогства, критикуя его за то, что оно не охватывало всю территорию Польши, не имело, на их взгляд, названия в польском духе, а его система не отвечала традициям четырехлетнего сейма. По их мнению, эта система не обеспечивала политическую свободу и нарушала своим французским кодексом церковные устои, способствуя нарастанию народного возмущения, прежде всего из-за непомерных поборов на содержание многочисленной армии.

Одни возмущались тем, что Наполеон в качестве поощрения якобы раздал своим маршалам чересчур много королевских поместий, доходы от которых могли бы облегчить налоги. Другие же, игнорируя то, что польский язык вновь стал государственным, а власть возвращена полякам, утверждали, что ничего не изменилось. Это они аргументировали тем, что в Польше стоял французский оккупационный корпус, а правительством руководил резидент Франции, как некогда России, и всем распоряжался не герцог Варшавский, а Наполеон.

Помимо этих обвинений, служивших проявлением симптомов отсутствия патриотизма и политического чутья, были, однако, и более чем обоснованные претензии, игнорирование которых действительно могло разозлить людей. Дело заключалось в том, что по конституции армия герцогства, не включавшего в себя Поморье и Белостокский округ, определялась численностью в 30 000 человек. А поскольку поддерживать такую численность после разрушения страны войной, несмотря на все усилия, было трудно, то Наполеон взял на свое жалованье одну дивизию и кавалерийский полк.

До поры до времени он держал этот полк при себе в Париже, а дивизию под командованием Хлопицкого как так называемый Вислинский легион в 1808 году направил для подавления восстания испанцев, приказав поддерживать его численность в 8000 человек и осуществлять пополнение по мере понесенных потерь за счет герцогства. Так поляки должны были отплатить ему за создание герцогства, что они и сделали, приняв участие в кровавой битве Хлопицкого при Эпиле, осаде Сарагосы и яростной кавалерийской атаке полковника Козетульского в ущелье Сомосьерра испанского горного массива Сьерра-де-Гвадаррама.

Сложнее объяснить то, что при подписании Тильзитского мирного договора Наполеон выторговал переписать на себя, а не на герцогство векселя по займу, который прусское правительство предоставило под залог польских поместий, а когда из-за изменения цен и снижения стоимости собственности сумму по данному залогу, составлявшую первоначально сорок миллионов, оказалось трудно взыскать, то по соглашению, заключенному с уполномоченными герцогства во французском городе Байонна, он заставил герцогство выкупить у него эти векселя за двадцать миллионов.

А ведь экономическое положение герцогства с самого начала являлось отчаянным. Потери от уничтоженного в ходе военных действий сельского хозяйства увеличились вследствие навязанной Наполеоном континентальной блокады. Введенная Англией против герцогства во время войны с Францией, она перекрыла вывоз польского зерна за границу. Серебро же, переплавленное даже из церковной утвари для чеканки монет, пошло на военные нужды, а кредит за рубежом взять не удалось. К тому же выпущенные без обеспечения бумажные деньги с каждым днем все больше обесценивались.

Таким образом, у герцогства практически не было возможностей для борьбы, хотя оно с большим трудом, но все же эту борьбу продолжало. Однако его министры ничего не могли противопоставить противодействию недовольных в своих ведомствах. Органы власти не боролись ни против правящего короля, ни против оппозиции. А вот оппозиция, состоявшая из отстраненных от должности радикальных элементов и организованная в союз «республиканцев», с правительством боролась. При этом она с самого начала защищала конституцию и Кодекс Наполеона от нападок со стороны духовенства и шляхты и пользовалась поэтому поддержкой маршала Даву и французского резидента Серри. Но ненавидевший республиканцев саксонский король взял своих министров под защиту и оградил их от гнева Наполеона. Тогда оппозиция бросилась в другую крайность и стала ругать все то, что она прежде хвалила. Причем в нее входили люди, которые уже раньше угрожали легионам, и среди них были такие же одаренные, как коварный Шанявский.

В общественном мнении тоже царила странная неразбериха. Причем разочарование преобладало настолько, что перед заседанием первого сейма герцогства в марте 1809 года Коллонтай вспомнил о своих письмах Малаховскому, в которых излагал программу для четырехлетнего сейма. Теперь он повторил ее уже в брошюре под названием на латинском языке «Nil desperandum» («Нельзя отчаиваться»), в которой, объективно изображая политическую ситуацию, пытался оживить дух «всех тех, кто воображает, что все должно оставаться таким, каким оно есть, и что ошибки, которые мы сейчас совершаем, никогда не удастся исправить».

В ней он защищал и новую конституцию, демонстрируя ее превосходство над конституцией 3 мая, а также Кодекс Наполеона и его социальные реформы, доказывая, что французская опека над герцогством является крайне необходимой и оправданной жертвой во имя родины: «Возможно, нынешнее поколение прольет на родную землю море слез, оплакивая тех, кто, собрав последние силы, пожертвовал собой, но будущие потомки с радостью и благословением пожнут обильные урожаи, выросшие из тех зерен, которые они посеяли».

Это успокоило людей, способствуя прекращению жалоб и сомнений. Поэтому первый сейм герцогства, собравшийся 9 марта 1809 года в Варшаве, их не обсуждал, и оппозиция в лице нескольких республиканцев не смогла ничего с этим поделать.

Едва завершилась работа сейма, началась война Австрии против Наполеона – дважды поверженная, она решилась попытать счастье в третий раз, но на этот раз без Пруссии, еще не оправившейся от поражения, и без России, связанной дружественными отношениями между Наполеоном и Александром I. При этом Австрия выступила не только против Наполеона, но и против его детища – Великого герцогства Варшавского, в котором она видела угрозу для своей Галиции.

Сорокатысячный австрийский корпус под командованием эрцгерцога Фердинанда³⁶ 14 апреля 1809 года перешел близкую тогда от Варшавы границу Великого герцогства Варшавского и направился к Варшаве, поставив герцогство в крайне трудное положение. К тому времени французский корпус маршала Даву покинул его территорию, а дивизия под командованием Хлопицкого сражалась в Испании. Часть польского войска по приказу Наполеона охраняла Гданьск и прусские крепости, еще остававшиеся во французских руках. Наполеон распорядился также разместить гарнизоны в только что построенных или улучшенных цитаделях Польши – Праге, Модлине³⁷, Торуне и Ченстохове. В результате из тридцатитысячного польского войска в бой могли пойти едва двенадцать тысяч.

В сражении принял участие также небольшой отряд саксонских войск, размещавшийся в Варшаве. Командовал польскими войсками князь Юзеф Понятовский, а начальником его штаба был одаренный офицер, прошедший армейскую школу в легионах, генерал Станислав Фишер.

Бой предстоял слишком неравный, но князь Юзеф его принял. Ведь поляки встали на защиту своей страны, и им, даже в том случае, если все они падут в сражении, требовалось остановить продвижение австрийского корпуса и удерживать позиции до тех пор, пока гений Наполеона не покончит с войной на других полях сражений. Поэтому 19 апреля 1809 года князь Юзеф бесстрашно выступил против австрийцев у Рашина на окраине Варшавы и после целого дня ожесточенных боев, потеряв две тысячи человек, заключил с эрцгерцогом Фердинандом договор, по которому отдал ему Варшаву, а сам отступил на правый берег Вислы.

Там возле Грохова и Гуры он отразил вылазку австрийцев в Прагу и, оставив генералов Домбровского и Зайончека защищать переправу через Вислу, двинулся вверх по ее течению и последовательно занял Люблин, Сандомир, Замость, Львов, а 15 июля Краков. В авангарде этого победоносного похода, прокладывая дорогу основным силам, шел генерал Михал Сокольницкий.

В свою очередь, отрезанный от своей оперативной базы эрцгерцог Фердинанд из-за угрозы начала восстания, подготовка к которому шла благодаря генералу Домбровскому, прекратил осаду Торуни, куда перебралось польское правительство из Варшавы.

Покинув Варшаву, эрцгерцог отступил и по пути захватил сильно защищенный Сандомир, а затем Львов. Домбровский же собирал силы в районе города Кельце, готовясь к битве за Краков, когда пришло известие о том, что Наполеон наголову разгромил австрийскую армию при Ваграме, положив тем самым конец войне с Австрией и на польской территории.

Поляки ожидали, и это казалось вполне естественным, что обе Галиции будут присоединены к Великому герцогству Варшавскому и возникнет, правда без Литвы и Пруссии, но доходящая до Карпат сильная по своей территории и населению, способная за себя постоять Польша, которая будет развиваться уже самостоятельно. Однако этому помешал приятель Наполеона Александр, принявший участие в войне на его стороне. Он послал в Галицию корпус русских войск под командованием князя Голицына, который уклонялся от боев с эрцгерцогом и даже пытался опередить князя Юзефа в занятии Кракова. Причем от города его заставила отступить только возникшая угроза боевого столкновения.

Тем не менее при заключении мира с Австрией в Вене Наполеон был вынужден считаться с мнением русского императора. А на создание из герцогства и обеих Галиций Королевства Польского Александр не соглашался. Однако, поскольку сражавшихся с австрийцами поляков требовалось чем-то вознаградить, он разрешил присоединить к герцогству только так называемую Западную Галицию вместе с Краковом, Люблином и Замосцким районом. Величка же с ее соляными копями осталась в совместном владении герцогства и Австрии. При этом бывшая Галиция, образованная во время первого раздела Речи Посполитой, должна была сохраниться у Австрии, поскольку все три государства, осуществившие разделы, сохраняли свои польские территории. На такое расширение герцогства Александр согласился, и то только после торжественного уверения Наполеона в том, что о дальнейшем его расширении не будет и речи. Приязнь же Александра к Австрии выразилась в уступке ей Тарнопольского края из состава бывшей Галиции.

При всем этом кампания 1809 года оказала неоценимое влияние на дух польского народа, который он утратил в войне 1792 года и во время восстания Костюшко. И если в войне 1806 года поляки просто помогали французам, то в кампании 1809 года они уже участвовали как самостоятельная сила. Конечно, им не удалось одержать победу над неприятелем, но и победить себя поляки не дали. В своей армии польский народ обрел важнейший инструмент обеспечения независимости государства, в котором сосредоточились все самые лучшие его чувства, помыслы и силы.

Для народа, которому было еще очень далеко до создания нормального политического и общественного устройства и который еще не имел четкого понимания реальной политики, появление собственной армии явилось хорошей школой. В ней он учился отдавать и исполнять приказы. Именно в ней, основывавшейся на обязательной и всеобщей службе, стирались различия людей, существовавшие по их рождению и владению имуществом. Даже те массы крестьян, которые под влиянием указа от 21 декабря 1807 года и всеобщей нищеты покидали свои земли, нашли в армии определенное прибежище и условия существования. Поэтому возрождение нации началось не в результате парламентской борьбы и государственных переворотов, а вследствие создания храброй армии и появления того здорового духа, какой она порождала вокруг себя,

Война 1809 года, хотя ее результаты и не отвечали ожиданиям, высветила фигуру князя Юзефа Понятовского, но и в ходе своего развития показала, насколько еще малого прогресса в понимании современной политики добился польский народ. Оппозиция из числа республиканцев подняла голову и с началом кампании сразу же стала использовать любую возможность для захвата власти в стране. Причем неосознанно способствовал ей в этом Фридрих Август.

Накануне войны председателем Государственного совета и одновременно Совета министров он назначил одаренного и просвещенного Станислава Костку Потоцкого, но ни ему, ни Совету министров не доверял настолько, чтобы предоставить им в свое отсутствие более широкие полномочия. Поэтому Фридрих Август передал их более крупному органу – Государственному совету, где государственные советники заседали вместе с министрами. Но это не прибавило уважения правительству, которое обвиняли в нехватке энергии. Тогда французский резидент Серра зашел так далеко, что с помощью оппозиции захотел подчинить себе правительство, для чего задумал использовать созданный в Варшаве для ее обороны директорат и распространить его власть на всю страну. После же оставления польской армией Варшавы он попытался сформировать правительство в городе Тыкоцин. В свою очередь, министры, не пришедшие к единому мнению, стоит ли им оставаться в Варшаве, где они могли превратиться в игрушку в руках австрийцев, переехали в Торунь, а затем в Тыкоцин.

Не лучше обстояли дела и в Галиции, где князь Юзеф учредил Центральное правительство под руководством владельца майората Станислава Замойского. Причем этот Замойский решил править сам, опираясь на постановления четырехлетнего сейма, а поэтому быстро вступил в столкновение с армией и князем Юзефом, который, невзирая на свои политические убеждения, тоже пользовался услугами варшавских республиканцев и даже доверил одному из них, а именно Городискому, вопросы снабжения войск.

При этом князь Юзеф взял гражданскую власть в свои руки и осуществлял ее с помощью военных не только в Галиции, но после отвоевания Варшавы и во всем герцогстве. Причем против такого военного правления поступали многочисленные жалобы, главным образом на расточительность и чрезмерные поставки.

Недовольные сгруппировались вокруг Замойского, а когда князь Юзеф не принял Коллонтая, докучавшего ему своими советами, тот обиделся, отправился к Замойскому и по договоренности с ним предъявил обвинение Понятовскому, которое Замойский передал королю. Между тем у Фридриха Августа были основания обижаться на князя Юзефа, который, возгордившись своей победой, полностью игнорировал находившегося вдали от полей сражений короля, не передавал ему приказы на подпись и не упоминал его имя в своих приказах. Однако королю, отстранившемуся от войны, было трудно бороться с победившим в ней лидером.

Окончание войны и решение о присоединении к герцогству Западной Галиции не положили конец этому разладу – возник новый вопрос о том, на каких основах осуществить присоединение этой территории, которая более четырнадцати лет развивалась отдельно от Польши. При этом поляки из Галиции выдвинули идею о создании комиссии в составе шести членов – по три из герцогства и Галиции, которая бы занялась данным вопросом и разработала бы необходимые изменения в конституции.

Предложение было вполне естественным, но в тех условиях это привело бы к бесконечным и безрезультативным совещаниям, так как на них сторонники конституции 3 мая без Поланецкого универсала выступали бы против конституции герцогства и Кодекса Наполеона. Хорошо еще, что король под влиянием Наполеона пресек эти попытки, 7 декабря 1809 года своим указом присоединил Галицию к герцогству и, распустив временное правительство, подчинил его министрам герцогства и его Государственному совету. Распространив другим декретом конституцию герцогства на присоединенные территории, он создал четыре новых департамента, увеличив число дворянских депутатов на сто, депутатов тминных собраний на шестьдесят шесть, а сенаторов на тридцать человек.

В 1810 году Государственный совет получил детально продуманную внутреннюю организацию всех отделов по направлениям их работы.

1809 год не укрепил дружбу между Александром и Наполеоном, а увеличившееся вдвое Великое герцогство Варшавское не стало тем звеном, которое бы их связывало. Обязанное своим возникновением Наполеону, оно со своей уже шестидесятитысячной армией образовало его форпост на востоке, к которому обращались помыслы и сердца поляков в западных губерниях России.

В случае войны эти губернии вместе с герцогством могли стать на сторону Наполеона, создавая тем самым внутреннюю опасность для Российского государства, а этого Александр и его придворная олигархия допустить не могли. Польша в их глазах представала как единое целое, и было ясно, что распоряжаться ею мог только один правитель – Наполеон или Александр. При этом Наполеон в интересах крепкой, настоящей дружбы с Александром, за то, что тот разделил с ним свою власть над миром, готов был пожертвовать Польшей. Но после того, как Александр в 1806 году отклонил сделанное ему предложение, и после 1809 года осуществить подобное стало намного труднее. Ведь теперь такое могло быть осуществлено только с согласия герцогства, которое, вероятно, можно было получить после передачи Польше западных губерний.

Однако в этом случае, даже если Польша и оказалась бы под скипетром русских императоров, которые правили бы ею как польские короли, Россия, передав ей Литву и Червонную Русь, была бы вынуждена отодвинуть свои границы за Днепр и Двину в Азию. А это ей совсем не улыбалось, и на такое Александр вряд ли бы отважился. Тем более что, несмотря на все свои неудачи в 1806 и 1809 годах, он все же в глазах российского общественного мнения компенсировал их приобретением Белостокской и Тернопольской областей.

Неудивительно, что Александра одолевали сомнения и он колебался в выборе правильного пути. Поначалу русский император обрушил свой гнев на поляков и тех, кто поспешил перебраться из Литвы в герцогство, начав их преследовать. Затем отправил Чарторыйского в Варшаву с тем, чтобы своим проектом восстановления Польши склонить польское правительство и в особенности князя Юзефа отвернуться от Наполеона. Когда же они отказались, то Александр избрал более удобный способ реализации своих замыслов – сначала привлечь на свою сторону поляков в Литве, а потом с их помощью поляков в герцогстве.

В губерниях, располагавшихся в Польше, национальный характер поддерживался в учебных заведениях и частично в учреждениях, а объединял его в определенное единое целое, скорее всего, сохранившийся в них литовский устав. При этом было нетрудно предоставить им, как Великому княжеству Литовскому, широкую политическую автономию, так как такое не сильно раздражало бы русских, о чем свидетельствовал недавний пример Финляндии. Причем организованное таким образом Литовское княжество могло бы эффективно быть противопоставленным Великому герцогству Варшавскому, так как оно превосходило бы его по территории, а также населению и не нуждалось бы в ослаблении своей экономики, чтобы выставить несоразмерную его силам армию.

С этой идеей Александр I обратился к Чарторыйскому, но тот, памятуя прошлый опыт и не доверяя его словам, язвительно отказался. Тогда Александр обратился к князю Михаилу Огинскому, который его предложение принял и вместе с рядом влиятельных литовских помещиков приступил к разработке проекта. Причем самым отважным из них оказался практичный и разбиравшийся в политике молодой князь Ксаверий Любецкий, который, не тратя сил на составление дальнейших планов воссоздания Королевства Польского, принялся за работу.

Работа была не простой, потому что речь шла о придании Великому княжеству такой формы, которая меньше всего вызывала бы сопротивление русских. Поэтому совещания в тесном кругу привлеченных к ней лиц длились долго, а помогал им находившийся в то время в большой милости у Александра I его секретарь Сперанский. И их труд увенчался сначала представлением русскому императору памятной записки, где излагалась только сама суть, а затем и проекта указа, который должен был объявить высочайшее решение.

Предложенная ими организация Великого княжества Литовского могла быть чрезвычайно эффективной, потому что его население, и в особенности дворянство, довольное своим положением, не имело бы никаких оснований завидовать своим соотечественникам из Великого герцогства Варшавского. И Наполеон, в случае объявления войны России, не имел бы за собой Литву, а может быть, и Варшаву, а поэтому, памятуя опыт Тильзита, вряд ли бы решился на войну в подобных условиях.

Можно также с уверенностью предположить, что Александр для того, чтобы заполучить Великое герцогство Варшавское, в удобный момент решил бы объединить герцогство и княжество с их согласия, а затем провозгласил бы себя польским королем, о чем он думал и вовсе этого не скрывал. Такое поляки, в том числе и из Варшавского герцогства, тоже имели в виду, поскольку они все больше разочаровывались в эгоистичном поведении Наполеона и в его политике их эксплуатации, теряя в него веру.

И все же Александр на подписание готового указа и провозглашение Великого княжества Литовского не решился, поскольку, пытаясь поймать поляков на эту приманку, всерьез об этом не задумывался. Между тем война с Наполеоном неотвратимо приближалась, и тогда Александр пообещал полякам, что после победы над Наполеоном он восстановит не Литовское княжество, а Польшу в целом. При этом русский император без колебаний прибег к услугам секретных посланников и к гражданам герцогства, чтобы убедить их отвернуться от Наполеона.

Чарторыйский согласился участвовать в этом, но князь Юзеф, когда тот к нему обратился по данному вопросу, отогнал от себя искушение совершить предательство. Поляки в герцогстве тоже не попались на удочку иностранного монарха, хотя раньше польские магнаты весьма охотно иностранным монархам подчинялись. И это явилось шагом вперед на пути исцеления нации, которая создала уже современную организацию органов власти и постоянной армии.

Князь Юзеф отправился в Париж, чтобы предупредить Наполеона о надвигавшейся угрозе начала войны. Тут же для защиты герцогства было принято решение о перемещении французских войск на восток, ускорении строительства его укреплений и значительном увеличении польской армии до восьмидесяти тысяч человек.

Сейм, открывшийся 5 декабря 1811 года, несмотря на финансовое банкротство и усилившуюся нищету, воодушевленный приближением войны, дававшей возможность возрождения отчизны, решительно и единогласно поддержал своего короля и Наполеона. По представлению правительства и нового министра финансов Тадеуша Матушевича он провел большую налоговую реформу, внеся лишь несколько изменений в порядок сбора налогов, не меняя их ставки.

В российском же разделе благодаря проектам Александра сохранялся благожелательный в отношении России настрой. Так впервые, но не в последний раз после разделов Польши столкнулись друг с другом два противоположных мнения поляков. При этом, разделенные границами, они двигались к одной цели, но разными путями. Причем Огинский, Любецкий и многие другие в Литве поддержали Александра. Чарторыйский же заперся в Пулавах.

Тем временем Наполеон искал возможности договориться с Александром и был готов пойти на большие уступки в польском вопросе. Гарантии же для себя он попытался добиться, попросив руки сестры русского императора Анны³⁸. Когда же его предложение Александром было отвергнуто, он женился на дочери императора Священной Римской империи Франца II, ставшего в 1806 году императором Австрии Францем I, Марии-Луизе и заключил с Австрией тесный союз. В результате войны с Россией было уже не избежать.

В то время Наполеон тоже планировал возродить Польшу, о чем вел переговоры с Австрией. 12 декабря 1811 года он добился от нее согласия на уступку Галиции в обмен на Иллирию³⁹. Однако, когда в 1812 году с более чем полумиллионной армией, в состав которой входили также австрийские и прусские войска, Наполеон вступил в смертельную схватку с Россией, о возрождении Польского королевства не объявил, поскольку не желал связывать себя такой прокламацией при проведении мирных переговоров после окончания войны. Не хотел он и преждевременно будить обиды у бывших теперь вместе с ним Австрии и Пруссии, предоставив полякам самим проявить инициативу по возрождению исторической Польши.

Наполеон ограничился лишь тем, что направил в Варшаву в качестве своего чрезвычайного посла Доминика Пратта, порекомендовав ему побудить поляков самим восстанавливать свою родину. В связи с этим саксонский король как варшавский герцог перевалил бремя власти на плечи Совета министров, а тот созвал в Варшаве чрезвычайный сейм, маршалком которого был избран престарелый князь Адам Казимир Чарторыйский – отец приятеля Александра I Адама Ежи Чарторыйского.

В ответ на петицию поляков, прибывших в Варшаву из российской части Польши, а также по предложению министра финансов Матушевича сейм провозгласил Польшу независимым государством в его исторических границах и, призвав народ к созданию конфедерации Польского королевства, избрал Генеральный совет этой конфедерации в составе десяти депутатов сейма под председательством Чарторыйского. Затем конфедерация направила делегацию к Наполеону.

Он принял ее в Вильно, который занял после отступления войск Александра и где сразу же создал временное правительство из поляков. На просьбу делегатов взять возрождающееся польское государство под свою опеку Наполеон ответил: «Если бы я был поляком, то думал и чувствовал бы себя как вы… Я люблю ваш народ… Я хвалю все, что вы сделали. Если ваши намерения и усилия будут единодушны, то вы можете надеяться… Пусть в Литве, Жмуди, Витебске, Могилеве, Волыни, Украине и Подолье возродится такой же дух, какой я видел в Великой Польше, и тогда Провидение успешно завершит святость вашего дела».

Наполеон говорил правду, небеспочвенно подчеркивая необходимость достижения единодушия поляков, разделившихся на две ориентации, о которых он знал. Чего еще могли требовать от него поляки? Он шел им на помощь с полумиллионной армией и призвал их отличиться в бою. Ведь восстановление Польши зависело от победы над врагом, так как в случае проигрыша никакое обязательство Наполеона по ее возрождению не имело бы силы. Поэтому трудно признать правоту тех, кто утверждал, что поляки для того, чтобы напрячь все силы, нуждались в таком обязательстве. Это не повлияло бы на тех, кто придерживался русской ориентации.

Извлекая из памяти польских исторических воспоминаний «конфедерацию», Наполеон придавал ей магическое значение, которого у нее не было, как не было его и у «народного ополчения». При этом он и не думал передавать власть данной конфедерации и ее совету и упразднять действовавшее правительство герцогства, так как такое могло вызвать только ненужную путаницу. Поэтому, войдя в Вильно, он учредил в Литве тоже временное правительство из местных жителей. Конфедерация же должна была служить только интересам политической пропаганды с целью привлечения литовских поляков к борьбе. И это ему в какой-то мере удалось.

Однако если большинство литовских дворян за Наполеоном все же не пошло, то и он, несмотря на все свидетельства верности и преданности со стороны герцогства, полякам, их армии и даже князю Юзефу не верил, подозревая их в том, что они в любой момент могут переметнуться к Александру. В Литве же в отношении его начинаний дворянству не хватало энтузиазма, и поэтому Наполеон литовским полякам тоже не доверял. Все это и стало одной из многих, если не главной причиной поражения, которое постигло не только его, но и поляков.

Не доверяя полякам, Наполеон из части их армии создал только польский корпус под командованием князя Юзефа, который состоял из трех дивизий – Домбровского, Княжевича и Зайончека – общей численностью в 32 000 человек и 70 пушек, а остальные польские полки распределил среди разных французских корпусов и дивизий. Причем всех поляков он выдвинул вперед, желая, чтобы они находились в первом эшелоне и в первых рядах бились за свое дело, что они блестяще и делали. Однако благоразумие требовало, чтобы в тылу французской армии, а именно в Литве, была оставлена хотя бы одна польская дивизия.

Опираясь на эту дивизию, созданное в Вильно польское правительство могло бы формировать новые польские полки, бороться со следовавшими за армией мародерами и в нужное время отразить русские войска при их попытке пробиться с юга в тыл французской армии. Однако Наполеон не захотел поручать ему столь важные задачи, которые могли выполнить только верные польские части. В странном ослеплении он поручил охрану тыла армии от вторжений русских войск с юга союзному австрийскому корпусу под командованием генерала Шварценберга, коварно его предавшему.

Между тем в этом тылу, а именно в Литве, дела обстояли плохо. Польские полки формировались, но довольно вяло, а правительство должной энергии, какую Наполеон от него ожидал при сборе припасов, не развило. Поэтому его председателем сделали французского генерала. К тому же литовское дворянство не желало идти офицерами в жандармерию, считая это оскорблением своего достоинства, хотя такая жандармерия могла стать эффективной защитой не только для воюющей армии, но и для местного населения.

Ведь французских солдат и их немецких союзников стала охватывать деморализация. Как только они переправились через Неман, то сразу же начали дезертировать из армии, создавать банды, грабить и убивать. И такое объяснялось тем, что солдатам, особенно из числа немцев, войны уже надоели и они жаждали вернуться домой с добычей. Поэтому для борьбы с мародерами требовалось снаряжать специальные карательные отряды.

Ситуацию обостряла и смута. Когда наполеоновская армия подошла к Литве, то среди литовских крестьян, все еще находившихся в полной крепостной зависимости, но знавших о ее упразднении в герцогстве, самопроизвольно возникло или было кем-то спровоцировано соответствующее движение. В результате войну с Россией литовское крестьянство восприняло как сигнал для борьбы за свое освобождение, что привело к вспыхиванию самопроизвольных крестьянских бунтов. И хотя они были подавлены, литовские дворяне понимали, что сохранения крепостничества они могут ожидать только от русского императора. Таким образом, вопрос о крепостной зависимости крестьян, не решенный перед падением польского государства, превратился в препятствие на пути его возрождения.

Наступила настоящая катастрофа и даже нечто более страшное. Ведь пятисоттысячная армия не способствовала, а скорее препятствовала достижению победы. Причиной же этого явилось то, что Наполеон выступил с ней, не заготовив припасов, а объяснялось такое тем, что, ведя до сих пор войны в богатых странах, он обеспечивал себе провиант за счет них. Литва же такого дать ему не могла, поскольку войско Александра I, отступив из нее за Днепр и Двину, забрало с собой все, что могло, а остальное уничтожило.

В результате Великая армия испытывала нужду уже с самого начала своего наступления, точнее, преследования неприятеля, начиная с переправы через Неман 25 июня и вплоть до сражения под стенами Смоленска и взятия этой крепости 17 августа 1812 года, сожженной вместе с припасами отступавшими русскими.

Ввиду всего этого на военном совете в Смоленске люди, лучше знавшие сложившееся положение, среди которых был и Понятовский, порекомендовали Наполеону воздержаться от дальнейшего продвижения вглубь России зимой, остановиться на ее границах и, наладив оборону, заняться организацией оперативной базы в Литве. Но Наполеон не внял этому предложению и пошел на Москву на свою погибель.

Его ввел в заблуждение тот факт, что до той поры, одержав победу и овладев вражеской столицей, ему несколько раз удавалось выкрутиться из опасного положения и добиться выгодного мира. Он думал, что в результате быстрого захвата Москвы так будет и на этот раз. При этом Наполеон ошибочно полагал, что, разбудив патриотический энтузиазм поляков и создав польское правительство в Вильно, а затем и в Минске, ему удастся обеспечить свою оперативную базу. Ошибался он и в том, что российская зима не окажется суровей, чем та, какую ему пришлось пережить в 1806 году в Пруссии. В результате все эти ошибки оказались для него роковыми.

После победоносной, но весьма кровопролитной битвы при Бородино⁴⁰ 15 сентября 1812 года он вышел к Москве⁴¹ и нашел ее покинутой населением и объятой пожарами. Неприятель опять отступил, но на предложения о заключении мира не отвечал, и 18 октября Наполеон был вынужден начать отступление в условиях преждевременной зимы.

Литовские поляки подвели Наполеона. Он оставил им страну в тылу своей армии, ожидая, что они сами все организуют. Но для этого у них не хватало сил, так как Наполеон не оставил им ни одной польской дивизии. А без такой поддержки у польского дворянства в Литве не хватало веры и энтузиазма, какие некогда оно выказало в прусском разделе. Доставлять припасы из опустошенной страны при самых худших дорожных условиях было довольно трудно. К тому же сказалась пророссийская ориентация подавляющего числа дворян – к моменту отступления Наполеона никто больше не желал жертвовать ему свою жизнь и имущество.

В условиях суровой зимы отступление Великой армии вылилось в настоящую катастрофу. Деморализация армии достигла таких размеров, что не хватало лошадей для пушек. Зато их было в избытке для возов с трофеями. Теперь уже русские войска начали преследование французов. Они рвали их на части и уничтожали их отряды. Затем Наполеон потерпел поражение под Вязьмой⁴², а переправа через Березину 27 ноября закончилась полным разгромом его армии и бегством ее сильно поредевших частей⁴³.

Катастрофу усугубила измена Австрии, вспомогательный корпус которой располагался на юге. Командовавший им генерал Шварценберг маневрировал так, что позволил русскому адмиралу Чичагову⁴⁴, возвращавшемуся после заключения мира с Турцией, потревожить Варшаву казачьими набегами и соединиться в итоге с главными силами русских под Березиной. Сам же Шварценберг тем временем, разгромив небольшой русский отряд, стал преследовать его в южном направлении, занял Белосток и Варшаву, а потом, сдав ее русской армии 8 февраля 1813 года, отступил в Галицию.

На протяжении всей кампании польские солдаты храбро сражались. Так, корпус Понятовского после кровопролитной битвы одним из первых ворвался в объятый огнем Смоленск, затем в Бородинском сражении опрокинул левый фланг русских, а при переправе через Березину осуществлял ее прикрытие. При этом распределенные среди французских корпусов многочисленные польские подразделения разделили их судьбу. Тем не менее, несмотря на большие потери, князь Юзеф вернулся со своим корпусом в Польшу, везя за собой пушки. Сначала он разместился в Варшаве, а потом отошел в Краков и спешно организовал в нем оборону.

Поляки же в герцогстве и их правительство, когда до них дошла весть о переправе через Березину и разгроме французской армии, оказались в очень трудном положении. При этом оставленный Наполеоном в Варшаве в качестве посла при польском правительстве Пратт не оправдал его доверия и, деморализовав поляков, предательски изложил «подружившимся» с ним австрийцам, которые только и ждали падения Наполеона, истинное военное положение. Тем временем сам Наполеон быстро проследовал через Варшаву в Париж, чтобы организовать новую армию и склонить чаши весов войны в свою пользу. Причем многие продолжали верить в его победу, а Пруссия и Австрия заняли выжидательную позицию, хотя тайно и общались с Россией.

Возможно, исход смертельной битвы находился в руках народа, который уже дважды затевал бесплодную борьбу, ожидая помощи французов. Теперь уже Наполеон с новой армией стоял на его границах в Саксонии и ожидал от поляков, что они поднимут восстание в тылу русских войск.

В связи с этим возникает вопрос – когда же для польского восстания возникали наилучшие перспективы? Когда полякам лучше всего могло удаться завоевание независимости своими силами?

Следует сразу отметить, что на такую перспективу мог рассчитывать только тот народ, который был бы в состоянии сосредоточить все свои силы на одном направлении и бросить их на чашу весов своей судьбы. Однако поляки, медленно оправлявшиеся от предыдущего падения, разделенные по двум ориентациям и явно не желавшие продолжения войны, не созрели для этого. При этом, потеряв веру в Наполеона, правительство герцогства опасалось, что Наполеон, даже в случае победы, без колебаний пожертвует Польшей ради достижения мира.

В последний момент из исторического прошлого вытащили на свет идею народного ополчения. Но сделано это было совершенно напрасно, так как цвет нации, организованный в регулярную армию, разделил ее судьбу, а холопы для самостоятельных действий не доросли. Поэтому правительство герцогства обратилось к Александру I, чтобы с ним обо всем договориться и передать решение польского вопроса в его руки.

Со своей стороны Александр I был явно готов к этому, но только до той поры, пока находился со своей армией в Литве и мог опасаться противодействия поляков. Когда же он перешел Неман и не встретил никакого сопротивления, то старался только избежать стычек с поляками. Поэтому Александр обошел Варшаву и вместе со своим войском направился к Калишу, не тронув князя Юзефа в Кракове и стараясь переманить его на свою сторону.

В результате князь Юзеф оказался на перепутье. С одной стороны, Наполеон, сосредоточивший свою новую армию в Саксонии и готовившийся снова схватиться с Александром, взывал к нему с призывом вернуться в герцогство и организовать восстание поляков в тылу российской армии, а с другой – польские власти склоняли его довериться Александру и его обещаниям.

Пока он колебался и медлил с принятием решения, российский генерал Остен-Сакен, стоявший с войсками недалеко от Кракова, призвал его сложить оружие, что побудило князя Юзефа, пользуясь договоренностями с австрийцами, отправиться с остававшимися у него пятнадцатью тысячами солдат через территорию Австрии в Саксонию и соединиться там с Наполеоном. Честь польского войска была спасена.

Между тем Фридрих Вильгельм III, поддавшись всеобщему стремлению немцев и желая сбросить с себя иго Наполеона, связался с Александром I и вместе с ним в мае 1813 года потерпел поражение при Лютцене⁴⁵.

Однако теперь в войну вступила Австрия, и общая коалиция государств в трехдневной битве под Лейпцигом, прошедшей с 16 по 19 октября, наголову разбила Наполеона. Причем в этом сражении поляки под командованием князя Юзефа и Домбровского приняли заметное участие. При этом князь Юзеф, прикрывавший отступление армии, погиб в водах реки Эльстер под Лейпцигом, но остальная часть польского войска, оставшись верной знамени Наполеона, с боями последовала за ним во Францию. 31 марта 1814 года Париж капитулировал, после чего Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльба.

Поляки шли за Наполеоном со времен легионов, до последней минуты рассчитывая на то, что вместе с ним им удастся возродить свою родину. Они следовали за ним, убежденные в том, что в противном случае им придется быть вечно приговоренными к жизни в неволе под пятой государств, разделивших Польшу. Они не проиграли в этом, так как Наполеон создал Великое герцогство Варшавское, но ничего не потеряли также и в его разгроме, поскольку своими ратными свершениями и результатами работы правительства герцогства продемонстрировали миру свою политическую жизнеспособность. Это настолько воодушевило Александра I, что, увидев достижения поляков, он продолжил дело, начатое Наполеоном.

Наполеон оставил Польше великое наследие. Его военный гений разрушил казавшиеся вечными границы разделов, создал польскую армию и научил ее воевать. Он ликвидировал в Польше средневековые пережитки и построил в ней такую правовую и политическую систему, на которую мог положиться в трудные времена. И все эти блага Александр свести на нет уже не мог.

В октябре 1814 года для упорядочения европейских дел в Вене собрался конгресс победивших и сославших Наполеона на остров Эльба, а также восстановивших во Франции правление монархов – представителей династии Бурбонов. Причем Наполеона разгромили в союзе с Англией все те же державы, которые за двадцать лет до тех событий совершили раздел Речи Посполитой. Поэтому было естественно, что, исключив из числа участников конгресса детище Наполеона – Великое герцогство Варшавское, они решили восстановить границы своих польских территорий, захваченных в результате третьего раздела, и вернуться к договору 1797 года о стирании имени Польши. Этого требовала Австрия, а больше всего Пруссия, желавшая вернуть себе районы, из которых было образовано Великое герцогство Варшавское.

С этим, однако, не соглашалась Россия, которая ценой неимоверных усилий и жертвы своей столицы – Москвы сломила мощь Наполеона и в ходе преследования французских войск заняла территорию Великого герцогства Варшавского. Ведь в противном случае ее армии пришлось бы оставить его территорию, а самой пребывать с пустыми руками. Награду же за все понесенные лишения российский император Александр I видел только в передаче России герцогства, в котором он уже учредил свое правительство, получившее название Временного верховного совета.

При этом на простое присоединение герцогства к России, точнее, к ее землям в Литве и Южной Руси, отошедшим к ней в результате разделов, остававшимся в таком случае с пустыми руками Пруссии и Австрии пойти было трудно. Неприемлемо это было даже для Франции и Англии, потому что тогда самодержец необъятной России обосновался бы в середине Европы на Висле и Варте и стал бы нависать над ней. Поэтому русским требовалось найти подходящее название и способ захвата герцогства, а в этом Александр слыл искусным мастером.

Названием при захвате герцогства могло быть только Царство Польское, на создание которого Наполеон так и не решился. Теперь Александр озвучил эту идею своим союзникам и полякам. Их требовалось убедить в своей правоте и показать им, что польская территория русского раздела тоже войдет в это Царство. Поэтому, не дожидаясь согласия союзников, после оккупации Франции он уже в 1814 году призвал в Париж прибывшие в эту страну вместе с Наполеоном польские войска и провел их смотр в пригороде французской столицы Сен-Дени, сказав им: «Мы научились уважать друг друга на полях сражений».

Затем Александр отправил их вместе с Генрихом Домбровским в Варшаву под командование своего брата Константина для реорганизации. Это было сделано достаточно быстро, поскольку туда со всех сторон стекались бывшие солдаты и офицеры.

Для успокоения общественного мнения Запада требовалось также обозначить, что само Царство Польское будет жить самостоятельно и отделять Запад от России, что русский император, как польский король, будет править в нем иначе, чем самодержец российский у себя в России, то есть как конституционный монарх.

Ведь победа над Наполеоном была достигнута под лозунгом освобождения европейских государств и народов от его деспотизма и установления истинной свободы. Причем общественность на всем Западе осознала это сначала в Германии, для которой последняя война с Наполеоном являлась освободительной (Befreiungskrieg).

Свобода должна была просматриваться и в конституции, как в той, какую были вынуждены принять даже вернувшиеся во Францию Бурбоны. При этом возглавил данное освободительное и либеральное движение именно предводитель королей Александр I, завоевавший себе вследствие этого неизмеримое влияние и популярность на всем Западе. Поэтому, восстанавливая Польское королевство, он должен был дать ему конституционное правление, причем более либеральное, чем это гарантировала конституция Великого герцогства Варшавского.

Тем не менее получить согласие держав на Венском конгрессе на предоставление русским царям польской короны было непросто. И хотя еще до этого Александр взамен на свое обещание передать Пруссии всю Саксонию получил ее согласие, Австрия и другие страны не желали такого усиления пруссаков в Германии. Франция же и Англия, понимая, что передача Царства Польского под скипетр русского императора, несмотря на все конституционные гарантии, перенесет Россию в центр Европы, заявили о своей готовности согласиться на создание Царства Польского только при условии, что оно будет по-настоящему независимым и воссоздано в своих исторических границах.

В декабре 1814 года спор по польскому и саксонскому вопросам обострился настолько, что в воздухе снова запахло войной. Поэтому великий князь Константин от имени Александра I призвал в Варшаве польское войско к готовности пролить кровь во имя своей родины, на что в ответ оно потребовало ее восстановления.

Оппозиция на конгрессе, преднамеренно выставив неприемлемые условия, не смогла выиграть дело, потому что, пугая Австрию и Пруссию потерей польских провинций, толкала их в объятия Александра. Он воспользовался этим и заплатил за данные провинции тем, что отдал Пруссии из Великого герцогства Варшавского земли вокруг Познани, какие она жаждала заполучить для прямого соединения прусской Померании с Силезией, а Австрии вернул Тернопольскую область, которую выторговал у нее в 1809 году.

Однако Пруссия и Австрия не желали отдавать Краков, стремясь, каждый со своей стороны, сохранить его за собой. В результате Краков с его окрестностями был признан вольным и независимым городом, а вот Величка с ее соляными копями осталась за Австрией. Пруссия удовлетворилась получением половины Саксонии и Вестфальского королевства, а Австрия – уступкой ей Ломбардии и Венеции.

После этого в середине января 1815 года державы, принявшие участие в работе Венского конгресса, согласовали границы Царства Польского. Обрадованный таким решением Александр отправил соответствующее сообщение в Варшаву, а также известил об этом Костюшко, который, однако, не выразил ожидаемой благодарности, поскольку Александр не присоединил к Царству, как обещал, Литву.

Достигнутого согласия не нарушила даже высадка в марте на французскую землю покинувшего остров Эльба Наполеона и его триумфальное возвращение в Париж, которое вскоре закончилось битвой при Ватерлоо и его отправкой на остров Святой Елены.

Между тем 3 мая 1815 года по польскому вопросу вступил в силу договор между российским и австрийским императорами, договор между императором России и королем Пруссии, а также дополнительный договор между этими тремя державами, касающийся Кракова. Саксонский же король отказался от своих прав на Великое герцогство Варшавское.

Затем 9 июня все члены конгресса подписали его заключительный акт, объединив все индивидуальные договоры. А 26 сентября 1815 года, исходя из концепции поддержки правящих монархических династий и стремления подавить любые проявления революционного и национально-освободительного движения в Европе, был подписан акт об образовании Священного союза, в котором в основу международных отношений и управления государством был положен принцип веры, справедливости, милосердия и мира.

Договоры определили границу, отделявшую Царство Польское от той части, которая была передана прусским монархам под названием Великого герцогства Познаньского, сохраняли кроме вольного города Кракова южную границу Великого герцогства Варшавского и признавали, что Великое герцогство Варшавское в этих границах «будет неразрывно связано с Российской империей своей конституцией и вечно находиться во владении Императора Всея Руси, его наследников и преемников». Относительно же границы Царства с Россией было внесено чреватое последствиями положение: «Его Императорское Величество оставляет за собой право придать этому государству, имеющему отдельную администрацию, такое внутреннее расширение, какое он сочтет целесообразным». Дальше Александр пойти не решился, потому что российская олигархия была нацелена на простое включение Царства в состав абсолютистской России и была против отделения от нее территории польского раздела в пользу нового конституционного государства.

Впрочем, по сравнению с Петербургской конвенцией 1797 года о дополнительном разделе Речи Посполитой во всех решениях конгресса все же имелись определенные изменения. Тогда три властителя обрекли на вечную гибель не только польское государство, его народ, но даже само польское название страны. Теперь же, хотя и на небольшой площади, создавалось независимое польское государство, а существование польского народа признавалось в том числе и в тех районах, которые остались за пределами этого государства. Кроме того, в документах Венского конгресса было проработано такое устройство этого государства, которое должно было обеспечить его существование и развитие на всей его территории. Ведь в трактатах отмечалась необходимость сохранения «национального духа, торговых преимуществ и отношений, способных восстановить уверенность в управлении, порядок в финансовых делах, общее и личное благополучие каждого в провинциях нового ограничения».

В трактаты было внесено также положение о том, что «поляки, становящиеся подданными любой из высоких договаривающихся сторон, получат институты, которые обеспечат сохранение их национальности в тех формах политического существования, какие им сочтет возможным предоставить соответствующее правительство, под власть которого они перейдут». При этом монархи Пруссии и Австрии согласились на такое не только из-за того, чтобы выглядеть не хуже Александра, но и из опасения, что в противном случае Царство Польское получит притягательную силу в глазах поляков в Познани и Галиции. А такую опасность им хотелось отмести. Поэтому, не принимая на себя обязательств в пределах данных свобод, все три монарха, признав союз, призванный объединить польский народ в трех областях, зашли довольно далеко.

Если раньше тех помещиков, которые владели поместьями в нескольких областях, находившихся под управлением разных государств, заставляли оставлять свои владения только в землях, относившихся к одному разделу, то теперь им были предоставлены все права на собственность, располагавшуюся на территориях разных разделов. Кроме того, каждому жителю предоставлялось право приобретения собственности в другой стране на основании получения наследства, дарения, перерегистрации или в ходе заключения брака. Причем владельцы имущества в разных государствах, так же как и их доверенные лица, получили право на приобретение паспортов для проезда к своим владениям.

Кроме того, был разрешен «сплав», то есть плавание по всем рекам и каналам во всех частях старой Польши (в границах 1772 года) на всем их протяжении вплоть до устья, независимо от того, являлись ли те реки судоходными в тот момент или станут таковыми в будущем. Это относилось и к каналам, которые могли быть прорыты в дальнейшем. При этом право свободного пользования водными артериями предоставлялось всем полякам, независимо от их проживания в том или ином разделе. Такие же правила относились и к портам. Поэтому были отменены все сборы, кроме одного, являвшегося вполне умеренным и взимавшегося совместными уполномоченными на содержание рек и каналов.

Было также согласовано положение, которое гласило: «В будущем и навсегда между всеми польскими провинциями (в границах 1772 года) разрешить неограниченное обращение любых товаров сельскохозяйственного и промышленного производства с оплатой по единым тарифам пошлины, не превышающей 10 процентов от стоимости товара». При этом перевозимые товары должны были иметь местный сертификат. Транзитную же торговлю предусматривалось сделать совершенно свободной во всех частях бывшей Польши и облагать только самой умеренной пошлиной. Причем ее неизменная величина за торговлю и речные перевозки должна была устанавливаться специальными комиссарами на срок до шести месяцев.

Создавая на землях бывшей Польши новое небольшое царство, окруженное тремя польскими разделами, и сохраняя тем самым политическое разделение поляков, Венский конгресс закрепил тем не менее национальную и экономическую целостность польского народа. Однако, разрешая таким образом большой и трудный польский вопрос, он не дал никаких гарантий постоянства и даже, как выяснилось позже, создал способ, который невозможно было осуществить. Ведь признание народа в качестве национального и экономического целого, а не политического объединения неизбежно вело либо к политическому объединению, либо к национальному разделению. И было вполне предсказуемо, что народ будет стремиться к этому объединению, а разделяющие его государства станут прилагать усилия к еще большему разделению поляков в национальном и экономическом плане.

В своем стремлении к объединению поляки могли рассчитывать действительно только на польского короля, а также на российского монарха, но, чтобы добиться этого, они должны были глубоко озаботиться державными интересами России, связать себя с ее императором и народом. Возможно, до такого и дошло бы, если бы император и русский народ согласились присоединить к Царству земли, захваченные в Литве и Червонной Руси, потому что увеличившееся таким образом Царство нависло бы над Пруссией и Галицией, прокладывая путь к войне за присоединение захваченных ими территорий.

Однако Александр I не пошел на это потому, что не нашел поддержки со стороны своего народа. Но без такого полякам было трудно поддерживать отношения с Россией, ведь им мешали глубокие культурные различия между Западной Польшей и Восточной Россией. Конечно, некоторые наиболее смелые польские политики, такие как Любецкий, а потом и Велепольский, пробовали пойти по данному пути, но народ за ними не пошел.

Со своей стороны Россия, быстро вошедшая в противоречие с Царством Польским, не отстаивала решения Венского конгресса и не добивалась их выполнения в Великом герцогстве Познаньском и Галиции. После же польского восстания 1830 года она и вовсе присоединилась к Пруссии и Австрии в их политическом и национальном угнетении поляков. Но об этом речь пойдет позже.

Для создания проекта конституции уже в 1814 году Александр I созвал особый комитет в составе четырех именитых поляков и одного русского по фамилии Новосильцев⁴⁶, поручив ему приблизить органы управления и законодательство Великого герцогства Варшавского к национальным обычаям, а также проработать вопрос о реформировании сельских отношений. Когда работа была закончена, самый видный член комитета князь Адам Чарторыйский с ее результатами отправился на Венский конгресс, где в мае 1815 года Александр изложил ему «Принципы конституции», а затем отправил в Варшаву с манифестом, провозглашавшим Царство Польское.

Это было сделано в торжественной обстановке 20 июня. Тогда же объявили и правила, которые должны были применяться до провозглашения конституции.

Окончательную редакцию текста конституции с помощью Станислава Потоцкого и Новосильцева осуществил лично Александр I после приезда в Варшаву. Сама же конституция была объявлена 27 ноября 1815 года.

В ее основе лежал принцип, согласно которому Царство Польское считалось навечно связанным с Российской империей, а корона Царства должна была принадлежать Александру и передаваться по наследству его преемникам на российском престоле. При этом предусматривалось, что король этого Царства будет править в установленном конституцией порядке, назначая своего наместника, который станет проводить совместную с Российской империей внешнюю политику. Это подразумевало участие Царства в русских войнах, а также в мирных и торговых договорах. В дальнейших своих положениях конституция основывалась на конституции Великого герцогства Варшавского, но развивала и изменяла ее в двух направлениях.

Она расширяла гражданские свободы в либеральном направлении, предоставляя всем гражданам свободу вероисповедания, свободу печати, защиту прав всех, независимо от сословия и звания, право на детально определенное neminem captivabimus⁴⁷, свободу личного перемещения вместе со своим имуществом, неприкосновенность собственности и рассмотрение дел только в компетентных судах. Польский язык вводился в органах власти, в суде и армии, а всем гражданам гарантировалось право на занятие любой должности. Однако равенство в гражданских и политических правах предоставлялось только лицам христианских вероисповеданий. Евреи же таких прав были лишены.

Конституция сохранила организацию сейма, расширила его законодательную власть по всем вопросам, но оставила принцип, согласно которому сейм имел право принимать только те законопроекты, которые предоставлял ему «польский царь». Она сохранила также Государственный совет под руководством наместника, который заседал либо в составе тесного круга одних только министров – так называемого Административного совета, либо в расширенном виде с участием всех его членов – Общего собрания. При этом наместник имел на них решающий голос, за исключением принятия подведомственных постановлений.

Зато конституция изменила административную систему, что соответствовало принципу «сделать ее более национальной и приблизить к конституции 3 мая» и стремлению разрушить под этим лозунгом продиктованную Наполеоном систему власти, чтобы она служила интересам государства, и создать на ее месте систему, отвечавшую интересам оседлого дворянства. Это и было сделано путем введения коллегиальности в работе министерств и префектур.

При этом министерства стали называться Управляющими комиссиями, состоящими из государственных советников и генеральных директоров, которые проводили совещания под председательством министра, которому оставили только исполнительные функции. Одновременно в работе комиссии, занимавшейся вопросами конфессий и народного просвещения, было предусмотрено участие духовенства, а в комиссии по делам юстиции – членов Верховного суда. Произошли изменения и в департаментах, которые теперь стали называться воеводствами. В них вместо префектур были введены правительственные воеводские комиссии, состоявшие из председателей и комиссаров. Причем исполнительная власть была в руках председателей.

Конечно, принцип коллегиальности органов власти делал эти учреждения менее энергичными и понижал их ответственность. Однако это упростило заполнение рабочих мест гражданами, которые в случае принятия единоличных решений не смогли бы справиться с поставленными перед ними задачами из-за отсутствия профессиональных знаний.

Создатели новой конституции уделили особое внимание заполнению должностей, поскольку профессиональная польская бюрократия, которая начала складываться во времена герцогства и привыкла только исполнять идущие сверху приказы, их не устраивала. Поэтому они внесли в конституцию положение о том, что «должности председателей судов первой инстанции, воеводских комиссий и апелляционных трибуналов, членов воеводских советов, кабинетов депутатов и депутатов сейма, а также сенаторов не могут быть доверены любому гражданину, а только землевладельцам».

Более того, при создании воеводских советов им было поручено осуществить отбор кандидатов «на судебные должности в первых двух инстанциях и проверить списки кандидатов на административные должности». При этом должностное лицо, окончившее высшее учебное заведение и посвятившее себя профессиональной деятельности, должно было понимать, что его положение и продвижение по службе зависят от признания его заслуг начальником, а также от доверия воеводского совета, какие, не имея соответствующего протеже, он может легко потерять. Тот же чиновник, который не являлся землевладельцем, претендовать на высшие ступени карьерной лестницы не мог.

Наряду с этим конституция уполномочивала воеводские советы «следить за благосостоянием» своих воеводств. Указом от 11 ноября 1817 года наместник придал этому положению широкое значение, поручив советам представлять правительству свои наблюдения и выводы, направленные на повышение благосостояния воеводства и его жителей в области сельского хозяйства, образования и деятельности благотворительных учреждений, хотя и не предоставил им даже толики исполнительной власти и права наложения каких-либо обременений или выплат без прямого на то разрешения верховных властей, что создало тем не менее определенные зачатки воеводского самоуправления. Кроме того, советам было предоставлено право сообщать правительству о любых злоупотреблениях со стороны гражданских и военных должностных лиц.

Важнейшим, пожалуй, изменением в административной системе являлось полное упразднение повятовых властей, введенных конституцией Великого герцогства Варшавского. По замыслу авторов новой конституции, это должно было сократить число чиновников и упростить администрирование вследствие ликвидации одной властной инстанции. При этом местные тминные органы управления подчинили непосредственно правительственным воеводским комиссиям.

В конституции значилось, что «для организации исполнения правительственных приказов конечными органами управления краем являются муниципальные учреждения в городах, а в каждой гмине – войт». При этом из указов, реализующих данное положение конституции, просматривается, что оно вытекало из замыслов упразднения свободы сельского населения.

Тем не менее конституция должна была улучшить положение самого многочисленного слоя в стране – крестьянства. Ведь правитель единственной на тот момент страны в Европе, где в полной мере процветало рабство, – России, с его либеральными наклонностями, стремился создать в Царстве для Российской империи не только модель конституционного правления, но и пример освобождения крестьян от крепостного права. Поэтому еще в середине 1814 года он создал комитет по реформам, призванный «выработать средства, чтобы улучшить судьбу крестьян и открыть им путь к постепенному обретению независимого существования».

Во главе этого комитета Александр I поставил Чарторыйского, а к его работе привлек решительных демократов, таких как Анджей Городиски. При этом Чарторыйский должен был действовать совместно с Любецким, который во временном правительстве Царства Польского владел портфелем министра внутренних дел. И именно от этих двух человек зависел успех всего предприятия. Ведь они прекрасно знали свое дело, поскольку никто лучше их не понимал, в какое смятение поверг правительство герцогства королевский указ от 21 декабря 1807 года.

Имелось много способов решить крестьянский вопрос, начиная от предоставления крестьянам права бессрочной аренды принадлежавшей им земли с определением обязательных повинностей и заканчивая передачей этой земли в полную собственность. Нужно было только выбирать между методами, но и быть готовыми к тому, что какую бы, пусть даже самую скромную, форму они ни избрали, им все равно пришлось бы столкнуться со стойким сопротивлением большинства помещиков.

Поскольку их взгляды разделяли не все, то эти два наиболее выдающихся политика нашли способ решить проблему с оппозицией со стороны шляхты, который позже стал образцом устранения неприятных дел. Им стал опрос – было решено проконсультироваться с самыми широкими кругами граждан в повятовых советах. Городиски составил вопросы и даже указал варианты ответов, а Любецкий разослал эти анкеты, и вскоре к ним хлынул ответный поток с заполненными опросными листами. В результате они получили реальную картину, отражавшую отчаянное положение сельских жителей с указанием множества способов борьбы со злом. Но на этом все и закончилось.

Начал работу Венский конгресс, который в первую очередь определил новую расстановку сил в Европе, а потом польская комиссия предложила один из вариантов разработанного ею проекта. Представленная ею конституция включала в себя только лишь положение о том, что «полезный и многочисленный класс крестьян в полной мере сохранит свою личную свободу, как и право приобретать земельную собственность. Ему будет оказана эффективная помощь и недорогое правосудие. Дух закона в его отношении будет особенно отеческим, что постепенно приведет его к реальному и прочному процветанию». Помимо права на личную свободу, которое крестьянам уже предоставила конституция герцогства, все это положение характеризовалось наличием общих фраз без конкретного содержания. Ведь при составлении конституции Царства Александру пришлось обойтись без проекта решения крестьянского вопроса и поэтому опустить его.

Тем не менее конституция Александра, на которого оказал влияние Чарторыйский, пошла в отношении крестьянства гораздо дальше, чем конституция Наполеона, на которого никто не повлиял. В новой конституции прямо отмечалось, что «закон распространяется на всех граждан независимо от сословий и званий». Она подчеркивала, что «никто не может быть наказан без решения компетентного суда, вынесенного в соответствии с действующим законом». На деле же крестьяне оказались под пятою войтов, помещиков и полиции, игравшей в том числе и роль низшей судебной инстанции при рассмотрении уголовных дел.

Конституция признала также за каждым поляком право свободного передвижения лично и со своим имуществом «в соответствии с формами, установленными законом», в чем уже содержалось определенное ограничение личной свободы, заявляя при этом, что «вся собственность, любого типа и наименования является священной и неприкосновенной». Далее же шло положение, согласно которому «власти в любом случае имеют право требовать от каждого уступки собственности в общественных интересах при предварительном справедливом вознаграждении; право определения формы и случаев, к которым может применяться вышеуказанное постановление».

В результате конституция этими положениями подтвердила принцип указа от 21 декабря 1807 года, в котором говорилось, что земли крестьян являются собственностью их панов, а если в общественных интересах эти паны вынуждены будут отказаться от данной собственности, то только на основании предварительного справедливого вознаграждения. Такое, естественно, затрудняло, если не закрывало пути урегулирования вопросов о бессрочной аренде и ренте, подталкивая их в направлении наиболее сложного способа решения путем полного выкупа, к чему после самых болезненных явлений страна и пришла через полвека.

Таким образом, самые серьезные польские политики того времени в интересах одного государства исказили административную систему, продиктованную создателем современной системы управления в Великом герцогстве Варшавском. Поэтому Царство Польское и стало отставать, когда соседняя Пруссия, осознав всю ценность такой системы, преобразовала свою общественную организацию, построив фундамент своей будущей мощи.

Введение конституционного правления с самого начала столкнулось с препятствием в лице великого князя Константина. Александр не мог оставить его в Санкт-Петербурге, потому что там при отсутствии потомков мужского пола у Александра он, как его преемник, будучи противником любых либеральных реформ, не только собрал бы вокруг себя всю олигархическую оппозицию, но и, обладая жестоким, необузданным характером, стал бы угрозой для самого Александра, готовя для него повторение судьбы их отца – убитого императора Павла I.

Желая избежать такого развития событий, Александр I вынужден был оставить его в Варшаве, но не в должности своего наместника, доверить которую в силу ненависти Константина к конституционному правлению ему было нельзя, а на посту главнокомандующего русскими войсками. Но для того, чтобы избежать серьезных стычек с властями Царства Польского, наместником должен был быть преданный Константину и сносящий его капризы человек.

Таким человеком являлось доверенное лицо Константина Зайончек – некогда убежденный якобинец, а теперь владелец обширных поместий, которые за свои военные заслуги он вместе с Яном Генриком Домбровским в 1806 году получил от Наполеона. Однако, будучи назначенным Александром 1 наместником и возведенным Высочайшим указом от 17 апреля 1818 года в княжеское достоинство Царства Польского, он мог в любое время нарушить конституцию и сорвать общественные реформы.

Чувствуя, что варшавская земля становится опасной, Александр пожелал иметь в ней в качестве наблюдателя, советника и информатора русского, верности и таланту которого он мог бы доверять. И такого человека император нашел в протеже Чарторыйского Новосильцеве. Назначенный комиссаром при польском правительстве первоначально на три месяца, он оставался при нем постоянно и допускался на его заседания. При этом оно стремилось склонить его на свою сторону. Причем хуже всех оказался его «друг» Чарторыйский, в котором польская общественность видела кандидата на должность наместника.

Новосильцев получил место в правительстве, но только в качестве статского советника с правом голоса на его заседаниях, но без полномочий министра. Министрами же стали: Станислав Костка Потоцкий – министром народного просвещения и исповеданий, Тадеуш Антоний Мостовский – министром внутренних дел, Тадеуш Матушевич – министром финансов, Томаш Вавжецкий – министром юстиции, Юзеф Виельгорский – военным министром, а Игнатий Соболевский – министром и статс-секретарем Царства Польского.

Тем временем Константин начал вводить в армии сумасшедшие порядки, концентрируясь на парадах и отдельных мелочах. При этом он стал налагать взыскания за малейшие проступки, оскорбляя генералов и офицеров. В результате первые, среди которых были Княжевич, Домбровский, а также Хлопицкий, оставили службу, а другие, не в силах стерпеть нанесенного им публичного оскорбления, покончили жизнь самоубийством.

Проблемы армии, находившейся в руках великого князя, вышли на первый план. По закону от 1816 года она основывалась на всеобщей воинской повинности и десятилетней службе. При этом в состав польского войска входили две пехотные дивизии по три бригады в каждой, две кавалерийские дивизии по четыре полка, пешая, конная и гарнизонная артиллерия, а также инженерный корпус, гвардия из одного гренадерского полка, полк конных стрелков и позиционная батарея. Отдельный генеральный штаб назывался квартирмейстерством, а юнкерское училище, кадетский корпус и инженерно-артиллерийское подготовительное училище обеспечивали необходимую подготовку командного состава.

Суровая дисциплина и постоянные упражнения довели мастерство маневрирования и штыкового боя до редкого совершенства. Артиллерия тоже была на высоком уровне. При этом численность армии должна была составлять около 30 тысяч солдат. Планировалось также придание ей большого резерва из числа солдат, призванных на несколько недель на ежегодные учебные сборы. Однако это решение, которое в случае войны могло бы утроить армию, не вступило в силу. Не был основан и оружейный завод.

Заботясь о формальном обучении этой армии, Константин, явно нарушая конституцию, не очень-то обращал внимание на правительство. Не выдержав этого, военный министр генерал Виельгорский подал в отставку, и его место оставалось вакантным. Министерством же опосредованно руководил медлительный командующий армией генерал от инфантерии Мауриций Гауке, сдерживая, насколько это было возможно, выходки и порывы великого князя Константина.

Александр I знал обо всем этом и тяжело переживал, но должен был терпеть. Однако Чарторыйский, не понимая его положения, умолял императора в конфиденциальных письмах отозвать из Варшавы Константина. Не в силах сделать это из-за опасения за свою жизнь, Александр пытался все исправить своими частыми и длительными пребываниями в Варшаве, необычайной добротой к варшавскому обществу, перед которым он излагал свои взгляды на скорое присоединение к Царству Польскому Литвы.

При этом Александр был далек от того, чтобы ограничиться только ролью конституционного монарха, который подчиняет свою волю воле народа и его представителей в сейме. По мнению императора, сейму надлежало следовать его указаниям и увлекать за собой нацию. Поэтому придание Царству Польскому конституции, да к тому же столь либеральной, являлось для него своего рода проверкой. Ведь если эта попытка увенчалась бы успехом, то обособленность Царства Польского была бы зафиксирована, а его конституция стала бы примером для России. В случае же, если она окончилась бы неудачей, то конституцию можно было изменить или даже отменить. Поэтому, обязывая своих преемников приносить присягу, сам Александр этого не сделал и даже при формулировании положения в конституции о том, что никто не может быть обвинен без решения суда, придал данному положению такое звучание, чтобы можно было объяснить, что на царя этот запрет не распространяется.

Перед политиками, которые, заседая в Административном совете и в Государственном совете, тогда возглавляли народ, стоял сложнейший выбор – по какому пути идти и какую дорогу указать нации? Ведь если они оттолкнули бы от себя Александра, то такое грозило бы утратой всего того, что находилось за пределами конституционных форм, то есть собственного правительства и свободного национального развития, польских школ и языка, а также польской администрации. Более того, это несло в себе угрозу отмены тех национальных свобод, которыми пользовались польские губернии в составе Российской империи, и прощания со всеми надеждами на их присоединение к Царству Польскому.

Такая опасность была велика и реальна, и поэтому нарушение свободолюбивых положений конституции перед необходимостью сохранения национального существования теряло смысл. При этом, что бы ни случилось, у польского правительства был только один выход – придерживаться положений конституции. Ведь Александром руководило искреннее желание сохранить ее и править в ее рамках, а поэтому он давал правительству Царства разумные советы и указания.

Принимая их во внимание, правительству было бы легче противостоять выходкам и прихотям брата русского императора. Для этого польскому кабинету следовало также противостоять свободолюбивым оппозиционным течениям, возникавшим в обществе, и защищать от них монарха. Однако просвещенные и патриотичные, но неопытные в управлении государством и не лишенные стремления к популярности мужи, каковыми являлись члены Государственного совета, этого не понимали.

Им было дано два года для того, чтобы сформировать органы управления на основе конституции, и на подготовку необходимых законопроектов для первого сейма Царства Польского. И они усердно трудились, немало сделав для того, чтобы поднять опустошенную войной страну из руин, а также приняв ряд органичных законов, предусмотренных конституцией и представленных польским царем: «О Государственном совете», «Об Административном совете», «О политических и гражданских правах», «О тминных собраниях», «О сеймиках» и «О сейме», но с более смелой задачей они так и не справились.

Согласно конституции по предложению Государственного совета королю было поручено сформировать первый бюджет доходов и расходов. При этом было решено, что этот бюджет будет исполняться до тех пор, пока он не перестанет быть сбалансированным или не будет изменен правителем и обеими палатами сейма. Такое решение было разумным, потому что сейм, уже определивший бюджет, мог легче судить о том, почему он должен быть изменен или дополнен. Причем доходная часть бюджета сочеталась с сохранением или улучшением налогов, существовавших со времени последней их реформы на сейме 1811 года.

В выполнении этой задачи, которую конституционное правление должно было поставить на нормальные рельсы, Александр не только не создавал Государственному совету препятствий, а, наоборот, призывал его ускорить свою работу. Однако увещевания императора успехом не увенчались – Государственный совет и заседавшие в нем министры, в частности министр финансов Матушевич, а после него недалекий Венгленский составляли проекты налогов и бюджета, но выступить с ними в сейме не осмеливались.

При этом они разработали хитрую теорию о том, что первый бюджет может быть определен только после основательной налоговой реформы, а поскольку это требует много времени и усилий, то первый бюджет в сейм пока еще не может быть представлен. Причем Александра трудно винить в том, что он не возражал против данной теории, которая льстила его самолюбию. Поэтому до первого сейма, созванного в марте 1818 года, правительство издавало только проекты гражданских и уголовных законов.

Александр открыл сейм знаменательной речью, в которой провозгласил, что намерен ввести конституцию в России и присоединить Литву к Царству Польскому. «Сбываются ваши надежды и мои желания, – заявил он. – Вы дали мне возможность показать моей отчизне то, что я готовил для нее долгое время… Вы призваны подать Европе прекрасный пример и обратить на себя ее взоры. Результаты вашей работы покажут мне, смогу ли я, верный своим усилиям, расширить то, что уже сделал для вас».

Имея это в виду, сейм после обстоятельной дискуссии большинством голосов одобрил наиболее важные, хотя и довольно неудачно составленные проекты – уголовное право и закон об ипотеке, но отклонил проект семейного права, который, отменив положения кодекса о гражданских браках, восстанавливал церковные обеты канонического права о браке, но вынесение судебного решения в брачных вопросах оставлял за гражданскими судами. Поэтому против него по разным причинам голосовали и сторонники гражданских свадеб и разводов, и епископы, защищавшие церковные суды.

Собственных законопроектов сейм не принял, потому что конституция не наделяла его законодательной инициативой. Она только уполномочивала каждую палату обсуждать необходимость нового закона и подавать просьбу царю о необходимости внесения соответствующего проекта. Более того, конституция обязывала Государственный совет составлять общий отчет и после его обсуждения на совместном заседании обеих палат сейма направлять монарху.

Чуть позже был принят Органический статут, развивавший это положение, предоставив каждой палате право принимать воззвания (!) к царю, выражавшие мнение и отношение палаты к принятым подобным решениям. Однако тогда для сейма такое конституционное положение было не столько полезным, сколько опасным. Ведь это вводило прямые отношения царя с сеймом, а не с прикрывавшим его правительством. Более того, оно накладывало на каждую палату обязанность высказывать свое мнение о правительстве в специальном адресе, который надлежало составлять сейму в исключительных случаях.

В одном из таких адресов на имя царя сейм доложил о неконституционной деятельности правительства, то есть о непредставлении им бюджета, введении сбора на продажу спиртных напитков, дополнительных повинностей, жилищного налога, установлении монополии на соль и табак, изменении правил уплаты десятины без одобрения сеймом и без контрассигнования ответственными министрами своей подписью утвержденных царем законов. При этом вина министров действительно была большой, поскольку они постоянно подменяли собой функции монарха. Однако критика их поведения, выраженная в адресе, не нашла должного звучания и, среди вспышек заверений о своей преданности и благодарности, приняла характер укора и поучения.

Это, особенно рассуждения Чарторыйского о конституционном правлении, помещенные в адресе сената, задело Александра. Указав на его неправильную форму, Александр в письме Государственному совету с большим пониманием принял критические замечания сейма. Он согласился с необходимостью контрассигнования своих указов, выразил свое личное мнение по ряду вопросов, а затем распорядился, чтобы Государственный совет внимательно изучил все замечания и пожелания сейма и, отделяя правильное от неправильного, учел их в будущем.

Однако Государственный совет не выполнил его указания и не направил свои действия на возврат к конституционному пути, игнорируя общественное мнение, в котором оппозиция в сейме быстро нашла себе поддержку. Сама же общественность буквально бурлила из-за арестов политически подозреваемых лиц и заключения их в тюрьму по приказу великого князя вопреки положениям конституции.

Затем оппозиция обратилась к прессе. Между тем, при гарантиях свободы печати, в конституцию требовалось внести положение о том, что «закон предписывает меры по пресечению злоупотреблений по ее использованию». И проект этого закона, от которого зависела свобода печати, заставляла правительство подать в сейм не только конституционная обязанность, но и простое благоразумие. Поэтому Александр и поручил сделать это правительству, но оно, разрабатывая различные проекты, ни на одном из них не останавливалось, на что ему справедливо сейм и указал.

Ведь в Царстве Польском все еще сохранялась цензура, существовавшая со времен герцогства и осуществлявшаяся министром народного просвещения и исповеданий. Впрочем, такое незаконное положение дел смягчалось тем фактом, что некоторым печатным изданиям разрешалось выходить без цензуры. Конечно, такое продолжалось лишь до тех пор, пока общественное мнение не стало решительно выступать против властей.

Поводом для принятия соответствующих мер послужило мелкое происшествие, когда после просмотра одного театрализованного представления полиция наложила на него запрет. Однако Gazeta Codzienna («Ежедневная газета») увидела в этом нарушение конституции и начала агрессивную кампанию против властей. Тогда правительство для поддержания своего авторитета закрыло эту газету и опечатало ее типографию. Не удовлетворившись этим, наместник Зайончек до того времени, пока не будет принят новый закон о пресечении злоупотреблений в печати, своим решением от 22 мая 1819 года ввел цензуру в отношении всех газет и периодических изданий, а затем для предотвращения возможностей обхода этого постановления указом от 16 июля распространил его на печатные сочинения и произведения всех видов. Причем, издавая этот указ как временный, правительство могло его ослабить, представив на следующий сейм законопроект «О печати». Но оно этого не сделало, подлив тем самым воду на мельницу оппозиции.

Сейм, созванный в сентябре 1820 года, начал работу уже в накаленной атмосфере. При его открытии царь предостерег собравшихся от опасности следования в направлении либеральных принципов, захлестнувших некоторые страны Европы, и призвал к умеренности. Однако сейм, поддавшись оппозиции, отклонил проект уголовного производства из-за того, что не нашел в нем судов присяжных, несомненно преждевременных, но продиктованных доктриной свободы. Затем он принял предусмотренный конституцией проект закона о принудительном отчуждении частной собственности для общественного использования, но отклонил проект о народных представителях. Последний являлся весьма важным, поскольку должен был учредить прописанный в конституции парламентский суд для рассмотрения дел по преступлениям против государства.

В примечаниях к отчету Государственного совета сейм выдвинул обвинения против неконституционных действий правительства, довольно в одностороннем порядке критикуя его деятельность по поддержке промышленности, а не сельского хозяйства. Порицая же управление национальным имуществом и лесами, он советовал сдавать их в бессрочную аренду или продавать. При рассмотрении же петиции вообще разгорелись весьма жаркие слушания. В частности, депутат Немоевский предъявил обвинение министру Потоцкому и статскому советнику Сташичу в том, что они контрассигновали постановления наместника о введении цензуры. Были подготовлены пламенные речи, и на галереях собрана многочисленная публика. Однако большая часть палаты депутатов увидела в этом опасность. Удалив зрителей, она настояла на проведении тайного заседания и отклонила петицию.

В нормальных условиях в конституционно управляемом государстве отказ от такой петиции был бы расценен как победа правительства и доказательство умеренности парламента. Но тогда все было иначе. Александр обеспокоился отклонением представленных в сейм законопроектов и появлением в нем оппозиции. Поэтому, не довольствуясь отказом сейма от своего последнего предложения, он выразил ему свое недовольство и возложил на депутатов ответственность за то, что они, «пожертвовав надеждой, которая могла бы привести к разумному доверию, замедлили прогресс в работе по восстановлению своей родины», то есть присоединению Литвы.

Вместе с тем своим неконституционным поведением правительство способствовало усилению шумной и яростной оппозиции, которая с торжеством покинула сейм. Под лозунгом защиты конституционной свободы она проявилась в страстном осуждении тех, кто, стоя у руля государства, не защищал конституцию. Однако на самом деле это лишь лило воду на мельницу Новосильцева, который, стремясь отменить конституцию, тайно способствовал укреплению оппозиции. Возглавлял ее депутат от Калишского воеводства Бонавентура Немоевский, являвшийся верным последователем депутатов сеймов XVIII века, отстаивавших шляхетскую «золотую вольность». И хотя свои аргументы он черпал из литературы и выступлений членов французского парламента, это не уберегло его от обвинений в том, что он просто мстил наместнику за невыполнение обещанных ему авансов.

Польское общество начало переходить к противостоянию в самый неподходящий момент, но поляки для всех своих действий почему-то всегда выбирали самое неблагоприятное время.

Тогда Александр возглавлял либеральное и свободолюбивое движение в Европе. Он поддержал его во Франции, Италии и даже в Турции, где оно выступало за освобождение греков. Однако вскоре это привело к революционным движениям против решений Венского конгресса и легитимизма⁴⁸, а также к основанной на этом политической реакции. В частности, Франция буквально кишела заговорами, которые провоцировало само правительство Бурбонов, чтобы было легче отменить конституцию и ввести суровые наказания. В Германии же прусское правительство преследовало союзы вольнодумцев, которые до того, когда требовалось победить Наполеона, поддерживало, но после, стоило лишь им начать требовать обещанной свободы, стало притеснять. Дело дошло до убийства писателя Коцебу⁴⁹ в Германии и наследника трона герцога де Берри⁵⁰ во Франции. В Испании же, Португалии, Неаполе и Пьемонте произошли вооруженные восстания.

Ужас охватил монархов Священного союза, которым казалось, что на Венском конгрессе они окончательно успокоили Европу, а для того, чтобы усилить результат, начиная с 1818 года ежегодно собирались на конгрессы в Ахене, Опаве, Любляне и Вероне. На них Александр, поддавшись влиянию реакционного австрийского министра иностранных дел Клеменса фон Меттерниха, испугался своих либеральных иллюзий и согласился подавить революционные движения в Италии Австрией, а в Испании бурбонской Францией.

Отказу Александра I от своей либеральной политики во многом способствовали также отношения в самой России. Удерживая Константина подальше от Санкт-Петербурга, он убедился, что со своим необузданным темпераментом тому будет трудно передать правопреемство на российский престол, на что тот имел право. Однако Константин сам облегчил, хотя и одновременно затруднил решение этой задачи. В 1819 году он влюбился в полячку Жанетту Грудзинскую и решил на ней жениться. Александр согласился на это и даже разрешил ему развестись со своей первой женой – дочерью герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского Анной Федоровной⁵¹, но при условии, что дети от нового брака, неравного с точки зрения рождения супругов, не будут иметь права на престол. Он нарек Жанетту княгиней Лович и стал уговаривать Константина отказаться от императорского престола с тем, чтобы очередным претендентом на него стал третий брат Николай.

Константин на это согласился и 26 января 1822 года отрекся от своих прав на престол. Причем текст отречения до сих пор сохранялся в тайне. За это, насколько можно полагать, Александр передал в руки Константина все военное и гражданское управление шестью литовскими губерниями и Белостокской областью, а также ведение иностранных дел Царства Польского. В результате с превращением Константина в номинального отдельного пожизненного монарха Литва должна была присоединиться к Царству Польскому, что имело тем большее значение из-за того, что русским корпусам, стоявшим в Литве, предстояло пополняться людьми из числа местного населения и постепенно ополячиться.

Однако Александр на это не пошел и губернии те к Царству Польскому не присоединил. Таким образом, его лучшие намерения, с которыми он выступил на Венском конгрессе, а затем озвучил на сейме в 1818 году, разбились о грозное сопротивление российской олигархии.

Либеральные устремления Александра вызывали у нее настоящий ужас. Воспользовавшись предоставленной свободой масонским организациям, которые Александр, как раньше Наполеон, желая иметь в их лице свой инструмент, поддерживал, олигархи сформировали союз «Рыцарей Звездного Креста» под руководством Орлова, чтобы противостоять планам введения в России конституции, освобождения крестьянства и передачи Литвы Царству Польскому, чуть ли не угрожая императору разделить судьбу Павла 1. По литовскому же вопросу с этим союзом соглашалась еще более либеральная организация «Верные сыны Отечества» во главе с Долгоруким. При этом опасность для жизни русского императора была настолько очевидной, что в минуту горечи он высказался перед самыми близкими ему людьми, что решения свои объявит только по прибытии с семьей в Варшаву. Однако столь далеко Александр I не зашел и даже не осмелился провести расследование, чтобы покарать виновных. Он только издал в 1821 году указ о запрете создания тайных союзов, обуздав свои далекоидущие намерения.

Под влиянием всех этих внешних и внутренних обстоятельств в душе Александра произошли большие перемены в сторону религиозной и политической реакции. Первой же ее жертвой в Польше стал министр народного просвещения и исповеданий Станислав Костка Потоцкий. Этот просвещенный муж и настоящий патриот еще со времен Великого герцогства Варшавского с неутомимым энтузиазмом занимался вопросами народного просвещения. Как глава Палаты народного образования, созданной в 1807 году и расширенной в 1810 году с добавлением к ней Общества элементарных книг, он брал за образец законы Эдукационной комиссии и развивал их дальше, организовывая департаментские школы (названные позже воеводскими) по одной в каждом департаменте (воеводстве), шестиклассные школы с преподаванием классических языков, а также ведомственные и подведомственные четырех-и трехклассные школы (по одной в каждом повяте), общеобразовательные и, наконец, насколько это было возможно, начальные школы в городах и селах. Основанные же в 1808 году юридическая школа, необходимая для образования чиновников, и медицинская школа для обучения хирургов послужили зачатком Варшавского университета, а в 1809 году сбросил немецкую оболочку Краковский университет.

Все эти школы позволили развить годы мира, последовавшие за созданием Царства Польского. Так, в 1818 году в Варшаве был основан университет, состоявший из пяти факультетов и конкурировавший с университетами в Вильно и Кракове. Наряду с университетами действовали школа экономики и ветеринарии в Маримонте⁵², лесная школа в Варшаве, горная школа в Кельце и кадетский корпус в Калише. Благодаря этому расцвела и стала распространяться по стране польская наука, в научных кругах и в обществе зазвучали имена польских профессоров, а выпускники этих учебных заведений занялись общественной работой во всех областях. Развивались и средние школы, потому что в них начали преподавать по-настоящему образованные учителя, окончившие университеты.

Потоцкий предпринимал также новые попытки ввести начальные школы, о чем ранее решение приняла еще Эдукационная комиссия, разработав соответствующие учебные планы и учебники. Однако тогда это встретило слишком большое сопротивление в деревнях. Постановление же комиссии по просвещению 1818 года предписывало создание школьных приходов, взимание платы за обучение с жителей в соответствии с определенным тарифом, устанавливало школьный надзор за составлением списков детей и контроль над деятельностью учителей. Тем не менее основа, на которой Потоцкий строил всю эту организацию, была слабой, поскольку он не осмеливался придать ей законодательную базу, приняв в сейме соответствующий закон, и юридически возложить расходы на строительство и содержание школ на конкретные инстанции. Призывы же к добровольным пожертвованиям чаще всего оказывались без ответа, а организация школ и школьный надзор вызывали громкие жалобы на то, что власть вмешивается в отношения между владельцами сел и деревенским населением.

Следует также отметить, что Потоцкий хотел ограничить охват одной школой двух сотен дымоходов, то есть изб, и поставить надзор за ней в зависимость от местных факторов. Но это не помогло. Значительное количество школ действительно было создано, но в основном в городах и поселках с большим количеством детей. Их к ним приписали, но, сколько детей данные школы посещало постоянно, оставалось неизвестным. В сельской же местности это начинание вообще заглохло достаточно быстро.

Как министр по вопросам исповеданий Потоцкий в 1817 году издал королевские указы о ремонте старых костелов и строительстве новых, а также о выделении средств на содержание духовенства. В 1818 году он довел до конца заключение конкордата, в котором Святой Престол согласился на новое устройство церковной иерархии в Царстве Польском и создание архиепископства в Варшаве с привязкой к нему титула примаса. Однако в том же конкордате Потоцкий потребовал роспуска нескольких десятков монастырей, аббатств и коллегиальных костелов с передачей их имущества религиозному фонду. Пиаристов⁵³ и их школы он поддержал, но в монастырях, которые не соответствовали задаче просвещения, видел главную опору «мракобесия».

У поляков, даже среди дворян, действительно преобладало невежество и отсталость. И связано такое было с тем, что работу Эдукационной комиссии прервали разделы Польши, а навязанные обществу школы, где обучение производилось на иностранном языке, никакого влияния на население не имели. Лишь среди духовенства отдельные его представители выходили на передний план научного мышления и литературы, но в целом и духовные лица пребывали в невежестве. Еще не пришло время пробуждения истинного религиозного духа, главенствовал грубый материализм, и комическая поэма Игнацы Красицкого «Монахомахия» не утратила своей актуальности, поскольку понятия «католицизм» и «просвещение» в глазах многих выглядели как полные противоположности.

«Сливками общества» являлись масонские ложи, которые, перебравшись в Польшу в середине XVIII века, проповедовали образовательные и гуманитарные цели, но осуществляли их вне религии и церкви. Масоны боролись с «мракобесием», а самые отважные профессора университета в Вильно отстаивали право на иронию и насмешки, основав для этого литературное объединение с шутливым названием «Общество прохвостов».

Потоцкий вел борьбу также и на литературном поприще, высмеивая пороки польского общества в журналистских статьях под псевдонимом Сурок. А в 1820 году он издал поэтическую фантазию в четырех томах «Путешествие в Темноград»⁵⁴. В ней он подверг беспощадному и справедливому осмеянию суеверия, народную веру в чудеса, легенды и предания, а также социальные и политические установки народа и, будучи великим магистром Востока, страстно изобличил невежество и развращенность духовенства, непосредственно обрушиваясь на церковные ритуалы и учреждения, и прежде всего на инквизицию. И хотя книга издавалась анонимно, ее автор был хорошо известен. Поэтому епископы и выступили против него.

Епископ Краковский Воронин обратился с жалобой к Александру I, и тот, будучи православным, стараясь избежать обвинений в том, что он не заботится о католической церкви, признал справедливость жалобы и дал Потоцкому отставку. При этом последний остался членом Государственного совета и председателем сената, но руководство министерством народного просвещения и исповеданий перешло в руки ревностного католика и сторонника политической реакции Станислава Грабовского.

Историки не скупятся на слова осуждения всей деятельности Грабовского, обвиняя его в умышленном разрушении системы образования и закрытии школ. Однако это преувеличение. Попытка распространить начальное образование на село провалилась еще до него, и его вина заключалась лишь в том, что он ее не возобновил. Правовой и политический балласт удалил из средних школ не он, а Потоцкий, так как на том этапе развития образования он был преждевременным.

До снижающей уровень обучения в средних школах реформы, на которой настаивал Новосильцев, при Грабовском дело не дошло. Акцент же, который он сделал на изучение религии, следует поставить ему в заслугу. Его вина заключалась в том, что, руководя школьной молодежью, он поддался влиянию Новосильцева и Шанявского⁵⁵, который из некогда свирепого якобинца, будучи назначенным генеральным директором училищ в министерстве, превратился в орудие политической реакции.

Кроме Комиссии по народному образованию, было организовано также ведомство так называемых школьных кураторов для слежки за учителями и учениками и обеспечения того, чтобы учителя строго придерживались предписанной учебной программы и внушали учащимся ответственность, послушание и благосклонность по отношению к правительству. Во главе этого ведомства стоял кастелян Охсельвиц, но фактически руководил им Новосильцев. Началось преследование студентов, подозревавшихся в членстве в тайных союзах, которые были созданы университетской молодежью по примеру немецких Тугендбунда⁵⁶ и Буршеншафта⁵⁷ по образцу масонских ассоциаций.

При этом большинство этих союзов придерживалось лозунгов добродетели и дружбы, а посвященные мечтали воскресить родину в границах первого раздела. За них и ухватился в 1823 году Новосильцев с тем, чтобы привлечь их к ответственности за государственную измену и напугать Александра.

Варшавским союзам удалось себя отстоять, но виленские подверглись репрессиям, и многие их члены были приговорены к тюремному заключению и ссылке вглубь России. Даже куратор Чарторыйский не смог их защитить. Потеряв доверие Александра, он ушел в отставку, и его место занял Новосильцев. Лелевель же, насаждавший с кафедры Виленского университета культ национального прошлого, был вынужден ее покинуть и переехать в Варшаву.

14 августа 1821 года был обнародован новый органический статут Государственного департамента (комиссии) по делам религий и народному образованию, по которому он был структурно разделен на Главное управление религиозных конфессий, дирекцию народного образования, а также на дирекцию церковных и образовательных фондов с введением в него примаса и двух епископов. В результате церковные дела были отданы в руки духовенства, а народному образованию придана религиозная направленность. Затем, не останавливаясь на достигнутом, общая реакция пошла дальше.

Причиной, точнее, предлогом для этого послужила деятельность тайных союзов, которые вышли из масонства, но приобрели патриотический и политический характер. Когда Александр I запретил в 1821 году такие союзы в России, наместник Зайончек своим указом от 6 ноября того же года тоже запретил все тайные союзы в Царстве Польском. В результате в Варшаве закрылся «Великий Восток», и казалось, что исчезло также общество «Польское национальное масонство», созданное Валерьяном Лукасиньским.

Его не устраивали общие цели вольных каменщиков, и поэтому в 1819 году вместе со своими ближайшими друзьями он и основал эту организацию, ставившую перед собой в высшей степени патриотическую цель – восстановить Польшу «от моря до моря». Лукасиньский написал устав общества, продумал его организационную структуру и занялся созданием лож, в том числе в Великом герцогстве Познаньском и Литве. Но этот обыкновенный майор 4-го пехотного полка не обладал большими достоинствами для того, чтобы сформированные ложи стали ему подчиняться. Так, наиболее важная из них – познаньская, куда вошли генерал Уминьский и полковник Прондзинский, отказалась ему повиноваться и образовала отдельную организацию Союз польских косиньеров⁵⁸. Договориться с ней не удалось, и «Польское национальное масонство» быстро, особенно когда в 1821 году был издан запрет на тайные союзы, прекратило свое существование.

Однако это не помешало Лукасиньскому приступить к созданию нового союза, на этот раз явно заговорщицкого толка, назвав его «Патриотическое товарищество». Он предполагал распространить его влияние на всю Польшу, но это ему не удалось. Лукасиньский смог завербовать в свою организацию только около ста человек из числа военных. При этом даже не верится, насколько безрассудной оказалась их деятельность. Заговорщики не смогли даже четко определить свои цели и средства их достижения, считая, что, когда наступит нужный момент, кто-нибудь из лидеров нации станет их направлять.

Упорно настаивая на соблюдении строжайшей конспирации, Лукасиньский одновременно не понимал, что в случае расширения деятельности его организации среди польских военнослужащих он рискует работать на Новосильцева, который из кожи вон лез, чтобы обнаружить в Польше какие-нибудь заговоры, и не гнушался внедрять своих агентов в студенческие союзы, чтобы представить их деятельность как государственную измену и удержать Александра от благоприятной для поляков политики и от обещанного присоединения к Польше Литвы. Причем обнаруженный им заговор среди военных должен был разъярить Константина, который, несмотря на суровость своего обращения с польской армией, ей гордился и верил в ее надежность. И Новосильцеву достаточно легко удалось раскрыть этот заговор. В 1822 году Лукасиньский и несколько его помощников были арестованы и преданы военному суду, который в 1824 году приговорил их к суровому многолетнему тюремному заключению.

Новосильцев добился своего и вызвал подозрительность и недоверие к полякам у Александра и даже Константина. Пользуясь этим, он создал гигантскую шпионскую сеть в Царстве и Литве.

Наряду с ней заработали управления военной полиции, возглавлявшиеся бывшим генералом легионеров Рожнецким, отделения муниципальной полиции под руководством Любовицкого, а также службы великого князя под руководством его друга детства и доверенного лица генерала Куруты. При этом Новосильцев подчинил все эти органы так называемому Центральному бюро, которое лично сам и возглавил. Он покрыл сыскной сетью Варшаву и все провинции, получив на это громадные финансовые средства от польского правительства, города Варшавы, великого князя и самого русского императора. В результате повсюду стала расцветать коррупция, не щадя даже высшие эшелоны власти. Грели на этом руки и те, кто играл первые роли в полиции, вызывая у нормальных людей не только боязнь, но и презрение.

В таких условиях о предложении сейму рассмотреть законопроект о прекращении злоупотреблений в печати не могло быть и речи, тем более что сейм не внушал уже доверия и его созыв постоянно откладывался. Напротив, декретом от 7 мая 1822 года наместник издал подробные положения о цензуре. Осуществлять ее должен был генеральный директор общественного просвещения с помощью трех референтов. По делам же, относящимся к вопросам религии, морали и обычаев, при необходимости он уполномочивался взаимодействовать с соответствующими духовными властями.

Цензура уничтожила политическую критику в публичных изданиях и запретила распространение зарубежных научных работ, которые считались опасными и поощрявшими революционный дух и свободомыслие. Было решено стеной оградить польское общество от интеллектуального движения за границей. И если в 1819 году молодым людям разрешили выезжать на учебу за границу, признавая полученные в зарубежных университетах дипломы, то в 1822 году им приказали отправляться в зарубежные научные учреждения только после получения специального разрешения наместника через подачу заявления в Комиссию по народному образованию.

Излишне говорить, что все эти полицейские меры не остановили развития либертарианства⁵⁹ среди наиболее горячей части общества и только пробудили в нем дух сопротивления навязанным запретам.

Тем временем на конституционные власти начала надвигаться опасность с другой стороны. Выше уже говорилось о том, что правительство, изворотливо прикрываясь толкованием положений конституции, не представило сейму ни проект бюджета, ни проект налогов. Но хуже всего было то, что оно вообще не придерживалось заложенного для него бюджета и тратило большие суммы денег на различные цели, в частности на строительство в Варшаве и на создание заводов, не заботясь о том, хватит ли на это доходов.

Отсюда возник хронический дефицит бюджета, а поляков принялись обвинять в том, что они не умеют управлять государством. Император же Александр I, рассмотрев поступившие к нему жалобы, высказал в отношении польского правительства, то есть Административного совета, следующее: «Теперь нам нужно подумать, есть ли у Польши перспектива самостоятельного политического существования или нет? Может ли Царство Польское в его нынешнем составе поддерживать себя собственными средствами, или оно должно принять другую форму, более соответствующую его собственным ресурсам?»

Над Царством Польским навис дамоклов меч, но его отвел князь Ксаверий Любецкий. Этот уникальный человек был твердо убежден в том, что Польша может иметь условия для своего существования только в связке с Россией. Во времена Великого герцогства Варшавского он работал над проектом Литовского княжества и проявил при этом необыкновенный талант. Тогда Любецкий принимал участие в деятельности временного правительства в Варшаве, а в момент создания Царства Польского ему поручили урегулировать взаимные денежные претензии с соседними странами. В ходе этих трудных и запутанных переговоров он проявил необычайное трудолюбие, твердость и силу аргументации, преодолел сопротивление прусской и австрийской делегаций и неожиданно быстро и с прибылью довел дело до конца.

Об этом узнал Александр I, который в 1821 году, присутствуя на конгрессе в Любляне, назначил его министром финансов Царства. Приняв данное назначение, Любецкий решил доказать, что Царство Польское способно развиваться за счет собственных средств и что опасения насчет его способности в самостоятельном политическом существовании являются неосновательными.

Обнаружив пустую казну, он спас положение тем, что обратился к гражданам с призывом досрочно внести налоговые платежи, взял займы у евреев и с помощью военных начал жестко проводить принудительное взыскание текущих налогов. При этом, несмотря на полную неразбериху, Любецкий не стал реформировать прямые налоги, полагая, что для этого время еще не пришло. Не стал он их и повышать, довольствуясь строгим исполнением платежей.

Увеличения доходов Любецкий стремился достичь за счет повышения налогов на потребление соли и спиртных напитков, упрощая порядок их сбора. Сборы с содержателей питейных домов он изменил таким образом, чтобы придать им в городах характер государственной монополии, вплоть до сдачи этих заведений в аренду. Причем это не слишком обременило потребителей пива и водки, так как исключило возможность получения различными посредниками незаконной прибыли.

В результате уже в октябре 1823 года Любецкий смог доложить Александру I о том, что баланс в бюджете Царства Польского восстановлен, а накопления даже стали увеличиваться. Причем данную задачу он решил в борьбе с Новосильцевым, который из-за расстройства финансов намеревался отменить конституцию, а видя, что его планы рушатся, принялся защищать польское общество от фискальных мер министра финансов.

Претворял свои замыслы Любецкий и в ожесточенной борьбе со шляхтичами, вся традиция которых была направлена против строгой налоговой морали. Одни строили ему козни, а другие по-дружески предупреждали, что чрезмерное завинчивание налоговых гаек приведет к обеднению страны. Причем с таким предупреждением обратился к нему и Чарторыйский. Но Любецкий не сдался и, найдя поддержку в лице Александра I, начал славно трудиться над оздоровлением финансов и налоговой морали.

Однако он не был тем, кто мог бы повернуть власти Царства на конституционный путь. Ведь Любецкий вырос в условиях, которые господствовали в Литве, а воспитывали его в придворном пажеском корпусе⁶⁰. Он стал военным и, будучи офицером, принял участие в итальянском походе Суворова. Любецкий был пропитан абсолютизмом и, как министр Царства Польского, гораздо лучше чувствовал себя при петербургском дворе, чем в своем крае с его конституционным строем. Опираясь на монарха, он противостоял Новосильцеву и даже великому князю, но о внесении проектов бюджета и налогов в сейм не думал и не препятствовал развитию реакционного направления во всех сферах общества.

После перерыва, длившегося несколько лет, когда заговоры были ликвидированы, наконец пришло время для созыва сейма, но перед этим было решено полностью сломить оппозицию, не стесняясь в применении насилия. Вместо того чтобы умилостивить шляхетскую оппозицию и привлечь ее на сторону властей, как это делали польские короли, обещая ее лидерам прибыльные староства, на этот раз против оппозиции стали действовать решительно.

В 1822 году Немоевский⁶¹ написал письмо Александру I, ходатайствуя за одного дворянина, арестованного в Варшаве за связь с итальянскими революционерами, не понимая, что прошли те времена, когда любой шляхтич писал письма королю, а Станислав Август отвечал каждому. В ответ он получил приказание от великого князя подписать декларацию о том, что он никогда не приедет в то место, где обиженный им император будет принимать гостей. Затем, когда калишский сеймик избрал его и его брата в совет воеводства, наместник это избрание отменил. Когда же сеймик избрал его повторно, то наместник снова отменил результаты выборов и больше совет воеводства не созывал.

Однако, когда в 1825 году сейм все же был созван, Немоевский, несмотря на подписанную им декларацию, отправился в Варшаву в качестве депутата. Тогда на заставе Немоевского задержали, вернули назад в его имение в Калише и интернировали в собственном доме.

Помимо этого еще больший удар был нанесен по оппозиции 1 мая 1825 года, когда власти опубликовали царский указ, в котором отмечалось, что «публичное проведение совещаний в обеих палатах сейма побуждает выступающих действовать скорее ради сиюминутной популярности, а не на благо общества, превращая такие собрания в пустые декламации»… Поэтому в качестве дополнения в конституцию было внесено положение о том, что «собрания, предназначенные для открытия и закрытия сейма, и те, на которых будет объявляться царская санкция по законопроектам, будут, как и прежде, проводиться публично с соблюдением обычных церемоний, но выборы комиссий и любые другие совещания и обсуждения в палатах всегда будут осуществляться в закрытом порядке».

Такое решение являлось самовольным изменением конституции, что сделать Александр считал себя вправе. Но это привело к ожидаемым результатам.

Сейм 1825 года прошел нормально, и слушания на нем были основаны на фактах, в результате чего оказались принятыми важные и масштабные законы. Наиболее значимым из них являлся закон, изменивший первый том гражданского кодекса Наполеона, куда были внесены положения канонического закона о браке. В результате разводы отменили, но светское законодательство по вопросам супружества сохранили. Кроме того, депутаты одобрили законопроект о создании Общества земельного кредитования, которое спасало от разорения задолжавших владельцев поместий и пересматривало политику нового министра финансов, а также законопроект об ипотеке. Наряду с этим был принят закон, разрешавший выкуп имущества, находившегося в бессрочной аренде, о чем будет сказано отдельно, фактические комментарии к отчету Государственного совета, некоторые петиции и адрес к монарху.

Александр остался доволен всем ходом сейма, не пожалел похвал в его адрес и даже принял участие в большом бале, организованном сеймом по случаю своего закрытия.

Оппозиции не удалось наделать шума во время заседаний сейма и громогласно заявить о себе в обществе, так как за этим надзирала цензура печати. Однако прежде, чем мы перейдем к рассмотрению дальнейшей политической борьбы, следует сказать несколько слов о работе, проделанной в области просвещения и экономики.

Наиболее горькими для дела народного просвещения в Польше являлись первые годы после последнего ее раздела. Это было время, когда закрывались основанные Эдукационной комиссией школы либо происходило их онемечивание на подвластных Австрии и Пруссии территориях, а также насильственное изменение программ обучения в иезуитских школах в областях, отошедших к России.

Тем не менее развитие научной мысли и литературы не остановилось, поскольку еще были живы выдающиеся ученые и писатели времен Речи Посполитой: Красицкий до 1798 года, Альбертранди до 1808 года, Коллонтай до 1812 года, Чацкий до 1813 года, Сташиц и Оссолинский до 1826 года и Немцевич до 1841 года. В 1800 году польская интеллектуальная элита основала в Варшаве Общество друзей науки, занимавшееся научной работой. Его члены выступали с лекциями и просвещали своих соотечественников, а в 1803 году добились подтверждения устава общества со стороны прусского правительства. Тогда же, о чем говорилось выше, зажглось яркое пламя польской науки в Вильно в Литве и на Волыни в Кременце.

В Варшаве и во Львове ожили театры Каминьского и Богуславского, которые культивировали польский язык в те годы, когда он подвергался повсеместному поруганию. Появились также литературные журналы. Продолжая традиции поэзии Анны Станиславской (1651—1701), снова стали слышны стихи в форме унаследованных от французов псевдоклассических трагедий, романсов в духе житейских и исторических романов Вальтера Скотта, различных од и сказок, являвшихся в первую очередь переводами произведений античной и французской литературы. Кроме престарелого уже Немцевича, зазвучали имена Каэтана Козьмяна, Францишека Венжика, Яна Павла Воронина, Людвика Осинского, Францишека Ксаверия Дмоховского, Алоизия Фелинского, Казимира Бродзинского и возвышавшегося над ними своим настоящим поэтическим талантом графа Александра Фредро, написавшего бессмертные комедии.

Расширились и исторические исследования. В частности, члены Общества друзей науки продолжили изучение польской истории, развивая труды Нарушевича по истории польского народа, правда не обладая его талантом и не используя его метод. Это привело к тому, что труды Яна Баптиста Альбертранди, Немцевича, Лукаша Голембиовского и Михала Димитра Краевского не углубили исторического знания. В большей степени на основании изучения первоисточников это было сделано Тадеушем Чацким и основателем Львовского института Оссолинских Юзефом Максимилианом Оссолинским.

Более совершенный метод исторического исследования был предложен приехавшими из-за границы учеными Ежи Самуэлем Бандтке и Яном Винценты Бандтке, а также составителем изданного в 1807—1814 годах шеститомного «Словаря польского языка» – первого объемного труда такого рода – Самуилом Богумилом Линде и учителем Лелевеля немцем Годфридом Эрнестом Гроддеком. При этом работы этих историков не ограничивались описанием событий, а были связаны с жизнью и тогдашней политикой нации. Не случайно их лозунгом являлось латинское выражение о том, что история выступает в качестве magistra vitae («наставницы жизни»). Поэтому в своем стремлении, чтобы так и было, они считали необходимым излагать только правду.

К тому же в обществе того времени видную позицию занимали люди, которые приняли участие в работе четырехлетнего сейма и осудили в конституции 3 мая предыдущую анархию. Среди них никому и в голову не могло прийти желание хвалить эту анархию, поскольку именно в ней они видели главную причину падения Речи Посполитой. А такое могли осознавать только трезвые политики, которые стремились возродить отчизну, учитывая сложившиеся условия.

Уже известный юрист, депутат четырехлетнего сейма, ставший позднее соучредителем Высшей волынской гимназии, которая в 1819 году была реформирована в Кременецкий лицей, Тадеуш Чацкий в предисловии к своему труду «О литовских и польских законах», опубликованному в 1800 году, показал, насколько ясно он смотрит на прошлое нации. Называя причиной упадка отсутствие сильного правительства, он выделил в прошлом все моменты, когда можно было такую сильную центральную власть построить, и обвинил королей в государственной измене за то, что они этого не сделали.

Сам Чацкий так и не исполнил свое намерение самостоятельно написать историю Польши, но это сделал Ежи Самуэль Бандтке в превосходной для своего времени книге «История Польского королевства», опубликованной в 1810 году и переизданной в 1820 году. Это был первый труд, который представил польскую историю вплоть до царствования последнего короля, используя самые передовые для того времени методы исследования найденных источников на основании предметной оценки людей и событий.

Суть его суждений сводится к словам: «После смерти Батория счастье оставило Польшу и исчезло в бездонной пропасти гражданских междоусобиц. Отчизна погрузилась в долгое правление непригодных королей, когда способные правители всходили на ее трон только на короткое время. После последней неразберихи она попалась на уловки соседей, а затем, потерпев бесчисленное количество поражений, поддалась давлению веками накапливавшихся недостатков именно тогда, когда любой способ спасения либо уже запоздал, либо по превратности судьбы при столь неблагоприятных обстоятельствах оказывался неэффективным».

Еще большее влияние, чем книга Бандтке, оказал на молодежь и широкие народные массы труд Немцевича «Исторические песни» с примечаниями, вышедший в 1816 году и несколько раз переиздававшийся в последующем, что свидетельствовало о его необычайной популярности. «Исторические песни» пробуждали патриотизм, беспощадно разоблачая пороки самых выдающихся исторических деятелей и заставляя относиться к ним с меньшим подобострастием.

В начале 1817 года с рецензией на «Исторические песни» выступил не кто иной, как Иоахим Лелевель, который, обнаружив в них и комментариях некоторые отклонения от истории, построил на этом свои главные претензии в том, что они искажают процесс падения Польши, и, коротко описав его, завершил свою критику следующими словами: «Трудно ожидать, что Провидение пошлет необычных людей, чтобы они смогли поднять с колен и спасти униженный народ. Обычно человеческие дела идут своим чередом. Вина народа, несомненно, повлекла за собой его падение и определила последний момент его упадка. Но по мере совершения им ошибок и просчетов происходили определенные явления, его положение менялось, появлялись обстоятельства, которые влияли на судьбы простых людей, меняя их жизненный путь, и которым они вынуждены были уступать. И последнее падение народа произошло именно так… Этот образ говорит человеческому сердцу гораздо больше, чем сотые доли воспеваемого величия и могущества. Точно так же падение каждой нации, какое произошло с нашим народом, мало влияет на ближайшее время и больше важно для будущих поколений, для которых оно становится серьезным предупреждением и наукой».

После длительной работы и тщательных исследований Лелевель опубликовал наконец в 1829 году свой труд «История Польши в популярном изложении». Эта нашумевшая книга, свободная еще от республиканской доктрины, в которой Лелевель погряз, бросившись в политику, впервые вплела в политическую историю вопрос о социальном устройстве общества и довела изложение польской истории до крушения Речи Посполитой, надолго став учебником истории для возрождавшейся нации. Она неоднократно переиздавалась с внесенными в нее, причем не всегда лучшими, изменениями.

Закончил ее Лелевель предупреждением для молодых читателей, которое звучало следующим образом: «Прочитав историю старой Польши, вы найдете в ней много ошибок и проступков, совершенных нашими предками, и много хорошего. Последствия сделанных правонарушений таковы, что вы вынуждены нести за них ответственность. По воле Провидения поляки пострадали за грехи своих предков. Воспользуйтесь преимуществами этого великого учения, остерегайтесь ошибок, которые поляки совершили столетия назад, но в то же время познайте добродетели своих предков».

Независимо от этих изысканий и взглядов на польскую историю появились и историко-этнографические исследования, связанные с отношениями между Царством Польским и Россией и углублявшие эту связь теорией славянского братства. Такими исследованиями занимались князь Александр Антоний Сапега, Маевский, Кухарский, Раковецкий, Адам Чарноцкий (Зориан Долейга-Ходаковский), Бродзинский и Суровецкий.

Наиболее далеко в этом направлении пошел Сташич в своей лекции, которую он прочитал в 1815 году в Варшаве в Обществе друзей науки. В ней он призвал к единению славян, зависевшему от объединения польского и русского народов, сказав следующее: «Полякам в отношении русских негоже быть их рабами. Они готовы стать их братьями. Объедините же эти народы соответствующим законом под властью одного императора и короля в одной народной массе».

Такой призыв он обосновывал тем, что Россия спасла полякам их язык, национальные учреждения, соблюдая закон и справедливость, а также проводя обучение на родном языке, тогда как на территориях немецких захватов польский народ сразу был поражен в своих правах, а их правительства с самого начала намеревались превратить поляков в немцев. Однако преподнесенная таким образом идея братства в момент основания Царства Польского не была понята основной массой поляков, приписывавших раздел Речи Посполитой главным образом России, у которых были еще свежи воспоминания о недавней с ней борьбе и кому она так и не вернула все захваченные у них земли.

Именно это отобразил Ян Павел Воронин в своей поэме «Святыня Сибиллы», опубликованной в 1818 году, а затем переизданной в 1828 году, в которой он, популяризируя работу Бандтке, представил величие и упадок Польши, а также сделал из этого выводы в качестве своеобразного предостережения. Воронин, не колеблясь, заклеймил предателей, погубивших свою родину, но одновременно и предостерег от примирения с оккупационными властями, заявив следующее: «Тот, кто с новым бытием женится на могиле своего отечества… не горел за него, будучи вдохновленным огнем, сошедшим с небес…»

Воронин считал, что народ своим ужасным поражением и унижением уже искупил свои грехи, и поэтому, обращаясь к Богу в гимне, сказал Ему: «Поскольку Ты не можешь наказать без причины, наша участь должна быть плодом нашей собственной вины. Наши слезы являются свидетелями ошибок и улучшений, а Ты смотреть не можешь на брызги человеческих слез и, как добрый отец, не отринешь своих детей… Произнеси же древнее слово Твое: „Гнилые кости, восстаньте из могилы, облекитесь духом, телом и силой“».

Когда епископ Краковский Воронин, ставший сенатором Царства Польского через три года после его образования, заявил, что народ своим падением и унижением уже искупил свою вину и обратился к Богу о его воскрешении, то не было ничего удивительного в том, что народ его услышал.

Здесь следует отметить, что историки выполнили свою задачу, отобразив весь ужас падения Польши, но политики того времени не извлекли из истории уроков и не обосновали свою политическую программу, опираясь на исторический опыт. Они не разъяснили народу, что в сложившихся условиях он должен сосредоточить все свои силы на внутреннем возрождении. Историки проявили мужество, чтобы показать обнаженную, хотя и неприятную картину, а вот у политиков, обладавших властью, не хватило смелости отстоять необходимые для поляков программы. Поэтому могло показаться, что политика примирения с царем и с Россией продиктована лишь слабостью Польши, если не зависимым ее положением.

При этом большую роль сыграла постоянно усиливавшаяся цензура. Однако, не позволяя публиковать в печати высказывания политической оппозиции, она исключала возможность публичной борьбы с ней. В результате скрытая оппозиция, оставаясь без критики и обличения ее неправоты, все более и более революционизировалась. В то же время патриотические и революционные устремления в польском обществе соответствующей патриотической программой по использованию сложившихся условий для подъема нации и построения более светлого будущего не поддерживались.

Сильно расширенная в 1822 году цензура, не допуская обсуждения текущей политики, препятствуя изданию польских книг различными ограничениями и мешая притоку в Польшу подозреваемых в стремлении к свободе иностранных книг, однако, не заметила, что польское революционное движение получило могущественного союзника. Дело заключалось в том, что романтизм в то время был далек от текущей политики и противостоял классическому направлению тогдашней современной литературы. Между романтиками и классиками развернулась страстная борьба, в которую цензура не находила причин вмешиваться. При этом она не заметила, что в этом противостоянии, наряду с литературными течениями, одновременно борются друг с другом два наиболее актуальных политических направления. Ведь если господствовавшая тогда политика была основана на рациональной критике и на историческом опыте, то романтизм провозглашал превосходство чувства и воображения над разумом. К тому же у него был мощнейший союзник – настоящая великая поэзия.

Романтизм пришел в Польшу из Германии, а наибольшее влияние на чувства и воображение молодого поколения оказали драмы Фридриха Шиллера «Вильгельм Телль», «Орлеанская дева» и «Дон Карлос», прославлявшие борьбу с деспотизмом и захватчиками. Силу же данному направлению придал английский поэт Байрон, поэмы которого были проникнуты духом свободы. Нашелся и в Польше окончивший университет в Вильно гениальный поэт Мицкевич, который вступил с ними в соревнование. Уже первые его стихотворения «Песнь Филаретов» и «Ода молодости» силой своих чувств, образности и поэтического очарования привели молодежь в восторг. Ведь они искренне передавали те чувства, которые всегда воодушевляют молодых людей во всех странах и во все времена.

В Польше их девиз «соизмеряй свою силу со своими намерениями» явился предвестником национальных бедствий не потому, что с ним выступила молодежь, а потому, что старшее поколение перед ним капитулировало. Ведь в поэме «Гражина» осуждалось вовлечение противника во внутренние дела, а в «Конраде Валленроде» содержалось поощрение тех, кто занял пост во враждебном правительстве с тем, чтобы затем легче было врага предать.

Таким образом, романтическая поэзия стала призывом народа к борьбе с врагом – царизмом и Россией и дала молодежи право взяться за дело без оглядки на старших. Возможно, это вылилось бы просто в полемику, поводом для которой послужило появление «Конрада Валленрода» в 1828 году, но цензура этого не допустила. В результате спор между сторонниками политики примирения и политики борьбы велся и разрешался не в области литературы, а в области «сеймского суда», о котором речь пойдет несколько позже.

Будучи сугубо аграрной страной, Царство Польское практически всю промышленную продукцию завозило из Германии, расплачиваясь за нее, насколько это позволял собранный урожай, зерном. Причем зерна на оплату хватало не всегда, вследствие чего образовывался торговый дефицит, который из-за невозможности брать кредиты покрывался за счет социального капитала и обнищания широких слоев населения. Поэтому с момента основания Царства в нем развивалось стремление заниматься ремеслом, открывать фабрики, а также привлекать менеджеров и квалифицированных рабочих из-за границы.

Занимался этим в основном министр внутренних дел Тадеуш Антоний Мостовский, человек, несомненно, талантливый и образованный, но являвшийся сторонником коммерческой свободы, главенствовавшей тогда даже в России. Для этого он организовывал в Варшаве имевшие большой успех огромные ярмарки, на которые приезжали многочисленные иностранные купцы. Однако они лишь способствовали ввозу заграничных товаров и убивали зарождавшуюся отечественную промышленность.

Пагубность такой экономической политики, если судить по ее результатам, осознал Любецкий, и так как он не был подвержен никакой доктрине, то решил создать условия для развития отечественной промышленности путем заключения выгодных торговых договоров.

По сути, эти условия для Польши в ее исторических границах исключительно благоприятным образом определил Венский конгресс, установив для нее, независимо от разделов, полную свободу речного и морского судоходства, транзита товаров и их перевозки из одного раздела в другой без уплаты пошлины, если происхождение этой продукции было четко обозначено. Однако такие решения, особенно последнее, образовывали из Польши в границах 1772 года обособленную экономическую целостность и создавали в результате не только широкие экономические, но и политические связи, а поэтому они так и не были осуществлены. Пруссия взамен на разрешение вывоза польского зерна через занимаемый ею Гданьск получила право на свободный завоз своих товаров в Царство Польское. Россия же в 1823 году отгородилась он него практически запрещающими таможенными тарифами.

Было очевидно, что промышленность Царства Польского могла развиваться только за счет защиты от немецкой индустрии, открытия для польской продукции российских границ и продвижения ее вплоть до Дальнего Востока. Эти две задачи в ходе многочисленных трудных переговоров Любецкому решить удалось. Он убедил Александра I в том, что экономическое развитие Царства выгодно также и России, и в 1822 году добился от него указа, утверждавшего новые таможенные правила по вывозу из Царства Польского в Россию польской промышленной продукции. Этот экспорт продукции польских фабрик, и прежде всего текстильной, проходя через Россию и достигая Китая, настолько увеличился, что вызвал громкие жалобы со стороны так же появлявшихся российских заводов.

Поэтому Любецкому пришлось приложить немало усилий, чтобы не дать осуществиться намерениям российского правительства изменить уже введенные новые таможенные правила. Ему удалось найти по данному вопросу понимание у Александра 1, а после смерти последнего в 1825 году добиться еще большей поддержки у нового императора Николая I, который внимательно прислушивался к его критике ошибок, допущенных российской бюрократией.

Гораздо труднее решался вопрос в отношении Пруссии, которая в ответ на российский манифест от 12 марта 1823 года, устанавливавший запретительные таможенные правила, 10 апреля того же года ввела новые таможенные тарифы, увеличивая все пошлины и закрывая таким образом экспорт польского зерна через Гданьск. В результате зерно упало в цене и начало скапливаться в амбарах Царства Польского. Это явилось настоящим ударом по сельхозпроизводителям, доходы которых от использования земли настолько снизились, что многие из них оказались не в состоянии выплачивать проценты по своим кредитам. Их спасала только отсрочка. В результате Любецкий стал объектом нападок производителей именно в тот момент, когда для достижения победы в таможенной войне с Пруссией требовалось максимально напрячь все силы. К тому же задача осложнялась тем, что переговоры о заключении соответствующих договоров ему приходилось вести не самому лично, а через русского посла в Берлине графа Франса Давида Алопея, а затем через адъютанта великого князя Константина и чрезвычайного делегата Моренгейма.

Переговоры длились три года, во время которых Любецкий уговорил Александра I отказаться от санкций, введенных по указу 1823 года, и изменить на более выгодные для поляков условия сменившего его договора, заключенного Моренгеймом в 1824 году. Наконец, 11 марта 1825 года был заключен торговый договор, установивший небольшие таможенные пошлины на зерно и снявший ограничения на его экспорт, но сохранявший защитные тарифы на импорт прусского текстиля.

Пока велись эти трудные переговоры по достижению торгового соглашения, Любецкий не терял времени и искал возможности для вывоза польского зерна по водному пути в обход Пруссии. Для этого он решил соединить реки Висла и Неман, начав строить канал, названный Августовским, что вызвало недовольство Гданьска и Королевца, которых устраивали прежние таможенные правила.

Новые же таможенные правила в течение нескольких лет придали развитию польской промышленности такое ускорение, какое и представить себе трудно. Причем обеспечили это сто пятьдесят тысяч квалифицированных рабочих и множество способных руководителей предприятий, приехавших из Германии, которые передавали полякам свои знания и умения. При этом среди прибывших в Польшу иностранцев своими знаниями техники текстильного производства и предприимчивостью выделялся француз Жирар. Основанные и руководимые им фабрики, которые называли жирардовскими, быстро заняли лидирующие позиции.

Промышленное производство Царства Польского, несомненно, являлось важной отраслью развития и процветания страны. Но огромное значение по-прежнему продолжало иметь сельское хозяйство, которое в результате открытия торгового пути для польского зерна через Гданьск заметно оживилось.

Однако его развитие сильно тормозили старые прусские и новые ипотечные долги, взятые в частном порядке на обременительных и практически на ростовщических условиях. Большинство имений было обременено долгами более чем наполовину, а примерно четвертая их часть даже выше их стоимости. Требовалось срочно спасать положение. Его долгое время видели в основании чего-то подобного сельскохозяйственному кредитному банку «Восточнопрусский ландшафт», но до тех пор, пока польское зерно не имело сбыта, трудно было обеспечить проценты по ипотечным облигациям, а следовательно, найти для них покупателей.

Поэтому Кредитное земское общество губерний Царства Польского удалось создать только после того, как был обеспечен импорт сельскохозяйственной продукции. Причем Любецкому и в этом вопросе пришлось столкнуться с большими препятствиями, так как воеводские советы, состоявшие из шляхтичей, находившихся в оппозиции к властям и не понимавших своих интересов, выступали против солидарной гарантии помещиков обеспечить проценты и погашение ипотечных облигаций.

Такие отсталые взгляды Любецкому пришлось преодолеть, и сделал он это благодаря вступлению государственных поместий в Кредитное земское общество губерний Царства Польского, что внушило к нему доверие. Его основание, как уже упоминалось выше, для придания ему более прочной основы было осуществлено в 1825 году сеймом, и эффект от этого оказался просто поразительным – капиталы вышли из тени и, будучи помещенными в ипотечные облигации, начали приносить доходы. Сами же облигации стали находить приобретателей за границей, прежде всего в Берлине, и после некоторых первоначальных колебаний буквально через несколько лет завоевали курс альпари (al pari)⁶².

При этом настоящим благом для страны оказался Кодекс Наполеона, который обеспечивал иностранным кредиторам безопасность их капиталов и процентов по ним. В результате сельское хозяйство немедленно оживилось, а владельцы земли смогли выправить свое положение. Исключение составил лишь определенный их процент, который из-за более высокой стоимости производимой ими продукции оказался неконкурентоспособным и перетек в промышленность или торговлю.

На их место с капиталом пришли другие, чтобы лучше вести хозяйство. Теперь Любецкий мог решиться еще на один шаг и основать Банк Польши, который взял бы денежную защиту страны в свои руки и вырвал бы ее из рук тайных еврейских банкиров. Деньги для уставного капитала банка министр изыскал в уже собранных средствах государственного бюджета, что позволило указом Николая I от 29 января 1829 года его учредить. Он стал собирать не вложенный куда-либо частный капитал и переводить к себе капиталы, некогда положенные на депозит в государственные кассы и использовавшиеся во времена экономических кризисов для покрытия теперь уже ликвидированного бюджетного дефицита.

В результате отечественная экономика получила легкий и дешевый кредит, что позволило ей развиваться быстрее. Доверие к краю настолько выросло, что Любецкий смог получить под залог государственных поместий иностранную ссуду в размере 43 миллионов злотых, которые он использовал для инвестиций в строительство дорог и каналов.

Все это явилось результатом трудов человека, который обладал практическим мышлением, огромной работоспособностью, знал, чего он хочет, и имел волю добиваться исполнения своих решений. Возможно, результаты четырехлетнего сейма были бы иными, если бы тогда в правительстве находился Любецкий. Он, наверное, не принял бы конституцию 3 мая, но зато создал бы казну и армию.

Реально Любецкому общество не помогало, так как члены правительства, то есть Административный и Государственный советы, прогибаясь перед великим князем, скорее поддержали бы Новосильцева, с которым Любецкий бесстрашно боролся. Не было у него и поддержки со стороны шляхтичей, которые его не понимали и переходили в бесплодную оппозицию. Для Любецкого, как ни для кого иного, подходили слова, высказанные позже Велепольским о том, что для поляков можно сделать многое, но только не с их помощью. Зато весьма эффективно помогал Любецкому рассудительный министр-сенатор Царства Польского Стефан Грабовский, который, находясь при императоре в Петербурге, был красноречивым толкователем его просьб и жалоб, неустанно поддерживая польское дело перед лицом петербургской олигархии.

У крестьян действительно была несчастливая судьба. Ведь именно расцвет, какой переживало сельское хозяйство, послужил поводом для его дальнейшего угнетения. Причина же заключалась в том, что шляхетские фольварки увидели в выращивании корнеплодов и кормовых культур новый источник дохода. Но для получения этого дохода требовалось усилить эксплуатацию рабочей силы и увеличить площади обрабатываемых земель.

И то и другое было достигнуто за счет крестьян в рамках так называемого «регулирования», осуществленного в больших масштабах. Под угрозой отказа во временной аренде у крестьян отбирали лучшие участки земли, которые объединяли с фольварками. При этом самих крестьян переводили на более отдаленные земли, как правило пустые, или отмеряли им меньшие участки, чем они владели до той поры, при сохранении прежних размеров панщины.

Население росло, количество поселенцев увеличивалось, но их участки земли уменьшились до нескольких моргов⁶³. Поэтому прокормиться с них они могли в основном за счет расширенного выращивания картофеля. Множилась и численность малоземельных наемных работников, вынужденных для обеспечения себя пропитанием обрабатывать за низкую оплату земли фольварков. Причем принудительный труд был настолько малопроизводительным, что владельцы фольварков, желавшие вести хозяйство лучше, начали использовать особую дворовую челядь. При этом у мелких собственников земли не имелось никаких средств, чтобы противостоять «регулированию». Потеряв все права на землю, они вынуждены были брать ее во временную аренду.

При рассмотрении конституции Царства Польского речь уже шла о том, что она не только не облегчила положение крестьянства, а, наоборот, в результате ликвидации повятовых властей, решавших задачи по надзору и управлению гминами, его только ухудшила. Однако новое устроение следовало точно определить, что и было сделано в указе наместника «Об организации административных органов власти в воеводствах» от 3 февраля 1816 года, а также в указе «О сельских войтах» от 30 мая 1818 года.

Если до той поры войты назначались подпрефектами из числа жителей гмины, а наряду с ними действовали выборные тминные советы, то теперь указами было определено, что:

«хозяева деревень становятся законными войтами и могут либо сами, либо через назначенных ими по собственному усмотрению войтов или своих заместителей осуществлять управленческие функции войтов;

каждая гмина может иметь своего войта при условии наличия в ней не менее десяти жилых домов;

несколько гмин, относящихся к одному владению, могут быть объединены в одну гмину и управляться одним войтом;

несколько хозяев могут объединить свои села под управлением одного войта».

При этом указы подчеркивали, что войт «как государственное должностное лицо несет ответственность за точное соблюдение законов, работу государственных учреждений и исполнение правительственных предписаний». Однако если учесть, что законными войтами становились хозяева деревень, то это означало только одно – государственная власть в широком смысле этого понятия передавалась в руки частных лиц.

О том же, как эти войты соблюдали государственные интересы, можно судить по указу наместника от 29 ноября 1817 года. Он был издан на основании донесения, в котором говорилось, что «во многих местах войты гмин либо по злому умыслу, либо в своих собственных противозаконных интересах осмелились сокрыть и не включить в призывные списки достоверно считавшихся годными отдельных новобранцев, заменить их совершенно непригодными калеками либо теми, кто был освобожден от призыва по закону». Таким войтам наместник пригрозил снятием с должности и назначением другого войта за их счет.

В 1816 году, а затем более подробно в 1823 году наместник строго регламентировал положение пана в отношении работников всех видов служб, определив их взаимные права и обязанности. Обеспечение строжайшего соблюдения этих обязанностей он поручил полицейским властям войтов, наделив их в определенной мере правами наложения на работников телесных наказаний и ареста. В интересах общественного порядка наместник обязал также покидавших службу работников получать справку об увольнении, а после увольнения – искать новую службу и работу под угрозой отправки в дома принудительного труда⁶⁴ или на строительство дорог.

Для того времени такие постановления были бы разумными, если бы на их страже стоял беспристрастный войт, заботившийся о справедливости и общественных интересах. Но по какой-то иронии эту полицейскую власть доверили помещикам, которые при отправлении судейских должностей в рассмотрении дел, касавшихся слуг или работников, являлись заинтересованной стороной. Видимо, тогда и возникла поговорка: «Войт судил войта». Ведь этот чиновник имел право распределять налоги среди членов гмины и участвовать в отборе новобранцев.

Так шаг за шагом и возвращалась крепостная зависимость крестьян, существовавшая до провозглашения их личной свободы конституцией Великого герцогства Варшавского.

В результате упразднения повятовых учреждений войты стали подчиняться правительственным воеводским комиссиям. Однако законодатели понимали, что эти комиссии оказались слишком отдаленными от войтов и не могли обеспечить выполнение войтами даже своих распоряжений. Поэтому они поручили решение этой задачи делегированным от комиссий комиссарам.

Для этого воеводства были разделены на округи, каждый из которых получил своего делегированного комиссара. Причем сделано это было так, чтобы они не превратились в самостоятельные промежуточные инстанции. Было однозначно решено, что эти комиссары «не имеют права отдавать распоряжения, исходя из собственных желаний и соображений, и не могут требовать чего-либо без разрешения воеводской комиссии».

Роль комиссаров была сведена к тому, что в своих округах они лишь рассылали войтам распоряжения комиссий, отслеживали их выполнение, пересылали в комиссии собранные с населения налоги и передавали им бюджеты войтов на утверждение. При этом крестьяне, находившиеся в непосредственном подчинении у войтов, каковыми являлись их паны либо их заместители, не имели возможности защищать свои права у окружных комиссаров и только посылали жалобы на рассмотрение в воеводские комиссии. Причем представлять их в эти комиссии в личном порядке они не могли, что заметно тормозило дело.

Крестьяне, оказавшиеся в полной зависимости от милости своих панов, с большими трудностями могли переезжать с места на место, поскольку на это требовалось получить разрешение войта, а тот под различными предлогами им в этом отказывал. Правда, у крестьян было право подать на такое жалобу, но она не всегда давала результаты, так как воеводские комиссии стояли на страже интересов помещиков, якобы защищая общественный порядок от угроз со стороны скитавшихся бездомных крестьян. Так же вели себя суды низшей инстанции, состоявшие из избранных в них шляхтичей. Крестьяне же защиты были лишены и не имели на это денег, а если и находился кто-то, кто брался за их защиту, в особенности за защиту всех пострадавших членов гмины, то вышестоящие власти рассматривали такое как подстрекательство к мятежу и строго виновника наказывали.

В источниках можно найти характерные примеры того, какая участь ждала просящих за народ благодетелей. В этом плане характерна судьба некоего шляхтича Жепинского, вставшего на защиту угнетенных крестьян. В 1818 году он помогал в их жалобе на уполномоченного имения. За это по распоряжению наместника Зайончека его дело передали на рассмотрение специальной комиссии. И хотя она признала его невиновным, данная комиссия все равно была незаконной, так как нарушала положения конституции. Тем не менее Зайончек, не признав ее приговора, потребовал от царя заключить Жепинского и его товарищей на несколько лет в крепость за нарушение общественного порядка и подстрекательство крестьян к бунту. Александр I в таком прошении отказал, и в результате Жепинский оказался обязанным своей свободой не кому-нибудь, а именно царю. Причем весь парадокс в этом деле состоял в том, что освободил этого шляхтича монарх, а лишить его свободы хотел бывший якобинец Зайончек.

А вот к некоему происходившему из крестьян сельскому учителю Жечинскому судьба оказалось не столь благосклонной. Остро восприняв обиды своего отца и односельчан, он подал жалобу на хозяина села, но поддержки не нашел – комиссар, присланный для разбирательства, счел его мятежником. С работы его уволили и призвали в армию. Причем по приказу самого великого князя Константина генерал пехоты Станислав Полоцкий написал полковнику, под чьим началом служил Жечинский, поручение, чтобы тот внимательно следил за новобранцем, который, по мнению верховной власти, отличался бурной фантазией и мог быть опасным. В ходе кампании 1830 года⁶⁵ Жечинский храбро сражался, был произведен в офицеры, а затем эмигрировал, не забыв о своей обиде.

Великий князь Константин и Новосильцев хотели любой ценой насадить сторонников абсолютизма не только в правительстве Царства Польского, но и в управлении каждой гминой. В этом их поддерживал обладатель больших пожалованных ему имений наместник Зайончек, а также воспитанник петербургского Пажеского его императорского величества корпуса министр Любецкий.

Из источников того времени можно понять, какой болезненный образ нового крепостного права возникал в результате в умах лишенных защиты со стороны закона крестьян. Это было крепостное право, при котором крепостные тяготы увеличивались, а самих крестьян переводили на худшие земли или вовсе у них ее отбирали для расширения земель фольварков. Естественно, что уже обладавший личной свободой крестьянин переносил такое крепостничество гораздо с большим отвращением, а свои повинности исполнял максимально плохо и небрежно, и то под страхом телесных наказаний. В конечном итоге он спасался от всего этого тем, что покидал насиженные места и отправлялся искать для себя лучшую долю.

На этом печальном фоне ярко выделялись примеры освобождения крестьян от крепостных повинностей. Первым это сделал в Литве Костюшко, подарив свою деревню крестьянам. Его примеру последовал Сташиц, который в своих поместьях возле города Хрубешув, полученных им от австрийского правительства, освободил крестьян от всех крепостных повинностей, а на землях фольварка основал товарищество по развитию земледелия и для улучшения быта крестьян. За ним пошел Кароль Бжозовский, освободивший крестьян от повинностей в своем поместье Шабин, передав его по завещанию им в собственность.

В связи с этим следует подчеркнуть, что не во всех имениях крестьянам жилось уж очень плохо. В более крупных частных и национальных поместьях, если в них не хозяйничали жадные и недобросовестные арендаторы или управляющие, дела обстояли гораздо лучше. И объяснялось это хотя бы тем, что там лучше заботились об интересах хозяина, понимая, что успех во многом зависит от крестьян, а поэтому для их стимуляции им предоставлялось больше времени для возделывания принадлежавших им земель.

К жесткой эксплуатации и угнетению крестьян в большей степени были склонны шляхтичи, владевшие одной деревней. Они сами часто боролись с бедностью и не понимали, что нищета эксплуатируемого до крайности крестьянина лишь усугубляет их отчаянное положение. При этом весьма странным являлось то, что патриархальные обычаи этого социального слоя и более высокие семейные добродетели, чем в тогдашних испорченных магнатских семьях, сочетались с суровым и зачастую безжалостным обращением с крестьянством.

Упадку крестьянских хозяйств способствовала также существовавшая тогда финансовая система. Ведь власти Царства Польского сохранили все налоги, введенные в Великом герцогстве Варшавском, и установили льготы только на некоторые из них. Правда, в 1814 году Александр I отменил подушную подать, введенную в герцогстве в 1809 году для военных нужд, а так называемый «ливерский» налог, необходимый для снабжения армии фуражом и его транспортировки на подводах, в 1816 году был заменен на денежные выплаты и единовременные подати по единой ставке. Однако во время падения цен на зерно они становились непосильным бременем.

Так называемые «шарвароки»⁶⁶, то есть трудовая обязанность по ремонту дорог, в 1820 году была ограничена и заменена на денежный сбор. Чуть раньше, в 1817 году, власти осуществили грандиозную реформу системы уплаты десятины, которую население тщетно добивалось на протяжении многих веков. При этом десятина, бравшаяся с поставленных на полях снопов, которые портились от попадавшей внутрь влаги, когда сборщик не торопился их посчитать, была заменена на денежную плату.

Дальнейшие налоговые льготы не были осуществлены по требованию министра Любецкого, который, стремясь устранить дефицит в бюджете Царства Польского, провел стопроцентный сбор налогов и искал дополнительный источник пополнения бюджета в повышении цен на продукцию широкого потребления, на соль, находившуюся в государственной монополии, и на водку, являвшуюся пропинацией⁶⁷ помещиков.

Повышение цены на соль самым пагубным образом сказалось на необходимых продуктах ежедневного питания населения, а увеличение налога на водку повлекло за собой передачу таверн в руки евреев, которые могли вносить с них наибольшую плату. Последнее же привело к усилению пьянства среди населения. Правда, когда появились яркие симптомы этого зла, правительство несколько ограничило пропинацию помещиков и увеличение числа шинков, но это мало помогло.

Конечно, Любецкий хорошо понимал нужды сельского хозяйства и многое для него сделал, открыв выход к морю и создав для него «Кредитное земское общество губерний Царства Польского». Но все это делалось для помещиков, а не для крестьянства, в котором он видел лишь орудие труда большого хозяйства. Его столь практичный ум так и не пришел к осознанию того, что угнетение крестьян и их эксплуатация не только ослабляли результаты его работы, но и деморализовывали самих панов. Полагая, что хозяйство, основанное на крепостном праве, является самодостаточным, помещики не видели необходимости в его улучшении и вкладывании в него инвестиций. Они вообще не желали заниматься сельским хозяйством. Попытки же основать товарищества собственников земли не увенчались успехом, потому что не было настоящих фермеров.

Здесь следует напомнить, что, когда гродненская шляхта, напуганная крестьянскими волнениями в момент вторжения французов, решила обратиться к царю с просьбой об освобождении народа, Любецкий, который был там в то время губернатором, этому воспротивился. Возглавив же в 1821 году министерство финансов, он стал, по сути, правителем огромных народных поместий, бывших некогда табельными коронными землями и занимавших около трети польской территории, население которой составлял почти миллион крестьян, то есть треть от всей численности крестьянства.

При этом простолюдины, проживавшие в данных поместьях еще со времен Речи Посполитой, занимали гораздо лучшее положение, чем крепостные в частных владениях. Они подчинялись старостам, которые по милости короля получили эти владения в пожизненную аренду, но их отношения со старостами-арендаторами время от времени подлежали проверке и находились в ведении референдарских судов⁶⁸, куда крестьяне обращались с жалобами на различные злоупотребления. Постройки же и инвентарь находились у крестьян в собственности, а земля – в аренде, передававшейся по наследству.

Когда сейм под давлением военной необходимости решил продать коронные поместья, то по указу от 26 апреля 1792 года соответственным уполномоченным лицам было приказано перед их продажей данные поместья внутренне обустроить. В документе подчеркивалось, что делается это для того, «чтобы положение крестьян и фермеров улучшилось и оставалось таковым постоянно, поскольку при подобных условиях крестьянство само изобретет новые способы увеличения стоимости поместий». В этом же указе признавалось, что «все крестьяне проживали в этих имениях, находившихся до той поры в собственности Речи Посполитой, владея землей на правах бессрочной аренды, которыми пользовались и их потомки, и что такое правовое положение каждого земельного участка должно сохраняться и в будущем».

При этом уполномоченные лица (люстраторы) должны были тщательно изучить крестьянские повинности и определить их размеры, а также величину арендной платы. Причем по этому указу все крестьяне, не арендовавшие землю и не связанные каким-либо договором, освобождались от крестьянских обязательств по отношению к будущему покупателю имения и обязаны были подчиняться только местным властям, пока они будут оставаться на своих землях.

Война и разделы Польши помешали осуществить положения данного указа, но его эхо отозвалось в Царстве, когда для покрытия бюджетного дефицита в 1818 году было решено прибегнуть к продаже народных имений. Однако на этот раз продаже подлежали не все села с проживавшими в них крестьянами, а только фольварки с усадьбами, отделенными от деревень, то есть от крестьянских наделов. При этом фольварки передавались не в собственность, а в бессрочную аренду с сохранением всех крестьянских обязательств, связанных с правом возделывания их земель.

Указ наместника предписывал точно определить эти обязательства и открывал путь к замене панщины на арендную плату. К сожалению, этот недостаточно однозначный указ осуществлялся медленно. Сдача в аренду продолжалась, но продажа фольварков не приносила ожидаемого быстрого дохода.

Для пополнения казны миллионами новый министр финансов приостановил данный процесс, намереваясь продавать народные имения вместе с крестьянскими землями, и в 1828 году получил на это согласие Николая I. Не исключено, что таким путем ему удастся поставить преграду алчности русских генералов и сановников, которые, прибрав к рукам много родовых поместий в Литве, только и ждали удобного случая, чтобы заполучить их и в Царстве Польском.

Вместе с тем основной причиной продажи народных имений было желание пополнить казну на 250 миллионов злотых, которые новый министр финансов хотел вложить в инвестиции. Он понимал, что эти имения приносили лишь относительную прибыль, и мечтал о том, как, капитализировав их, приведет в порядок коммуникации, поднимет промышленность и добычу полезных ископаемых. Будучи деспотом по натуре, ради этой цели он без всякого угрызения совести был готов пожертвовать обладанием народными поместьями, но ему пришлось преодолеть для этого множество препятствий. Их создавали сначала его собственные чиновники, и прежде всего статский советник Бродский, которые утверждали, что права крестьян необходимо уважать и до совершения продажи поместий страховать.

Возражал ему в Административном совете и Новосильцев, требуя передать этот вопрос на рассмотрение Государственного совета, но Любецкий обрушился на него с заявлением, что таким образом он подвергает сомнению законные права царя, заключавшиеся в исключительном праве распоряжаться коронными владениями. После такого упрека Новосильцев поспешно отступил, но Любецкий и не думал вовсе о внесении законопроекта о продаже народных имений в сейм.

В результате крестьяне в продаваемых народных имениях, в которых на арендные отношения не перешла и половина из них, внезапно оказались приравненными к крепостным в частных владениях, и им пришлось доказывать свои права новым хозяевам. Путь же этот был дорог и труден. Поэтому произвол панов и войтов торжествовал. К счастью, несмотря на самоотверженность крестьян, продажа народных поместий шла не так быстро, как того ожидал министр.

1 декабря 1825 года Александр 1 умер, и после него на российском троне воцарился Николай I, огласивший отречение Константина Павловича. Его правление началось с подавления опасного военного бунта декабристов, которые хотели использовать момент смены правителя для осуществления либеральных реформ. Однако, задушив это восстание, новый российский император стал еще больше противиться таким реформам. Обладая трезвым умом, он был уверен в себе и в своей способности подчинить всех своей воле, а будучи человеком неэмоциональным и далеким от фантазерства, твердо стоял на своем. Тем не менее при этом он был готов уважать польскую конституцию и придерживаться ее до тех пор, пока ее не отменят сами поляки. Николай I не боялся полькой конституции и самих поляков, потому что чувствовал свою силу и пребывал в уверенности в том, что укротит любое их сопротивление.

После смерти Зайончека в середине 1826 года Николай I передал полномочия наместника Административному совету, а его председателем назначил сенатора Валента Фаустина Соболевского. В результате влияние Любецкого в Совете усилилось, и он стал смелее выступать против Новосильцева и даже великого князя.

Однако Николай I не мог преодолеть одного препятствия в строгом соблюдении конституции Царства Польского – удалить из Варшавы своего брата Константина, которому был обязан престолом, тем более что ему приходилось удерживать его подальше от столицы России и предоставлять ему в результате большую власть в Польше и Литве. Однако случилось так, что эта власть становилась для Польши все менее опасной.

Приехавший когда-то в Польшу с ненавистью к полякам и к конституции, Константин со временем обнаружил, что поляки являются хорошим народом и что его выходки ему только вредят, а их конституция ему никоим образом не угрожала и позволила ему организовать армию, которой он столь гордился. Осознал он и то, что на своем посту невольно стал важнейшим средством сохранения самобытности Польши в отношении России. Утвердила же Константина в таком мнении его жена – полячка княгиня Лович, что создавало предпосылки для извлечения большой выгоды для Польши, если поляки смогли бы проводить соответствующую умелую политику. Но они, к сожалению, с головой окунулись в политику заговоров.

Следствие, направленное против Лукасиньского и его товарищей, а также последовавший за этим суровый приговор привели к тому, что «Патриотическое товарищество» потеряло дееспособность. Однако в 1823 году пятеро его членов, среди которых главную роль играл подполковник Кшижановский, решили воскресить эту организацию. Еще раньше убедившись в том, что пропаганде идей товарищества мешает отсутствие вождя с громким именем и должностью, они нашли такового в лице уже немощного старца кастеляна Станислава Солтыка и, избрав его своим президентом, приступили к делу.

В 1824 году они, не колеблясь, установили отношения с русскими революционерами-заговорщиками Бестужевым, Муравьевым и Пестелем и договорились с ними об условиях совместных действий. Это выходило уже далеко за рамки пропаганды польской национальной идеи, что вылилось наружу год спустя после восхождения на престол императора Николая I, когда в Санкт-Петербурге произошла революционная вспышка.

Для расследования вины польских заговорщиков в 1826 году Николай I учредил в Варшаве специальную состоявшую из поляков и русских следственную комиссию под председательством президента сената Царства Польского Станислава Костки Замойского. После того как она завершила расследование, Николай I созвал сенат, который в соответствии с конституцией был призван расследовать дела о государственной измене. Причем поступил он так потому, что придерживался положений конституции больше, чем Александр. А возможно, и потому, что хотел получить от сената, а следовательно, от возглавлявших польское общество мужей ответ на вопрос, готовы ли они и имеют ли смелость защищать эту конституцию и тем самым самобытность Царства Польского от незрелых заговоров и воспаленного общественного мнения. Данная попытка оказалась ужасной.

Сенат не удовлетворился результатами расследования, проведенного комиссией, которую он не избирал, хотя ее и возглавлял президент сената, и образовал новую, уже свою. Следствие затянулось на десять месяцев, в течение которых напряжение общественного мнения росло, а давление на умы сенаторов усиливалось. Они не понимали или не хотели понимать, что заговор угрожал не столько царю и России, сколько самим польским властям в Царстве Польском.

Ради своей популярности сенаторы не осмелились встать на защиту польских властей и, чтобы спасти общественное дело, принести в жертву нескольких виновных, чьи патриотические взгляды смешивались с безумными выходками. Болезненно чувствительные к тому, чтобы никто не смог обвинить их в отсутствии патриотизма, они не понимали, что являют собой печальное свидетельство своей неспособности управлять. Капитулировав перед заговорщиками, сенаторы решили оправдать обвиняемых. Причем больше всех преуспел в этом Чарторыйский.

Первое заседание компетентного суда состоялось только 15 июня 1828 года. На нем прокурор обвинил семерых подследственных в государственной измене, выразившейся в том, что после запрета тайных обществ они организовали заговор с целью возрождения Польши, достижения ею свободы и независимости и, собираясь с силами, только выжидали подходящего момента, чтобы организовать смуту в родной стране. При этом вина Кшижановского усугублялась тем, что от имени «Патриотического товарищества» он подстрекал поляков поддержать заговорщиков в России, а Солтыку ставилось в вину то, что, будучи главой товарищества, добивался того же. Других же обвинили в том, что, зная о замыслах русских заговорщиков, они об этом не донесли. Причем троим из семи подследственных прокурор поставил в вину лишь то, что они присоединились к товариществу уже после запрета тайных обществ.

После двух месяцев заседаний был вынесен приговор суда сейма, который, за исключением генерала Красинского, практически единогласно снял с подсудимых обвинение в государственной измене. Обосновано же это было тем, что они боролись за свободу, независимость и возрождение Польши, что уже воплотилось в жизнь в виде Царства Польского и о чем продолжали мечтать только люди, не относившиеся к нему, но желавшие пользоваться такими же благами, что и его жители. Причем прокурор так и не смог предъявить доказательства наличия даже признаков заговора, направленного на смену династии, свержение национального правительства, отмену или изменение конституции.

В то же время суд признал Кшижановского виновным в том, что он не сообщил о преступных намерениях российского тайного общества, и в принадлежности к тайной организации после их запрета, за что приговорил его к трем годам тюремного заключения. Четверых подсудимых признали виновными только в принадлежности к тайному обществу и приговорили к трем месяцам тюрьмы, а двоих из них, в том числе и президента товарищества сенатора Солтыка, признали невиновными и освободили от наказания.

Наверное, в Польше не было ни одного человека, кто не понимал бы, что обвиняемые, организуя заговор с целью обретения свободы, независимости и возрождения Польши, стремились воскресить ее в исторических границах и в отрыве от России. Точно так же воспринял приговор и Николай I, который перед тем, как его объявить, потребовал представить ему текст и долго раздумывал перед тем, как оценить это решение. Поэтому он вернул его в сенат только в марте 1829 года, решительно раскритиковав его.

Ссылаясь на первую статью конституции о том, что Царство Польское навсегда связано с Российской империей, Николай I пришел к следующему выводу: «Любое намерение, каким бы далеким оно ни было от отделения Царства Польского от Российской империи и изменения отношений, которые конституция определяет между этими двумя частями государства его императорского величества, поскольку оно представлено подданными его величества, нарушает его неотъемлемые права, а также разрывает установленные законом связи между Россией и воссозданной или преобразованной Польшей и подвергает сомнению поручительство, считавшееся незыблемым. Чем больше император и царь придает значение поддержанию порядка, установленного в Царстве его предшественником, да будет вечной ему память, тем больше он должен требовать, чтобы этот приговор стал одним из принципов польской судебной системы и чтобы каждый основанный на противоположном суждении поступок, вместо того чтобы быть одобренным или получить терпимое к себе отношение, немедленно пресекался и получал заслуженное наказание».

Когда, несмотря на эту критику, приговор был вынесен, Николай I, узнав о нем, как никто другой, осознал его последствия. Поддавшись сиюминутным эмоциям, он произнес следующие пророческие слова: «Виновных спасли, а страну погубили».

И такое соответствовало истине – невозможно избежать погибели страны, где вердикт высшей судебной инстанции предоставляет каждому, в том числе и военным, право нападать на правовую систему государства и действовать в этом направлении через тайные союзы, избегая ответственности и контроля.

Приговор суда общественное мнение восприняло именно как разрешение на проведение безответственных протестов против существовавших порядков. И как только стало известно о смерти президента сеймового суда Петра Белинского, его похороны вылились в огромную демонстрацию. Когда же вспыхнули беспорядки и начались не наказуемые судом политические преступления, то по приказу великого князя полицией были предприняты репрессивные меры. Причем о том, насколько польское общество оказалось выведенным из равновесия решением сеймового суда, свидетельствует хотя бы тот факт, что Варшава в течение двух лет воздерживалась от проведения увеселительных мероприятий. В таких условиях о созыве сейма, который должен был собраться еще в 1827 году, не могло быть и речи.

Восстановить нарушенное равновесие решил император Николай I. Передавая приговор сейма для оценки Государственному совету, он поставил перед ним вопрос – следует ли приписать такое решение мятежным настроениям или недостаткам законодательства? Подобная простая постановка вопроса облегчила ответ, и, когда Совет по просьбе Любецкого вынес решение, что приговор является следствием недоработки законов, император счел вопрос решенным.

Его внимание сосредоточилось на турецкой войне, которую он начал в 1828 году под лозунгом освобождения Греции и которая оказалась неожиданно трудной. Поэтому Николай I замыслил отправить на нее и польскую армию, но Константин, заботясь больше о целостности и внешнем виде войск, чем об их военной подготовке, этому воспротивился. Впрочем, такое его упущение выяснилось довольно скоро, а тогда в русско-турецкой войне приняло участие всего с десяток польских штабных офицеров, и закончилась она только Адрианопольским миром 1829 года⁶⁹.

Освободившись от этой заботы, Николай I решил короноваться в Варшаве, куда и приехал вместе с женой и сыном Александром (будущим императором) 17 мая 1829 года. Проведя торжественную коронацию и присягнув конституции, он пробыл там до 25 июня, сближаясь с населением и поддерживая различные общественные начинания, в том числе Общество друзей науки. При этом с его стороны не было далекоидущих обещаний и посулов, но явственно просматривалось желание исполнять обязанности и задачи польского царя в рамках действовавшей конституции и прежней конституционной практики.

Это не убедило польскую оппозицию, которая, действуя под лозунгом «Все или ничего!» и не имея ни малейшего понятия, как заполучить это «все», то есть Польшу в ее исторических границах, оторванную от России, начала смело разрушать конституцию. Причем полем ее выступления стал сейм, проходивший с 28 мая по 28 июня 1830 года, на который Николай I прибыл вместе с женой. Это время он использовал для сближения с сенаторами и депутатами, а также с жителями Варшавы. Его примеру последовал и его брат Константин, стараясь завоевать себе популярность, проявляя несвойственную для него доброту.

Оппозиция, состоявшая преимущественно из депутатов от Калишского воеводства Царства Польского, когда не смогла добиться отмены дополнительного положения о проведении слушаний в тайне, попыталась воспрепятствовать процессуальным действиям, отклонить все правительственные законопроекты, осудить действия администрации и объявить импичмент министрам. Но это ей не удалось. Правда, несмотря на личную протекцию Николая I, из-за преобладания в обществе либеральных настроений провалился законопроект, предусматривавший дальнейшее реформирование брачного законодательства в духе канонического права. Резкой критике за снижение уровня преподавания в школах подвергся также реакционный министр образования Грабовский. Зато большинством голосов прошли законопроекты о наследовании, о бродягах, об ограниченном пользовании чужими земельными участками (сервитутах) в виде свободных пастбищ и вырубок, а также ходатайство о привлечении к ответственности Любецкого, слушания о деятельности которого завершились бурными овациями в его честь и одобрением его экономической политики.

Выйдя со слушаний в сейме победителем, Любецкий на аудиенции у Николая 1 изложил причины существовавшего зла, подчеркнув, что принципы конституции оказались не развитыми в органических законах, что в Царстве отсутствовали организованные суды и административные органы, что правительство было слабым и находилось под пагубным влиянием Новосильцева. Получив от царя разрешение на разработку проектов реформ, он принялся за дело с большим энтузиазмом, не осознавая, правда, перемены, произошедшие в расстановке политических сил. Ведь за двадцать с лишним лет истории Великого герцогства Варшавского и Царства Польского образовался новый самобытный социальный слой.

Этот слой состоял из офицеров, чиновников, а также государственных и частных учителей, которые хотя и вышли по большей части из шляхты, но оторвались от земли и не были связаны с интересами крупных помещиков. Пропитанные духом демократии, они были готовы бороться с их требованиями. При этом представители данного слоя находили горячую поддержку у низшего духовенства, широких кругов жителей городов, а также у некоторой части оседлых шляхтичей.

Поэтому законопроекты, внесенные Любецким на рассмотрение сейма 1830 года, прошли, но после ожесточенной борьбы с оппозицией и с незначительным перевесом голосов. При этом острой критике подверглась идея продажи коронных поместий с предварительным предоставлением жесткой гарантии прав служившим в них крестьянам. В штыки был встречен и проект по регулированию сервитутов свободных пастбищ и вырубок и ограничению этих сервитутов в одностороннем порядке, а также самый крупный проект закона о бродягах, развивавший положения указа 1823 года о слугах. Этот закон приказывал бродягам вернуться в деревни, из которых они ушли, и предписывал запирать непокорных по решению суда в исправительных домах. Причем, выступая против этих законопроектов, оппоненты ссылались на то, что они нарушают положения конституции.

Приняв, как уже говорилось выше, эти законопроекты большинством голосов, сейм даже ужесточил закон о сервитутах, но направил царю обращение с критикой положений о продаже коронных поместий, попросив его помочь крестьянам в получении образования и предоставить льготы по налогам, которые затрагивают их больше всего. Практического эффекта это не имело, но являлось признаком произошедших в общественном мнении изменений.

Стало ясно, что демократические элементы готовы пойти на борьбу. Не было только уверенности, на какую именно – социальную или политическую. Однако Любецкий этого не понимал и не предполагал, что консервативные элементы в лице помещиков, которых он так поддерживал, покинут его при возникновении угрозы со стороны демократических элементов и капитулируют перед перспективой начала политической революции, чтобы избежать революции социальной.

Liberum conspire, получившая благословение по такому решению сеймового суда, не замедлила принести свои плоды. Возникло новое тайное общество из числа военных, но организованное на этот раз не майором, как это имело место при возникновении «Польского национального масонства», созданного Валерьяном Лукасиньским, и не подполковником, как при создании организации заговорщиков Кшижановским. Теперь тайное общество организовал подпоручик Петр Высоцкий, служивший инструктором в Школе подхорунжих, располагавшейся во флигеле одного из зданий варшавского дворцово-паркового комплекса Лазенки в непосредственной близости от Бельведерского дворца, в котором проживал брат российского императора Константин Павлович.

Организация Петра Высоцкого охватывала сначала кадетов школы, а затем и младших офицеров некоторых полков, дислоцировавшихся в Варшаве. Не гнушался Высоцкий и привлечением к ней лиц из числа наиболее горячей гражданской молодежи.

Это дошло до сведения Константина Павловича, но тот, вместо того чтобы, как это делал раньше, сурово покарать заговорщиков, не захотел разоблачать их, опасаясь скомпрометировать свою армию в глазах Николая I. Он поручил расследовать дело нескольким военным под руководством генерала пехоты Станислава Потоцкого, а когда те представили происходившее как ребячество, согласился с такой версией и ограничился тем, что поставил во главе Школы подхорунжих храброго генерала Тренбицкого.

Заговор действительно являлся величайшим ребячеством, какое только можно представить. Его члены даже не пытались определить свою цель и средства ее достижения. Они были готовы спровоцировать восстание, а остальное предоставить старшим, и это походило на детские шалости с огнем возле бочки с порохом.

Великий же князь, влюбленный в свое войско, держал его в ежовых рукавицах и не давал солдатам думать, будучи не в состоянии пропитать их необходимым духом. Он не допустил его участия в войне с Турцией, во время которой могло сложиться настоящее боевое братство с русской армией. Вместо этого единственными традициями у польских военных оставались те, которые сформировались за время последней войны с Москвой. Таким традициям были подвержены в душе и «старшие», которым Константин с Новосильцевым порядком надоели и которые не забыли про обещания Александра I присоединить к Царству Польскому Литву.

Революция, вспыхнувшая во Франции против режима Бурбонов, заразительно подействовала на умы поляков. Через два месяца после закрытия польского сейма в 1830 году в ходе трехдневных уличных боев в Париже революция свергла с престола Карла X и возвела на трон сочувствовавшего ей герцога Орлеанского Луи-Филиппа. Этому примеру последовали католические провинции Южной Голландии, которые отделились от нее в июле того же года и, получив помощь Франции и Англии, образовали отдельное бельгийское королевство с либеральной конституцией под скипетром принца Саксен-Кобурского Леопольда.

Поляки были готовы последовать данному примеру, не желая при этом учитывать, что Франция и Англия за помощь, которую бельгийцы получили против жестоких голландцев, не осмелятся поддержать поляков в борьбе с могущественным русским царем. Никто в Европе не смел вступить с ним в войну. К тому же новая французская революция вновь заставила сплотиться разделившие Польшу силы, но на этот раз не для борьбы с революцией, а для защиты от нее, если она снова выльется за пределы Франции.

Однако Луи-Филипп и не думал об этом. Все его мысли были заняты лишь тем, как удержаться на шатающемся под ним троне. Между тем разделившие Польшу державы договорись между собой о создании наблюдательных корпусов, что вселило в поляков уверенность в том, что польские войска будут использованы в первом эшелоне похода против Франции и ее революции.

Этого уже мысли и чувства поляков вынести не смогли – всеми ими овладел революционный дух. Охватил он и некоторых старейшин. Поэтому участвовавшая в тайном обществе молодежь не стала искать среди них второго Солтыка, доверив свои замыслы многим популярным мужам, особенно Немцевичу, который не скрывал своей ненависти к «московитам», и Лелевелю, лишившемуся кафедры в Вильно и проживавшему в Варшаве в тяжелых условиях, посвятив себя научной работе.

Расспросив молодежь, они не сочли нужным упрекнуть ее и указать ей на абсурдность заговора и бунта. Вместо этого, призвав молодых людей к осторожности, они признали патриотичность их помыслов. А это и было как раз то, в чем молодежь нуждалась. В результате заговор ширился и становился все явственнее.

Новосильцев все это отчетливо видел. Однако, зная о позиции, какую занимал великий князь, он чувствовал себя беспомощным, а возможно, даже радовался в душе, что бунт военных, в отличие от его предположений, по своим масштабам не является опасным, но положит конец Царству с его конституцией. Однако, опасаясь за свою шкуру, Новосильцев уехал в Литву.

Никто больше не мог остановить взрыв, лидеров которого подстегивал страх быть обнаруженными и оказаться посаженными в тюрьму. Поэтому буквально в последнюю минуту они пришли к соглашению и составили план восстания, которое началось 29 ноября 1830 года.

Руководители восстания хотели любой ценой поставить всех перед свершившимся фактом, чтобы отсечь любую мысль об отступлении. Поэтому они планировали совершить убийство великого князя Константина, разоружить расквартированные в Варшаве русские полки в казармах, вовлечь в восстание польские полки, овладеть арсеналом и вооружить простых людей. Однако многое из этого осуществить не удалось – великий князь смог избежать нападения на дворец Бельведер, поднятые по тревоге русские полки покинули казармы. К ним присоединился и польский полк конных стрелков. Полки же в военном лагере Повонзки⁷⁰ заняли выжидательную позицию.

Кадетам Школы подхорунжих, правда не без труда, удалось воодушевить на восстание ничего не ожидавших варшавян и, захватив арсенал, вооружить их. К ним присоединились и некоторые воинские части. Однако восставшие запятнали себя, убив нескольких польских генералов, которые, когда их призвали возглавить бунтовщиков, отказались и, наоборот, призвали повстанцев прекратить свое выступление. Погиб, в частности, начальник Школы подхорунжих Тренбицкий, был убит также и считавший ранее заговор военных ребячеством Станислав Потоцкий. Затем возле арсенала собрались мятежные войска и вооруженный народ, а перед ними на Александровской площади выстроились оставшиеся верными Константину Павловичу русские и польские полки.

Сразу стоит отметить, что Ноябрьское восстание ничем не напоминало восстание Костюшко. К тому под лозунгом ведения войны с Россией призвали генералы и ранее возглавлявшие правительство Польши политики, заранее подготовившие к этому власти и командиров частей, возложив общее руководство на Костюшко. Ноябрьское же восстание организовала молодежь, которая не думала брать власть в свои руки и вести за собой всю армию и народ. Это она оставляла «старшим», имея в виду в первую очередь Лелевеля, которому планировала поручить формирование правительства, и генерала Хлопицкого как будущего организатора борьбы с Россией.

Однако Лелевель не обладал ни управленческим талантом, ни отвагой, чтобы взять власть в свои руки, а Хлопицкий не желал служить послушным орудием военного бунта. К тому же развернувшиеся события сразу же продемонстрировали, что большинство народа это восстание, начавшееся в Варшаве, не поддерживало. Против выступали помещики, опасаясь, что в борьбе с Россией поляки потерпят неудачу и их поместья конфискуют, а в стране произойдет социальный переворот. Восстания боялась и более состоятельная варшавская буржуазия, закрывшая свои ворота из страха перед грабежом вооруженных масс. Они считали, что от всеобщей смуты уберечь страну может только законное правительство, юридически существовавшее под названием Административного совета, и так как бороться с ней было некому, то эту борьбу со смутой немедленно должен начать именно Административный совет, но не как руководящий орган, чтобы противостоять России, а чтобы предотвратить это противоборство.

Тогда всеобщее внимание публики привлекли выступления трех людей: Любецкого, Хлопицкого и Чарторыйского. Первый из них полагал, что, сохранив отношения Царства Польского с Россией и предотвратив войну, полякам удастся получить от Николая I некоторые уступки в отношении конституционных свобод и присоединения к Польше Литвы. Хлопицкий вообще осуждал военный мятеж и не верил в поражение России. Чарторыйский же, соглашаясь с Любецким в его стремлении добиться от Николая I уступок мирным путем, все же был склонен пойти одновременно на уступки революционному движению.

В таких условиях Административный совет, желая укрепить свое влияние в глазах общественного мнения, еще ночью 29 ноября вызвал к себе нескольких популярных деятелей, в том числе Чарторыйского, Немцевича, Островского и Хлопицкого. Последнего, правда, сразу найти не удалось. Тогда же Любецкий и Чарторыйский были немедленно отправлены к великому князю Константину с просьбой силой подавить мятеж, что, учитывая огромные возможности, которыми тот располагал, представлялось вполне возможным. Однако великий князь, то ли испугавшись того, что он лишь чудом избежал смерти, то ли опасаясь, что подчинявшееся ему польское войско не пойдет против своих земляков, отказался, заявив, что раз заваруху начали поляки, то уладить дело они должны сами.

Получив этот ответ, Совет, приняв на себя заботу об обеспечении безопасности, соблюдении конституционных прав и свобод, немедленно огласил его народу, призвав поляков к миру, порядку и согласию, а также сформировал стражу по обеспечению безопасности из числа горожан и студентов. Командование же войсками принял на себя найденный к тому времени скрывавшийся Хлопицкий.

В городе был наведен порядок, а 1 декабря Совет под давлением депутатов сейма удалил из своих рядов нескольких непопулярных министров и включил в свой состав новых членов, в том числе Лелевеля. Затем к великому князю направили Чарторыйского, Любецкого, Островского и Лелевеля, которые добились от него заверения в том, что он не собирается атаковать Варшаву, не вызовет на помощь литовский корпус и будет умолять императора забыть о случившемся. При этом великий князь принял к сведению пожелания польского народа присоединить к Царству Польскому литовско-русские губернии и предоставить им конституционные свободы.

Следует отметить, что тогда польские власти считали необходимым сохранять связи Царства Польского с Россией и тешили себя надеждой на то, что после подавления бунта обещание Александра станет реальностью, рассчитывая, может быть не без оснований, на поддержку Константина в этом вопросе.

Видя это, творцы революции собрались в варшавской ратуше, где создали клуб под названием Патриотическое общество. Назначив своим президентом Лелевеля в его отсутствие, они выдвинули прямо противоположную позиции Административного совета программу, стремясь заставить Хлопицкого выступить против великого князя Константина, и призвали страну к восстанию. Свои требования революционная депутация внесла в Административный совет, перед которым с угрожающей речью выступил Мауриций Мохнацкий, и тот, чтобы успокоить революционеров, принял в свой состав четверых виднейших из них. На фоне этих событий родился и лозунг предстоящей борьбы.

Стоявший со своим полком неподалеку от Варшавы генерал Шембек прибыл с ним в город и присоединился к восставшим, подав тем самым пример другим полкам. В таких условиях ранее достигнутый с великим князем Константином договор утратил свою силу, и Константин, видя, что на польские воинские части положиться уже нельзя, позволил остававшимся при нем польским отрядам присоединиться к своим. Сам же он с российскими войсками решил удалиться на исконно русскую территорию Российской империи, выразив надежду, что во время отхода их никто не побеспокоит.

К тому времени в распоряжении Административного совета находилась вся польская армия. Однако под нажимом новых настойчивых требований революционеров Совет предпочел уступить. В результате вместо него под председательством Чарторыйского в составе семи членов было образовано Временное правительство, которое созвало сейм на 18 декабря.

Это правительство, в которое революционеры, как и Любецкий, не вошли, у народа авторитетом не пользовалось. Среди всеобщей смуты порядок сохранял лишь Хлопицкий, который, провозгласив себя диктатором, стал назначать министров. При этом его действия проходили под бурные аплодисменты, хотя и вызваны они были двумя противоположными причинами – сторонники восстания были уверены в том, что Хлопицкий установил диктатуру для провозглашения этого восстания и борьбы с Россией, а противники восстания тешили себя надеждами, что он наведет порядок, предотвратит социальный взрыв и уладит дело с Николаем 1.

При этом у последних имелись некоторые сведения, позволявшие смотреть в будущее с оптимизмом. Поэтому Хлопицкий, установив диктатуру, не возражал против намерения договориться с русским императором, сразу же послав к Николаю I Любецкого и Езерского с тем, чтобы добиться договоренностей, чтобы тот не выходил за рамки предоставленных Царству Польскому конституционных свобод. Тем не менее по настоянию революционно настроенной оппозиции Хлопицкий согласился поставить под ружье отставных солдат и создать в повятах отряды стражей обеспечения порядка, хотя и вооружал их очень лениво.

Однако вскоре лидеры Патриотического общества заметили это и устроили против него демонстрацию, публично обвинив Хлопицкого в государственной измене. Тем не менее общественность продолжала в него верить, и в результате демонстрантам пришлось разойтись и спрятаться от ее возмущения.

18 декабря собрался сейм и, считаясь с тем, что вооруженный бунт стал распространяться уже на армию и простых людей, признал восстание народным, но, несмотря на это, отставку ожидавшего результатов переговоров с Николаем I Хлопицкого не принял. При этом Хлопицкий решительно стремился избежать войны с Россией и запретил проводить к ней подготовку народа.

Он опасался, что пополнение армии новобранцами ослабит ее боевую готовность, и, полагая, что такие действия могут привести к войне, которую Хлопицкий заранее считал проигранной, стремился избежать кровопролития и спасти честь польского солдатского мундира. Ведь у него перед глазами стоял пример неаполитанской армии, которая, поддержав революцию, бежала от немногочисленных австрийских батальонов. По его мнению, раз солдаты подняли мятеж, то должны расплачиваться только за это, а не повторять ошибку неаполитанцев.

Хотя Хлопицкий и удвоил количество призывников, энтузиазм и храбрость польских солдат он явно недооценивал, о чем позже весьма сожалел. Хлопицкий, как и Любецкий, ошибался, когда надеялся чего-нибудь добиться в результате договоренностей с Николаем 1. Он и не предполагал, что известие о польской революции до глубины души всколыхнет подавлявшуюся до той поры неприязнь к полякам не только у олигархии, но и у всего русского войска и народа. Прозвучал призыв к беспощадной борьбе, и царь, как бы он ни противился в душе этому, должен был его принять.

Ни о каких договоренностях с посланниками Хлопицкого Николай I и думать не хотел. Через статс-секретаря он призвал его отказаться от перевооружения польской армии и сосредоточить ее в Плоцком воеводстве, одновременно потребовав, чтобы Хлопицкий вернул власть министрам. Тогда Любецкий, надежды которого на достижение договоренностей провалились, решил, что его миссия окончена, и остался в Петербурге.

Хлопицкий подал в отставку, а сейм, созванный вновь 25 января 1831 года, объявил о лишении Николая I трона, объявив тем самым ему войну, и через несколько дней учредил Национальное правительство, в состав которого вошли Чарторыйский в качестве председателя и четыре члена: Баржиковский, Немоевский, Моравский и Лелевель. Затем сейм принял решение продолжать совещаться до окончания восстания.

Лишение Николая I трона тогда казалось необходимым, потому что иначе многие могли апеллировать к присяге, данной ему как польскому царю. Но так как дело дошло до войны не на жизнь, а на смерть, все помыслы о договоренностях следовало решительно пресекать. Решение же о продолжении работы сейма вместо того, чтобы оставить правительству всю полноту власти и ответственность, явилось проявлением к нему недоверия и послужило его ослаблением. Вместо того чтобы в зародыше подавить всякие разногласия и исключить разнонаправленные действия, было решено вести войну, имея в тылу свободно политиканствующую Варшаву, а в ней нередко офицеров, уклонявшихся от фронтовой службы.

Начиная с ночи на 29 ноября на протяжении двух месяцев, во время которых шло противостояние между сторонниками политики войны и достижения договоренностей с Россией, а большинство людей, изначально настроенных против военного мятежа, свыкалось с идеей национального восстания и постепенно примыкало к нему, шла подготовка к войне. Но она осуществлялась не в том темпе и не так быстро, как этого требовала надвигавшаяся война. Никакие вооруженные акции тоже не приводили к успеху, поскольку Хлопицкий не дал начальнику штаба Войцеху Хшановскому убедить себя в необходимости выступить со всеми имеющимися у них войсками на Литву с тем, чтобы поднять на восстание литовский корпус, в котором служило много польских офицеров.

Тем не менее численность польской армии, насчитывавшей к моменту начала восстания 27 543 готовых к бою солдата, постепенно увеличивалась. В частности, 4 декабря был осуществлен призыв вышедших ранее в отставку военных для формирования в полках и бригадах третьих и четвертых пехотных, а также пятых и шестых кавалерийских батальонов. Созданные 3 декабря формирования охраны общественной безопасности 6 декабря были переформированы в подвижную гвардию, а 25 декабря эту гвардию организационно реформировали в батальоны, которые 4 января 1831 года пополнили всеми ранее уволенными офицерами. Чуть раньше 13 декабря вышло распоряжение отрядить от каждых 50 дымов по одному вооруженному всаднику. Затем 5 января Верховный Национальный совет постановил довести численность армии до 100 000 пехотинцев и 20 000 конников и 10 января назначил генералов в воеводствах для проведения организационных военных мероприятий. В результате к 24 января общая численность готовых к бою солдат составила уже 70 000 человек.

Самой слабой стороной этой армии являлось чрезмерное количество никчемных генералов. К тому времени умер Зайончек, а в 1818 году преставился и Ян Генрик Домбровский – единственный генерал, умевший поднять народ на восстание и который, ведя войска в бой, думал только о победе. Другие же, оставшиеся со времен Великого герцогства Варшавского, за несколько мирных лет отвыкли от полевых условий, потому что главнокомандующего Константина Павловича интересовали только внешний вид армии и парады, а необходимыми военными учениями он пренебрегал.

Бездеятельность убила все генеральское мужество и талант, а назначенный революционным правительством новый главнокомандующий не пользовался у них непререкаемым авторитетом. Среди генералитета выделялись только квартирмейстер бригадный генерал Игнатий Прондзинский и начальник штаба Войцех Хшановский, но их стратегический талант мог проявиться лишь под началом смелого командира, а такого среди всех генералов на действительной службе не наблюдалось.

Таковым являлся только отставной Хлопицкий, от которого все ожидали, что он не только поведет войско в победный бой, но и своим достоинством подавит разногласия между генералами и их честолюбие, а также восстановит пошатнувшуюся дисциплину в войсках. Поэтому ему против его воли так упорно и навязывали командование. Когда же он во второй раз сложил с себя диктаторские полномочия, Национальный совет назначил главнокомандующим князя Михаила Радзивилла, но тот, понимая, что поручаемое дело ему не по плечу, согласился на это только при условии, что Хлопицкий будет его советником и фактическим командующим.

Хлопицкий, будучи солдатом, приказу правительства подчинился. Однако вскоре выяснилось, насколько сильно проигрывало от этого единообразие командования и как несказанно страдало послушание подчиненных командиров. Но все эти армейские недочеты и недостатки в командовании он с самого начала с лихвой компенсировал своим патриотическим энтузиазмом и граничащей с героизмом отвагой.

В начале февраля 1831 года огромная российская армия под командованием генерал-фельдмаршала Ивана Ивановича Дибича (до поступления на русскую службу – Ганс Карл Фридрих Антон фон Дибич-унд-Нартен), заслужившего во время русско-турецкой войны титул Забалканского, несколькими колоннами двинулась на Варшаву. При этом 114 000 русским солдатам и 348 орудиям противостояло 56 000 поляков со 120 пушками. Остальная же часть недавно созданного войска закрепилась на левом берегу Вислы и в крепостях.

14 февраля возле Сточека генерал Дверницкий провел победоносную атаку против русской кавалерийской дивизии Гейсмера, 17 февраля полковник Скшинецкий в ходе пятичасового боя остановил наступление российского корпуса Розена под Добром, а 19 февраля генералы Жимирский и Шембек столкнулись с корпусами Палена и Розена под Вавром. Однако это не остановило продвижение Дибича к Гроховскому полю под Варшавой, где Хлопицкий решил встретить его в узком проходе между болотами.

25 февраля гораздо более слабое, чем российское, польское войско сдержало яростные атаки русских, пытавшихся овладеть лежавшими на их пути Олыпинками Гроховскими. Причем поляки вполне могли бы победить, если бы в бой вступили все их силы. Однако поставленный возле деревни Бялоленка прикрывать польский левый фланг генерал Круковецкий, отразив атаку русских, не подчинился Хлопицкому и не устремился к Гроховскому полю, где решался исход сражения. Так же поступил и командовавший кавалерией Любинский, оправдываясь тем, что Хлопицкий главнокомандующим не является.

Тем временем от тяжелого ранения скончался отважный генерал Жимирский, осколком гранаты был тяжело ранен также Хлопицкий, и Радзивилл оказался беспомощным. Войско осталось без настоящего предводителя, и неприятель преодолел оборонительный рубеж под Олыпинками Гроховскими. Только бесстрашная атака польских улан на российских кирасиров предотвратила преследование отступавших. С наступлением ночи битва прекратилась, и под ее покровом польские войска отошли к окопам возле Праги и Варшавы. Однако и Дибич, понеся огромные потери и понимая, что у него для взятия Варшавы сил не хватит, отступил к городу Седлце.

В ожидании подкреплений Дибич готовился к переправе через Вислу южнее Варшавы с тем, чтобы захватить ее с запада. Причем, не опасаясь нападения поляков, он расположил свой корпус довольно далеко от себя.

Тем временем понесшие большие потери в сражении при Грохове польские войска пополнились прошедшими ускоренное обучение новобранцами, и их численность, не считая гарнизонов крепостей и народной гвардии, достигла 76 000 человек. При этом мужество, проявленное польской армией под Гроховом, и отступление Дибича подняли ее боевой дух и вселили надежду на победу.

На следующий день после битвы при Грохове главнокомандующим был назначен полковник Скшинецкий, который при обороне Олыпинки Гроховской командовал дивизией и проявил себя наилучшим образом. Затем квартирмейстер Прондзинский представил ему план нанесения удара по русским корпусам, наиболее выдвинутым на север, овладения городом Седльце, в котором Дибич аккумулировал свои военные припасы, и отрезания путей его отступления. После долгих колебаний и недопустимого промедления Скшинецкий все же принял этот план, но осуществил его очень неуклюже.

30 марта польская армия в неудержимом порыве разбила русский авангард под командованием генерала барона Федора Клементьевича Гейсмара (урожденного Фридриха Каспара фон Гейсмара) под Вавром, а на следующий день корпус генерала барона Григория Владимировича Розена у населенного пункта Дембе-Вельке. Однако главнокомандующий Скшинецкий не смог поддерживать связь между польскими соединениями и, напрасно опасаясь, что Дибич нанесет удар с юга, упустил из виду главную цель – овладение Седльцем с его складами.

В начале апреля польские войска вновь предприняли наступление на город Седльце. Но когда Прондзинский начал заходить Розену одной колонной с фланга и 10 апреля победоносно сразился с превосходящим противником возле деревни Игане, Скшинецкий, командуя второй колонной, из-за недопустимой небрежности прибыл слишком поздно, дав противнику возможность избежать поражения и отойти в Седльце. При этом во всех этих боях польские полки и эскадроны проявили большой наступательный порыв, нанося врагу поражение меньшими силами и беря тысячи пленных, много лошадей и пушек. Поляки не падали духом и верили в победу.

С конца марта все сильнее и сильнее разгоралось восстание в Литве. И хотя столицу Литвы Вильно повстанцам взять не удалось, отважные партизаны все же угрожали тылам Дибича.

Правда, радость от побед омрачило первое поражение, которое потерпел победитель под Сточеком генерал Дверницкий. Получив приказ прибыть на Волынь с отрядом из 1500 конников для поддержки тамошнего восстания, он отправился туда со всей своей дивизией, после сражения возле населенного пункта Боремель, преследуемый превосходящими силами противника, пересек границу с Галицией и там вместе с 7000 человек сложил оружие, подав тем самым плохой пример. Ведь к тому времени самый большой из организованных в Червонной Руси повстанческих отрядов под командованием сражавшегося еще вместе с Костюшко генерала Котырки, потерпев поражение в битве при Дастрове, тоже укрылся в Галиции. Другой же во главе с полковником Ружицким пробился из Волыни в Замостье. Однако этот досадный эпизод на основной ход войны не повлиял, и столь редкая возможность ее выиграть еще оставалась.

Русские гвардейцы, которых ожидал Дибич, наконец-то пришли, но стояли еще далеко от него на северной границе Царства численностью в 22 000 человек. Тогда Прондзинский разработал план атаки превосходящими силами, чтобы их сокрушить прежде, чем они смогут соединиться с Дибичем. Однако Скшинецкий снова долго не мог принять решения и только 12 мая собрал войско у города Сероцк. Выступив 19 мая, он почти с подавляющим перевесом сил окружил сосредоточенных у населенного пункта Снядово гвардейцев, но, опасаясь внезапной атаки Дибича с юга, наступательных действий не предпринял.

В результате он упустил время и, праздно стоя возле города Остроленка, дождался того, что польской армии пришлось столкнуться со всей русской силой 26 мая, не имея ни продуманного плана боя, ни должной его организации. Оказавшись в самом невыгодном для себя положении, поляки битву проиграли. Не помог даже проявленный солдатами героизм, которые бесстрашно сражались, и Скшинецкий, ругая себя за неумелое командование, напрасно бросался в самые горячие места, подвергая себя величайшей опасности.

Отступление польской армии прикрыл доблестный командир конной батареи Бем. Потерпев поражение, Скшинецкий приказал разбитым войскам возвращаться в Варшаву, а сам вместе Прондзинским скрылся.

Однако проигранная битва еще не означала бесславный конец всей кампании. Не одна армия и не один народ оправлялся в течение войны и после еще худших неудач. Вскоре польская армия снова встала на ноги и насчитывала 50 000 человек, а также около 30 000 резервистов и солдат национальной гвардии.

В то же время в ходе кровопролитной войны и разразившейся из-за нее холеры русская армия тоже понесла большие потери. Зато она выиграла в главном – после умершего 18 июня от холеры Дибича русские солдаты и офицеры получили доблестного вождя в лице генерал-фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевич-Эриванского. А вот польские власти другого главнокомандующего на место недалекого Скшинецкого найти так и не смогли.

На этом в самом разгаре войны военная удача от поляков отвернулась, и начались одни поражения. Однако дело было не столько в армии, сколько в самом польском народе, который в погоне за победой не рассчитал своих сил и надорвался.

Чарторыйский и те, кто вместе с ним пришел к власти, занялись организацией войны и взяли на себя за нее ответственность. Однако они не признавали революционного характера, присущего каждому восстанию, и, учитывая, что его причиной явилось нарушение конституции царем и его доверенными лицами, хотели вести войну конституционно.

Вместе с Чарторыйским в состав правительства вошли также лидеры парламентской оппозиции Немоевский и Моравский. Причем во время войны власти не решались ограничивать свободу печати и собраний, допуская громкую и все более страстную критику своих действий и политики верховного руководителя. При этом недостатка в такой критике, к сожалению, не было.

Правительство, стремясь получить иностранную помощь восставшим, тайно посылало за границу агентов, поскольку не могло пользоваться услугами официально не признанных послов, и стремилось в первую очередь удалить из национального восстания все следы социальной революции и даже признаки революции республиканского характера. Поэтому после лишения трона Николая 1 сейм провозгласил сохранение монархической формы правления, и власти обратились к Габсбургам с предложением польского престола, стремясь склонить их выступить в качестве посредников в заключении мира с Россией.

Конечно, до одержания решительной победы хотя бы в одном сражении эти надежды являлись весьма иллюзорными. При этом меньше всего полякам следовало верить в Австрию, которая, как и во время восстания Костюшко, выказывала платоническую доброту к восстанию только для того, чтобы оно способствовало ликвидации угрожавшего ее собственности в Галиции политического образования – Царства Польского. Причем договоры европейских держав с Николаем I не только помешали энергичным поставкам оружия повстанцам Хлопицкого в начале восстания, но и не дали позже сбыться надеждам Скшинецкого, удерживавшим его от решительных действий, на их вмешательство.

Долгое бездействие лишило Скшинецкого серьезного отношения к нему со стороны армии, но, что хуже всего, значительно пострадала ее дисциплина. Не только подчиненные ему командиры, принимая во внимание его уступчивость, не шли за ним без всякой оглядки, но и многие младшие офицеры, пренебрегая своей службой и предпочитая развлекаться в Варшаве, чем пребывать в лагере, развивали в кафе бурную оппозиционную деятельность.

После поражения под Остроленком притихшее было во время победоносных боев Патриотическое общество вновь оживилось. При этом подхорунжие, распределенные с началом восстания по полкам, мужественно исполняли свой долг. Желая избежать обвинений в трусости, отправились воевать в составе дивизии Дверницкого и гражданские вожди революции. Однако после его перехода в Галицию они сбежали и вернулись в Варшаву, где развили самую вредную работу. Местом же их сбора являлось кафе под названием «Хоноратка». Причем у властей не хватило смелости расформировать и закрыть это общество, так как начинать надо было с удаления из Национального правительства члена данной организации Лелевеля, который, сидя на двух стульях, служил ей вывеской. В результате в столице наблюдались постоянные волнения, а настроения у ее жителей были наихудшими.

Но еще большей занозой, чем «Хоноратка» и Патриотическое общество, оказалась для правительства беспрерывная работа сейма, который, обладая высшими властными полномочиями, во все вмешивался и сдерживал энергию властей. Не имея должного поля для приложения своих усилий, он стал местом битвы за освобождение крестьянства. Однако этот самый больной вопрос во время продолжавшейся войны следовало либо вообще не трогать, либо, смело взявшись за него, без промедления решать. И такое было особенно важным, так как народ устремился на борьбу за независимость от России еще до того, как обрел свободу у себя дома.

Причиной же баталий в сейме по крестьянскому вопросу явилось следующее. Сельские жители, призванные в армию и оказавшиеся в условиях жесткой дисциплины, обращались к своей врожденной храбрости и отважно бросались на «московитов». Однако при этом они все чаще задавались вопросом о том, какую выгоду им такое сулит? Все громче среди них раздавались голоса, что сохранившаяся во всей своей полноте панщина после ухода в армию крестьян еще большим бременем ложилась на оставшихся дома членов их семей. И такие их высказывания находили отклик у некоторых депутатов сейма, публично выступавших за освобождение крестьянства, а правительство, считаясь с такими заявлениями, вынуждено было выносить данный вопрос на обсуждение в сейме.

Снизив некоторые наиболее обременительные для крестьян налоги, 19 февраля, то есть в день сражения под Вавром, правительство вынесло на рассмотрение сейма проект постановления, гарантировавшего пенсии для раненых солдат и унтер-офицеров, а также оставшимся после смерти вдов военным сиротам. Кроме того, он предусматривал десятимиллионную субсидию народным поместьям для реализации данных положений. Это было прекрасное решение, но его воплощение в жизнь полностью зависело от окончательной победы восстания.

После битвы возле Грохова правительство решило, что останавливаться на достигнутом нельзя. 3 марта она внесло в сейм ходатайство о предоставлении крестьянам в народных поместьях, коммунах и общественных владениях права собственности на принадлежавшие им земли и постройки с обязательством внесения за них арендной платы. При этом доход от земли должен был исчисляться с учетом улучшения имущественного положения крестьян и, помноженный на двадцать, составлял сумму, какую крестьянин мог уплатить, чтобы освободиться от арендной платы.

В дальнейших положениях этот проект предполагал разбить землю народных поместий на участки и создать на них фольварки. Однако, хотя этот проект и не был целиком связан с существовавшими частными владениями и имевшимися в них крепостными отношениями, он вызвал противодействие со стороны многих депутатов сейма, видевших в нем опасный прецедент для своих личных поместий. Поэтому для сохранения крепостного права они использовали в этом противоборстве любые доводы, какие только мог подсказать их эгоизм.

Одни из них защищали помещиков, которым угрожало бегство крестьян в народные поместья, а другие – тех, чья свобода подвергалась угрозе принудительной арендой. Были и такие, кто противился принятию проекта из-за того, что такое могло привести к бунту литовских панов, опиравшихся на крепостную зависимость своих крестьян. Но встречались и те, кто выступал против данного проекта из-за недостаточной его радикальности, поскольку он не распространялся на частные поместья.

Тогда комиссия, назначенная для внесения изменений в проект, из-за боязни помещиков в том, что их крестьяне начнут скупать наделы в народных поместьях и бросят свою землю в частных поместьях, исключила из него положение о том, что земли в народных поместьях подлежат разделу на участки под фольварки. В результате с таким изменением проект в комиссии был принят большинством голосов.

Его принятию способствовали и битвы, в которых отважно гибли шляхтичи и горожане и где наиболее обильно лилась крестьянская кровь. Поэтому начало преобладать понимание того, что борющиеся за свою родину крестьяне начали чувствовать, что они сражаются и за свою землю.

После долгих обсуждений 28 марта накануне наступления на Гейсмара и Розена проект наконец вышел из комиссии и после громких слушаний был одобрен малым составом сейма. Однако, когда появилось опьянение от побед и собралось большее число депутатов, 18 апреля было принято решение отложить рассмотрение вопроса до новых заседаний сейма с участием депутатов в полном составе. Но они так и не состоялись, и вся эта нерешенная проблема катастрофически отразилась на дальнейших событиях – она напрасно взбудоражила шляхту, а холопов подтолкнула к восстанию, после которого освобождения уже ожидать не приходилось. В результате боевой запал польских войск значительно ослаб, а после их поражения 28 мая в битве при Остроленке дух всеобщего восстания против русских оказался сломленным.

При этом меньше всего возможностей для его оживления оказалось у главнокомандующего Скшинецкого, который первым потерял веру в возможность победы. Именно поэтому, несмотря на настойчивость председателя правительства Чарторыйского и громкие призывы армии, он полностью отказался от решительного противодействия Паскевичу, решившего обхватить Варшаву на севере, форсировать Вислу и захватить столицу с запада, где это сделать было легче всего.

Польский главнокомандующий не помешал Паскевичу в его рискованном марше вокруг Варшавы и крепости Модлин, когда во время следования русских войск по плохим дорогам с 4 по 8 июля он мог нанести по ним сокрушительный удар. Не помешал Скшинецкий и переправиться Паскевичу через Вислу возле города Осек на прусской границе, а когда тот остановился для переправы через реку Бзура, уклонился от боя и отступил к Варшаве. При этом он заявил, что противника будет проще всего полностью разбить в ходе осады им Варшавы.

Могло составить угрозу для Паскевича и польское наступление в Литве, начав отсекать его от России. Но это могло осуществиться только в ходе по-настоящему энергичных действий. Поэтому после битвы при Остроленке Скшинецкий отправил в Литву сначала небольшой отряд под командованием генерала Хлоповского, а затем дивизию генерала Гелгуда и отряд генерала Дембинского.

Хлоповский и Дембинский в различных стычках проявили себя весьма отважно, но нерешительность их предводителя Гелгуда погубила все дело. Он слишком промедлил с наступлением на Вильно и начал его только 19 июня, когда на его защиту из городка Остроленка успела подойти часть русской гвардии. Тогда Хлоповский и Дембинский выступили с обвинениями против Гелгуда, в результате чего в польских войсках произошел разлад и они упали духом.

13 июля Гелгуд вместе с Хлоповским перешел прусскую границу и сложил оружие. Тогда один из польских офицеров выстрелом из пистолета убил его. Только Дембинский с небольшим отрядом вернулся в Варшаву, где был встречен как триумфатор.

Крайне печальный пример предпринятых действий подал и генерал Янковский. Наступая в Люблинском воеводстве, он превосходящими силами окружил и смог взять в плен русский корпус генерала фон Рюдигера, но затем отпустил его. По поводу предательства Янковского и коменданта Замостья генерала Хуртига поднялась волна возмущения. При этом улики измены оказались настолько очевидными, что Скшинецкий был вынужден посадить их и других обвиняемых в тюрьму и предать военному трибуналу.

Однако до приговора дело так и не дошло. Ведь для польских восстаний, начиная с восстания Костюшко, стало традицией держать обвиняемых в измене в тюрьме без вынесения приговора, усиливая тем самым подозрения и обвинения и направляя их в правительство и заседавшим в нем лицам.

Одним из примеров и без того предосудительной благосклонности правительства к подобным преступлениям явилось дело крупного помещика Чихоцкого, которого за самовольную поставку продовольствия русской армии военно-полевой суд приговорил к смертной казни через повешение. Тем не менее ему удалось добиться, чтобы его дело, представленное на рассмотрение сейма, было передано в обычный суд, а когда и тот вынес смертный приговор, правительство вновь передало дело в сейм. Однако на этот раз приговор остался без изменения, и Чихоцкий был обезглавлен. При этом хуже всего в такой доброжелательности правительства являлось то, что никто не мог понять, чем она диктовалась – то ли традиционной снисходительностью к преступникам, обвиняемым в государственной измене, то ли благосклонностью к своим собратьям-шляхтичам.

Нежелание Скшинецкого вести наступательную войну настолько пагубно сказалось на восстании, что 11 августа его отправили в отставку. Командование же до решения сейма принял на себя Дембинский, прославившийся возвращением из Литвы. Однако губительные плоды всей политики правительства и Скшинецкого в полной мере проявились лишь 15 августа. Чувство разочарования, вызванное действиями тех, кому вручили бразды правления, распространилось настолько широко, а ощущение предательства стало столь сильно переходить на уровень инстинктивного понимания, что Патриотическому обществу, обходившемуся до той поры лишь страстной критикой властей, показалось возможным призвать толпы варшавян к активному выступлению.

Под предводительством Яна Чинского⁷¹ собралась огромная толпа, которая после горячей дискуссии решила выслать к правительству делегацию с требованием наказать изменников, в том числе и Скшинецкого. Однако, когда эта делегация начала вести переговоры с властями, заседавшими во дворце наместника, толпа двинулась на королевский замок, в котором содержались под арестом обвиняемые в государственной измене, и расправилась с ними. Среди этих убитых узников находились и Янковский с Хуртигом. На следующий же день толпа отправилась в тюрьму, где содержались шпионы, и тоже расправилась с ними.

Перед лицом этих преступных действий правительство проявило беспрецедентную слабость. Причем командир национальной гвардии сенатор Островский даже упрекнул офицера, который хотел защищать ворота замка от толпы, объяснив ему, что охрана не может стрелять в горожан. Затем с несколькими ротами пехоты прибыл генерал Венгерский, который прошел во двор замка, беспечно разрешив толпе следовать за собой. При этом солдаты не подчинились его приказу, заявив, что хотят воевать с московитами, а не с варшавянами.

После этого Чарторыйский, которого толпа тоже объявила изменником, был вынужден бежать от возбужденных варшавян в военный лагерь. В результате его политика, продиктованная самыми лучшими побуждениями и любовью к своему отечеству, но испорченная стремлением к популярности и уступками оппозиции, потерпела полное банкротство.

Казалось, что из печальных событий 15 августа такой решающий фактор, как сейм, наконец извлек необходимые уроки. Стало очевидным, что наиболее опасным для дела восстания являлись разногласия в польском правительстве, в которое входили люди с противоречивыми убеждениями, и поэтому сейм принял постановление о создании единого правительства и передаче всей полноты власти лишь одному его председателю. Другие же члены правительства получили только право совещательного голоса.

Председателем Национального правительства сейм назначил генерала графа Яна Стефана Круковецкого, который, как губернатор Варшавы, во время волнений умел наводить в ней порядок, но после сражения возле города Остроленка за публичную критику Скшинецкого был с этой должности смещен. Его чрезмерное честолюбие и склонность к интригам не являлись секретом, но вместе с тем все были убеждены, что именно он лучше всех способен укрощать уличные беспорядки и устанавливать железную дисциплину в войсках.

Устранив одну причину бедствий, а именно слабость правительства, сейм не понял, однако, того, что вторая причина зла заключалась в нем самом, что длительные заседания и необходимость вмешиваться в работу правительства ослабляют его энергию. Поэтому, передав власть в руки Круковецкого, депутаты не позаботились о том, чтобы ограничить его властные полномочия каким-либо сроком. В то же время в сложившихся столь трудных условиях Круковецкий должен был постоянно оглядываться на сейм, который, постоянно заседая, тормозил его работу и не желал делить с ним ответственность за непопулярные решения.

Кроме того, Круковецкий не обладал всеми полномочиями, отвечавшими уровню его задач. Он назначил военным губернатором Варшавы генерала Войцеха Хшановского, который сразу же закрыл Патриотическое общество, а принимавших участие в его деятельности офицеров отослал в войска. Несколько непосредственных виновников убийств 15 августа были расстреляны.

Наведя порядок, Круковецкий, однако, не принял на себя верховное командование армией. После отставки Скшинецкого ее обучением занялся Дембинский, но на военном совете, борясь с охватившим всех унынием, он выступил с проектом довести борьбу до конца при помощи партизан, разбросанных по всей стране, и путем оттеснения войск в Литву. Этот весьма фантастический проект, однако, не нашел поддержки, и Дембинский сложил с себя полномочия, а Круковецкий вверил командование войсками немощному генералу Станиславу Александру Малаховскому. И случилось это именно тогда, когда уже приближалась осада Варшавы.

Однако Круковецкий не предоставил ему необходимой самостоятельности в действиях и, постоянно вмешиваясь в его руководство войсками, подрывал принцип единоначалия и снижал у того чувство ответственности за принятые решения. К тому времени главные силы русской армии под командованием Паскевича, не встречая ни малейшего сопротивления со стороны Скшинецкого, уже обошли с севера Варшаву и Модлин, переправились через Вислу, а затем и через реку Бзура и стояли на западных подступах к Варшаве.

Польская же армия, хотя и выросла в численном отношении, уже не являлась такой же, как в начале кампании, поскольку в ходе многих кровопролитных боев потеряла немало опытных и хорошо обученных солдат. Свежие же пополнения было легче обескуражить, и при защите крепостей им поручалось выполнение наиболее легких задач, то есть таких, к каким не привлекали даже национальную гвардию. К тому же Круковецкий не смог заразить польские войска энтузиазмом и воодушевить их на битву, поскольку сам такими качествами не обладал, а при планировании обороны допустил ошибку, которая всем дорого обошлась.

Он посчитал, что 40 000 солдат хватит для обороны варшавских укреплений от армии Паскевича, хотя та и превосходила поляков вдвое. По совету Прондзинского Круковецкий отделил от армии двадцатитысячный корпус и передал его под командование вступившего в ряды польской армии с началом восстания итальянца генерала Джероламо Раморино, поскольку думал, что тот станет руководить корпусом лучше польских генералов.

Переправленный на правый берег Вислы, этот корпус, по замыслу Круковецкого, должен был уничтожить оставленный там более слабый корпус Розена, а затем покинуть осажденную с запада Варшаву и двинуться в восточном направлении, где вся страна была совершенно открытой. Однако Раморино оказался ничем не лучше своих польских коллег. Он позволил Розену ускользнуть, а преследуя его, удалился от Варшавы настолько далеко, что в нужный момент оказался для нее потерянным.

Но прежде чем началась осада города, произошло нечто неожиданное – заявление Паскевича о его готовности договариваться. На этот шаг, предпринятый, конечно, по указанию Николая I, повлияло его желание успокоить Польшу перед лицом возможной и все еще грозившей австрийской интервенции, а также желание избежать дальнейших кровопролитных боев. Круковецкий воспользовался этим и отправил генерала Прондзинского в штаб-квартиру русских войск.

Паскевич прежде всего потребовал, чтобы поляки признали Николая I своим царем, и не советовал им сильно настаивать на включении всех польских губерний в состав Польши. Однако при этом он заверил их, что они получат все условия, которые потребуют. Круковецкий согласился на это, но сейм, занимая позицию, что поляки взялись за оружие, чтобы завоевать независимость в прежних границах Польши, дал согласие на заключение договоров только в том случае, если российский император последует этим пожеланиям. Те, кто принял такое решение, явно не осознавали, какую пропасть они разверзли перед своим народом на долгие годы.

В результате уже 6 сентября началось сражение. Причем польских войск, ослабленных отсутствием корпуса Раморино и растянутых по большому фронту к западу от Варшавы, для ее обороны явно не хватало. Паскевич направил удар своих главных сил на редут в Воле⁷², который поляки укрепили лучше всего, хотя и ожидали, что атаке подвергнутся другие, более слабые места. Солдаты, защищая редут, оборонялись поистине героически и не сгибались под натиском противника, поскольку генерал Юзеф Совинский провозгласил клич «Лучше смерть, чем поражение!». Когда же московиты ворвались в редут Ордона, то оборонявшиеся его взорвали. При этом защитники редута в Воле напрасно ждали подкреплений, потому что командиры, Малаховский или Круковецкий, совсем потеряли голову.

Взяв внешние валы, на следующий день Паскевич начал штурм стен Варшавы. Богуславский попытался задержать противника, но под натиском превосходящих сил после ожесточенного боя отступил. К тому времени русская армия уже прорвалась на набережную и снаряды стали падать на окраины. Возникла угроза резни и грабежа.

Тогда под грохот пушек вновь начались переговоры о сдаче на условиях Николая I. От имени народа Круковецкий на них согласился и принял предложения Паскевича. Они сводились к следующему:

польская армия оставит город Варшаву и сможет в последующие дни забрать все, что было ее собственностью;

русская армия овладеет городом на следующий день;

польская армия займет Плоцкое воеводство, часть Августовского воеводства, а также крепость Модлин, города Ломжа и Замосць. При этом все польские корпуса, то есть те, которыми командовали Раморино, Ружицкий и Стрыенский, будут располагаться раздельно. Причем все польские части, где бы они ни находились, могли присоединиться к польской армии;

польская армия капитулирует перед российским императором, для чего в Петербург будут направлены делегированные депутаты, чтобы обсудить вопрос непосредственно с императором;

будет предусмотрена амнистия для тех, кто принимал участие в революции не только в Королевстве, но и в Российском государстве.

При этом Паскевич, конечно, заверил, что конституция Царства и польская армия будут сохранены. Однако гарантий в этом он не дал, поскольку такое могло быть сделано только самим императором в Петербурге при приеме польской делегации.

Было оговорено, что до тех пор, пока не поступят известия о результатах миссии польской делегации в Петербурге, перемирие будет продолжаться. Но при этом Паскевич безоговорочно потребовал, чтобы русская армия имела мост через Прагу для обеспечения прямого сообщения с Брестом.

Однако сейм отклонил капитуляцию и ее условия. Отстранив от власти пошедшего на них Круковецкого, он поставил во главе Национального правительства видного лидера оппозиции в сейме Царства Бонавентуру Немоевского. В итоге дело свелось к простой капитуляции Варшавы, оставлению ее польской армией вместе с военной техникой и мирному занятию города вместе с Прагой русскими войсками. На такое сейм согласился, поскольку эти условия не предусматривали капитуляцию перед Николаем I и прекращение дальнейших боевых действий. Однако именно данное решение и предопределило исход войны.

На следующий день после капитуляции пришла австрийская нота с предложением посредничества, но было уже поздно. Польская армия, оставив Варшаву, потеряла свою базу, где аккумулировала свои ресурсы. При этом общество восприняло капитуляцию как начало полного поражения. И такому впечатлению, за редким исключением, поддались и польские генералы, хотя большая часть польских войск все еще храбро держалась. Но и в ней стали наблюдаться такие явления, как непослушание и дезертирство. Покинув Варшаву, ее защитники отступили в крепость Модлин.

Поблизости от нее в населенном пункте Закрочим собрались члены правительства и депутаты сейма и на военном совете избрали своим вождем генерала Мацея Рыбинского, который, однако, полностью утратил веру в возможность победы и не видел необходимость в продолжении войны. Поэтому он отверг высказывавшуюся главным образом Дембинским идею, заключавшуюся в том, чтобы переправиться через Вислу и начать боевые действия на юге Царства Польского. При этом Рыбинский ссылался на договоренности с Паскевичем, который продолжал обольщать его.

Между тем эти договоренности лишь прикрывали действия русских войск по покорению корпуса Раморино. После капитуляции Варшавы его задача, заключавшаяся в удержании восточных просторов страны, утратила свою актуальность, а его корпус, оттесненный превосходящими силами противника на юг, не нашел там главных польских сил, оставшихся в Модлине. Поэтому, потеряв надежду на дальнейшее успешное сопротивление, 16 сентября корпус Раморино пересек границу с Галицией и сложил оружие. Вместе с Раморино прибыл в Галицию и Чарторыйский, который после отстранения его от власти присоединился к корпусу во время ухода последнего из Варшавы.

Переход солдат Раморино через границу пагубно сказался на моральном состоянии армии Рыбинского, в которой началось распространяться смятение и шириться случаи непослушания. При таких обстоятельствах Паскевич выдвинул перед Рыбинским уже требования сдачи без всяких условий и двинул против него свои войска. На военном совете в Слупне подавляющее большинство его членов с этим согласилось, но собравшийся 23 сентября сейм идею капитуляции отверг, отстранил Рыбинского от командования и передал его Яну Непомуку Уминскому. Однако армия таких перемен не приняла, и сейм вынужден был восстановить Рыбинского и вернуть ему всю полноту власти.

26 сентября председатель правительства Немоевский и маршал сейма Островский со многими депутатами отправились в Пруссию, а Рыбинский со своими войсками перешел прусскую границу 5 октября, после чего сложил оружие. Чуть позже последними выстрелами с русской армией обменялся и командовавший тайной стражей Дембинский.

Еще 16 сентября 1831 года через несколько дней после капитуляции Варшавы Николай I издал манифест об учреждении в Царстве Польском Временного правительства в составе обрусевшего немца Энгеля, двух россиян и двух поляков, передав его, однако, под управление Паскевича, который стал именоваться князем Варшавским и генерал-губернатором, а затем наместником. Точно так же воеводские комиссии были подчинены начальникам гарнизонов русских войск, рассредоточенных по всем воеводствам.

Новое правительство занялось умиротворением завоеванных территорий, что облегчало бегство предводителей восстания и польских офицеров за границу. Ведь страну покидали именно те элементы, которые главным образом и вынашивали замыслы о сопротивлении. Поэтому правительство уже в первой половине октября поспешило выдать всем перешедшим границу офицерам корпусов Раморино и Рыбинского, а также более мелких отрядов Каминского и Ружицкого запрет на возвращение на родину. Зато было громогласно объявлено разрешение на возвращение перешедших границу простых солдат, но делалось это только для того, чтобы завербовать их в русскую армию и отправить вглубь России. Причем в отношении солдат, сложивших оружие на его территории, в этом вопросе активно помогало прусское правительство, которое применяло даже насильственное их возвращение в Царство Польское.

3 октября вышел приказ о том, чтобы крестьяне начали отрабатывать ранее прописанные или договорные повинности и чтобы помещики воздерживались от их притеснения и не требовали от крестьянства большего, перекладывая на его плечи ответственность за применяемое ими насилие. Кроме того, этот приказ признавал тех, кто самовольно покинул свое место жительства, бродягами, а собравшихся в большем количестве – разбойниками, предписывая войтам не принимать чужих людей, сдавать их уездным уполномоченным, а о бандах доносить в военные комендатуры. Такое явно было предпринято для того, чтобы привнести спокойствие в деревенскую жизнь, которая сильно пострадала из-за восстания.

Успокоению края должен был послужить и манифест, изданный 1 ноября 1831 года и объявивший амнистию для всех тех, кто вернулся к послушанию, за исключением организаторов восстания от 29 ноября, напавших на Бельведер с намерением покуситься на жизнь великого князя Константина, а также тех, кто убил русских и польских генералов, подстрекателей и исполнителей убийств 16 августа. Кроме того, амнистия не касалась руководителей правительства и членов верховного суда, которые до 13 сентября не заявили о своей покорности и после взятия Варшавы образовали в Закрочиме новое правительство, а также депутатов сейма, объявивших 25 января о свержении с польского престола русского царя и поддержавших это решение в своих выступлениях в палате. Они подлежали суду военного трибунала. Амнистия также не касалась ранее выехавших из страны офицеров тех воинских частей, которые пересекли границу.

Актом мести и наказания явился указ от 24 ноября, по которому вводилась таможенная граница между Царством и основной территорией Российской империи, а также высокие пошлины, из-за чего пострадали производства, занимавшиеся сбытом своей продукции в Россию. В результате в одночасье остановились в основном многочисленные суконные фабрики, причем некоторые из них переместились за пределы таможенной границы в Белосток и Бердичев.

Чувством мести и страха перед взглядами польской молодежи объясняется и закрытие Варшавского университета и многих других научных учреждений. Не явилось исключением и варшавское Общество друзей науки.

Считая Царство Польское страной, завоеванной с помощью оружия, Николай I в качестве военных трофеев вывез из нее различные культурно-исторические ценности, библиотеки и произведения искусства, но не решился присоединить ее к России, потому что, ликвидировав Царство Польское, он уничтожил бы и титул, под которым его предшественник Александр выступал на Венском конгрессе, добиваясь передачи ему Великого герцогства Варшавского. К тому же западные контрагенты, Франция и Англия, не стеснялись требовать существования отдельного Царства Польского и настаивали даже на сохранении его конституции, хотя и не были готовы воевать за него. Поэтому русским лучше было делать вид, что они сами хотят сохранить дарованные полякам милости и готовы удовлетворить их потребности.

Эту задачу выполнил манифест от 14 (26) февраля 1832 года, изданный не только для поляков, но, по-видимому, и для заграницы. Упомянув о конституции, данной Царству Александром I, о беспорядках, вызванных злоумышленниками, о гражданской войне и всеобщем опустошении, а также о своей обязанности предотвращать подобные несчастья, Николай I подчеркнул в нем следующее: «Тем не менее мы желаем, чтобы подданные Царства Польского продолжали пользоваться всеми благами, необходимыми для того, чтобы сделать счастливым каждого из них в отдельности и служить общему благу всей страны, чтобы сохранить личную безопасность и собственность каждого, свободу совести, а также все местные и гражданские права и свободы без всяких этих нарушений, чтобы Царство Польское, имея соответствующее его потребностям отдельное правительство, не перестало бы быть единой частью нашей империи, чтобы отныне жители этой страны образовали объединенный братскими чувствами единый с русскими народ. Поэтому мы переписали и решили отдельным Органическим статутом ввести в нашем Царстве Польском новую форму и порядок правления». В тот же день был опубликован и Органический статут⁷³, введенный вместо конституции 1815 года.

К тому времени отпало одно важное препятствие для нового устройства Царства – во время войны умер отступивший в Ригу великий князь Константин, чей необузданный темперамент мешал нормальному развитию конституционного Царства Польского. При этом никогда еще смерть не наступала так вовремя. Ведь никто не знал, как мог с ним поступить Николай I. Ему было бы трудно вернуть брату великое княжение в Варшаве, ведь тот имел неограниченную власть на территории Польши и Литвы, да к тому же не умел скрывать гордость за храбрость, проявленную его польской армией в сражениях.

Он умер настолько вовремя, что в естественность его смерти не хотелось верить. И способствовало этому то, что при издании Органического статута Николаю I не нужно было считаться с Константином, который, отстаивая свою позицию, стоял на страже обособленности Царства и прежде всего его армии.

Отдельная коронация русского императора как польского царя в Варшаве отменялась. При этом в общих положениях манифеста «О новом порядке управления и образования Царства Польского» было записано, что «коронация Императоров Всероссийских, Царей Польских, заключается в одном и том же священном обряде, который будет совершаем в Москве, в присутствии депутатов Царства Польского, призываемых к участию в сем торжестве, вместе с депутатами прочих частей Империи».

Сейм с обеими его палатами был упразднен, и царь, став в Царстве Польском таким же абсолютным монархом, как и в России, начал осуществлять свою власть с помощью Административного и Государственного советов. Эти учреждения сохранились, но проекты законов и иных документов большой важности, в первую очередь годового бюджета Царства, теперь стали представляться через Государственный совет на рассмотрение Государственного совета Российской империи.

В частности, в манифесте утверждалось следующее: «Дела законодательства и другие особенной важности предложения, о коих Мы признаем, что оные по свойству своему долженствуют быть предварительно и тщательно соображены с существующими в других частях Империи постановлениями и общими оной пользами, а равно и годовая, представляемая Государственным советом Царства Польского на окончательное рассмотрение и утверждение Наше смета, будут вносимы в Российский Государственный совет.

Для сего учреждается в оном особый Департамент с наименованием: Департамент дел Царства Польского. В сем Департаменте будут присутствовать по назначению Нашему члены из подданных Наших Империи и Царства».

В то же время у Царства Польского еще сохранялась надежда на сохранение некоторого остаточного представительства его интересов. Так, в манифесте говорилось: «Для рассуждений о делах, относящихся к общим пользам всего Царства Польского, учреждаются Собрания Областных Чинов. Сии Собрания в делах, представляемых рассмотрению оных, будут иметь голос совещательный. Состав и порядок действия сих Собраний Областных Чинов будет определен особым положением». Без изменений во всех воеводствах были сохранены и шляхетские собрания, собрания городских и тминных обществ для осуществления выборов членов советов воеводств, которым предстояло осуществлять прежний круг задач.

Слиянию Царства Польского с Российской империей служило также создание единых вооруженных сил. В манифесте прямо отмечалось: «Армия Наша в Империи и Царстве составляет одно целое, без различия войск Русских и Польских. Мы предоставляем Себе определить впоследствии особым положением, в какой мере и на каком основании Царство Польское будет участвовать в сем общем составе Нашей армии. Число войск, долженствующих принадлежать к внутренней страже Царства, будет так же определено особым положением».

При этом отмечалось, что на Царство Польское будет приходиться изрядная доля общих расходов на удовлетворение нужд Российской империи и обеспечение равных прав русских подданных в Польше и наоборот. Оговаривалось, что «те из подданных Наших Российской Империи, кои, поселившись в Царстве Польском, приобрели или приобретут в оном недвижимую собственность, будут по сему пользоваться всеми правами коренных жителей, так же как и подданные Наши Царства Польского, поселившиеся и имеющие недвижимую собственность в прочих областях Империи».

Польский язык сохранялся в административном производстве и в судебной системе. Однако назначение на оговоренные монархом должности открыло доступ к ним как жителям Царства Польского, так и других провинций Российской империи.

Другие изменения положений прежней конституции меняли внутреннее устройство правительства. Должности министров были упразднены, а на их место пришли директора комиссий, каковых оставалось всего три:

1. Комиссия внутренних и духовных дел и народного просвещения.

2. Комиссия юстиции.

3. Комиссия финансов и казначейства.

Также было упразднено военное министерство и, что примечательно, министерство народного просвещения и исповеданий, которое в виде департамента присоединили к полицейскому Министерству внутренних дел Российской империи.

Статут подтвердил права граждан на свободу. Сохраняя личную свободу и право собственности, он допускал, однако, конфискацию имущества за преступления первого порядка, то есть политические. Свобода печати ограничивалась законами, аналогичными тем, которые действовали в других частях государства.

Одновременно статут обеспечивал свободу религиозным конфессиям. При этом духовенство вверялось заботам и надзору властей. Причем римско-католическая религия становилась предметом особой заботы и покровительства со стороны правительства. Одновременно разделенные фонды римско-католического и греко-униатского духовенства признавались неприкосновенной собственностью католической иерархии каждой из этих конфессий.

Отнимая у народа политические права, отслеживая и немилосердно наказывая за каждое политическое или национальное выступление, Николай I воздержался от каких-либо социальных реформ. При этом он не стал наказывать призвавшую народ к восстанию шляхту путем смягчения панщины или отмены крепостного права, ибо это мешало бы объединению Царства с Россией и еще больше подчеркнуло бы различия между ними. Поэтому от неудачного исхода восстания польские крестьяне оказались только в еще худшем положении, так как ко всем их прежним повинностям добавилась служба в русской армии. Эта служба на годы отрывала новобранцев от семьи и родного края, подвергая их жестокой дисциплине и направляя служить на Дальний Восток, где они оказывались в чуждых для них условиях.

Были пойманы все польские солдаты, которые, приняв участие в восстании, скрывались в стране. Навязав им дополнительный срок службы в русской армии, их отправляли на Кавказ для борьбы с защищавшими свою землю народами. Вылавливали также и не имевших средств к существованию мальчиков, которых отправляли в так называемые кантонистские школы⁷⁴, откуда они выпускались уже как русские солдаты.

В ходе усмирения населения Царства польских крестьян подвергали жестокому насилию, заставляя их забыть о том, что они, как польские солдаты, сражались с московитами. Шляхтичей же усмиряли при помощи угроз конфискации имущества, ведения сыска, заключения в тюрьму и отправки в Сибирь. Использовал Николай I и католическое духовенство. Ему удалось добиться от папы римского Григория XVI издания 9 июня 1832 года энциклики польским епископам, в которой папа осудил восстание и призвал поляков повиноваться «милостивому императору», подчиняться установленной Богом власти, если только эта власть не нарушает законы Божии и церкви. Папа писал, что восстание было спровоцировано «некоторыми лжецами и хитрецами, которые в эти несчастливые времена под видом религии подняли головы против законной власти князей, разорвали все узы покорности, к каковым повелевает долг, и погрузили отчизну в беду и скорбь».

В конце этой энциклики, напоминая об обещаниях Николая I, папа обратился к епископам с такими словами: «Ваш могущественный государь окажет вам свою милость. Ваша верная служба, о которой нам не следует напоминать, приведет к тому, что просьбы, с которыми вы обращаетесь к нему во имя исповедуемой этим Царством католической веры, которую он обещал постоянно окружать своей заботой, всегда будут приниматься с благосклонностью».

Это сразу же вызвало горькую, хотя и недалекую критику французских писателей, которые, олицетворяя религиозный дух во Франции, понимали, насколько враждебное отношение к церкви могут вызвать подобные слова. Отчаянной болью отозвались они и среди польской эмиграции, а также у возглавлявших ее поэтов. Им, боровшимся за веру и отечество, казалось, что папа их бросил. Однако если бы Григорий XVI не видел в польском восстании ничего иного, кроме часто возникавших тогда против правительств разных стран революций, и, осуждая их, ожидал бы, что своим обращением отведет от польской церкви месть Николая I, то он был бы сильно разочарован. Но к этому мы еще вернемся.

Издав Органический статут, Николай I подверг поляков такому же испытанию, как прежде это сделал Александр I, введя конституцию. Осуществление положений статута, сохранявших определенное своеобразие Царства и национальные права его народа, зависело от того, примут ли его и его руководящий принцип поляки или же они захотят работать и развивать свою народность в очерченных статутом границах, в тесной связи с русским народом и подчинением себя абсолютистской власти царя.

Николай I подверг поляков испытанию еще и тем, что потребовал, чтобы они прислали к нему делегацию с благодарностью за дарование статута. И такая делегация, состоявшая из двух прелатов и гражданских лиц, по двое от каждого воеводства и города Варшавы, действительно предстала перед русским императором в Петербурге 1 мая 1832 года.

Возглавлявший ее князь Анджей Валентин Радзивилл зачитал обращение на польском языке, прося прощения за спровоцированное горсткой подстрекателей восстание, и, заверяя царя в верности ему поляков, выразил надежду, что царь подаст руку помощи столь многочисленным жертвам деяний несчастных безумцев. На этот адрес министр внутренних дел зачитал ответ по-русски. В нем российский император выразил надежду, что следы былых страданий скоро исчезнут и что умудренные большим опытом поляки понимают, что непреходящее начало мира и своего счастья они смогут найти только в верности царю и законам, которые он им дал, а также в искренней и неразрывной связи с братской по крови Россией.

Могло показаться, что население Царства Польского, ошеломленное размахом победоносного насилия, утратило волю и способность к сопротивлению. В частности, при посещении Паскевичем воеводств готовились торжественные приемы, а по его просьбе в воеводствах подписывались обращения с признанием вины и просьбой о прощении. При этом чувство собственного достоинства у поляков становилось настолько же низким, как и после третьего раздела Речи Посполитой, и тон в этом задавало посещавшее салоны генерал-губернатора высшее варшавское общество, которое еще в 1831 году устроило новогодний бал, «удостоившийся» его присутствия.

Амнистия, дарованная манифестом от 1 ноября, на русских подданных Литвы и Червонной Руси не распространялась. Там военные суды неустанно разыскивали и наказывали всех, кто принимал участие в походах на Литву и Волынь или оказывал в этом какую-либо помощь. При этом царь не только не смягчал суровости вынесенных приговоров, а, наоборот, даже ужесточал их. В результате тысячи самых смелых патриотов отправлялись по кровавому этапу в Сибирь.

Месть Николая I польскому населению Литвы и Червонной Руси не имела границ. Ведь именно эти губернии являлись главным яблоком раздора между Польшей и Россией, а присоединение их к Царству – главной целью восстания. И ликвидировать предмет спора можно было только путем удаления оттуда польского элемента или полной его русификацией. Поэтому не было ведущего к этой цели средства, какое не предпринимал бы Николай I, уверенный в поддержке русского народа по данному вопросу.

Самым жестоким из таких средств была депортация десятков тысяч мелкопоместных шляхтичей в причерноморские степи и расселение их среди местного населения, в результате чего польский элемент во многих литовских и русинских повятах сильно ослабел. Второй мерой явилось упразднение Виленского университета и Кременецкого лицея с передачей их научных библиотек и части профессоров недавно основанному русскому университету в Киеве. В Вильно сохранились только медицинская и духовная академии, но первую из них вскоре вообще свернули, а вторую перевели в Петербург.

Наибольшие перспективы для русификации открывались после упразднения в захваченных губерниях польских и открытия русских школ. Кроме того, Николай I без колебаний отменил старый литовский статут, который гарантировал выборность судей и польский язык в делопроизводстве. Он сделал это еще в 1831 году в Белоруссии, а затем распространил запрет на остальные завоеванные губернии, в результате чего в их праве и ведении административной переписки воцарился русский язык. В качестве же проводника русификации были привлечены русские чиновники и учителя.

Однако наибольшим ударом явилась отмена церковной унии, которая после отрыва от нее значительной части униатов в Белоруссии при Екатерине П еще сохранялась в Литве и имела в захваченных губерниях трех епископов во главе с полоцким архиепископом. Эта уния была настоящим бревном в глазу у Николая I, считавшего православие рычагом своего правления и сплоченности государства и видевшего в ней явную брешь, служившую интересам католицизма и ополячивания местного населения.

Намереваясь упразднить церковную унию, Николай I еще до восстания 1831 года создал для униатов специальную коллегию при Министерстве внутренних дел⁷⁵, а в 1833 году поставил в ее главе епископа Иосифа Семашко, который под видом очищения униатского обряда от латинских наслоений начал систематически внедрять православные обычаи и обряды. При этом жалобы остававшихся верными унии священников оказывались без ответа, а их самих подвергали гонениям. Причем наиболее верными унии были базилиане⁷⁶. Поэтому их отстраняли от школ, а монастыри упраздняли.

Через несколько лет униатская церковь приняла все внешние черты православной церкви, но ее отношения с Римом пока не прерывались. Разорвать их Семашко вместе с другими униатскими епископами и высшим униатским духовенством осмелился лишь 24 февраля 1839 года. Они ослушались папу римского, признав православие, его синод и царя как его верховного главу. Для Николая I это был день великого триумфа, который не омрачил даже тот факт, что многие униатские священнослужители, а вместе с ними и немало сельских жителей продолжали сопротивляться православию. Однако папа в своем обращении от 22 ноября слишком поздно осудил предательство епископов, и сопротивление было сломлено. Причем для этого использовались обычные для того времени средства – изгнание непокорных священников и репрессии в отношении несогласного населения.

Таким образом, восстание нанесло польскому народу ужасный и непоправимый урон – четыре миллиона униатов, составлявших главную опору униатской церкви в Литве, подпали под чужеземное и враждебное влияние, а в Царстве сохранилась только одна униатская епархия во главе с епископом Ясоном Смогоржевским, который продолжал противостоять неслыханному давлению православной церкви.

Перейдя прусскую границу, польская армия многочисленными колоннами двинулась через Германию во Францию. Из тех же солдат, кто пересек австрийскую границу, большая часть нашла пристанище при дворах помещиков в Галиции, но многие офицеры все же тоже отправились во Францию. За офицерами последовали дискредитировавшие себя участием в восстании политики, депутаты сейма и члены правительства. При этом исход, насчитывавший вначале несколько тысяч человек, постепенно возрастал.

Марш эмигрантов по Германии принял форму демонстрации великой свободы. Ведь польское восстание вновь пробудило надежду у немцев и воспламенило немецкое общество, еще недавно шедшее на борьбу с Наполеоном под знаменем свободы. Однако после победы над захватчиком оно испытало большое разочарование, поскольку оказалось под тяжелой пятой абсолютистского правления. Причем всем было известно, что немецкие власти опирались главным образом на русский деспотизм.

Поэтому у немцев возникало ощущение, что поляки, борясь за собственную свободу, одновременно борются за свободу всех народов и что польская победа сломила бы хребет царизма, на который опирались монархии европейских государств. О том же, насколько польское восстание было популярно в Германии, свидетельствует целый ряд песен, возникших в то время и занявших в немецкой литературе отдельное место под названием «Поленлидер» («Польские песни»). Не случайно в тянувшихся через Германию польских эмигрантах местное население видело хотя и несчастных, но одновременно героических защитников всеобщей свободы и готовило им сердечный прием.

Тем не менее эмигранты отправились во Францию, которая после победоносной революции 1830 года⁷⁷ считалась страной победившей свободы. При этом они обнадеживали себя тем фактом, что польское восстание предотвратило вторжение во Францию России и новой коалиции. Они были тепло встречены французским обществом, но доставили немало хлопот французскому правительству.

Правительство Луи-Филиппа, хотя и пришло к власти в результате революции, поддержанной крупной буржуазией, стремилось успокоить реакционные европейские правительства и в особенности Россию именно тем, что оно сумело потушить революционный пожар. Поэтому министр Гораций Франсуа Бастьян Себастьяни де ла Порта на известие о том, что Варшава пала, бросил во французском парламенте памятные слова: «В Варшаве царит порядок».

Французские власти не решились изгнать поляков за пределы своей страны лишь потому, что этого не допускало свободолюбивое общественное мнение французов. Они приняли их, но не без основания опасались, что поляки могут вновь распалить французскую революционную стихию, и поэтому разрешили остаться в Париже только тем, кто мог сам прокормить себя. Большая же часть лишенных средств к существованию беженцев была размещена в различных провинциальных городах, где им определили небольшое денежное довольствие. При этом французское правительство рассчитывало, что, будучи во Франции гостями, поляки воздержатся от политической деятельности и не станут дразнить Россию, вызывая ее недовольство в отношении Франции. Однако польские эмигранты данного условия не выполнили.

Большинство из них прибыли во Францию все еще охваченные живыми воспоминаниями о своих героических поступках, которые столь красочно отразил польский писатель Винценты Поль в поэтическом цикле «Песни Януша» (Париж, 1832). Этот цикл был просто пронизан убеждением в том, что если бы политики и генералы лучше руководили восставшими, то они вполне могли бы победить Россию. Те же, на совести которых было поражение восстания, признаваться в этом не желали. Ведь заговорщики, спровоцировавшие бунт, искали в нем свою славу и даже не осознавали того вреда, какой они принесли своему народу.

Все это блестяще отразил один из таких заговорщиков Мауриций Мохнацкий в своем блистательном труде «Восстание польского народа в 1830 и 1831 годах» (Париж, 1834), четко описав, как те, кто разжег пламя восстания, отстранились от руководства им, когда старейшины взяли штурвал управления в свои руки. Причем руководили эти старейшины весьма плохо, а когда эмигрировали, не чувствовали, что их роль окончена. Тогда молодое поколение их отвергло и взяло управление общественными делами в свои руки, но только для того, чтобы после подавления мятежа 1863 года вновь передать его следующему поколению.

При этом демократы выступали против так называемых аристократов, обвиняя их в том, что, отвергнув на сейме идею освобождении крестьянства, они отвратили его от восстания. Эти люди, выступавшие против правительства даже в ходе вооруженного восстания, не сделав выводов из печального опыта, и в эмиграции ничему не научились, не сумев сплотиться и придерживаться общего направления.

При этом наихудшее влияние на польских эмигрантов оказывала сама французская среда, в которой они оказались. Ведь в то время Франция являлась приютом для заговорщиков со всего мира и кузницей самых разнообразных теорий свободы и демократии, среди которых выделялись республиканская теория и теории абсолютного политического и социального равенства. Социализм так и излучался из сочинений Сен-Симона и его ученика священника де Ламенне. И все эти учения польские эмигранты впитывали в себя как губка, понимая теорию народовластия таким образом, будто бы каждый может сформировать правительство и никого не слушать.

Политики и генералы, сплотившиеся вокруг Чарторыйского, сразу же попытались взять эмигрантов под свою опеку, оказывая им помощь в их нищенском существовании, но желая при этом продолжать управлять ими. Поэтому уже 6 ноября 1831 года они учредили в Париже Национальный комитет под руководством последнего председателя польского правительства Немоевского.

Опасаясь, что от бездействия беженцы утратят революционный пыл, они хотели создать во Франции из них легионы. Но когда французское правительство, опасаясь реакции России, этого не разрешило, то замыслило сформировать их в Алжире, где эти легионы могли оказаться весьма полезными французским властям в их борьбе с кабилами⁷⁸, или, на худой конец, в Португалии, охваченной в то время гражданской войной. За это, в частности, высказывался Юзеф Бем – один из немногих не скомпрометировавших себя в последнем восстании генералов.

Впрочем, политика этих эмигрировавших старейшин сводилась к тому, чтобы обратиться за помощью к правительствам Франции и Англии, чтобы остановить месть Николая I и сохранить Царство Польское с его конституцией. Об этом, пользуясь своими личными связями в дипломатическом мире, заботился, в частности, Чарторыйский.

В этом вопросе французское правительство прикрывалось правительством Англии. Причем министр Палмерстон⁷⁹, руководивший тогда политикой Великобритании, не соглашался на совместные действия, но в дипломатических нотах российскому правительству высказывался за сохранение конституции Царства и отказ от репрессий. Русское же правительство отвечало, что Венский конгресс не предписывал, какой должна быть конституция Царства, а поскольку ее даровал Александр I, то Николай I имеет право изменить ее.

На запрос Фергюссона в нижнюю палату, сделанный уже после оглашения отменявшего конституцию Царства Польского Органического статута, Палмерстон ответил, что «простой и правильный перевод Венского договора требует, чтобы конституция Царства сохранялась такой, какой она была до революции, а следовательно, российское правительство не имеет права ее изменять».

Однако этим заявлением дело и закончилось. Конечно, подобный жалкий результат усилий Чарторыйского не способствовал объединению эмигрантов в проведении и без того ослабленной последним восстанием дипломатической политики. Поэтому они и заявили, что Чарторыйский не имеет права выступать и действовать от имени эмиграции.

Польские эмигранты желали, чтобы Франция оказала им помощь в войне с Россией, и, возмущаясь тем, что французское правительство не торопится ее предоставлять, стали устанавливать контакты с французскими революционными элементами, восстававшими против правительства Луи-Филиппа. При этом они верили, что близится час, когда европейские народы восстанут против реакции и разразится всеобщая революция, которая свергнет самодержавие и освободит Польшу. Себя же они видели в роли зачинателей этой революции и защитников свободы. В конце концов, революционная лихорадка охватила их так сильно, что вспышка всеобщей революции стала казаться им настолько близкой, что они не хотели ни с чем иметь дело, а только ожидали ее.

Возглавил же это направление президент Польского национального комитета и одновременно член повстанческого правительства ярый приверженец республиканских свобод и граничащего с социализмом равноправия Лелевель, который во время восстания сыграл весьма двусмысленную роль. Сместив уже 8 декабря 1831 года Немоевского и заняв пост председателя Национального комитета, он обращался не к правительствам в защиту конституции Царства Польского, а ко всем народам Европы с призывом восстановить Польшу в границах до ее разделов. Именно поэтому большинство эмигрантов в ожидании скорой революции и отвергало с негодованием все попытки привлечь их к военной службе в Алжире или Португалии.

Естественно, что комитет Лелевеля не смог удовлетворить помыслы всех эмигрантов. Жаждавшие революционных и социальных изменений элементы от него откололись и 17 марта 1832 года образовали Польское демократическое общество⁸⁰. Затем были предприняты попытки примирить бывших соратников путем создания объединенного комитета под председательством генерала Дверницкого и даже созыва в январе 1833 года членов бывшего сейма, но все это не возымело никакого результата.

Никому не удалось встать у руля всей эмиграции, и среди эмигрантов завязалась ожесточенная борьба. Демократы, единодушно обвиняя Чарторыйского и аристократов, тем не менее страстно боролись друг с другом на страницах различных журналов и брошюр. При этом политические взгляды польских эмигрантов все более левели, и многие из них начали принимать участие в тайной, конспиративной деятельности распространенных тогда во Франции союзов карбонариев (угольщиков), образовав в них отдельную «польскую палату», подчинявшуюся общей палате.

Ужасающее бездействие людей, оторванных от военной службы и не умевших или не желавших найти другую работу, выливалось в революционные действия. При этом нищета все больше охватывала эмигрантов, многие из которых принимали участие в неудачных экспедициях в Швейцарию, Германию или Италию, чтобы поддержать намечавшуюся там революцию. Но хуже всего было то, что некоторые из них приняли участие в восстаниях рабочих в Париже и Лионе против властей. Поэтому французское правительство расселило ранее сосредоточенных в шестнадцати крупных городах польских эмигрантов в 136 местечках в разных местах и передало их под надзор специального комитета в министерстве, изгнав из Франции Лелевеля и нескольких самых горячих революционеров.

Хуже всего революционная лихорадка отразилась на самой Польше. Был организован повторный заговор, напоминавший события 1830 года, но только в самом безрассудном его варианте. Ведь если участники предыдущего заговора рассчитывали на поддержку Лелевеля, Немцевича и им подобных, а также на воинственный порыв Хлопицкого, то новые заговорщики считали, что стоит им только оказаться на территории Царства и провозгласить освобождение народа, как это позволит вовлечь его в вооруженную партизанскую войну. Они вновь подхватили идею, оглашенную еще Костюшко в 1800 году в брошюре «Могут ли поляки добиться независимости?». Причем если даже сеймы Царства отказались от мысли освободить крестьянство, то у этих людей, уже оторванных от реальных отношений в крае, все еще сохранялась иллюзия, что столь сложный вопрос вполне могут решить эмиссары и разрозненные повстанцы. И избавление от этого заблуждения оказалось весьма грустным и болезненным.

Организовал поездку в Царство на свой страх и риск участник предыдущего кадетского заговора Заливский, найдя эмиссаров, которые в апреле и мае 1833 года из Галиции и Великого герцогства Познаньского⁸¹ проникли на территорию Царства и даже Литвы. Но поддержки они не нашли и смогли склонить на свою сторону лишь единицы.

Крестьяне оказались слишком благоразумными, чтобы всерьез воспринять обещания незнакомых людей предоставить им свободу. В их памяти еще живы были воспоминания о том, что совсем недавно сейм ее им не дал. Помнили они и то, как за участие в восстании их забирали в русские солдаты. Что же касалось шляхтичей, то они буквально трепетали перед перспективой суровых наказаний и конфискации имущества за оказание любой помощи новым безумцам. В конце концов, дело закончилось тем, что небольшие кучки вооруженных винтовками повстанцев стали нападать на отдельно стоявшие русские военные посты и прятаться в лесах до тех пор, пока их не загнали в угол, убили или арестовали солдаты регулярной армии.

Конечно, выступление Заливского не осталось без последствий – сразу же после первых волнений, а именно 23 апреля 1833 года Николай I издал приказ, согласно которому рассмотрение дел по преступлениям перед государством было передано в ведение военных трибуналов. Причем, не довольствуясь этим, русский император распорядился: «Какие именно дела и вопросы надлежит рассматривать военным трибуналам, как и состав судей, определяет Наш наместник в Царстве Польском». При этом он приказал приводить в исполнение приговоры после утверждения наместником без передачи их на рассмотрение императору на предмет помилования.

По данному распоряжению схваченные эмиссары подлежали смертной казни. Причем приговоры для устрашения приводились в исполнение в разных частях Царства. Менее виновные и многие из тех, кто им помогал, наказывались битьем палками, тюремным заключением и ссылкой в Сибирь. Однако сведений об этих наказаниях сохранилось совсем немного. В основном они относятся к казненному в Варшаве Артуру Завишу и казненному в Гродно Михаилу Воловичу.

Полицейский произвол обрушился на все население края и в первую очередь на помещиков, которых арестовывали за малейшие проступки, а то и вовсе без всякой причины. Статья Органического статута, гарантировавшая каждому гражданину Царства Польского судебную и правовую защиту, перестала применяться, поскольку решение о том, за какие деяния привлекать того или иного человека к суду военного трибунала, зависело лишь от воли наместника. К аресту и проведению тщательного расследования приводило одно лишь недонесение о прибытии эмиссара. При этом осуждалось так много ни в чем не повинных граждан, что потом их приходилось выпускать. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что только в конце 1833 года были помилованы пятьдесят человек, приговоренных к различным наказаниям.

Репрессии и полицейский произвол царили не только на территории, отошедшей к России после разделов Речи Посполитой. Все три участвовавших в этом государства 8 сентября 1833 года в Мюнхенгреце⁸² договорились между собой о том, что «в провинциях одной из трех держав, то есть России, Австрии и Пруссии, любой, признанный виновным в государственной измене, оскорблении государя, участии в мятеже с оружием в руках или в каком-либо заговоре против тронов и правительств, по запросу будет немедленно передан тем властям, к которым он принадлежит». Все три правительства обязались также координировать усилия по совместному искоренению в Польше революционных элементов. В результате кольцо вокруг исконных польских земель сжималось. В частности, австрийское правительство не замедлило приговорить к длительному и суровому заключению в крепости Куфштайн в Тироле вернувшихся в Галицию участников выступления Заливского, среди которых был и сам Заливский.

Между тем суд, учрежденный 13 февраля 1832 года для расправы над зачинщиками Ноябрьского восстания, через два года завершил свою деятельность, вынес приговор двадцати находившимся в Польше виновникам и заочно приговорил двести шестьдесят пять бежавших за границу преступников.

Тогда Николай I, сделав между ними различие, смягчил наказание присутствовавшим в стране осужденным. Так, четверым приговоренным к смертной казни приговор был заменен на присуждение многих лет работ в рудниках. В частности, Петр Высоцкий получил двадцать лет каторги. Другим же получившим длительные тюремные сроки они были несколько сокращены.

Осужденным же на смертную казнь или тюремное заключение заочно наказание изменили на вечное изгнание из Царства и империи с оговоркой, что в случае их возвращения первоначальный приговор будет приведен к исполнению. Этой угрозе подверглись 249 приговоренных к повешению. В основном ими являлись подхорунжие, но встречались и бывшие депутаты, в том числе Лелевель и председатель сейма Островский. Однако девять человек, в том числе Чарторыйский, Немоевский и Скшинецкий, были приговорены к обезглавливанию, а семеро – к тюремному заключению.

В то же время один из обвиняемых – вице-президент правительства в Закрочиме Кароль Зелинский – удостоился исключительной милости. Его полностью освободили от тюремного наказания, мотивируя это тем, что он был «вынужден» принять должность вице-президента под угрозами повстанцев и вскоре после того, как покинул их ряды, вновь принес присягу монарху, а затем сам явился в суд. Такое, естественно, направлялось против тех, кто вместо того, чтобы принести присягу и предстать перед судом, уехал протестовать за границу. С той же целью, вероятно, были помилованы и десятки старших офицеров, сосланных в Россию в 1831 году, и назначены своего рода пенсии не имевшим собственного состояния нескольким генералам бывшей польской армии.

Зато своеобразным актом мщения эмиграции явился указ, направленный против всех тех, кто не воспользовался амнистией и оставался за границей. Согласно этому указу все их имущество подлежало конфискации, что одновременно предполагало поражение осужденных в гражданских правах, то есть лишение их возможности вступать в какие-либо правовые отношения. Список таких эмигрантов был оглашен Административным советом Царства Польского 10 июля 1835 года и включал в себя 2339 человек. Позже его несколько раз уточняли и дополняли.

Конфискации сопровождались многочисленными пожалованиями поместий русским генералам и сановникам, способствовавшим подавлению восстания. При этом примечательным являлось то, что таким одаренным предписывалось выстраивать отношения с проживавшими в этих поместьях крестьянами в соответствии с изданными правительством постановлениями. В частности их обязывали ограничить панщину тремя днями в неделю с поселения, а не с души и заместить принудительный труд арендной платой или выкупом.

Каторжники буквально наводнили Сибирь. При этом среди них различались разные категории, начиная от приговоренных к принудительным работам на рудниках (в основном в Нерчинске) и к арестантским ротам или отданию в солдаты, переходя к осужденным на бессрочное поселение и заканчивая осужденными на временное поселение со свободой выбора жилья и работы. Причем способы пересылки тоже являлись разными. Одни должны были всю дорогу из Польши до места назначения идти пешком, нередко в кандалах, других же вывозили в кибитках.

Доля осужденных была тяжкой и сильно зависела от расположения к ним старших и низших смотрителей, среди которых, правда, встречались чиновники, относившиеся к узникам по-человечески, жалея и пытаясь облегчить их участь. Но было и слишком много жестоких надзирателей, истязавших заключенных чрезмерными телесными наказаниями. Судьба же осужденных, пытавшихся оказать сопротивление или сбежать, и вовсе была ужасна – многие погибли под палочными ударами. Но укрощение восстания, вспыхнувшего в Омске в 1837 году, превратилось в настоящий ад. И все же основной контингент повстанцев, осужденных к ссылке в Сибирь, составляли люди из захваченных губерний, которых дарованная Царству Польскому амнистия не коснулась.

Николай I хотел сослать в Сибирь тысячи людей, чтобы очистить польские земли от буйных элементов, не осознавая при этом, что тем самым создает второй тип вынужденной эмиграции, которая окажет на оставшихся в Царстве поляков не меньшее влияние, чем эмигранты во Франции. При этом польские эмигранты в Сибири действовали иначе – там не было проявлений политической жизни, в которых они не приняли бы участия. В то же время, удерживаемые в жестких рамках, они не могли отправлять на родину эмиссаров и стимулировать там восстания. Зато у них развилось глубокое внутреннее убеждение в том, что они страдают за Польшу, а их мучения являются жертвой, положенной на алтарь отечества. Их патриотизм усиливался, и те, кто через много лет возвращался домой несломленными, были готовы к новым заговорам.

Томившиеся в Сибири польские изгнанники и доходившие до польского общества известия о них оказывали постоянное влияние на сознание поляков и усиливали чувство ненависти к угнетателям, которое, глубоко запрятанное, только и ждало подходящей минуты для взрыва.

Трудно поверить, что Николай I всерьез считал, что поляки примут его деспотическое правление. И если даже у него и возникала подобная мысль хоть на мгновение, то реальность тут же открывала ему глаза на истинное положение вещей. Так, приняв польскую делегацию 16 октября 1835 года в Лазенковском дворце в Варшаве, он со всей откровенностью заявил ей: «Ваши чувства не такие, в каких вы хотели бы меня убедить, и большая часть из вас, если бы обстоятельства это позволили, готова повторить то, что вы уже сделали один раз во время революции». А затем добавил: «Я знаю, что тайная переписка с заграницей продолжается, что оттуда сюда пересылаются извращенные сочинения, пытающиеся возбудить умы».

Не довольствуясь угрозой разрушить Варшаву из вновь возведенной цитадели в случае малейших волнений, Николай I пошел дальше. «Перед вами, – заявил он, – два пути ваших дальнейших действий: либо продолжать мечтать о самостоятельной и независимой Польше, либо мирно жить как верные подданные под моим правлением. Если вы будете упорствовать в своих мечтах об отдельной национальности, независимой Польше и других подобных вещах, то навлечете на себя самые большие несчастья».

Именно так российский император оправдывал всю систему морального и физического угнетения польского народа, заранее зная, что поляки не смогут и не захотят отказаться от своих мечтаний. Однако у него не хватало сил для русификации польского населения Царства, какую он начал проводить в Литве и на землях Червонной Руси.

Система денационализации, выработанная Пруссией и которую позже после поражения второго восстания переняла и Россия, еще не получила развития. На полное удаление польского языка и поляков в Царстве Польском из системы школьного обучения, суда, а также государственных учреждений еще никто не решался. Ведь русская культура являлась слишком неразвитой и не выдерживала сравнения с польской, так что о навязывании ее одним махом нечего было и думать. Россия еще не создала армию чиновников и учителей, которыми она могла бы заполнить все посты в Царстве, и не имела инструментов для его русификации. Поэтому существовало опасение, что слишком поспешным и откровенным давлением можно лишь усилить пассивное сопротивление поляков. Не случайно Николай I приказал действовать постепенно и разумно, сосредоточив дела Царства в отдельном ведомстве, учрежденном в петербургском Государственном совете в 1832 году.

В первую очередь требовалось размыть административную обособленность Царства, еще сохранявшуюся по Органическому статуту. И в этом плане орудием правившего с помощью своей придворной канцелярии наместника стал воссозданный Административный совет. Затем Государственный совет, созданный для выработки законопроектов, разработал закон о семейном праве, который был обнародован декретом от 1835 года, отнеся его к административной юрисдикции, вследствие чего он утратил свое прежнее значение. В 1837 году воеводства были переименованы в губернии, воеводские комиссии – в губернские правительства, а их председатели стали называться губернаторами.

Указы же 1841 года, направленные на объединение Царства Польского с Российской империей, пошли еще дальше. Государственный совет и Верховный суд были упразднены, а вместо них созданы отдельные департаменты российского сената в Варшаве. Кроме того, в Польше была введена русская система чеканки рублей и копеек, гербовая бумага на двух языках, а Польскому банку предписывалось выпускать билеты на рубли и копейки на нескольких языках.

По русскому образцу были преобразованы различные органы власти, которые подчинили непосредственно министерствам. В государственном же документообороте вместо польского языка Николай I ввел двуязычие и стал издавать указы на русском и польском языках, все чаще и чаще назначая россиян на влиятельные должности в Царстве Польском. И если он лично не пошел в данном направлении дальше, то это за него в определенной мере сделал наместник Иван Федорович Паскевич, который, приобретя положение чуть ли не вице-короля, тем не менее сопротивлялся превращению Царства Польского в обычные русские губернии.

Поэтому, несмотря на многие переделки, в Царстве Польском по-прежнему существовала отдельная политическая система, сохранялось свое законодательство, а также польский язык в суд о- и делопроизводстве. В судах и различных учреждениях продолжали работать поляки, совершенствуя по мере сил свое образование. И хотя высшие должности обычно перед ними оказывались закрытыми и несмотря на то, что им приходилось подчиняться подчас совершенно отвратительным приказам, тем не менее именно они являлись оплотом польскости.

Более независимыми были католическая церковь и ее польское духовенство. Подчиняясь Святому Престолу, она хорошо осознавала, что не зависит от воли русского самодержца в вопросах веры, что за ней стоит многовековая традиция, и прежде всего люди, которых в вопросах обряда и веры задирать было опасно. Поэтому Николай I и прилагал столько усилий, стараясь упразднить самостоятельность католической церкви.

В первую очередь он был озабочен тем, чтобы убедить епископов Царства Польского в необходимости учреждения католической коллегии по образцу некогда навязанной католическим епископам в Российской империи, то есть той самой, которая устранила влияние Святого Престола на епископов, став действенным орудием в руках властей и способствуя их вмешательству во внутренние церковные дела.

Однако епископы Царства Польского, уступая во многом правительству, проявили большую стойкость и не приложили руку к созданию такого органа. Их все больше смущали попытки вмешательства властей в управление епархиями и в воспитание семинаристов, приобретавшие черты настоящего преследования. При этом переговоры с ними, которые, доверяя обещаниям Николая I, неустанно вел папа, сводились к обсуждению вопроса отражения все более усиливавшего давления со стороны не желавшего пойти на какие-либо уступки российского императора. Освобождавшиеся должности епископов не заполнялись, а одного упрямого епископа забрали и поместили в монастырь.

Так продолжалось до тех пор, пока эхо преследований, а вместе с ним и глухие отголоски жалоб польского народа не достигли наконец Ватикана. Тогда Григорий XVI в своей аллокуции⁸³ от 22 июля 1842 года счел необходимым опровергнуть подозрение в том, что он мог отказаться от дела церкви, и раскрыть содержание всех своих переговоров, отражая картину притеснения церкви в Царстве Польском. Это произвело впечатление на весь мир, а также на Николая I. Созвав представителей польских католических епархий, он опроверг утверждения о притеснении католиков и заявил, что самым искренним образом поддерживает католичество, объяснив выдвинутые папой обвинения его неправильным информированием.

Но на этом дело не кончилось. В конце 1845 года российский император посетил папу римского в Риме и согласился урегулировать спорные вопросы конкордатом. После долгих переговоров эта договоренность 3 августа 1847 года вступила в силу. Царь пообещал заполнить вакантные должности епископов после согласования с папой и даровал епископам столь необходимую им свободу действий в отношении управления епархиями и воспитания духовенства.

Однако несколько наиболее важных вопросов так и остались нерешенными. Рим не одобрял создание духовной коллегии, которая управляла бы польской церковью, а царь не соглашался на прямые контакты епископов с Римом и не смягчал свою позицию в отношении смешанных браков между католиками и православными. Мало что было выполнено и из положений конкордата. Поэтому католическая церковь в Польше по-прежнему поддерживала свои отношения со Святым Престолом лишь тайным путем, черпая силы в продолжавшихся гонениях. То же самое относилось и к униатской Хелмской епархии, пастыри которой сопротивлялись навязыванию православия.

Смертельным ударом по всем польским мечтаниям должно было стать снижение уровня образования народа и отравление национального духа школьной системой. Поскольку таким мечтаниям больше всего предавалась университетская молодежь, поставлявшая наибольший контингент для заговоров и бунтов, то сразу после подавления восстания были закрыты университеты в Варшаве и Вильно, а также все учебные заведения, выходящие за рамки средних школ, такие как политехникумы и ветеринарные училища. Как очаг народной жизни было распущено и Общество друзей науки, а занимаемый им дворец Сташица конфискован. При этом библиотеки общества и университетов были перемещены в Петербург. Удалось спасти только пулавскую коллекцию князей Чарторыйских, которую ранее переправили в Галицию.

При закрытии университета с самого начала возникло ощущение, что появилась необходимость создания практических и подлежащих строгому надзору высших школ для подготовки священников, судей, врачей и учителей, которые гарантировали бы правильность мышления воспитанников. Не случайно же в учебных планах таких специализированных учебных заведений предусматривалось обучение учащихся русскому языку, а также ознакомление их с русской литературой и историей через привезенных из России преподавателей. Однако возобладало мнение, что молодежь каждого из этих заведений окажется под влиянием враждебной русским властям местной среды. Поэтому только священникам и удалось добиться открытия духовной академии.

Для мало-мальски необходимой подготовки низших судейских чиновников юридические курсы были открыты лишь в 1840 году. Их объединили с соответствовавшей требуемому уровню Варшавской гимназией, но и эти курсы в 1846 году закрыли. Ведь в конечном итоге возобладало мнение, что польскую молодежь следует обучать в университетах Санкт-Петербурга и Москвы, где она не только выучит русский язык, но и проникнется ощущением могущества России и необходимости покоряться властям. Там для небогатой молодежи за счет казны Царства было установлено определенное количество стипендий, которые затем отрабатывались в течение нескольких лет государственной службы. Выезд же молодых людей на учебу в зарубежных университетах и даже в Краковский университет был категорически запрещен.

Страх правительства перед мятежным духом польской молодежи зашел так далеко, что из-за этого поначалу были закрыты даже старшие классы средних школ. Лишь в 1833 году вышел в свет план народного образования, по которому обучение в гимназиях предусматривалось осуществлять в пяти младших общеобразовательных классах, а начиная с шестого они должны были подразделяться на филологические и физико-математические отделения. В них ввели обязательное изучение русского языка с большим количеством часов, отдаваемых преподавателям, привезенным из России.

Кроме того, в гимназиях ввели предмет по элементарному изучению правоведения. Знаний данного предмета для судебной практики, естественно, не хватало, но зато они прививали правосознание и послушание властям.

Была также издана инструкция по школьной дисциплине, по которой широкое распространение получили телесные наказания. При этом при малейшем подозрении в наличии у ученика польского духа или его участии в тайных обществах его наказывали как за совершение политического преступления.

Но и этого российским властям показалось недостаточным. Указом от 3 декабря 1839 года, «желая молодежи Царства, наряду с прочей молодежью империи, облегчить возможности приобретения научного и нравственного воспитания и открывая доступ в русские университеты студентам научных заведений Царства», была учреждена «отдельная коллегия научных учреждений Царства Польского с подчинением ее Министерству просвещения империи в соответствии с основными правилами, действующими в империи, и под совместным надзором наместника Царства и министра народного просвещения империи». Польскими же школами управлял русский министр просвещения, используя в качестве своего инструмента тоже русского куратора школ.

В конце концов, в гимназиях был введен действовавший в империи школьный учебный план и предприняты усилия по осуждению всего польского и восхвалению всего русского, а также по подавлению у молодежи национальных чувств и любви к своему народу с одновременным понижением ее образовательного уровня. К этому следует добавить, что отличительной чертой российской школьной системы являлось создание отдельных школ для каждого сословия. Доступ же в университеты и гимназии для недворянских детей, которым преподавались только практические науки, был различными способами затруднен, прежде всего различными уровнями оплаты за обучение. Физико-математическое отделение в гимназиях было упразднено, а в 1845 году созданы реальные училища, осуществлявшие подготовку по практическим наукам.

Еще одной попыткой денационализации явилось создание Александринско-Мариинского института благородных девиц в Варшаве, то есть окруженного особой опекой царя и царицы пансиона, выпускницы которого лишь с большим трудом могли стряхнуть с себя привитые им предрассудки в отношении всего польского.

Российские власти не опасались только духа, царившего в польских начальных школах, и поэтому оставили их в покое. Им разрешили даже принудительно взыскивать взносы от различных организаций на свое содержание.

Системе лишения поляков их идентичности мешало частное обучение, и поэтому оно жестко контролировалось. Частных учителей принуждали брать на себя обязательство придерживаться учебного плана и правительственных постановлений. Иностранцам же без разрешения властей не разрешалось начинать получать зарплату или преподавать на дому. При этом молодежь с домашним образованием не имела доступа к государственной службе. Школы, поддерживаемые пиаристами, являвшимися хранителями польских традиций, были закрыты.

Вот как выглядела печально известная система притеснения, с помощью которой Николай I хотел превратить польский народ в послушный ему инструмент. И он рассчитывал на положительный результат, так как направил всю мощь России на поддержание этой системы. Рассчитывал он и на слабость польского народа, сломленного после поражения восстания и лишенного цвета своей интеллигенции, уехавшей из Польши или сосланной в Сибирь.

Николай I вызвал на бой дух польского народа именно тогда, когда этот дух поднялся на неведомые ранее высоты. Возникла великая национальная поэзия, в которой отразились глубочайшие и самые возвышенные чувства, вызванные героической борьбой против чужеземного насилия, трагическим итогом этой борьбы, уходом во Францию и изгнанием в Сибирь цвета нации, а также сомнениями и надеждами на обретение независимости. Нашлись пророческие духи, которые сумели растопить все эти чувства и вылепить из них чудесные поэтические произведения.

Факел этой поэзии зажег находившийся в эмиграции гениальный поэт Адам Мицкевич, а за ним последовали и другие, не говоря уже о великих поэтах Юлиуше Словацком и Зыгмунте Красинском. Последовательно вышли в свет: в 1832 году третья часть поэмы «Дзяды», а также «Книги польского народа и польского пилигримства», в 1834 году «Пан Тадеуш» Мицкевича и «Кордиан» Словацкого, в 1835 году «Небожественная комедия», в 1836 году «Иридион» Красинского, в 1838 году «Ангелли», в 1840 году «Лилла Венеда» Словацкого, в 1848 году «Перед рассветом» и в 1845 году «Псалмы будущего» Красинского. И это только самые значимые произведения.

Над всеми ними возвышается «Пан Тадеуш». И сильно ошибаются те, кто видит в этой эпопее только образ прежнего и начавшего угасать с началом XIX века шляхетского поколения на фоне великолепных изображений литовской природы, какие отобразил Генрик Ржевуский в «Воспоминаниях Соплицы» и многие другие в своих увлекательных романах. Далекий, как и эти писатели, от идеализации дворянского прошлого, Мицкевич, не колеблясь, вскрыл его недостатки, чтобы подчеркнуть великую трансформацию, происходившую среди шляхтичей на рубеже XIX века.

Вместе с тем в этой эпопее на фоне воспоминаний о четырехлетием сейме и конституции 3 мая явно просматривается отсутствие критики Тарговицкой конфедерации. Зато при описании последних боев за независимость более четко показана фигура Костюшко. Оборона же Праги генералами Ясинским и Корсаком завершает историю Речи Посполитой. Показано, что изменение шляхты происходило под влиянием Наполеоновских войн, поскольку легионы Домбровского вырвали ее из застоя Тарговицы. Разгромив пруссаков и создав Великое герцогство Варшавское, Наполеон с польским войском и князем Юзефом выступил на Москву. Этим военным походом эпопея и заканчивается.

Преображение, которое претерпевало шляхетское общество, проявляется в главном герое эпопеи Яцеке Соплице. Обыкновенный аристократ превращается в патриота, искупающего свое преступление на полях сражений и, облачившись в монашеское одеяние, готовящего восстание в Литве. Причем самым ярким признаком преображения шляхты явилось освобождение крестьян, осуществленное Тадеушом перед выступлением на Москву.

Чем для греков была «Илиада», тем стал для самых широких слоев польского общества «Пан Тадеуш», напрямую и без комментариев обращавшийся к польским сердцам и умам, доходя, по мере распространения образования в следующих поколениях, до беднейших домов. В нем Мицкевич создал для поляков идеал, до достижения которого на момент выхода книги было еще далеко, но к которому народ уже стремился.

Однако если великая эпопея имела цель преобразить народ, то в третьей части поэмы «Дзяды», а также в «Книгах польского народа и польского пилигримства» Мицкевич задался вопросом, почему Польша пришла в упадок, отчего она так страдает и оправится ли от своего падения?

Понятия «нация» и «государство» неоднократно смешивались друг с другом, а с распадом государства произошел и упадок самого народа. Однако уже в 1831 году Казимир Бродзинский еще до подавления восстания в своей лекции «О национальности поляков» четко отделил эти понятия друг от друга, показав, что потерявшая собственное государство нация может не только существовать и без него, но и укрепляться и вновь обретать независимость.

Эту мысль мощно развил Мицкевич, создав из нее догмат для народа в его дальнейшей работе и борьбе. Ведь нация, которой приходится жить и выживать, должна иметь свою историческую миссию и трудиться над ее выполнением в окружении других народов. Такой и была миссия польского народа в прошлом, когда он выступал в качестве защитника свободы, ограждавшего Запад от нашествия варваров и объединявшего соседние народы в добровольный союз. Теперь же перед ним встала миссия борьбы в первую очередь за свободу против деспотизма властей, против политики беззакония и насилия. При этом считалось, что в тот момент, когда европейские народы обретут свободу, когда в отношениях между ними вместо насилия будет царить свобода, своей независимости добьется и польский народ.

Это предзнаменование чудесным образом сбылось в наше время в ходе великой мировой войны, во время которой схлестнулись друг с другом разделившие Польшу государства. Но почти за сто лет до этого даже самое буйное воображение поэта не могло предугадать, что оно сбудется именно таким образом. Мицкевич вместе с остальными эмигрантами считал, что к возрождению Польши приведет всеобщая революция народов против деспотизма. Но ввиду могущества сговорившихся друг с другом правительств, которые в течение ряда лет успешно подавляли каждый порыв свободы, эта вера имела хрупкие основания.

Опустошительные ссоры, вспыхнувшие среди польских эмигрантов, не сулили полякам ничего хорошего и не позволяли им присоединиться к борьбе и взять на себя за нее ответственность.

Сомнение охватило многих из них. Поэтому, стремясь достучаться до сознания своих соотечественников и вдохновить их, Мицкевич обратился к мистике и представил Польшу как «Христа народов». В его изображении получалось, что подобно тому, как Христос мучениями своими освободил человечество от греха, а через три дня воскрес, так и Польше суждено освободить народы через свои страдания, а совершив это, воскреснуть самой.

Красинский тоже искал лучшее будущее народа через оправдание веры, но в тогдашних реальных условиях найти его не смог. Доказывая в «Иридионе», что коварство и предательство к освобождению не ведут, он указал «земле крестов», то есть Польше, путь добродетели. В «Небожественной комедии» Красинский великолепно отобразил два враждующих между собой лагеря и предпочел при этом, чтобы вождь старого порядка погиб в бесплодной борьбе, вместо того чтобы заняться справедливым решением социальных вопросов. При этом Красинский тоже прибег к мистике, заявив, что решение это произойдет под крестным знамением. Долго ища пути реализации проблемы, он последовал в конце концов за идеей Мицкевича и в своем великолепном произведении «Перед рассветом» изобразил Польшу как «Христа народов».

Социальная и политическая борьба, происходившая среди эмигрантов, вызвала у Словацкого такое отвращение, что в «Ангелли» он перенес эту борьбу в Сибирь и для придания ей большего ужаса изобразил ее на фоне морозной природы и страданий осужденных. Борьба между ними привела к их взаимному уничтожению. Однако не им и не всему польскому народу предстояло стать искупительной жертвой, а одному поляку, которому суждено было собрать на себя все муки и страдания и пасть под бременем печали. Тем не менее его гибель опять-таки послужила мистическим лозунгом победоносной революции.

В то же время, изобразив для польского народа идеал, к которому он должен был стремиться, и сосредоточив на нем все свои силы любви и самопожертвования, польские поэты противопоставили полякам русских как послушное орудие царского деспотизма. В частности, Мицкевич подверг резкой критике тех поляков, которые склонились перед этим деспотизмом, и с горечью осудил легкомыслие высших слоев польского общества, принимавших участие в общественной жизни вместе с угнетателями. У него и у других поэтов любое страдание за народ изображалось в свете героизма, а вот между царем и русским народом, с одной стороны, и польским народом, с другой стороны, поэзия вырывала такую пропасть, какую ничто не могло заполнить.

Сила слова, очарование образов и глубина чувств великой эмиграционной поэзии живительной влагой ложились на иссушенные сожалением о потерянной родине уста поляков. Никакие запреты, никакие пограничные кордоны не могли предотвратить ее проникновение в Польшу. Несмотря на все препятствия, она все дальше и глубже распространялась в польском обществе. Конечно, не все произведения были поняты сразу еще до появления комментариев и не все оказывали одинаковое влияние на умы людей старшего и младшего возраста. Но они пробуждали национальное сознание и веру в будущее, вооружали народ пониманием необходимости борьбы с попытками сломить его дух. В результате усилия Николая I по русификации поляков разбились о влияние поэзии на сознание народа.

Во времена Николая I в Польше наряду с поэзией сохранилась и польская литература, правда в основном художественная – исторического и бытового плана. Она была представлена целым рядом писателей, среди которых наряду с Мальчевским следует назвать Гощиньского, Залеского, Витвицкого, Крашевского, Грабовского, Сырокомля (псевдоним поэта Кондратовича), Поля, Чайковского, Ржевуского, Ходзько, Коженевского, Качковского, Милковского (также известного под творческим псевдонимом Теодор Томаш Еж), Уейского и Романовского.

Их произведения, написанные в стихах и в прозе, вдохновленные великой эмигрантской поэзией, давали польской интеллигенции непрерывную духовную пищу и доходили до тех кругов, которые до той поры читали только французские книги и пользовались французским языком в разговорной речи.

Именно таким путем распространялась любовь к народу и его прошлому. При этом многочисленные сюжеты из истории Литвы и Украины утверждали, что эти отошедшие к Руси земли по-прежнему принадлежат к польской культуре. Одновременно в данных произведениях нашли отражение также текущие дела и отношения, а в них самих преобладало демократическое направление. Они указывали на ошибки и недостатки шляхты и часто изображали угнетенное положение крестьянства, вызывая тем самым его нежелание мириться со своей участью. Однако среди них не было ни одного великого творения, которое потрясло бы общество до основания.

Вместе с тем оставалось и направление, представленное романами и рассказами, повествующими о жизни шляхты. Причем оба эти направления, сменяя друг друга по мере временного преобладания одного из них, нашли отражение в бесконечной череде романов Крашевского. И хотя строгая цензура сдерживала на каждом шагу воображение и мысли, эта литература, за редким исключением, противостояла победоносным попыткам утопить польский народ в одноплеменной славянской, то есть русской, идентичности. Нация чувствовала, что у нее есть своя литература, и в ней находила свое самовыражение.

Чувству польской национальной идентичности не могло повредить даже славянофильское течение, которое появилось с самого начала образования Царства Польского, пытаясь объяснить необходимость связки его с Россией. Это течение пережило подавление восстания, хотя в самой России оно нашло отражение в панславизме, ставя его во главе славянских народов и пытаясь навязать им русский язык и православие. И такому панславизму поляки смело противостояли.

Те же, кто хотел объединить революционные стремления поляков с появившимися в России революционными устремлениями, противопоставляли стремившемуся покорить славянские народы панславизму федерализм. И в первую очередь это сделал Лелевель.

В то же время, однако, возникла идея славянской солидарности, выступившая как протест и защита от давления германизации. Когда немецкий философ Гегель, разделяя историю мира на эпохи его развития, увидел последнюю и высшую эпоху в германских народах, поляки, озаботившись таким его философским подходом, стали доказывать, что после германской наступит славянская эра. Такое, в частности, утверждали Трентовский и Цешковский, за которыми последовал Красинский. Причем идея общности славянских народов оказалась настолько притягательной, что ею проникся даже Мицкевич, который, заняв в 1840 году кафедру славянской литературы в парижском Коллеж де Франс, следовал духу литературы славянских народов. Правда, при этом он одновременно подчеркивал также различия между ними и рьяно отстаивал связь между польской литературой и западной культурой.

Поляки настолько были уверены в том, что стоят в культурном отношении выше русских, что полагали в славянском союзе не только не потерять своей обособленности, но и занять первое место. Поэтому в 1848 году, когда дело дошло до пробуждения славянских народов, именно по польской инициативе в Праге собрался первый Славянский съезд для обсуждения проблем борьбы с русским засильем.

Все попытки русских направить поляков против «гнилого Запада» оказались тщетными. Не принесло плодов и «открытие» польского ученого Вацлава Мацеевского в том, что не только чехи, но и поляки первыми приняли славянский обряд из рук Кирилла и Мефодия, из чего панслависты сделали вывод о падении поляков после принятия ими католической веры и неизбежности их возвращения в славянское лоно в лице православной Руси. При этом многотомная история славянского законодательства Мацеевского, хотя и была весьма некритической, тем не менее послужила доказательством того, что поляки продвигаются вперед и в этой области.

Нашлось всего лишь несколько поляков, отдавших свое перо России. Самым известным из них был одаренный писатель-романист Генрик Ржевуский, который в своей книге «Смешение обычаев», изданной в 1841 году, ломал копья за славянское единство под патронатом России и вместе с Михаилом Грабовским защищал эту позицию в официальном петербургском журнале. Однако такие инакомыслящие были осуждены оппозиционным польским общественным мнением, и многие, такие как Кароль Сенкевич и Стефан Витвицкий, уже в 1842 году во весь свой голос предупредили поляков об опасности славянофильства.

В польской поэзии эпохи романтизма и ее воздействии на общество недоставало той коррекции, какую давала настоящая наука и люди, развивающие ее своим трудом, а также готовые защищать ее плоды от порывов своего воображения. Однако целое поколение поляков, за исключением Краковского университета, оказалось без собственных высших учебных заведений, без множества людей, профессионально посвятивших себя развитию науки, без библиотек и лабораторий.

При отсутствии этих необходимых условий вялые научные усилия некоторых ученых не могли принести плоды, которые склонили бы чашу весов в их пользу. Зато политика и поэзия вторглись в область науки и стали над ней доминировать. Ранее уже упоминалось, насколько далеко они проникли в умы польских философов, отстаивавших историческую роль славянства и поляков в противовес утверждениям немца Гегеля об исключительной миссии германцев. Однако самый талантливый из творивших в эмиграции польских философов Йозеф Хоэне-Бронски так и не смог оказать воздействие на общество своими метафизическими домыслами. Не удалось углубить исторические исследования в эмиграции и охваченному революционной лихорадкой историку Лелевелю. Он лишь подогнал исторические события под свою республиканскую доктрину, придумав эпоху славянской общины, которая, по его мнению, полностью реализовала республиканско-демократические идеалы в первобытные, доисторические польские времена. Но еще хуже было то, что этот республиканско-демократический идеал он увидел в более поздней шляхетской «золотой вольности», нарушенной аристократией.

Лелевель не хотел осознавать, что такой идеал республиканцев портит характер народа, и срывал в результате все попытки выйти из анархии. Ведь его искаженному видению польского прошлого следовали и в течение долгого времени не могли из него вырваться целый ряд его учеников и последователей. В итоге для народа учителем жизни стала не его подлинная история, а доктринерский вымысел. Потребовалось много времени, чтобы появились труды, представляющие прошлое народа в свете исторической правды.

К тому же поэты не могли превзойти историков, так как народ в качестве борца за свободу, исполняющего роль «Христа народов», требовалось изображать как идеал, способный на мученический подвиг и стоявший выше других не только тогда, но и в своем историческом прошлом. Такая идеализация была нужна, в частности, в «Книгах польского народа и польского пилигримства» Мицкевича, который этого не сделал в «Пане Тадеуше». За ним последовал Красинский, избравший Стефана Чарнецкого в произведении «Перед рассветом» защитником шляхетской «золотой вольности», то есть того самого, кто от нее больше всего и пострадал. Зато Юлиуш Словацкий в приступе язвительности бросил в лицо Польше обвинение в том, что «она была павлином народов и попугаем», но уже в «Самуэле Зборовском»⁸⁴ восхвалял своего героя как борца за «золотую вольность». Правда, эта поэма вышла в печать только после смерти поэта, и написана она была под явным влиянием товианства⁸⁵.

В результате такого положения поэзии и переплетенной с ней исторической школы Лелевеля польское общество вынуждено было жить поэтическим мифом. Поэтому и историки, и поэты охотно прибегали к средневековой истории своего народа, отсутствие в которой источников облегчало им вплетение в нее своих фантазий и образов, а также позволило погружаться в самые обманчивые гипотезы о происхождении нации.

О том, насколько далеко они отошли от истинной истории, лучше всего демонстрирует незаконченная эпопея «Король-Дух» Словацкого, где великая идея, проведенная через всю историю народа, могла бы запечатлеться в его душе, но которая после долгого рассмотрения ее в доисторические времена свелась к первой же исторической фигуре – королю-духу в лице короля Болеслава I Храброго.

Поэзия эпохи романтизма не нашла отражения и в практической политике, так как все поколение того времени было от нее совершенно отстранено, жило остатками традиций правления времен Царства Польского и не проходило политическую учебу через участие в работе правительства и органов местного самоуправления. А поскольку полякам в них не было места для работы, то и поэты не могли дорожить ею и защищать ее результаты от порывов чувств и воображения.

Единственной территорией, где могла развиваться политическая жизнь, являлись страны, в которых находилась польская эмиграция. Но именно там условия для этого были самыми худшими, ибо оторванная от родины и ее действительных отношений эмиграция истощала свои силы в бесплодных спорах и становилась сторонницей крайних революционных доктрин. Жизнь и практическая политика народа вместо того, чтобы подавлять чувства, вызываемые буйным воображением поэтов, черпала в такой поэзии вдохновение, и в результате поэзия овладела политикой, так же как и историографией.

Подобное влияние поэзии пагубно отразилось на народе, так как, сделав его рыцарем свободы, она ставила его выше передовых в своем развитии наций и учила презирать экономический труд и его плоды. Так, в «Книгах польского народа и польского пилигримства» утверждалось: «Если экономические народы следует считать самыми совершенными, то нельзя забывать, что муравьи превосходят всех в хозяйственном отношении. Однако для человека такое не подходит». В результате столь высоко задиравшему голову польскому народу, к сожалению, не хватало многого из того, что ему могла дать кропотливая, как у муравьев, работа.

Поэзия эпохи романтизма, порвав с господствовавшим в польском обществе рационалистическим направлением эпохи Просвещения, достигла такого же живого религиозного чувства, с каким она столкнулась во Франции и в ее литературе. При этом она не отметала строгого учения католической церкви, но применяла его к своим понятиям, как это делал во Франции преподобный де Ламенне⁸⁶.

Осуждение восстания папой римским Григорием XVI отвратило помыслы поляков от Святого Престола и способствовало отклонению религиозного возрождения на фальшивый путь. Мицкевич принял учение Товянского, который, исправляя Христа, стал проповедовать новое Евангелие, а за Мицкевичем последовал Словацкий и многие другие. В результате те, кто стремился возглавить народ, оторвались от твердой почвы католической церкви, разрушили религиозное единство нации и заблудились в пучине бесплодных предсказаний. Мицкевич же в своих парижских лекциях начал выступать как апостол товианства.

Вместе с тем наряду с товианством в эмиграции развивалось и другое направление религиозного возрождения на строго католической основе, где инициатива принадлежала уже непосредственно Мицкевичу. Под его влиянием один из эмигрантов по фамилии Янский собрал вокруг себя несколько эмигрантов, которые в 1836 году объединились для совместной монашеской жизни. Именно из их числа в 1842 году и возникла Конгрегация Воскресения Господа Иисуса Христа⁸⁷. Причем несколько человек, отличавшихся смелым характером и талантом, сделали его очень важным. При этом один из них, а именно Иероним Кайсевич, произносил такие политические проповеди (изданные в 1845 году в Париже), какие напоминали прежние выступления Скарги в сейме.

Кайсевич выступал против мистицизма и против национального бахвальства, не гнушаясь критического взгляда на прошлое народа, и клеймил «золотую вольность» как причину падения Польши. Он показывал, что польское общество все еще лелеет ошибки прошлого, и утверждал, что страдания, причиняемые полякам, не являются их заслугой, что заслугой может быть только признание своих ошибок и их исправление. Его слова, проникнутые горячей любовью к родине и отличавшиеся редкой силой проникновения в души людей, били по самолюбию поляков и вызывали у них негодование, но одновременно являлись предвестником того поворота, который произошел в мыслях и чувствах последующего польского поколения.

Находя в великой национальной поэзии неиссякаемый источник любви к отечеству и готовности всем ради него пожертвовать, наиболее горячая часть польского общества не восприняла буквально ее указание на то, чтобы в страданиях ожидать чуда воскресения родины. Чрезвычайно возбужденная в своем воображении и чувствах, она стремилась ускорить это чудо. Нашлись люди, которые, не страшась жестоких наказаний, решили привезти в страну пропагандистские материалы патриотического характера, и эта агитация попадала в Польше на уже подготовленную и удобренную почву.

Агитационные материалы изготавливались в основном тайным союзом «Молодая Польша», который был создан в 1834 году по инициативе известного итальянского заговорщика Джузеппе Мадзини как отделение «Молодой Европы» в Швейцарии, перебравшееся оттуда в Брюссель, где обосновался изгнанный из Франции Лелевель. Речь шла еще не о восстании, а о его подготовке, а также создании соответствующего настроения среди населения.

Эта пропаганда началась в 1834 году и быстро распространилась во многих слоях населения, в том числе среди женщин, во всех польских уездах. В российской части Польши за нее отвечал Шимон Конарский, а в Галиции – Северин Гощинский. Причем созданный им союз назывался «Общество польского народа». Однако долго хранить все в секрете не удалось. Жестокие, можно даже сказать – варварские расследования быстро выявили заговорщиков, и на них обрушились суровые приговоры. В российском разделе в 1838 году Конарский был казнен, и в Сибирь отправились толпы осужденных. В австрийской же части Гощинскому удалось бежать, но многих заговорщиков власти во Львове бросили в застенки. А вольный город Краков, где скрывалось много эмигрантов, в течение нескольких лет был оккупирован войсками держав, разделивших Польшу. И хотя многие организации заговорщиков властям удалось раскрыть, ожидаемых результатов это не дало – на их обломках под разными названиями почти стихийно возникали другие, и заговор буквально витал в воздухе, несколько меняя свою направленность и способы действия.

При этом от эмигрантских программ и умеренных союзов все более и более отделялись радикальные организации, черпавшие вдохновение из французской республиканской, демократической и социалистической публицистики. Причем спор о форме правления был тесно связан с полемикой о том, что существующая польская политическая система должна являться демократической вплоть до крайних ее проявлений – стремления некоторых эмигрантов доходили даже до отрицания частной собственности и провозглашения полного социального переворота. В частности, за это по настоянию виднейшего социалиста графа Станислава Габриэля Ворселлы высказывались проживавшие в Англии эмигранты из числа простых солдат, которые, перейдя прусскую границу, сумели избежать депортации в Царство и морем добрались до Великобритании. Однако большинство демократов из числа эмигрантов, еще не утративших воспоминаний о господствовавших в Польше общественных отношениях, не последовали за данным призывом и, признавая частную собственность, требовали освобождения крестьян без компенсации помещикам с их согласия и даже без такового, если они на это не согласятся.

Руководство заговором взяло в свои руки Польское демократическое общество, которое в 1836 году избрало из своих рядов Центральный комитет, называвшийся обыкновенно Централизацией и действовавший в Пуатье. В 1840 году он был переведен в Версаль.

Этот Комитет в 1836 году сразу же обнародовал манифест, в котором высказался в пользу демократического устройства Польши и верховенства народа: «Когда мы повернемся к народу, польская независимость будет завоевана. Он добьется этого путем дружеского согласия. Но если бы это без сильных потрясений было невозможно, если бы народ оказался вынужденным выступать в роли мстителя за причиненное ему зло, то для горстки привилегированных мы не стали бы жертвовать счастьем двадцати миллионов. В этом случае пролитая братская кровь падет на головы только тех, кто в своем эгоизме забывает об общем благе и деле борьбы за освобождение родины».

Постепенно данный Центральный комитет, состоявший первоначально из девяти, а затем из пяти членов, приобрел в Польском демократическом обществе почти диктаторскую власть. При этом предпринятая им в 1840 году в Польше третья попытка заговора все более приобретала характер подстрекательства сельского населения против помещиков-шляхтичей с тем, чтобы принудить их к отказу от панщины и отмене крепостного права.

Против программы Польского демократического общества выступил Адам Чарторыйский, который в 1833 году возглавил в Париже консервативное крыло польской эмиграции, объединенное в Монархическом товариществе 3 мая и опиравшееся на следующие положения:

1) равенство всех перед законом;

2) всеобщая свобода граждан, веры и мнений;

3) право владения любым видом собственности;

4) наделение собственностью крестьян при защите их приобретенных прав;

5) единство и полнота власти.

При этом во всех своих действиях Чарторыйский соглашался с точкой зрения демократов в том, что к независимости Польши может привести только вооруженное восстание, и поэтому хотел подготовить к нему людей и создать необходимые ресурсы. Для этого он налаживал связи с консервативными кругами в самой Польше, но, трезво оценивая ситуацию, считал, что к независимости страны может привести только восстание, начатое при благоприятных условиях, гарантирующих его успех.

Однако Чарторыйский видел эти условия не во всеобщей революции народов, каковую ждали демократы, а только в грядущей войне. И он ожидал ее постоянно, следя за дипломатической игрой великих держав по восточному вопросу, хотя и рассчитывал на ее начало не ранее 1854 года. При этом Чарторыйский не верил в возможность привлечения крестьянства к восстанию одним лишь обещанием отмены крепостного права и с ужасом смотрел на деятельность демократов, не исключавших возможность вспыхивания гражданской войны, хотя и признавал необходимость отмены крепостного права за вознаграждение. Причем признавал он это все громче и громче, несмотря на упреки со стороны помещиков.

В изгнании он создал различные полезные учреждения, в том числе Историко-литературное общество с библиотекой и коллекциями, школу для детей иммигрантов в Батиньоле⁸⁸ и другие, и высказывался за то, чтобы работать везде, где это возможно. Выступая против республиканских лозунгов демократов, Чарторыйский призывал к созданию в независимой Польше монархической формы правления.

По данному вопросу велась страстная и преждевременная борьба, которую развязал его племянник Владислав Замойский, являвшийся искренним, но необузданным патриотом. Ему казалось, что монархический принцип необходимо реализовать еще в эмиграции, а партия Чарторыйского, согласная с этой идеей, стала называть своего лидера королем «де-факто». Однако, защищая себя от возможного возмущения и насмешек, Чарторыйскому пришлось отступить, но в особняке отеля «Ламбер», занимавшемся им в Париже, он создал своего рода дипломатическое представительство польского народа, рассылая повсюду своих агентов и корреспондентов.

На познаньской земле причины агитации против шляхты отсутствовали. Выторговав себе на Венском конгрессе часть Великого герцогства Варшавского, из которой было создано Великое герцогство Познаньское, Фридрих Вильгельм III в манифесте от 15 мая 1815 года провозгласил равенство поляков с немцами и право использования польского языка в качестве государственного во всех органах власти. Назначив наместником в этом герцогстве князя Антония Генриха Радзивилла, женатого на прусской принцессе Луизе, он вел переговоры с генералом Амилкаром Косинским о создании польской армии для того, чтобы отвратить своих польских подданных от Варшавы и Царства Польского.

Устраивая герцогство по образцу других своих провинций, король Фридрих Вильгельм III уже в 1823 году осуществил в нем постепенную экспроприацию владений помещиков и регулирование сельских отношений в соответствии с общественными интересами.

Большая часть крестьян стала владельцами ферм, а остальная превратилась в рабочих, содержавшихся в усадебных хозяйствах. В результате народная и общественная жизнь, не стесненная, как в других разделах, крестьянским вопросом, получила возможность решать иные задачи и ставить перед собой другие цели, включая в их решение все социальные слои и рассчитывая на их поддержку. Крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости, стали жить в достатке и получать образование, поддерживая германское правительство и немцев, прокладывавших себе путь в район Великой Польши.

Прусское правительство усердно способствовало подавлению восстания 1830 года и облегчило Паскевичу форсирование Вислы под Плоцком. Однако оно не смогло помешать тысячам польских шляхтичей перейти границу и влиться в ряды польской армии, образуя в ней даже отдельный познаньский кавалерийский отряд. После провала восстания эти вояки не стали эмигрировать, а вернулись назад в Великое герцогство Познаньское и заняли в его культурной и деловой жизни ведущие позиции.

В свою очередь, прусские власти, мстя полякам за их участие в восстании, сняли Радзивилла с должности наместника и поставили оберпрезидентом герцогства немца до мозга костей Эдуарда Генриха Флоттуэлла. Последний сильно расширил преподавание немецкого языка в школах и его употребление в государственных учреждениях, начал скупать польские поместья для немецкой колонизации, а также бросил в тюрьму архиепископа Дунина за выданный им запрет на благословение браков католиков с протестантами без перехода «всех детей Божьих» в католическую веру.

Однако, когда в 1840 году на прусский трон сел просвещенный и гуманный, не склонный к политике денационализации Фридрих Вильгельм IV, ситуация вновь изменилась. Поскольку местные сеймы герцогства в правовом порядке требовали узаконивания польского языка, король отчасти удовлетворил их требования. Флоттуэлл был отправлен в отставку, а в бюрократических кругах ослабло стремление проводить политику германизации и уменьшилась неприязнь к польскому дворянству и духовенству. При этом поляки стали занимать все больше мест в госучреждениях и среди преподавателей университетов Берлина и Вроцлава.

В результате на территории Великого герцогства Познаньского возникло направление, получившее название «организационной работы». Переходя из одного раздела в другой, оно вело кропотливую борьбу с безрассудными попытками организовать восстание. Первопроходцем же этого направления выступил врач и филантроп Кароль Марцинковский, сформулировавший с полным пониманием ситуации рабочую программу: «Откажемся от оружия, от вооруженного восстания, от помощи иностранных держав и чужих народов и будем полагаться только на себя, учиться во всех областях, работать не только в научной сфере, но и в торговле, промышленности, ремеслах. Давайте создадим средний класс и попробуем подняться в моральном, а также экономическом отношении, и тогда с нами вынуждены будут считаться».

Для практического решения этой задачи Марцинковский тоже подготовил почву. Он учредил стипендии для молодых людей, кому предстояло вступить в ряды польской интеллигенции, начал обучение польских купцов и промышленников, которым надлежало вытеснить немцев и немецких евреев, а также основал познаньский Базар – гостиницу с магазинами и мастерскими ремесленников, то есть место, в котором предстояло сосредоточиться польской торговле. Такую же работу в области сельского хозяйства осуществил генерал Дезидерий Хлаповский, вернувшийся к занятию агрономией после разгрома восстания. В результате Великое герцогство Познаньское быстро начало развиваться в экономическом отношении и в этом нашло себе надежного товарища по команде, когда отношения изменились и настало время защищаться от давления со стороны Германии.

В связи с растущим благосостоянием в Великом герцогстве Познаньском повысился общий уровень образования, которое не могли отрезать от научного движения Запада никакие границы и подавить самые жесткие цензурные ограничения. Ведь его давали школы, а также в значительной степени польские и ближайшие немецкие университеты. Появились, как уже говорилось ранее, научные, в том числе философские, труды, а политическая жизнь стала отражаться в ежедневных газетах.

Кроме Демократической партии, на польских просторах впервые была организована Консервативная партия, опиравшаяся на помещиков и строго придерживавшаяся церковных канонов. Ее печатным органом стал основанный в 1845 году «Пшеглонд Познаньски» («Познаньское обозрение»), выпускавшийся одаренным публицистом Яном Козьмяном. Печатным же органом демократов являлся «Рок» («Год»), издававшийся с 1843 года Морачевским и Либельтом.

Постепенно демократическое направление стало преобладать, ибо его поддержали многочисленные агитаторы, беспрепятственно приезжавшие из Царства и из французской эмиграции. Причем двое из них – талантливые и образованные, но придерживавшиеся крайних убеждений Домбовский и Каменский – развернули революционную пропаганду в различных брошюрах, а статьи Каменского «О жизненных истинах польской нации» и «Демократический катехизис», опубликованные в 1844 и 1845 годах под псевдонимом Правдовский, оказали большое влияние на умы молодежи.

Защищая свою независимость от Польского демократического общества, они развили его программу, провозгласив, что к независимости Польши может привести только гражданская война, то есть социальная революция, и стали угрожать террором шляхтичам, не отменившим крепостное право. Другие приезжие, и прежде всего революционер и демагог генерал Людвик Мерославский, считавшийся как автор «Истории последнего восстания» специалистом в военных делах, прямо подталкивали поляков к новому восстанию.

К этому движению и присоединились познаньские демократы, и прежде всего наиболее одаренный из них Кароль Либельт, которые спланировали вооруженное восстание. По их замыслу, оно должно было начаться на территории Великого герцогства Познаньского и быть направленным против России и Австрии, а путем отмены крепостного права воздействовать на крестьянские массы.

Было создано тайное национальное правительство, продумана повстанческая организация на всех территориях разделивших Польшу держав, и разработан подробный план восстания, а также военных действий. Но все это имелось лишь на бумаге без малейшей реальной основы – в импровизированной армии не было ни добровольцев, ни вооружения, а управление осуществлялось лишь колоннами, существовавшими только в воображении. Но, несмотря на то что восстание должно было быть подавленным войсками всех трех разделивших Польшу держав, патриотическая лихорадка в польском обществе уже достигла такой степени, что многие люди желали все же следовать таким планам восстания.

Начало восстания тайное национальное правительство наметило на 18 января 1846 года. Однако еще до того об этих планах прознали прусские власти и арестовали многих его предводителей и участников, а затем организовали в Берлине процесс по обвинению их в государственной измене. Но арест заговорщиков в Познани не остановил вспышку в Кракове, в котором, как в вольном городе, собралось много эмигрантов.

Это выступление было направлено против австрийских войск, захвативших город. Командовавший ими генерал Коллин, подавив бунт 22 февраля, поверив известию о том, что на помощь мятежникам спешат значительные силы повстанцев, отошел из Кракова в Галицию, забрав с собой правящий сенат и городскую милицию. В результате город на несколько дней оказался в руках национального правительства во главе с эмигрантом Яном Тыссовским. При этом о намечаемых им мероприятиях было объявлено в манифесте, подготовленном еще в Познани.

Призывая поляков к восстанию против властей во всех трех разделах, манифест опирался на утверждение о том, что «нас насчитывается двадцать миллионов, и если все мы встанем как один человек, то наши усилия не сломит никакая сила. В конечном итоге мы приобретем такую свободу, какой еще не было на земле. Мы завоюем себе такой общественный уклад… при котором земля, теперь только условно принадлежащая крестьянам, станет их безусловной собственностью, арендная плата, панщина и все подобные повинности будут отменены без всякого вознаграждения, а преданность народному делу с оружием в руках будет вознаграждена землей из народных поместий».

Попытка восстания, основанная на такой иллюзии, принесла в Галиции ужасные плоды. И чтобы понять, как это произошло, необходимо вернуться к ее предыдущей истории.

Хуже всего свои обязательства, взятые на Венском конгрессе в отношении поляков в Галиции, выполняла Австрия. Выполняя решение конгресса о предоставлении им «учреждений, обеспечивающих сохранение существования их народности», 13 апреля 1817 года австрийский император Франц I восстановил с небольшими изменениями институт «государственного сейма», имевшийся в Галиции в 1775 году и развалившийся в ходе многолетних войн. В этом государственном сейме духовенство должно было быть представлено епископами и делегатами от капитул, магнаты – князьями, графами и баронами, рыцарство – всеми помещиками, то есть шляхтичами, уплачивавшими 75 рейнских злотых налога с родовых поместий, а горожане – временно двумя депутатами от города Львова. Когда же был вновь открыт Львовский университет, то его ректор тоже получил место в сейме.

В сферу деятельности данного государственного сейма входили все вопросы, касавшиеся благосостояния граждан Королевства Галиции и Лодомерии, его циркулов⁸⁹ или одного из них, если центральной власти по соответствующему представлению с мест требовалось прояснить в нем ситуацию для улучшения положения народа и обратиться для этого к монарху. При этом учет и распределение поземельного налога и иных податей, касавшихся размещения войск и выплаты воинского жалованья, а также надбавки к поземельному налогу на нужды циркулов, составлявших так называемый «внутренний фонд», был отдан в ведение самих циркулов и Национального департамента, который они должны были избирать в качестве своего постоянно действующего органа. Сам же сейм должен был собираться каждый год и выслушивать требования правительства по налогам.

Несмотря на такой односторонний состав и такие ограниченные полномочия, галицкий государственный сейм мог бы, однако, стать полезным для края учреждением, если бы австрийское правительство действительно захотело воспользоваться его предложениями. Ведь такая практика в отношении сеймов других провинций Австрийской империи существовала уже давно. Однако Галиции это не касалось. Корона не желала признавать ее польской, так как обрекла поляков на германизацию и отвечала отказом на все требования галицкого государственного сейма о допуске польского языка в школы и учреждения. Но и это еще далеко не все.

После Наполеоновских войн в Австрии воцарилась реакция против всего, что могло быть признаком свободы и прогресса, а воплощением этой реакционной политики на долгие годы стало правление императора Франца⁹⁰ и его преемника немощного Фердинанда I, а также всемогущего канцлера Клеменса фон Меттерниха. Поэтому важнейшие предложения сеймов по изменению существовавших порядков и отношений систематически отвергались.

Галицкий сейм долгое время не пытался изменить такую ситуацию, прилагая лишь все силы к тому, чтобы ослабить налоговое давление, доставшееся в наследство от длительных войн, поскольку вследствие отсутствия сбыта зерна и падения на него цен, а также частых стихийных бедствий положение в крае стало просто невыносимым. При этом засилье помещиков в сейме проявлялось в стремлении защитить свое монопольное право на производство и продажу водки и попытках освобождения от налога на нее, а также в требованиях отмены преследования панов за незаконные притеснения крестьян, то есть за попытки получить дополнительные доходы за счет незаконного повышения крестьянских повинностей и создания такого положения, когда эти повинности исчислялись бы не количеством отработанных часов, а известным объемом работ. Но правительство, однако, на это не пошло.

Свежий воздух в эту атмосферу принесло восстание в соседнем Царстве. Причем губернатор Галиции князь Лобковиц отнесся к нему довольно благосклонно, поскольку Меттерних полагал, что восстание может окончиться успехом и принести пользу Австрии или в случае его подавления лишить Царство притягательной для поляков Галиции силы.

Молодые шляхтичи из Галиции отправлялись для участия в восстании на территории Царства Польского, хотя и не в таком массовом количестве, как из Великого герцогства Познаньского. Само же восстание потрясло умы жителей Галиции, и многие офицеры, укрывшиеся в ней после его подавления, подпитывали ее патриотические настроения. Поэтому организованные Заливским и Гошчинским партизанские выступления нашли здесь благодатную почву. Заговоры множились, и в них все активнее принимала участие молодежь, которая, хотя и воспитывалась в немецких школах, была тем не менее проникнута польским духом.

Так продолжалось до тех пор, пока заговоры не были раскрыты, и начались многочисленные аресты с вынесением суровых приговоров по тюремному заключению в тирольской крепости Куфштайн. Причем среди осужденных находилось много людей, сыгравших заметную роль в дальнейшей истории Галиции, в том числе будущий президент австрийского парламента Смолка, ставший позднее министром Земяльковский и будущий епископ Краковский и кардинал Альбин Дунаевский.

Пробуждение патриотического духа в обществе принесло и другие плоды. Глядя на экономическое развитие соседнего Царства Польского и слыша о развитии Великого герцогства Познаньского, просвещенные галицкие помещики стремились создать в Галиции такие же учреждения, какие возникли в тех польских землях. Их возглавил лишившийся за участие в восстании больших поместий в российском разделе князь Леон Сапега, переселившийся в 1836 году в Галицию и решивший пойти здесь по стопам Любецкого.

После длительных, часто повторявшихся запросов и сложных процедур в 1839 году парламенту удалось добиться для Галиции принятия устава Земельного кредитного общества, в 1843 году учреждения во Львове Галицкой сберегательной кассы, в 1844 году основания во Львове Технической академии, правда, с преподаванием на немецком языке, а в 1845 году открытия Галицкого экономического общества. Планировалось также построить железную дорогу, соединяющую Краков со Львовом и другими населенными пунктами. После преодоления многих препятствий наконец открылся утвержденный еще в 1817 году Оссолинский институт во Львове, задуманный его основателем князем Иосифом Максимилианом Оссолинским как библиотека и центр духовной жизни. Постепенно преодолевал трудности своего основания и крупный благотворительный и промышленный фонд графа Станислава Скарбека.

Правительство, насколько это позволял бюрократический формализм, уже не было столь решительно против этих начинаний и в какой-то мере учитывало требования о снижении налогов. Принимая во внимание ходатайства сейма, оно не пошло дальше по пути германизации школ и судов, упорно отстаивая только разделение общества на сословия, имевшиеся во всех других коронных провинциях при сохранении отношений и крепостных обязанностей крестьян в том виде, как они были урегулированы во времена Иосифа 11, и не подвергавшиеся с тех пор никаким изменениям.

Отстаивая эти отношения, губернатор Галиции, каковым с 1832 года являлся известный еще по польской кампании 1809 года эрцгерцог Фердинанд, проявил себя как настоящий консерватор, что, безусловно, отразилось на мышлении шляхтичей. Данные отношения в Галиции поддерживала и австрийская бюрократия, которая, напуганная польскими заговорами, действовала по принципу «разделяй и властвуй». Не ограничиваясь защитой народа от злоупотреблений, она натравливала простых людей на шляхту и создавала из них послушное против нее орудие. К сожалению, в этом ей помогла социальная агитация, развернувшаяся в Галиции на основании манифеста Демократического общества. При этом наиболее активным в ней был присланный версальской Централизацией Эдвард Дембовский, который твердо придерживался ее манифеста. Он призывал осуществить освобождение крестьянства даже против воли шляхты и подбивал крестьян против нее. В результате в крае уже буквально все кипело, и поэтому просвещенные помещики старались предотвратить нависшую над ними опасность.

Это было сделано в государственном сейме, когда в 1843 году они обратились к нему с просьбой передать прошение императору о разрешении избрать комиссию, которая занялась бы сельским вопросом. Когда же император потребовал более четко представить предмет ее деятельности, то парламент очень многое ограничил, оставив ей введение имущественных книг с четким определением собственности на землю крестьян, а также вопросы урегулирования проблем, связанных с сервитутами и совместной собственностью.

При этом крестьянских податей изменения не коснулись, и дело сдвигалось с мертвой точки с большим трудом. Лишь в 1845 году парламент по инициативе Мауриция Краинского высказался за то, чтобы расширить компетенции комиссии по выработке «способов, при помощи которых крепостные повинности могли бы быть заменены на зерновой сбор либо на арендную плату наличными деньгами, не забывая о соответствующих мерах по достижению надлежащего округления и урегулирования вопросов крестьянской и помещичьей недвижимости, а также разделения земель общего пользования и ликвидации вредных сервитутов». Однако еще до того, как эта комиссия приступила к обсуждению данных ей поручений, на край обрушилась настоящая катастрофа.

Ее предвидел Красинский, напуганный публикациями Каменского в эмиграционных изданиях, в которых содержался призыв к террору против контрреволюции ради освобождения Польши. В своих «Псалмах будущего», изданных в 1845 году, он обратился к агитаторам версальской демократии, настраивавших крестьян против шляхтичей, с призывом: «Бросьте гайдамацкие ножи!» И хотя его слова ни к чему не привели, это вызвало ответ Словацкого, отрицавшего возможность резни, который, защищая демократическую пропаганду, бросил Красинскому такие слова: «Ты боишься, шляхетский сын!» К сожалению, лучшим пророком, чем Словацкий, оказался Красинский, ставший своими произведениями знаменосцем демократии.

Австрийское правительство, опасаясь, что заговорщики увлекут за собой холопов, и не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы подавить повстанческие движения своей армией, использовало польских крестьян для того, чтобы задушить эти выступления в зародыше. Для этого немецкая бюрократия во главе со львовским провинциальным губернатором бароном фон Кригом и окружными старостами убеждала крестьян в том, что император хочет освободить их от крепостной зависимости, а шляхта, противодействуя этому, подбивает крестьянство на восстание.

Возбужденные легковерные крестьяне, подстрекаемые чиновниками к выступлениям против восстания, практически предупреждая его начало, набросились в нескольких округах Западной Галиции на поместья, грабя их и жестоко убивая дворян и приказчиков, включая женщин независимо от возраста, или, скрутив их, отправляли в циркулы, то есть в места расположения высших органов округов. Причем самую печальную роль в этой галицкой резне сыграли тарновский староста Брейндль и его помощник польский крестьянин Шела.

Отряд повстанцев, отправившийся из Кракова в Галицию, был рассеян австрийским капитаном Бенедеком (позже прославившимся проигранной битвой при Садове, где во время австро-прусской войны 1866 года он командовал австрийскими войсками), который вместо того, чтобы схватить разбитых повстанцев, позволил холопам, которые помогали армии, их истребить. Однако главный агитатор Дембовский, не остановленный в своем исступлении всем этим, организовал в Кракове процессию и во главе ее с крестом в руке отправился из Кракова в Галицию. Австрийская армия разогнала это шествие, а сам Дембовский был убит. Тогда национальное правительство вместе с остатками повстанцев перед лицом подходящих к городу войск генерала Коллина оставило Краков, перешло в Пруссию и там капитулировало.

Бойня была ограничена несколькими районами центральной части края, и люди, жившие в горной местности, в ней участия не принимали. Однако в Подхале они сформировали повстанческий отряд, который был уничтожен армией. Попытка же восстания в восточной части края ограничилась округом Бережаны, где главный ссыльный агитатор Теофил Вишневский создал повстанческий отряд, и деревней Хорожана в Самборском районе, которую Чаплицкий хотел завоевать в интересах восстания. При этом первого разогнала армия, а второго вместе с семьей убили сами крестьяне.

Устроившая бойню, когда попытка восстания уже захлебнулась, бюрократия не сразу прекратила дальнейшее насилие, творимое в отношении шляхты распаленным крестьянством, не решаясь его наказать. Причем венское правительство хвасталось за границей, что польские крестьяне встали на его сторону и не поддержали революцию, а отмечая их храбрость, награждали как отличившихся чиновников и виновника резни Шелу. Тем не менее правду о резне в Галиции скрыть не удалось, а система управления, какой Австрия там придерживалась и поборником которой со времени Венского конгресса был канцлер государства Меттерних, в конечном итоге обанкротилась.

Губернатор Галиции эрцгерцог Фердинанд был отправлен в отставку, а властям приказали расследовать сельские отношения, образовать чрезвычайные суды и восстановить нарушенный разнузданными крестьянскими грабежами порядок. При этом правительству не удалось избежать повешения двух захваченных лидеров восстания Вишневского и Капушчинского, казненных для устрашения населения. Освобождение же крестьян от крепостной зависимости произошло лишь через два года.

По-иному развивались события в Царстве Польском.

Игнорированная поэзией эмигрантов экономическая «муравьиная» работа проходила там в области промышленности, которая благодаря усилиям Любецкого развивалась и основывалась на восстановлении продаж в Россию и на широком участии в этом Банка Польши. Ведь сразу же после подавления восстания по указу от 24 ноября 1831 года между Царством Польским и Российской империей для защиты русской промышленности была возведена таможенная граница и введен столь высокий тариф на продукцию Царства Польского, что, как говорилось выше, его суконные фабрики мгновенно остановились или вынуждены были переместиться в Белосток и Бердичев.

Однако дальше по пути такой политики правительство не пошло, так как обнищание пограничной страны, каковой являлось Царство Польское, не соответствовало интересам государства и не согласовывалось с честолюбивыми замыслами губернатора Паскевича, видевшего условия безопасности в том, что это производство находилось по большей части в руках иностранцев, далеких от любых повстанческих замыслов. Именно поэтому и выстоял Банк Польши, который в несколько раз увеличил свой капитал и рьяно занимался развитием промышленности.

Пользуясь кредитами, которые этот банк предоставлял, различные предприниматели основывали фабрики. Во главе их стоял Петр Штейнкеллер из Кракова, смело участвовавший в различных предприятиях. В частности, он заключил контракт с правительством на поставку соли, построил флотилию на Висле, арендовал государственные шахты по добыче цинка, установил деловые контакты с заводом по прокату цинка в Лондоне, купил и усовершенствовал паровую мельницу, основал фабрику сельскохозяйственных орудий и искусственных удобрений, строил мощеные дороги и пускал по ним дилижансы, а также разрабатывал проект постройки железной дороги между Варшавой и Веной.

Однако на все это капитала ему не хватило, и в 1840 году наступил кризис, а затем и банкротство. Но инициативы Штейнкеллера не пропали даром. Спасая свои вложения, часть его предприятий забрал Польский банк, а другие купили иные предприниматели, продолжившие их развитие. В результате часть железных дорог была запущена в эксплуатацию уже в 1845 году. В то же время сам Штейнкеллер, оправившись от падения, начал строительство хлопчатобумажной фабрики в Жарках. В итоге на месте разрушенной суконной отрасли, в частности в Лодзи, вскоре расцвело хлопчатобумажное производство.

Промышленность Царства Польского приобрела такое значение для государства, что в 1851 году, еще при Николае I и Паскевиче, правительство вновь отменило таможенную границу и открыло для польской продукции доступ на российский рынок, обеспечив для промышленности Царства Польского перспективы блестящего развития. В результате польское общество на фоне промышленного подъема могло легче переносить давление и удары, обрушившиеся на него в других сферах. Вместе с тем крестьянский вопрос, которого восставший сейм не осмеливался коснуться, представлял собой настоящую открытую рану.

Крестьяне, не имевшие прав на землю, зависевшие от милости помещиков и войтов, все более отдалялись от возделываемой ими земли или переводились на худшие наделы. При этом их крепостные повинности постоянно возрастали. Они являлись лишь инвентарем в хозяйстве фольварков и, естественно, не думали о судьбах общества и своей родины, но зато все более и более ожесточались против шляхты. Причем крестьянам в Царстве Польском было хорошо известно, насколько лучше являлась крестьянская доля в Королевстве Галиции и Лодомерии и тем более в Великом герцогстве Познаньском, и они не ждали, что шляхта их положение улучшит. Такую ситуацию наиболее просвещенные помещики Царства почувствовали. Не случайно граф Константин Замойский уже в 1833 году в своих родовых имениях начал переводить крестьян на арендные отношения.

В 1842 году за такие отношения стало выступать все большее число голосов. Среди них выделялась брошюра, изданная в 1843 году графом Павлом Любенским, в которой в самых черных красках изображалось положение крестьян и признавалось их право на владение землей и на сервитуты. Однако эти голоса, призывавшие к переводу крестьян на арендные отношения, натолкнулись на яростные протесты со стороны заинтересованных кругов.

Поэтому требовалось убедить сопротивлявшихся в том, что отмена крепостного права не только не повредит помещичьему хозяйству, а, наоборот, станет непосредственным условием лучшего хозяйствования. В этом плане в отдельной ферме, где перестало применяться крепостное право, пытался действовать граф Анджей Замойский, представляя результаты ее хозяйственной деятельности соседям на собраниях в своем имении Клеменсово. Однако сторонников крепостного права переубедить ему не удалось. Не смог он и доказать преимущества перевода крестьян на арендные отношения по английскому образцу.

В такой атмосфере в Варшаве было создано тайное общество под названием Союз польского народа, начавшее революционную пропаганду среди крестьян. Но вскоре после ареста многих его участников оно было ликвидировано. Успеха ему удалось добиться только в одном – в Люблинском воеводстве ксендз Петр Сцегенный привлек крестьян к заговору, оперируя поддельной буллой, в которой папа Григорий XVI якобы призвал народ к войне с панами и стоящим за ними монархом, чтобы вернуть себе свободу и освободиться от принудительного труда. Однако когда в 1844 году заговор был раскрыт, то русское правительство расправилось с его участниками самым жестоким образом – все они отправились в Сибирь, а крестьян перед этим подвергли наказанию ударами палок. Причем российские власти всеми силами стремились не допустить агитации против крепостного права, так как угрозой его отмены держали шляхту в своей зависимости.

При этом все предпринимавшиеся эмиссарами от эмиграции усилия по организации восстания на отошедшей к России территории разбивались в конечном итоге о нежелание подобного самих же заговорщиков, видевших бесперспективность таких действий. Только в Седлецком воеводстве вспыхнул бунт, немногочисленные участники которого вскоре были схвачены, а Меховский повстанческий отряд перебазировался в Краков.

В то же время был раскрыт широко разветвленный заговор, и начались новые следственные действия, смертные казни через повешение и ссылки в Сибирь, которые проходили также в тех занятых русскими провинциях, где никаких бунтарских выступлений не наблюдалось.

Тем не менее правитель Царства Польского Паскевич, державший железной рукой шляхтичей и крестьян, опасался, что эта хватка, несмотря на ее силу, может не выдержать. До той поры ему не приходилось прибегать к мерам, которые в борьбе с мятежниками использовала слабая и трусливая бюрократия в Галиции, но он понимал, что тот страх, в каком он держал крестьян, не может служить гарантией от их различных выступлений. У него еще слишком свеж был в памяти недавно раскрытый крестьянский заговор под руководством ксендза Сцегенного. Поэтому Паскевич решил изменить прежнюю политику и привлечь крестьян на сторону правительства, отменив то, что могло их раздражать больше всего.

26 мая (7 июня) 1846 года вышел царский указ, который открыл закрытые до той поры в Царстве Польском перспективы крестьянской реформы. Его подробные положения можно свести к следующим основным принципам:

1. Запрещалось сгонять крестьян с их земель, если их наделы составляли менее трех моргов, а брошенные земли предписывалось заселять другими людьми.

2. Сама панщина в том виде, в каком она существовала, сохранялась, но все, что выработалось сверх ее, так называемая дармовщина и различные формы насилия, ликвидировалось.

3. Крестьяне получили право обращаться по всем этим вопросам с жалобой в органы государственной власти.

4. Под контроль властей было передано заключение добровольных договоров о замене панщины на денежные выплаты.

Важным комментарием к этому указу явилось изданное одновременно с ним постановление Административного совета, где перечислялась аж 121 незаконная повинность сверх предусмотренных панщиной, которые компенсировались добавлением шестидневной панщины. Поэтому землевладельцам было приказано составить учетные табели и занести в них крестьян, имевших свыше трех моргов земли, с подробным описанием пашни, посевов, залогов, сервитутов, а также повинностей по панщине, количества сданной продукции и величины арендной платы.

Таким образом, крестьяне Царства Польского получили в 1846 году то, что они могли и должны были приобрести еще в 1807 году и тем более в 1831 году. В тогда еще не полностью сформированное общественное устройство теперь ворвался иностранный угнетатель, который получил в нем гарантии своего превосходства гораздо лучше, чем если бы он обеспечивал это солдатскими штыками. Тем не менее в 1846 году путь к реформам на селе был открыт, и с него ни польское общество, ни правительство сойти уже не могли.

Революционные беспорядки 1846 года имели еще одно неприятное последствие – присоединение Кракова к Австрии. Этот свободный и независимый город с его округом на Венском конгрессе был создан в качестве весьма удобного центра для развития посреднической торговли между тремя соседними государствами и собственной промышленности, а из его Ягеллонского университета предполагалось создать средоточие польских знаний, несущих свет во все польские земли трех разделов.

Дарованная городу в 1818 году конституция обещала ему сохранить гражданские свободы, свой собственный законодательный сейм и правящий сенат, формирующийся по результатам выборов, а также свою собственную независимую судебную систему. Однако последовавшая за Венским конгрессом реакция, направленная против принципов свободы, помешала реализации всех решений, принятых для города. При этом опасность господствовавшего в нем польского национального духа отделила его в экономическом и культурном отношении прежде всего от Австрии и входившей в нее Галиции. Зато Краков сохранил и продолжал развивать торговые отношения с Вроцлавом.

Общественная жизнь города была ближе всего к Царству Польскому, но запрет на обучение его молодежи в краковских школах подрывал возможности ее более широкого развития и вынуждал Краковский университет замыкаться в тесных рамках. Когда после подавления восстания 1830 года в Царстве Польском и Галиции установилось подавляющее национальную жизнь полицейское правление, то вольный город Краков не смог сохранить свое политическое устройство. Существовавшие в нем свободы казались опекавшим его соседним государствам очень опасными ввиду того, что многие эмигранты, пользуясь ими, спрятались в городе и Краков превратился в центр агитационной работы, направленной против этих стран.

Поэтому требованием правительств этих государств стала высылка эмигрантов, что власти города не хотели или не могли выполнить. В результате в 1832 году Краков был оккупирован войсками опекавших его государств и реформой конституции занялся особый комитет, состоявший из председателя сената, трех сенаторов и трех ординаторов, который огласил новый текст конституции в 1833 году.

Согласно новой конституции была учреждена конференция из трех ординаторов от опекавших город государств, в задачу которой входило урегулирование конституционных споров. Однако на деле она превратилась в постоянно действующий надзорный орган, без чьего согласия ни правящий сенат, ни законодательный сейм не могли принять ни одного решения. Эта конференция навязала городу дальнейшие реформы, все более лишая его конституционных свобод, а столкнувшись с сопротивлением судов, лишила их самостоятельности.

Постепенно австрийское правительство приобрело в Кракове преимущество, особенно с того момента, когда председателем сената стал подвластный Австрии уроженец Буковины университетский профессор преподобный Шиндлер, а начальником полиции – австрийский чиновник Гут. Польских эмигрантов изгнали, но пришли новые, ив 1846 году их стало так много, что они смогли навязать городу свое правительство и предпринять попытку восстания. И хотя сельские жители, проживавшие в районе вольного города, этому не мешали, они встали, скорее всего, на сторону городских властей, что явилось заслугой правительства Кракова, которое, действуя в гражданском духе, осуществляло переход на арендную плату и урегулирование вопросов, связанных с сервитутами и имущественными отношениями на селе.

После подавления восстания правительства разделивших между собой Польшу стран, соперничеству которых город Краков был обязан своей независимостью, посчитали необходимым уничтожить этот очаг постоянного беспокойства и по договору, заключенному 6 ноября 1846 года в Берлине, согласились передать его Австрии.

Поднялся шум, что такое является нарушением Венского договора, но Франция и Англия, участвовавшие в его подписании, и не подумали противодействовать этому. В результате польский народ потерял единственный уголок, где он мог сохранять и развивать свою культуру. Австрийская армия заняла Вавель и Краков с его окрестностями, после чего бывший вольный город в качестве Великого княжества Краковского и одного из округов был присоединен к провинции Австро-Венгрии Королевству Галиции и Лодомерии с распространением на него законов и правил абсолютной германизации.

Однако нет худа без добра, что можно сказать о занятии Кракова Австрией. Отделенная от него Западная Галиция не имела столичного города, в котором она могла бы сосредоточить свои силы и устремления, – Львов находился слишком далеко. Теперь же, когда рухнула граница, отделявшая Западную Галицию от Кракова, такое место было найдено. Она сразу начала к нему тянуться, и Краков, хотя и подвергся германизации, расширил свой кругозор, поднял свой польский дух и начал распространять его на Западную Галицию.

Эмиграция еще в 1846 году начала проводить в польских землях агитацию под лозунгом борьбы за политическую и социальную свободу. Через два года ее надежды, теплившиеся с момента прибытия эмигрантов во Францию, осуществились. Они дождались всеобщей народной революции, в результате которой польское государство должно было возродиться.

Долго подавляемые стремления к гражданской и национальной свободе накопились в таком объеме, что их внезапная вспышка уничтожила абсолютистские и реакционные правительства во всей Центральной Европе. Торжество революции казалось полным, и мыслями людей овладело яростное стремление к свободе. Причем широчайшую социальную и политическую свободу жаждали не только отдельные личности, но и целые народы. Порабощенные пробудились к новой жизни, а те, кто был разобщен, стали стремиться к политическому единству.

Лозунг свободы впервые прозвучал в Италии, где за нее высказался новоизбранный папа Пий IX, а затем другие правители под давлением революционного движения поспешили с дарованием своим народам конституции. Однако решающее влияние на дальнейшие события оказала революция парижского пролетариата 24 февраля 1848 года, сместившая монархию Луи-Филиппа и установившая республику, а также организовавшая рабочих в правительственных мастерских.

Главный оплот реакции – Австрия уже 13 марта капитулировала в Вене перед улицей. Меттерниху пришлось бежать, а император Фердинанд отменил цензуру, дал свободу собраниям, согласился на создание национальной гвардии и провозгласил конституцию. Вскоре после этого, а именно 18 марта, прусский король Фридрих Вильгельм IV усмирил революцию в Берлине, предоставив гражданам свободы и пообещав конституцию. При этом польский вопрос оказался настолько тесно связанным с всеобщей революцией, что на улицах Парижа, Вены и Берлина в унисон раздались голоса: «Да здравствует Польша!»

Неудивительно, что на них живо откликнулись столь долго ждавшие этого эмигранты. В частности, Мицкевич, услышав, что папа Пий IX призвал дать свободу народам, отправился в Рим, чтобы поддержать его призыв и создать в Италии польский легион. При этом наиболее горячие головы среди польской эмиграции решили, что пришло время для возвращения на родину, и толпы эмигрантов устремились в Великое герцогство Познаньское, Краков и Галицию, где засияла заря свободы.

Даже престарелый Чарторыйский уехал из Парижа в Берлин, чтобы быть ближе к происходившим событиям, так как в Германии Польшу поддержал не только народ, но и прусское правительство, взявшее решение польского вопроса в свои руки. Ведь Фридрих Вильгельм IV, стремившийся объединить Германию под своим скипетром, хорошо понимал, что в решении данного вопроса ему придется столкнуться с решительным противодействием Николая I, который издавна привык вмешиваться во внутренние дела Германской империи, поддерживая слабых князей в их противостоянии с прусским или австрийским засильем, выдавая себя за высшего арбитра.

Он был единственным, кто в тех условиях не испугался революции, и, осудив ее отдельным манифестом, заявил: «Теперь нашей, вверенной нам Богом России угрожает наглость, не знающая границ. Но так тому и быть! Мы будем защищать уважение к русскому имени и неприкосновенность наших границ. Мы убеждены, что каждый русский, каждый верный нам подданный готов бороться за веру, царя и отечество, а поэтому воскликнем: с нами Бог! Знайте это, народы, и смиритесь, ибо я точно знаю, что Бог с нами!»

Столь гордые слова российского самодержца, оскорблявшие национальную гордость немцев, укрепили их во мнении о необходимости освобождения от давления со стороны Николая I в результате войны и обеспечения этого созданием польского государства под властью Пруссии для отражения угрозы с востока. Причем война с Россией казалась столь близкой, что они решились использовать в ней поляков и разрешили сформировать им в Великом герцогстве Познаньском армию, которую планировалось направить в качестве авангарда прусских войск в их походе на Царство Польское.

Когда 18 марта 1848 года в Берлине вспыхнула революция, король разрешил освободить из тюрем польских политических заключенных, осужденных за участие в заговоре 1846 года, а берлинцы стали их приветствовать как защитников свободы. Тогда в Познани сразу же был образован Национальный комитет, и посланная им делегация получила от короля обещание признать его в качестве национальной организации, а также создать под председательством королевского комиссара отдельную комиссию для внесения соответствующих предложений. При этом единственное, что он потребовал, это то, чтобы данный комитет поддерживал порядок и деятельность королевских чиновников. Причем королю было сделать это не так уж и трудно, поскольку данную организацию поддержала также делегация познаньских немцев.

Речь шла о назначении в герцогстве верховным правителем поляка, а глав местного управления – по результатам выборов, о преподавании на польском языке в школах и использовании его в государственных учреждениях наряду с немецким. Однако за данными национальными уступками скрывалось нечто гораздо большее. Поляки, рассчитывая на войну с Россией и восстановление Польши, направили все свои усилия на создание польской армии, а прусское правительство, которое в результате революции согласилось на создание национальной гвардии, облегчило ее формирование в Великом герцогстве Познаньском. Поэтому туда в большом количестве отправились добровольцы, крестьяне и польская молодежь из Берлина, из которой был сформирован легион, а также эмигранты из Франции, чье правительство, хотя и образованное в результате революции, желало избавиться от польских революционных элементов.

Однако вскоре политика прусского правительства изменилась. Дело заключалось в том, что российское правительство понимало угрожавшую ему опасность от вмешательства в польские дела Пруссии и Германии и опасалось, что в случае начала войны Франция встанет на сторону Пруссии. Поэтому в виде комментария к высокомерному манифесту Николая 1 оно заявило, что им движут исключительно миролюбивые чувства и оно не намерено вмешиваться во внутренние отношения Пруссии, если та не станет поддерживать стремление поляков к независимости.

В ответ прусское правительство, добившись того, к чему оно стремилось, угрожая войной России, и развязав себе руки во внутренней германской политике, отказалось от всех своих польских намерений. Армия, сформированная поляками, не только перестала быть нужной, но и стала препятствием для гармоничных отношений с Россией. И данный вопрос требовал своего решения, а это было непросто.

Командовавший прусскими войсками в Великом герцогстве Познаньском генерал от кавалерии Петер Коломб, стянув крупные силы из Померании и Силезии, потребовал распустить созданные поляками военные формирования и начал наступать на лагеря, в которых они дислоцировались. При этом опору он нашел у немецкого населения, напуганного стремлением поляков к независимости, то есть их попытками отделить данную провинцию от Пруссии, что враждебно настроило немцев в отношении поляков. Причем тогда в этом вопросе их страстно поддерживали познаньские евреи.

Дело доходило до столкновений в разных местах и даже с прусской армией, которой ни одно из польских подразделений не желало уступать. Причем обстановка настолько накалилась, что для успокоения края и его реорганизации король послал туда дружественно настроенного к полякам генерала Виллисена.

При его содействии в городке Ярославец 11 апреля с Польским комитетом было достигнуто соглашение, по которому этот комитет обязался распустить негодных для военной службы добровольцев, направить подпадающих под категорию солдат ландвера⁹¹ в его штаб, а остальных, еще до включения их в состав познаньской дивизии, под командованием старшего прусского офицера сосредоточить в четырех лагерях, в каждом из которых должно было разместиться по одному пехотному батальону и одному кавалерийскому эскадрону.

В ответ генерал Виллисен согласился на то, чтобы поляки могли возглавлять административные и судебные органы, таможню и учреждения народного просвещения при занятии остальных должностей представителями обеих национальностей с тем, чтобы каждый гражданин обращался в органы власти и судился на своем родном языке. Он также выдвинул идею разделения подразделений в администрации повятов, в которых проживали или преобладали немцы. При этом военная организация должна была строиться таким образом, чтобы познаньская армия составляла одно отдельное национальное формирование, в котором обучение и управление войсками осуществлялось бы на родном языке.

Однако о проведении такой национальной организации Великого герцогства Познаньского, превратившегося в провинцию Позен⁹², прусское правительство уже не думало, так как это перестало быть прелюдией к войне с Россией. Не желая прямо отрицать данный факт и тем самым усиливать сопротивление поляков, оно начало прикрываться немецким населением герцогства, которое выступало против польского господства и устраивало ожесточенные столкновения с поляками, а также многочисленные демонстрации. Причем по просьбе немцев тогда еще Великого герцогства Познаньского 14 апреля прусский король решил, что реорганизация не произойдет в тех частях герцогства, где преобладает немецкое население, и указом от 25 апреля по стратегическим соображениям исключил из нее город и крепость Познань. Тогда против такого раскола края с протестом выступил Польский комитет, поскольку исключенные из герцогства территории должны были быть включены в Германский рейх и подвергнуться неизбежной германизации.

Наконец пруссаки решили, что пришло время раскрыть карты. 23 апреля генерал Коломб объявил, что поляки нарушили Ярославскую конвенцию, и потребовал роспуска лагерей. После долгих слушаний большинством всего в один голос Польский комитет с этим согласился. При этом преобладало мнение, что о войне с Россией не может быть и речи, так как граница Царства оборудована русской армией таким образом, что познаньские повстанцы ее не прорвут. Причем утверждалось, что силы пруссаков слишком велики, рельеф местности чересчур плоский и к партизанской войне непригоден. Сам же вопрос о Великом герцогстве Познаньском и Польше связан с европейским делом, и поэтому нельзя попусту растрачивать кровь, поскольку при его спасении ничего, кроме напрасного кровопролития, не добьешься. Меньшинство же в комитете считало это необходимым, утверждая, что за ним стоит войско и весь народ и лучше достойно умереть, чем унижаться.

В результате офицеры и коменданты военных лагерей решения большинства комитета не признали и, избрав на своем собрании главнокомандующим Мерославского, оказали прусским войскам сопротивление. В частности, кровопролитные бои с прусской армией произошли 29 апреля под Ксенжем, 30 апреля под Милославом и 1 мая под Вжесней, где повстанцы хотя и держались мужественно, но потерпели поражение от превосходящих сил. Затем прусские войска начали преследование разбитых польских отрядов, восстанавливая мирную жизнь. При этом Мерославский, с чьим именем ассоциировалось восстание, был схвачен и вместе с другими эмигрантами выслан обратно во Францию.

Здесь следует заметить, что из многих польских восстаний данное выступление меньше всего носило политический характер. К нему поляков подтолкнули приехавшие из Франции эмигранты, которые после долгого бездействия искали возможности организации борьбы ради борьбы. Конечно, в ней частично проявился и польский патриотизм, проснувшийся в результате надежд на войну с Россией в союзе с Пруссией, но, когда надежда на эту войну рухнула, началось бессмысленное противоборство с Пруссией.

Восстание, потопленное в крови, рвало связи между Пруссией и польским населением, что было выгодно России, которая, освободившись от страха перед поднятием Пруссией польского вопроса, стала немедленно требовать от нее подавления очагов возможного мятежа в Великом герцогстве Познаньском и включения его в Германский рейх. Поэтому присланный в Познань вместо Виллисена новый королевский комиссар генерал Пфуль и проявил столь большое рвение в проведении демаркационной линии, по которой к 5 июня преимущественно польской считалась уже только треть герцогства, территорией которой и должна была ограничиться новая организация края. Заседавший же с середины марта во Франкфурте избранный населением Германии демократический парламент, первоначально поддерживавший поляков, теперь проголосовал за проведенную демаркационную линию и включение большей части Великого герцогства Познаньского в состав рейха.

Между тем за раздел герцогства и его присоединение к Германскому рейху ратовала и Франция. Возглавлявший тогда французский кабинет известный поэт Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин, мечтавший о союзе с Россией, был против того, чтобы Пруссия начала решать польский вопрос. Этим он дал радикальной французской оппозиции повод для проведения шумной демонстрации в поддержку Польши – 15 мая большая толпа во главе с социалистом Луи Огюстом Бланки ворвалась на заседание парламента и потребовала подать руку помощи полякам. Дело было передано в комиссию и закончилось отклонением заявления о признании независимости Польши, хотя представители французского правительства и выступили в Берлине против раздела Великого герцогства Познаньского.

В конечном итоге все закончилось отказом от решения польского вопроса и планов демаркации. По новой прусской конституции, датированной 5 декабря 1849 года, Великое герцогство Познаньское было признано прусской провинцией Позен с ограничением, как и во всех других провинциях Пруссии, местного самоуправления и функций провинциального парламента, в который наряду с депутатами от дворянских поместий и городов вошло также несколько представителей сельских гмин. Таким образом, польское восстание 1845 года на десятилетия дало прусскому правительству предлог для освобождения от всех обязательств, взятых им на Венском конгрессе, постепенного лишения поляков всех их национальных прав и жесткой германизации отторгнутой Пруссией у Польши в ходе ее разделов территории.

Отличительным же признаком того восстания явилось то, что в нем до последнего момента принимали участие многочисленные представители крестьянства. А ведь тогда же в Царстве Польском крестьяне захватывали прокрадывавшихся туда польских эмиссаров и передавали их в руки российских команд. Этим и отличались друг от друга польские провинции, в одной из которых крестьян освободило прусское правительство, а в другой – польское, тогда как русские власти крепостное право сохраняли.

1848 год вошел в историю Галиции. Известие о революции в Вене, отмене цензуры, создании национальной гвардии и обещании созвать провинциальных представителей сословий для выработки конституции и, наконец, признать национальности вызвало радостные манифестации в городах и решение сформулировать пожелания края. С этой целью во Львове и Кракове были созданы комитеты из наиболее уважаемых граждан, составлен соответствующий адрес и избраны депутаты из числа представителей всех социальных слоев, которые 6 апреля представили данные предложения императору.

Этот адрес предлагал передать край под опеку императору, делая упор на укрепление его связей с другими народами империи, и содержал требование создать его внутреннее устройство с учетом интересов народа, разработку которого предполагалось поручить временному народному комитету.

Среди основных положений этого устроения, сформулировавших постулаты свободы, содержалось требование создания народной армии, введения польского языка в судах, учреждениях и школах, причем в начальных школах – языка, преобладавшего в данной местности, в том числе и русского, создания сейма из народных представителей без различия в сословиях и вероисповедании и, наконец, требование того, чтобы временный комитет объявил отмену крепостного права и дарование крестьянам во всем крае земельной собственности с тем, чтобы затем созванный сейм определил условия освобождения крестьян.

Освобождение крестьянства было уже делом предрешенным, и речь шла только о том, кто именно огласит данное решение и заслужит в результате благодарность людей. Поэтому адрес рекомендовал поручить оглашение этого акта национальному комитету, а помещики начали сами отменять крепостные повинности. Однако правительство никому не дало опередить события и изданным 17 апреля только для Галиции указом постановило, что все трудовые и иные крепостные повинности арендаторов и кустарей, как и дела по данному вопросу, находившиеся у судебных приставов, прекращаются с 15 мая 1848 года. Этот указ заложил основы отмены крепостного права, а также определил льготы для крестьян в отношении помещиков и правила возмещения ущерба последним государством с тем, чтобы крестьяне получили свои земли в полную собственность без всяких для себя убытков.

Однако для проведения провозглашенных реформ требовалось время, но воспаленные революционным духом умы этого не понимали. При этом масло в огонь подливали устремившиеся в большом количестве в край эмигранты, которые, бездумно подражая примеру французов, 26 апреля возвели баррикады на улицах Кракова. Тогда австрийский генерал Кастильоне, не ввязываясь в уличные бои, отступил к холму Вавель на левом берегу Вислы и оттуда начал обстреливать город. Эмигранты же, не найдя полной поддержки у населения, не понимавшего цели революции и напуганного известием о подходе русских войск к Кракову, вскоре сдались и согласились выехать за пределы государства. На этом данная безумная выходка и закончилась.

Большую опасность представлял также Национальный совет, стихийно образованный 13 апреля во Львове, где тон задавала агрессивно настроенная городская интеллигенция. Этот совет, не ограничиваясь влиянием на правительство, намеревался составить ему конкуренцию, сформировав от своего имени во всех округах районные советы, переплетя национальные интересы с интересами демократического равенства.

На работу совета сильное влияние оказала также борьба, развернувшаяся в Вене вокруг вопроса о будущем устройстве империи.

При этом попытки преемников Меттерниха обосновать новую конституцию историческими примерами натолкнулись на революционный порыв – обнародованная 25 апреля конституция, ограничившая право голоса за имущими классами, встретила ожесточенное сопротивление со стороны демократических элементов и привела 15 мая к новой революционной вспышке в Вене и новым правительственным уступкам.

Рассчитывая на победу революции в Австрии, львовский Национальный совет не желал идти ни на какие переговоры и на взаимодействие с губернатором, которым до 1847 года был одаренный и амбициозный граф Франц Сераф фон Штадион-Вартгаузен. Поэтому организованная советом демонстрация подорвала дееспособность государственного парламента, заседание которого для осуществления своей реформы и обеспечения законного представительства края правительство решило провести во Львове. Она же лишила всякого смысла и работу вспомогательного совета, назначенного губернатором из числа его сторонников среди поляков и русинов.

Поэтому Национальный совет на основании недостаточно демократичного, на его взгляд, избирательного закона протестовал и против назначения выборов в Венский парламент. В результате для края он ничего не добился, но, постоянно выступая против Штадион-Вартгаузена, оттолкнул его от себя, и губернатор, вместо того чтобы опираться на поляков, стал полагаться на русинов.

Как и другие народы Австрийской империи, галицкие русины под влиянием общего духа свободы тоже стремились к национальной жизни. Однако для этого пробудилась только их немногочисленная интеллигенция в лице русинского униатского духовенства, за которым шло темное крестьянство, не любившее польских панов. Она-то при поддержке Штадион-Вартгаузена и создала при архикафедральном соборе Святого Юра во Львове русинский Национальный совет под руководством архиерея Михаила Евстафьевича Куземского.

Этот совет тоже сформировал свои, но уже русинские, областные советы, что привело к появлению у проживавших преимущественно в восточной части края русинов чувства национальной обособленности и свело на нет все усилия поляков. Заняв же в отношении правительства ультралояльную позицию, он стал надежным инструментом в его антипольской политике.

Однако политика в отношении поляков была нерасторопной, так как в империи уже началась чудовищная реакция. В частности, в Вене в конце мая снова были отмечены беспорядки, а в Праге 12 июня дело дошло даже до стрельбы. Тогда же в июне состоялось заседание государственного законодательного парламента, состоявшего из одной избранной практически всенародным голосованием палаты. Перенесенный из-за революции из Вены в Кромержиж в Моравии, он усердно занялся разработкой проекта конституции. Причем польские делегаты играли в нем заметную роль, а один из них, а именно Францишек Смолка, являлся председателем.

Тем не менее дело так и завершилось лишь выработкой проекта, так как напуганный угрозой революции император перебрался вместе со своим двором в верный ему Тироль. В результате за спиной взаимодействовавшего с парламентом официального венского правительства было сформировано реакционное теневое правительство, состоявшее из генералов Виндишгреца, Радецкого и Елачича, которое, собрав военные силы, решило положить конец революции и спасти Австрию от грозившего ей развала. Это правительство вызвало графа Штадион-Вартгаузена в Инсбрук, чтобы передать ему портфель министра внутренних дел, а тот, покидая в июне Львов, наказал вице-президенту губернии графу Агенору Голуховскому во всем слушаться командующего австрийскими войсками во Львове генерала Хаммерштейна.

Однако реакция наступила в Галиции не сразу. Венское правительство все же пошло полякам на уступку и в конце июля назначило губернатором высшего министерского чиновника поляка Вацлава Залеского. С самыми лучшими намерениями он приехал на родину и, временно остановившись в Кракове, начал реформу управления и образования, постепенно вводя в них польский язык. Но контролировать настроения в польском обществе и политику Национального совета, где все более укреплялись радикальные элементы, он не мог. К тому же приехавшие из Франции эмигранты откровенно толкали этот совет и созданную им Национальную гвардию к революции.

Правда, вскоре революционные выступления были подавлены. В конце октября Виндишгрец осадил и взял мятежную Вену, а 3 ноября Хаммерштейн, спровоцировав столкновение с национальной гвардией и учебным легионом, подверг бомбардировке Львов и сжег ратушу, а также университет с его ценнейшей библиотекой, а затем утопил в крови сопротивление на улицах. Национальный совет был распущен, а эмигранты выдворены за границу. При этом Залеский, не получивший поддержку у поляков и страстно боровшийся с русинами, утратил ценность для правительства, поскольку его роль как миротворца закончилась. В январе 1849 года он был отправлен в отставку. Сменил же его Голуховский, казавшийся властям более удобным инструментом реакции. Однако реальной властью в крае обладал Хаммерштейн, так как все отношения перечеркнула война между Габсбургской монархией и Венгрией.

Добившись в 1848 году восстановления прежней конституции и реформировав ее с согласия монарха в либерально-демократическом направлении, венгры не хотели довольствоваться широкой автономией, которую им оставило венское правительство, а желали добиться самостоятельности, сохранив только унию с другими краями Австрийской империи. Ведь отдельное государство и отдельная армия гарантировали им власть над словаками, русинами, румынами и хорватами, а также их мадьяризацию. А поскольку эти народы находились практически еще в первобытном состоянии, то такое, за исключением хорватов, казалось венграм вполне возможным.

В отличие от других народов хорваты обладали своим историческим прошлым в некогда собственном королевстве и имели созданные против Турции отдельные вооруженные силы на так называемой военной границе⁹³, которые не желали подчиняться венграм. Их проблемы и взял в свои руки хорватский бан⁹⁴ генерал Елачич, который, будучи уверенным в поддержке Вены, не стал уклоняться от войны.

Так началась долгая кровопролитная война, на которую венгров воодушевил народный трибун Лайош Кошут и в которой венгры оттеснили Виндишгреца от границ своего края, захватили Буду и угрожали Вене. Причем сделать это им было не так уж и трудно, поскольку большая часть австрийской армии тогда находилась в Италии, где народ выступил за единство нации, а король Сардинии Карл Альберт бросился на помощь революции в Милане и Венеции. И хотя 29 июня 1848 года Радецкий победил его при Кустоце, отвоевав Ломбардию и Венецию, по результатам перемирия все равно вынужден был стоять со своей армией на их страже. Только новая победа, одержанная 28 марта 1849 года при Наварре Радецким над преемником Карла Альберта Виктором Эммануилом, позволила ему направить часть своих сил на поля сражений в Венгрии.

Тем временем в Вене 2 декабря 1848 года исполнилось восемнадцать лет Францу Иосифу, который после добровольного отказа от власти императора Фердинанда I и своего отца эрцгерцога Франца Карла занял престол. Однако ситуация в империи оставалась сложной, и тогда Габсбургская монархия обратилась за помощью к царю Николаю I. И тот с радостью ее оказал, поскольку понимал, что победоносное восстание в Венгрии неизбежно распространится на Галицию, а оттуда и на Царство Польское.

Между тем польские эмигранты толпами устремились в венгерскую армию, и командование над ней временно принял даже генерал Дембинский, который после оставления этого поста стоял с польской дивизией в Северной Венгрии в готовности перейти через Карпаты. Поэтому Николай I направил через Галицию в Венгрию полностью укомплектованную большую армию, назначив ее командующим Паскевича. В результате оказавшаяся между двух огней вблизи селения Вилагош венгерская армия 13 августа 1849 года капитулировала. В таких условиях о новой конституции, каковую 4 марта 1849 года австрийский император обещал даровать своему государству, не могло уже быть и речи. Во всей империи утвердилась абсолютная власть, стремившаяся к централизации и германизации входящих в нее народов.

Для польской же эмиграции ее намерения завоевать независимость Польши в ходе европейской революции и «на плечах народов войти на родину» закончились неудачей. А ведь эмигранты спешили принять участие во всех битвах и сражались в них отважно. Но везде они оказались лишь свидетелями и непосредственными участниками поражений. Назначенные на командные должности поляки, такие как Хшановский в сардинской армии, Дембинский в венгерской армии и Высоцкий в польском легионе в Венгрии, не заслужили лавровых венков, а прославленный своим военным талантом Мерославский терпел поражение везде, где он командовал, – в Великом герцогстве Познаньском, Великом герцогстве Баден и на Сицилии. Один лишь генерал Бем, руководя обороной Вены, сумел избежать плена, а поставленный затем во главе обороны Трансильвании от русского вторжения смог успешно отразить его, что, однако, не могло повлиять на исход войны.

Подавление венгерского восстания явилось последним ударом по революции во всей Центральной Европе. Повсюду установилось абсолютистское правление и махровая реакция. Олицетворял же ее и гарантировал император Николай I, находившийся на пике своего могущества. Опьяненный его победами, русский народ ожидал от него, что он пойдет по пути аннексии территорий вплоть до самого Царьграда.

Николай I, уверенный, что настал момент взять дело в свои руки и увенчать его завоеванием Турции, последовал за такими настроениями своего народа и начал с ней борьбу за протекторат над святыми местами в Иерусалиме. Выдвинув перед турками невыполнимые условия, в 1853 году он спровоцировал их на войну.

При этом Николай I не испугался Франции, в которой избранный президентом республики Шарль Луи Наполеон Бонапарт 2 декабря 1851 года совершил государственный переворот и путем плебисцита добился президентства на десять лет и почти абсолютной власти, а по новому плебисциту в 1852 году титула императора французов под именем Наполеона III. Казалось, что под влиянием республиканцев он ограничится укреплением своих позиций. И действительно, Наполеон III позаботился об этом, но, не довольствуясь преследованием своих противников, стал проводить смелую внешнюю и военную политику, чтобы, играя на национальной гордости французов, завоевать их симпатии. Причем ничто не могло лучше помочь ему решить эту задачу, как усмирение тяготевшей над Европой гордыни Николая I. Поэтому, заключив соглашение с Англией, которая была против закрепления России в Средиземном море, Наполеон III призвал султана сопротивляться русским требованиям.

С самого начала войны Николая I поджидала неудача. Русской армии, направленной на Балканы под командованием Паскевича, после безуспешной осады Силистрии⁹⁵ пришлось отступить, когда в Черном море появились французские и английские войска, спешившие на помощь Турции. В августе 1854 года они осадили главный порт и русскую крепость в Крыму Севастополь, разгромили в кровопролитных сражениях шедшую ей на помощь русскую армию и в сентябре 1855 года принудили крепость к капитуляции. Причем Николай I, скоропостижно скончавшийся 14 марта, не дожил до этого конца. Его же преемник Александр II на Парижском конгрессе 25 февраля 1856 года согласился на нейтралитет Черного моря и его закрытие для военных флотов, а также на отказ от протектората России над дунайскими княжествами, которые вскоре объединились и образовали Румынию.

В таких условиях казалось невозможным, что в ходе долгой и тяжелой войны не будет поднят польский вопрос, являвшийся ахиллесовой пятой России. И все же именно так и произошло. Конечно, и Наполеон, и Англия над ним задумывались, но, понимая, что он может бросить Пруссию и Австрию в объятия России и спровоцировать большую европейскую войну с непредсказуемыми результатами, быстро от него отказывались. Ведь, удовлетворившись унижением России и спасением Турции, Англия и Франция только обещанием не поднимать польский вопрос обеспечили нейтралитет Пруссии и Австрии, а потому и превратили находившийся вне пределов Польши Крым в поле боя с Россией. При этом Австрия, соблюдая достигнутые договоренности, сохраняла нейтралитет, но, держа оружие наготове, оккупировала дунайские княжества, перекрыв тем самым доступ в Польшу из Турции.

Это не могло предотвратить вспышку польского восстания в тылу сражавшихся войск на территории русского раздела. Такой ситуацией и решила воспользоваться польская эмиграция, но добиться слаженных действий так и не смогла. Противоборство между двумя ее лагерями росло с каждым днем, что отчетливо проявилось уже в ходе венгерской революции, когда польские генералы Высоцкий, с одной стороны, а Дембинский и Бем – с другой стороны, борясь друг с другом в венгерском правительстве, подавали пример настоящего разлада.

При этом демократы из числа эмигрантов пережили большое разочарование из-за того, что в таких условиях надежды поляков на всеобщую демократическую революцию заметно пошатнулись. Им оставалось только возлагать надежды на дипломатию западных стран, на которую давно рассчитывали Чарторыйский и его сторонники. Причем данным вопросом занялся племянник Чарторыйского Владислав Замойский, учредивший контору, поддерживавшую в интересах поляков отношения с оказывавшими им помощь правительствами, в частности турецким. Когда же дело дошло до войны между Турцией и Россией, то он подхватил идею создания польского легиона и отправился с соответствующими предложениями к турецкому правительству, где встретился с генералом Высоцким, присланным с той же целью парижской демократией. В Константинополь отправился и переполняемый надеждами на примирение противоборствовавших сторон среди польских эмигрантов Мицкевич. Но там он внезапно умер.

Однако Франция и Англия не позволили турецкому правительству создать польский легион, так как это было равносильно признанию польского вопроса и отталкиванию от себя Австрии. В то же время они ничего не имели против присоединения поляков к турецкой армии, что многие из них и сделали. При этом Чайковский создал даже отдельный полк султанских казаков, состоявший в основном из поляков.

Другой такой полк в городе Рущук⁹⁶ сформировал Замойский. Когда же война затянулась, в августе 1854 года ему удалось получить согласие Англии на создание за счет англичан в составе турецкой армии отдельной польской дивизии под своим командованием. Причем делалось такое, видимо, для того, чтобы склонить Россию к миру из-за возникновения угрозы переноса военных действий на польскую территорию. Однако в эту дивизию удалось набрать всего лишь 1500 солдат, и, прежде чем она успела вступить в бой, пал Севастополь и мир был достигнут.

Поляки перед лицом войны на востоке понимали, что без поддержки польского дела воюющими с Россией державами начинать восстание не стоит, и поэтому не оказывали действенной поддержки польским формированиям в турецкой армии. И такое, несомненно, было вызвано имевшимися разногласиями в эмигрантских кругах. Тем не менее пассивность поляков, скорее всего, может быть объяснена тем, что вооруженные силы эмиграции истощили себя в последних боях в Великом герцогстве Познаньском, Галиции, Италии и, прежде всего, в Венгрии и Трансильвании. К тому же с момента ухода в эмиграцию прошло более двадцати лет, в течение которых офицеры постарели, а многие из них сложили головы на различных полях сражений в Европе. На самой же польской территории, где разделившие Польшу державы недавно подавили попытки добиться национального освобождения в Великом герцогстве Познаньском, а также в Королевстве Галиция и Лодомерия и где после этого их земли были наводнены вооруженными силами соответствующих государств, жители не желали больше рисковать и подниматься на восстание.

Крымская война обнажила всю немощь системы, на которой основывал свое правление Николай I, что еще больше проявилось в 1851 году с принятием нового закона о школах, открывавшего доступ к высшему образованию более широким слоям населения. Такое вызвано было тем, что российское общество, сдерживаемое насилием в своем умственном развитии, оказалось неспособным выдвигать из своих рядов лидеров, готовых вести победоносную войну. В результате армия, наводившая ранее ужас на всю Европу, посланная во главе с Паскевичем на Дунай, не смогла с ходу сломить сопротивление Турции, а военная администрация показала свою немощность и коррумпированность. Поэтому в российском общественном мнении пробудилось стремление к изменению системы, раскрепощению общества и предоставлению ему возможностей для участия в общественной работе. Правительство же к этому оказалось не готовым. К тому же на первый план выступило требование освобождения крестьян от крепостной зависимости, за что и взялся преемник Николая I император Александр II.

1 февраля 1856 года умер сатрап Паскевич, и наместником стал один из предводителей Крымской войны князь Михаил Дмитриевич Горчаков. Были освобождены сосланные в Сибирь политзаключенные, а также отменено исполнение указа, по которому Николай I за месяц до своей смерти предписал заменить всех польских чиновников в Царстве Польском русскими. В результате этого в Варшаве вновь пробудились надежды на приобретение независимости Польши, под влиянием которых жители города подготовили торжественный въезд в него нового императора 25 мая 1856 года. Однако Александр II, приветствуя в Лазенках делегацию шляхты, быстро охладил их пыл, произнеся памятные слова: «Господа, никаких мечтаний!»

При новом наместнике в качестве куратора школ и советника был назначен ненавидевший поляков чиновник Муханов. И все же что-то изменилось к лучшему – если совсем недавно были упразднены даже профессиональные школы, призванные заменить университет, то теперь в Варшаве открылась медицинская академия, а за ней ожидалось появление и других вузов. В трех литовских губерниях разрешили преподавание польского языка, но в белорусских это по-прежнему оставалось запрещенным. Если до того Анджею Замойскому запрещали проводить товарищеские собрания по обсуждению вопросов улучшения земледелия и даже запрещали участвовать в редакционных заседаниях сельскохозяйственного журнала, то теперь, а именно в начале 1857 года, было основано Сельскохозяйственное общество с широким размахом деятельности, утвержденным русским императором.

Более того, наместник созвал комитеты из чиновников для решения крестьянского, а также еврейского вопроса. В результате в 1858 году было опубликовано «Положение о взимании арендной платы с крестьян», изданное в соответствии с указом от 8 ноября 1847 года «О праве владельческих крестьян выкупаться на волю при продаже помещичьих имений с публичных торгов». Правда, тогда оно являлось нецелесообразным и не продвигало дело вперед.

Когда же во всех российских губерниях дворянские собрания занялись вопросом отмены крепостного права и освобождения крестьян, тогда как в Царстве такие собрания отсутствовали, власти разрешили в 1859 году для решения данной проблемы создать Сельскохозяйственное общество, признав его органом по изучению общественного мнения в столь важном для края деле.

Дольше всего длилась реакция в Австрии, а следовательно, в Галиции, где после подавления революции правление приобрело военно-политический характер с курсом на дальнейшую германизацию. При этом в деле удушения революционного духа власти выступали в тесной связке с церковной иерархией, так как по конкордату, заключенному со Святым Престолом в 1855 году, церкви были предоставлены большие полномочия в области брачного права и школьного образования. Причем тяжелее всего такое правление, получившее по фамилии олицетворявшего его министра Александра фон Баха название баховского, отразилось на Галиции, проявившись в первую очередь в крестьянском и русском вопросах.

Еще не стерлось воспоминание о 1846 годе⁹⁷. Продиктованный же политическими соображениями высочайший императорский указ от 17 апреля 1848 года, отменявший крепостное право, не предусматривал объединение разрозненных крестьянских наделов для ликвидации чересполосицы, не создавал условия для появления жизнеспособных хозяйств, не отменял пропинацию и не залечивал социальные нарывы, так как только еще больше обострил вопросы, связанные с сервитутами и пастбищами. И их решение являлось далеко не простым делом, поскольку сервитуты были для крестьянских хозяйств очень важны еще со времен, когда крестьянские поселения насчитывали лишь немногих хозяев, а леса и пастбища были столь обширными, что особой ценности не представляли.

Однако к тому времени ситуация изменилась, ибо число крестьянских хозяйств значительно увеличилось, а эксплуатация лесов и пастбищ стала для них необходимым условием развития. Вместе с тем данное обстоятельство затрудняло выпас принадлежащего фольваркам скота и рациональное использование лесных массивов. При этом настоятельные требования крестьян «лесов и пастбищ» не являлись результатом каких-либо социалистических влияний, и их стремление к как можно скорейшему урегулированию связанных с сервитутами вопросов было вполне объяснимо. Между тем указ от 1848 года и даже более поздний особый указ от 1853 года этот вопрос не решили, оставив его урегулирование для следствий, соглашений и исков, в которых крестьянам приходилось свои права доказывать.

Поэтому тяжбы продолжались, а помещикам приходилось трепетать перед бюрократией, в ведении которой находилось определение суммы возмещения им убытков от отмены крепостного права и размеров выплат за сервитуты и от которой беспристрастности ожидать было нельзя. В частности, в Львовской губернии появилась специальная комиссия по возмещению убытков, находившаяся в прямом подчинении министерства. Причем вопрос об установлении величины и порядка выплат компенсаций за отмену крепостного права решился только в 1857 году, а вопрос о сервитутах так и остался открытым. При этом исключительное право на пропинацию полностью сохранилось. В результате до согласия между помещиками и сельскими гминами было еще очень далеко.

Первые годы после отмены крепостного права выдались и для крестьян, и для помещиков очень тяжелыми. Первых обуяла лень, и только угроза голода, наступавшая накануне уборки урожая, заставляла их браться за работу. Вторые же, еще не получив компенсацию, часто не имели денег, чтобы нанять работников. К тому же неурожай зерна, фитофтороз картофеля (картофельная чума) и, наконец, холера привели к тому, что население края сократилось за десять лет на полмиллиона человек.

Зато важным шагом, снявшим с общественных отношений тяжелый груз в 1855 году, явилась отмена полицейской власти, которая в интересах помещиков осуществлялась соответствующими уполномоченными. Эта власть перешла к созданным повятовым канцеляриям, представлявшим собой наполовину административные и наполовину судебные органы, состоявшие из государственных чиновников и подчинявшиеся уездным старостам. При этом, какова бы ни была их деятельность, им с самого начала удалось отменить ненавистный крестьянам насильственный призыв в солдаты, а также подати и налагавшиеся бывшими уполномоченными полицейские взыскания. Поэтому несомненная заслуга Голуховского⁹⁸ состояла в том, что, осуществляя эту реорганизацию, он не допустил обострения социальной напряженности.

С другой стороны, ему не удалось смягчить русский вопрос, который после событий 1848 года только набирал силу и обострялся. И губернатор Штадион-Вартгаузен его вовсе не выдумал, в чем его обвиняли многие поляки. Он просто воспользовался им, чтобы наладить совместное проживание русских и поляков наряду с другими национальностями в Австрии.

Для этого созданный им Русский совет после подавления львовских мятежей не был распущен и отлично выполнил данную задачу, организуя во Львове и Вене протесты против всего, чего требовали поляки. Прежде всего, он выступал с требованиями разделить Галицию на две отдельные провинции – польскую западную и русскую восточную, поскольку в последней большинство населения составляли русины. По мнению совета, такое позволило бы обеспечить руководство польской шляхтой в интересах русских крестьян.

Подобное требование вполне соответствовало намерениям австрийского правительства, но рассматривать его оно не намеревалось. Ведь создание двух коронных провинций из Галиции, входившей в отдельное коронное королевство, возникшее по указу Марии Терезии от 1772 года относительно раздела Речи Посполитой, не позволяла австрийская традиция. Но это не помешало открытию в 1860 году в Кракове для решения административных вопросов в Западной Галиции наместнической комиссии, которая находилась под высочайшим надзором наместника с резиденцией во Львове.

В награду за свою лояльность русины получили землю, оставшуюся от сгоревших университета и библиотеки в городе Львове, и возвели на ней православный храм и величественное здание Народного дома, в котором расположились помещения многих русских учреждений. Однако на пути всего этого национального развития стояло одно препятствие – отсутствие письменного русинского языка.

Дело заключалось в том, что русские как в Галиции, так и на юге России говорили на своем языке, несколько различном в разных областях, и на этом языке стали печататься народные сказки и песни. В Киеве образовалось тайное политическое общество под названием Кирилло-Мефодиевское братство. Появился также талантливый народный поэт Тарас Шевченко, писавший об Украине, ее природе и истории, под влиянием которого стала развиваться польско-украинская поэтическая школа.

Однако львовский Русский народный совет не захотел заниматься народной литературой и не стал выполнять решение созванного в 1848 году во Львове русского съезда, высказавшегося за признание народного языка в качестве официального. Причем данный совет оправдывал такие свои действия тем, что этот язык не имел своей устоявшейся письменности и не был развит до такого уровня, чтобы на нем можно бы было изучать серьезные науки.

Совет не желал использовать в этом языке ни принятый в польском латинский алфавит, ни научные слова, но перейти непосредственно к русскому языку, чтобы не дразнить Австрию, не отваживался. Оставался только староцерковный язык Священного Писания, каковым пользовалось духовенство и с которым люди в церкви были мало знакомы. Но его можно было использовать как вспомогательный и, напитывая им народный язык, создать искусственный язык, на котором пока никто не говорил, но, постепенно издавая на нем школьные учебники, научить ему молодежь.

В орфографии этот язык придерживался весьма искусственной церковной кириллицы, но упростил ее и сделал похожей на «гражданку», то есть разговорную русскую орфографию. Признавая, однако, что созданный язык в литературном плане все еще находится в стадии развития и сразу в школах ввести его не удастся, Русский совет принял решение во что бы то ни стало не допустить в учебных заведениях польский язык, который губернатор Залеский пытался ввести для изучения вместе с немецким, и предложил исключить использование немецкого языка в школах Восточной Галиции. При этом созданный язык очень понравился немецким центристам, и поэтому он стал господствовать в восточной половине края, а в западной его части распространился еще шире.

Жертвой германизации стал Краковский университет, который после присоединения Кракова к Австрии начал возрождаться за счет назначения новых талантливых профессоров.

Однако вскоре весь этот напор реакции в Австрии рухнул. Прославленный премьер-министр Сардинского королевства Камилло Бенсо ди Кавур смог привлечь Наполеона III для борьбы с Австрией, и в 1859 году французские и сардинские войска разгромили австрийцев в сражениях у Мадженты и Сольферино. В результате по Виллафранкскому мирному договору Австрия потеряла Ломбардию, сохранив, правда, Венецию, и лишилась подавляющего влияния в Италии. Секундогенитуры" Габсбургов в Тоскане и Парме пали, а Гарибальди с тысячей добровольцев завоевал Сицилию и Неаполь, а также половину Папского государства. В 1861 же году все эти провинции образовали Королевство Италия под властью Сардинского королевства и правившей в нем Савойской династии.

Поражение австрийской армии на полях итальянских сражений подорвало ее значение, какое она занимала в Австрии после подавления революции 1848 года, а финансовый кризис завершил этот процесс. Тогда император Франц Иосиф встал на путь реформ и, назначив наместника Галиции Голуховского министром внутренних дел, 20 октября 1860 года издал указ, утверждавший в качестве основы его правления автономию коронных земель с ограничением центрального правительства ведением общих вопросов и обещавший созыв национальных парламентов, а также создание общего Государственного совета.

Абсолютистское правление должно было быть заменено на конституционное, а централизация и германизация – на своего рода федерализм. Однако такой резкий поворот оказался для некоторых слишком внезапным, что привело к оживлению оппозиции. Место Голуховского занял Шмерлинг, который, нарушив принципы октябрьского указа, разработал обнародованную 20 февраля 1861 года конституцию, сохранив в ней централизованное правление и оставив коронным землям, а также их парламентам лишь определенный ограниченный круг автономии. Такое не явилось, конечно, вектором борьбы между федерализмом и централизмом, но это определило их дальнейшее противостояние на фоне конституции и ее свободолюбивых принципов.

Неожиданные и катастрофические поражения двух империй, подавлявших революционные выступления и отягощавших Европу системой реакции, потрясли чувства и воображение польского народа. Державы, безжалостно сокрушавшие его, оказались прогнившими изнутри, а облегчение, какое поляки испытали после их поражения, было приписано слабости угнетателей. В результате польский народ, так долго подвергавшийся насилию, вдруг почувствовал себя сильным и увидел открывшийся ему путь для мысли и дела.

Главным в европейской политике стало поражение России и Австрии, а также Наполеон III, на которого поляки возлагали свои самые смелые надежды. Ведь он освободил итальянский народ от векового насилия и помог ему объединиться в одно государство. Поэтому у поляков и возникал вопрос, что мешало ему поступить таким же образом в их отношении и поспособствовать им в достижении независимости и единства страны?

Попробуем ответить на этот вопрос. Здесь сразу стоит отметить, что вера поляков в помощь Наполеона III основывалась на хрупких основаниях – Наполеон III, унизив Россию, в то же время явно стремился к союзу с ней. Поэтому хотя на Парижском конгрессе он и занялся польским вопросом, но затем стал поддерживать русскую дипломатию во всех ее начинаниях и помог ей преодолеть поражение и снова занять высокие позиции в европейских отношениях.

С другой стороны, сохранялся антагонизм Наполеона III с Австрией, так как по половинчатому Виллафранкскому мирному договору у нее была отнята Ломбардия, но сохранена Венеция, которой угрожала Италия и поддерживавший ее Наполеон III. Пошатнулся также и его союз с Англией, у которой французские победы вызывали зависть и страх.

В результате вскоре после этих побед Наполеон III увидел себя в изоляции и обреченным на дружбу с Россией. Причем условием этой дружбы являлось невмешательство французов в польские дела. Конечно, когда система принуждения, в которой Россия удерживала в узде свой польский раздел, себя изжила, то Александр I вполне мог успокоить польский народ и, определив, таким образом, его поведение, начать более решительно противостоять Западу. При этом его дружба с Наполеоном могла способствовать изменению системы правления в Царстве Польском, но самому Наполеону эта дружба вмешиваться во внутренние дела российского государства не позволяла.

Однако верившие в звезду Наполеона III и переоценившие его силы поляки это не понимали и не хотели понимать. В их мышлении привычка к слепому повиновению внезапно сменилась на отчаянную надежду и веру в возможное скорое возрождение родины. Причем поколение, верившее в это, было взращено великой поэзией эпохи романтизма, которая, пробуждая такую веру, отрывалась от действительности. Говоря о независимости и границах Польши до ее разделов, она оценивала силы поляков исходя из их прошлых возможностей.

Теперь вооруженное восстание, к которому эмигранты ни в 1848, ни в 1854 году не смогли привлечь большинство поляков, в их возбужденном воображении стало казаться все более возможным. Однако в польском обществе имелось немало и таких элементов, которые не разделяли эти надежды и иллюзии и были готовы противодействовать их практической реализации, находясь даже в эмиграции. Правда, они отсутствовали в демократическом лагере, который после своих последних неудачных выступлений все больше и больше терял связи с родиной, придерживаясь крайних, социалистических учений, неприемлемых для страны с неразвитой промышленностью и малым числом рабочих. Причем среди последователей таких учений был Лелевель и даже в последние годы своей жизни Мицкевич, когда он являлся редактором социалистической газеты «Трибуна народов».

При этом демократы среди эмигрантов, будучи по своим взглядам крайними республиканцами, выступили против Наполеона III, когда он провозгласил себя императором французов. Тогда польскую эмиграционную политику возглавила группа, сплотившаяся вокруг Чарторыйского, в которой ведущую роль играл Замойский. Эта группа видела спасение родины в монархической форме правления, а некоторые писатели даже перешли на поприще истории, чтобы вопреки доктрине «гминовладства» Лелевеля защитить польское монархическое прошлое. Это сделали, в частности, хотя и без строго научного метода и без источниковедческих исследований, Кароль Сенкевич, Кароль Хоффман и Теодор Моравский

Зато Замойскому среди своих единомышленников удалось найти двух человек – Юлиана Клачко и Валериана Калинку, обладавших нестандартным политическим мышлением и писательским талантом, и те в издававшейся с 1857 года газете «Польские ведомости» выступили против курса на подготовку восстаний и заговоров, а также против не учитывавшего французские реалии политического романтизма.

Их неординарные рассуждения подействовали на многих просвещенных людей в Польше и среди эмигрантов, смотревших дальше, чем остальные. Но практического действия они возыметь не могли, ведь сторонники Чарторыйского полагались больше на Наполеона, чем на кого-либо у себя на родине, и были готовы следовать его указаниям, которых они терпеливо ожидали. Все мудрые выводы Клачко и Калинки, ссылавшихся на проповеди Кайсевича, так и не смогли охладить пыл политического романтизма, который возрастал с каждым днем и охватывал все новые и новые слои польского народа.

При этом оседлые шляхтичи, то есть помещики, уже не решали все вопросы, как это наблюдалось во время восстания 1830 года.

Городская интеллигенция, оторванная от земли и состоявшая из чиновников, людей свободных профессий и духовенства, росла не столько количественно, сколько в смысле ее роли и значения.

Что же касалось помещиков, чей консерватизм часто переходил в застой и которых смущала крепостная система, то они являлись фактором прогресса и развития. Ведь они охотно присоединялись к промышленным и торговым слоям, росту которых способствовало снятие таможенной границы между Царством Польским и Россией. К тому же решение от 1851 года о ликвидации обособленности Царства Польского пошло на пользу его промышленности, так как открыло для него рынки сбыта на значительной территории России. Способствовало это решение и развитию польской торговли, для которой были открыты дороги вплоть до Дальнего Востока.

Мещанство¹⁰⁰, как правило иностранного происхождения, постепенно ополячивалось и основывалось на большом числе польских ремесел, среди которых живо сохранялись традиции, заложенные Килинским¹⁰¹. Разбогатев и охватив своей деятельностью более широкие горизонты, оно, особенно в Варшаве, стало требовать предоставления ему места в общенародной политике.

Среди населения всех трех разделов не было недостатка в способных людях, которые смотрели на мир более трезвыми глазами и были готовы противостоять иллюзиям политического романтизма, охватившим большую часть общества. Однако победить они могли лишь в том случае, если ли бы им удалось привлечь это большинство к практическим делам, имеющим для него первостепенное значение, и вывести его из области мечтаний в сферу реальных свершений. К тому же в различных разделах условия для борьбы являлись неодинаковыми. В частности, эти условия в австрийском разделе значительно отличались от тех, которые были свойственны для территорий, отошедших к России. Конечно, столкновения двух направлений национальной политики,  происходившие одновременно в обоих польских разделах, оказывали глубокое воздействие друг на друга, но реализация каждой из них была разной, а конечный их результат различным.

В наиболее трудных условиях польские политики находились в Галиции. Ведь им приходилось бороться с венскими властями, которые, хотя и придали конституции систему централизации, отнюдь не отказывались от германизации населения и слишком медленно шли на уступки в этом вопросе. К тому же австрийское правительство имело в самом крае готовых союзников в лице темного польского крестьянства и русинов. Конечно, галицкие политики в своих чувствах и устремлениях не отличались от других поляков, но тяжелые условия, в которых они находились, заставляли их быть более практичными и направлять всю свою энергию на достижение ближайших целей, являвшихся для них смыслом жизни.

Связующим звеном этой политики являлась группа просвещенных людей, сплотившихся в Кракове вокруг графа Адама Юзефа Потоцкого, органом политической деятельности которых стала основанная в 1848 году газета «Час». Они не желали поддаваться влиянию эмиграции и намеревались проводить самостоятельную политику. При этом призванный Чарторыйским к достижению соглашения по национальному вопросу Потоцкий поставил условием этого перенос центра тяжести всей деятельности на территорию края и отказ от нацеленной на революцию и заговоры позиции эмигрантов, что означало переход к совместной работе с учетом существовавших в крае реалий с принятием того, чем он тогда являлся с юридической и фактической точки зрения.

Такие условия, осуждавшие всю его политику, Чарторыйский не принял. Между тем краковские консервативные политики сумели преодолеть отвращение, какое вызывали у них недавние преступные действия австрийской бюрократии, и решили возложить свои надежды на лучшее будущее Польши на Австрию, рассчитывая на ее неизбежный антагонизм с Россией. Одновременно они усилили и консервативное католическое течение в обществе, видными представителями которого были Антоний Зигмунд Хельцель и Павел Попель.

Эта польская политика впервые была отражена в меморандуме, принятом на многолюдном съезде граждан со всей страны и представленном Шмерлингу делегацией от этого съезда как раз в тот момент, когда он работал над выработкой новой конституции. Данный меморандум, написанный выдающимся историком польского права Антонием Зигмундом Хельцелем, выдвигал требование создать единый парламент для всего края, в ведении которого были бы вопросы просвещения, госимущества и краевых государственных учреждений, назначения на церковные и публичные должности всех ветвей власти, судебной системы и народного образования достойных представителей из числа «наших соотечественников», а также введения польского языка в государственный документооборот и в качестве языка преподавания во всех учебных заведениях. Кроме того, меморандум требовал предоставления всех прав и русскому языку. Русинская же делегация противопоставила этому мемориалу требование введения русского языка в школах и ведомствах Восточной Галиции с сохранением кириллицы.

Польско-русский спор возник на заре конституционной жизни Галиции и неизбежно продолжался в галицком и венском Государственном совете, куда этот краевой парламент направлял своих делегатов. Причем данный спор проходил в условиях, созданных Шмерлингом принятием закона о парламентских выборах. В дополнение к голосам епископов и ректоров университетов этот закон создал три избирательные курии, предоставив 44 мандата курии крупных землевладельцев, 23 мандата курии городов и торгово-промышленных палат, а также 75 мандатов курии остальных муниципалитетов, то есть сел и городов, по одному от каждого повята. При этом неприязнь венских властей к полякам проявлялась в том, что они предоставили почти половину мандатов темным польским и русским сельским жителям, не доросшим до выполнения своих парламентских задач и руководствовавшимся волей еще немецкой бюрократии, а потому следовавшим в фарватере политики центрального правительства.

Первый галицкий сейм открыл 15 апреля 1861 года назначенный его маршалком князь Леон Сапега, заместителем которого был русский епископ Литвинович. На нем польской интеллигенции пришлось приложить все силы, чтобы умилостивить депутатов от крестьянства, обрушивших на присутствовавших все свои истинные и мнимые жалобы, выразившиеся главным образом в требованиях предоставления пастбищ и лесов. Поэтому уже на первом своем заседании по представлению графа Адама Потоцкого он торжественно принял декларацию о том, что должны сохраняться «отношения равенства и незыблемая защищенность имущества крестьян, которые ни в чем не должны нарушаться и обязаны оставаться неприкосновенными». Одновременно в своем обращении к престолу сейм поблагодарил монарха за то, что он повел край по пути, ведущему к самоуправлению, и предоставил в качестве программы его развития укрепление моральных и материальных сил, уменьшение налогового бремени, а также придание краю органической целостности, основанной на свободе и самостоятельности муниципалитетов через обещанное им участие в его управлении.

В качестве ближайшей программы своих действий сейм поручил Государственному департаменту Галиции подготовить законопроект по передаче всех дел, касавшихся крепостного права и относившихся к сервитутам, в состоящие из крестьян и бывших наследников третейские суды, а также законопроекты о гминах, об ипотечном кредитовании крестьянских хозяйств, о равноправии евреев и, наконец, о языковых правах в школах, судах и административных органах. Затем на основании конституции сейм избрал 38 депутатов Государственного совета (в том числе 12 русинов, священников и крестьян), поручив им добиваться расширения автономии края.

Конечно, закон Шмерлинга о сейме тормозил развитие края, но у этого была и хорошая сторона, так как польская интеллигенция осознала истинное положение и силы польского общества, поняв, что без подъема образовательного уровня и национального самосознания широких народных масс ни о какой более смелой национальной политике не могло быть и речи. Поэтому депутаты от помещиков и городов действовали совместно. При этом на различных слушаниях отличались адвокат Флориан Земялковский и лишенный в годы реакции кафедры профессор и ректор Ягеллонского университета Юзеф Дитль.

В Царстве Польском тоже имелись требовавшие своего решения жизненно важные вопросы, которыми оно занималось на протяжении нескольких лет и от чего зависело его развитие. В нем сохранялось крепостное право в том виде, в каком оно было определено в указе от 1846 года, что предопределяло антагонизм крестьян по отношению к помещикам, разделявший общество на два отдельных лагеря и отдававший его на милость враждебного народу польского правительства. Поэтому для преодоления этой препоны требовалось отложить в сторону обманчивые надежды на будущее.

В более трудном положении, чем Галиция, находилось Царство Польское и в политическом отношении. В нем не было законного народного представительства, так как отсутствовал выборный сейм, в котором были бы представлены все социальные слои, в том числе и крестьянство, отражая их вес в обществе и выражая их волю. При этом решение крестьянских проблем возлагалось только на Сельскохозяйственное общество, которое являлось частным учреждением с неограниченным числом членов.

В это общество вступило около трех тысяч человек, главным образом из числа помещиков и близких к ним городских кругов. Поэтому такая открытая организация обсуждала крестьянские проблемы без участия самих крестьян. И хотя она учитывала в какой-то мере их требования, но складывалось впечатление, что в ее политике этот самый многочисленный социальный слой польского народа никакой роли не играл.

Зато данное общество охотно выставляло себя законным представителем общественного мнения, хотя и не понимало, какие усилия необходимо приложить, чтобы развить крестьянские хозяйства в экономическом отношении и поднять уровень национального самосознания крестьян. В результате ультраконсервативная стихия, каким было крестьянство, это общество не поддерживала и не сдерживала его чересчур смелые начинания. К тому же при решении крестьянских вопросов Сельскохозяйственное общество имело лишь совещательный голос. В итоге, встав на путь долгих совещаний, не неся ответственности за свои принятые решения и лишенное возможности претворения их в жизнь, оно стало плохой школой общественной жизни.

При этом в комитете общества, занимавшегося преимущественно крестьянским вопросом, столкнулись два мнения. Представителем одного из них являлся граф Томаш Потоцкий, который делал выводы исходя из исторически сложившихся в Польше крестьянских отношений и стремился исправить совершенное столетия тому назад зло путем освобождения крестьянства от крепостной зависимости за выкуп у помещиков, считая, что крепостное право несет в себе большую опасность.

Это вызвало сопротивление большинства помещиков, которые, не оценив грозящей опасности, видели в сохранении крепостного права единственную основу хозяйственной деятельности своих фольварков. Однако это противодействие было бы еще сильнее, если бы на него не воздействовал председатель общества граф Анджей Замойский, прославившийся успехами в поднятии производительности своего хозяйства. Раньше, когда Замойский убеждал помещиков в том, что можно обойтись без крепостного права, они ему не верили, но потом пошли за ним, когда он воспротивился простому освобождению крестьян и предложил заменить крепостное право долгосрочной арендой земельных наделов.

Еще больше очков заработал Замойский тогда, когда перевел свое несогласие с простым освобождением крестьянства в политическую плоскость, не желая требовать от русского правительства никаких уступок. Вместо этого он поставил вопрос так, чтобы польские помещики сами урегулировали проблемы, связанные с переходом польских крестьян на арендную плату, выбивая тем самым оружие из рук российских властей. Однако такое предложение являлось ошибочным, так как столь половинчатые меры, как перевод крестьян на арендную плату, нельзя было противопоставлять намерениям русского правительства передать при отмене крепостного права землю сельским жителям в России в собственность.

Такие намерения были воплощены в жизнь манифестом от 19 февраля 1861 года¹⁰², что лучше всех понял польский демократический лагерь, особенно в Варшаве, начавший оказывать давление на Сельскохозяйственное общество в этом направлении. Его оказывали и сами сельские жители, все более нетерпеливо ожидавшие своего освобождения и начинавшие бунты в разных частях Царства Июльского. Эти бунты, конечно, властями подавлялись, но они являли собой грозное напоминание помещикам. Само же крепостное право держалось только на казнях, проводившихся с помощью армии.

Под таким всесторонним давлением действия Томаша Потоцкого в Сельскохозяйственном обществе находили все больше и больше сторонников. В результате на памятном собрании 27 февраля 1861 года большинству его участников при постоянных уступках меньшинству удалось принять резолюцию на основе консенсуса.

Собрание признало, что скорейший перевод крестьян на арендную плату является настоятельной потребностью края, а принцип добровольных соглашений – наиболее целесообразным в преобразовании хозяйственных отношений до тех пор, пока не будут исчерпаны все связанные с этим меры, посчитав их выработку и применение за свой гражданский долг. Кроме того, оно выразило пожелание, чтобы путем соответствующих целевых кредитных операций крестьяне могли получать кредиты на выплату арендной платы и переводить на себя право собственности на землю.

Собрание избрало также делегацию из десяти человек, которая исходя из капитализации ренты в пропорции сто к шести получила бы возможность выработать необходимый проект и в дальнейшем его реализовать. Кроме того, оно приняло решение просить правительство разрешить комитету общества пересмотреть условия указа Административного совета от 28 декабря 1858 года¹⁰³ и разработать соответствующие его изменения с учетом ярко выраженного стремления к освобождению крестьянства. При этом данные изменения касались в основном урегулирования разногласий в оценке арендных выплат мировыми судьями. Скупку же сервитутов и отделение крестьянских земель от поместных при возникновении несогласия со стороны помещиков было рекомендовано отложить на будущее.

Резолюции собрания свидетельствовали о явном прогрессе, произошедшем среди помещиков, но они не гарантировали достижения каких-либо практических и быстрых результатов, поскольку были рассчитаны на чувство гражданского долга, которое многие помещики могли растерять, а у крестьян, ожидавших от правительства прямого дарения земельных наделов, и вовсе исчезнуть. К тому же столь серьезно воздействовавшая на экономику и на материальные интересы отдельных индивидов реформа не могла быть проведена без вмешательства властей и принуждения. А эта резолюция лишний раз свидетельствовала о том, что среди шляхтичей так и не угасла традиция изобретения идеальных устройств, рассчитанных не на людей, а на ангелов. Ведь реформа должна была быть излишне двухэтапной, а аренда – предшествовать освобождению крестьян.

Между тем время терять было нельзя, так как развивавшееся в крае политическое движение уже имело опасные симптомы. Вскоре после Крымской войны к нему подключилась молодежь, политическая деятельность которой, не имея возможности свободно развиваться, сконцентрировалась в тайных собраниях и союзах. Причем эмигрантская поэзия подпитывала молодежные устремления и вызывала патриотические волнения.

При этом в политическом движении выделялись два направления – одно более смелое и мечтавшее о восстании, а другое более осторожное, не принимавшее революционные выступления и призывавшее к органической работе. Его сторонников во главе с Юргенсом называли милленерами, обвиняя их в желании отсрочить восстание на тысячу лет. Представители же первого, более горячего направления не довольствовались пропагандой, а предпринимали действия по подстрекательству населения против правительства. Причем лучшее средство в этом им виделось в организации богослужений и шествий с патриотическими проповедями и песнопениями, оказывавшими наибольшее влияние на чувства толпы. И такие мероприятия имели успех, поскольку в них ревностное участие принимало низшее духовенство.

Однако демонстрации создавали впечатление, что страна находится накануне восстания, что давало всегда готовой к кровавым репрессиям русской армии желаемый предлог для их разгона. Так, 27 февраля 1861 года подразделение русских войск напало на похоронное шествие, приняв его за демонстрацию, и, разгоняя беззащитную толпу, дало по ней ружейный залп, в результате чего пять человек было убито, а многие ранены.

Этот инцидент для наместника Горчакова стал неприятным сюрпризом, а окружавшие его чиновники испугались возможности нового польского восстания и поэтому были готовы пойти на уступки. Тогда Горчаков пожелал выяснить, чего требует и желает польское общество. Однако отправленный к нему председатель Сельскохозяйственного общества Замойский не захотел, а может быть, и не смог дать ему какой-либо определенный совет, а только попросил позволения представить царю адрес, на что наместник согласился.

Практичнее взялась за дело посланная городом делегация во главе с доктором Титусом Халубинским. Впечатленный ее рассказами о происшедшем наместник согласился отвести войска с улиц, а делегация, в свою очередь, обязалась поддерживать общественный порядок собственными констеблями. И она действительно обеспечила его, особенно на похоронах пятерых погибших, на которых присутствовали представители всех социальных слоев, в том числе и помещики. В процессии принял участие также Анджей Замойский. Добившись желаемого, лидеры революционного движения провозгласили национальный траур с ношением национальных костюмов и гербов, что властями было одобрено.

Только маркиз Александр Велепольский не обращал внимания на развитие общественного мнения. Он уже давно считал необходимым вернуться к польской конституции 1815 года, чего можно было достичь лишь при опоре на Россию. Возмущенный участием австрийского правительства в галицкой резне 1846 года, Велепольский написал по-французски письмо, подписав его: «Послание польского дворянина князю Меттерниху». В этом письме он обличил Меттерниха как инициатора резни и указал полякам, что единственным средством их спасения является примирение с Россией. Теперь же он пришел к выводу, что надо воспользоваться возмущением в польском общественном мнении, а также зашатавшимся положением русского правительства и в послании к царю потребовать восстановления конституции.

Томаш Потоцкий тоже представил Замойскому и его окружению проект такого обращения, но те о требовании восстановить конституцию Царства при условии отказа от Литвы и Червонной Руси не хотели слышать. В результате они приняли обращение, отредактированное Стависким так, что, жалуясь на все, он ничего не требовал и, как им казалось, ни от чего не отказывался. Такой адрес, естественно, никакого впечатления не производил и лишь служил доказательством того, что предводители помещиков сошли с пути практической политики и более вступать на него не желали.

Когда самые крупные помещики отказались поддержать выдвинутую Велепольским программу возврата к конституции 1815 года, наместник Царства Польского Горчаков решил успокоить разгоряченных поляков возвратом к Органическому статуту от 1832 года, который еще не был отменен, но во многих его положениях не исполнен. Для этого он отправил в Петербург являвшегося одним из высших чиновников Карницкого с предложениями, которые правительством и царем в принципе были одобрены.

Тем временем другой чиновник, поляк по фамилии Енох, обратил внимание наместника на Велепольского и его письмо к Меттерниху. После этого, вызвав к себе Велепольского, Горчаков долго с ним беседовал о намеченных реформах и, изменив свои первоначальные выводы, изложил их в Петербурге. Затем произошла отставка представлявшего его в Варшаве Муханова¹⁰⁴, что явилось предвестником смены курса прежнего польского правительства, последним распоряжением которого являлся циркуляр, призывавший крестьян защищать общественный порядок от действий шляхты. Циркуляр был отозван.

26 марта 1861 года был издан императорский указ о восстановлении Государственного совета, введении губернских и повятовых советов, муниципальных советов в городах, а также о возрождении упраздненной после восстания 1830 года Правительственной комиссии по религиозным конфессиям и народному просвещению. Этот указ изложил принципы данных реформ, поручив наместнику Царства Польского разработать их содержание. Причем эти принципы свидетельствовали о важности реформы. Самодержавие, конечно, сохранялось, но реформа открывала участие в нем общественных деятелей, назначаемых монархом в Государственный совет и избираемых населением в губернские, повятовые и городские советы.

При этом Государственный совет, как высший орган государственной власти, заседания которого должны были проходить под председательством наместника, являлся выразителем его своеобразия. В состав совета предполагалось включить директоров правительственных комиссий и председателя Высшей счетной палаты, а также членов, назначаемых монархом из числа епископов и вообще высшего духовенства, председателя Земского кредитного общества, председателей губернских советов и других лиц по высочайшему усмотрению.

Кроме участия в законотворчестве и верховной судебной системе, Совету предоставлялось право принятия бюджетов Царства Польского, контроля за деятельностью административных органов, а также право рассмотрения жалоб на чиновников за злоупотребления и нарушения законов. Губернские же, повятовые и городские советы должны были стать органом широкого самоуправления в сельском хозяйстве, промышленности и торговле, наземном и водном транспорте, а также попечении о бедных, больницах, приютах и тюрьмах, жилищно-коммунальных услугах. При этом восстановление комиссии общественного просвещения и присоединение к ней департамента по делам духовенства, действовавшего до той поры при министерстве внутренних дел, указывало на то, что в этих двух важнейших областях национальной жизни ожидались глубокие перемены.

Директором восстановленной комиссии стал Велепольский, и, таким образом, во властные структуры Царства вошел человек, решивший остановить охватившее общество революционное брожение с тем, чтобы вывести его на путь труда и развития. Причем он взялся за эту задачу, рассчитывая на успех, так как взял в свои руки решение крестьянского вопроса. При этом Велепольский был единственным, кто мог даже свести на нет революционные замыслы, так как революционеры на протяжении многих лет видели в вопросе освобождения крестьянства средства и условия вооруженного восстания.

Однако на осуществление освобождения крестьян требовалось определенное время, и на то, чтобы сделать это немедленно, не могло решиться ни одно революционное движение. Но Велепольский этого не понимал и вместо того, чтобы приручить революционное течение, решил его сломить. Именно поэтому он начал не с проведения реформ, а с восстановления авторитета власти и решил убедить наместника отменить введенные после событий 27 февраля уступки, упразднить оставшуюся после них городскую депутацию, поддерживавшую городской порядок, но являвшуюся чем-то ненормальным в системе управления, и заменить ее созданием временного муниципального совета Варшавы.

Прежде всего, Велепольский убедил Горчакова 6 апреля распустить Сельскохозяйственное общество под тем предлогом, что, учрежденное с единственной целью поднять сельское хозяйство, оно перестало соответствовать положениям своего устава. Такой шаг являлся ошибкой, поскольку данное общество вследствие своего последнего решения об освобождении крестьян было весьма популярно в самых широких слоях населения и служило своеобразной вывеской края.

Возмущение, вызванное роспуском общества, пошло только на пользу революционных сил. Ведь на такое Велепольскому следовало отважиться без ущерба только в том случае, если на следующий день он был бы готов отменить крепостное право при соответствующей компенсации помещикам за счет государственных доходов. Тогда на его стороне оказался бы весь демократический лагерь, и подобное решение одобрили бы прогрессивные люди даже в самом Сельскохозяйственном обществе.

Велепольский, возвышаясь над окружавшим его обществом своими представлениями о государственной власти, необходимой для правильного развития нации, будучи сторонником легального пути и врагом заговоров и конспирации, более не возвышался, но его взгляды начали глубоко укореняться в общественных понятиях социального слоя, к которому он принадлежал. Прикрываясь наполеоновским Гражданским кодексом, игнорируя всю историю крепостного права в Польше, не замечая страшных потрясений, сопровождавших освобождение крестьян в Галиции, он признавал только добровольную аренду, и то в ограниченных размерах. Прервав действия Сельскохозяйственного общества по освобождению крестьянства, он вызвал к себе группу выдающихся членов этого общества для разработки регулирования крестьянских отношений.

И тут произошло весьма неприятное явление. Те самые люди, которые в Сельскохозяйственном обществе, поддавшись влиянию прогрессивного общественного мнения, ратовали за уступки в пользу крестьян, будучи позванными правительством для обдумывания, каким образом урегулировать имевшиеся проблемы, невзирая на критику предложений этого правительства и их непопулярность, стали соглашаться со всеми щекотливыми моментами и приняли ряд постулатов, которые должны были быть учтены при переводе крестьян на арендные отношения в интересах крупных землевладельцев. Для этого было осуществлено ограничение этого перевода только для тех крестьян, которые имели по меньшей мере три морга, что исключало малоземельных, и сделан упор на отмену сервитутов и отделение земель фольварков от крестьянских наделов.

16 мая 1861 года был опубликован царский указ по преодолению трудностей при переводе крестьян на арендные отношения. Согласно ему с 1 октября для имевших более трех моргов крестьянских хозяйств крепостное право отменялось и они переводились на аренду, получившую название «законного выкупа». Она должна была осуществляться по установленному тарифу, начисляться либо главами повятов, либо их поверенными и уплачиваться крестьянами ежеквартально до момента заключения контракта по бессрочной аренде. Причем до тех пор разрешалось сохранять крестьян в статусе крепостных.

Если контракт по бессрочной аренде не вступал в силу добровольно, то это вменялось осуществлять властям по требованию одной из сторон. Инструкции же для подобных действий властей, а также по решению вопросов, связанных с сервитутами, регулированием и разделом земель, должны были разработать соответствующие правительственные комиссии. Однако если Велепольский надеялся таким половинчатым решением и отказом от резолюции Сельскохозяйственного общества привлечь на свою сторону помещиков, то он жестоко ошибался. Большинство из них приняли из его рук отсрочку освобождения крестьян, которой он опасался, но в своей благодарности не дошли до того, чтобы поддержать его политику и восстановить против себя мнение революционеров.

Между тем революционные настроения с каждым днем возрастали. Их подогревали вернувшиеся по амнистии из Сибири и не сломленные духом ссыльные, дождавшиеся момента возмездия. Этих бывших ссыльных поддержали и некоторые офицеры русской армии, чьи польские национальные чувства стали проявляться в различных протестах. Одновременно польские эмигранты после изгнания Централизации из Версаля в Лондон объединились в Париже в кружок и стали призывать к восстанию в выпускавшемся с 1857 года отдельном периодическом издании «Пшеглонд Жечи Польских» («Обзор польских дел»).

В этом кружке главную роль играли Высоцкий, Милковский и Мерославский, которые, присоединившись к Гарибальди, создали офицерское училище для подготовки восстания в итальянской провинции Кунео. С польскими революционерами сблизились также и представители российского революционного движения, боровшиеся с царизмом на полях эмигрантских периодических изданий. В частности, Герцен и Бакунин громко призывали к освобождению Польши, будя у поляков призрачные надежды на то, что польское восстание найдет поддержку в революции в России.

Между тем в самой Варшаве революционным движением руководил упраздненный к тому времени Центральный национальный комитет, называвшийся Комитетом красных, образовавшийся в конце 1861 года из разрозненных заговорщических союзов и навязывавший свою волю обществу. В качестве руководителя в нем был офицер российской армии Ярослав Домбровский (в 1871 году являвшийся одним из лидеров Парижской коммуны¹⁰⁵), брошенный в тюрьму до начала восстания¹⁰⁶, в разработке планов которого в 1862 году он принимал самое деятельное участие. После него главой Комитета стал вернувшийся из Сибири бывший ссыльный Агатон. Свой план организации восстания не преминул представить и Мерославский.

Кроме того, главным образом усилиями варшавян, была организована нелегальная партия «белых», в которой ведущую роль играли Юргенс, Кроненберг и Халубинский. Они стали издавать «Польскую газету», редактором которой назначили Крашевского. В эту партию вступили также помещики из числа сторонников Замойского. Однако, будучи наиболее склонной к проведению реформ и готовой принять в них активное участие, она не встала на сторону Велепольского и даже способствовала проведению организуемых красными и поддерживаемых духовенством демонстраций.

Это вызвало гнев Велепольского, и он, не сдержав свою нервозность, принимая священнослужителей, пришедших представиться ему как председателю комиссии по религиозным конфессиям, заявил: «Как руководитель органа, заботящегося обо всех конфессиях и народном просвещении, я не отступлю от истинной толерантности, являющейся одним из величайших достижений истории. Как член правительства Н. Пана, я нигде, насколько это будет от меня зависеть, а тем более в сфере моей ответственности не допущу появления правительства в правительстве. Я никому не позволю произвольно нарушать установленные законы и с радостью выслушаю ваши жалобы на притеснения, а если сочту их справедливыми, то наведу порядок, либо сам, либо передам их на Высочайшее рассмотрение».

Такое заявление возмутило священников, считавших католичество главенствующей религией в государстве и ревниво оберегавших независимость своей деятельности. Поэтому после аудиенции они разразились громкими жалобами, и Велепольский оказался в польском обществе в изоляции.

Велепольский благосклонно отзывался только о евреях, которых он хотел уравнять в правах и ополячить. Говоря о них, он подчеркивал, что они должны превратиться в буржуазию, что буржуа из числа христиан справедливо воспринимали как унижение. Было ясно, что Велепольский не понимал силу и значение польских и уже ополяченных буржуа, основой для которых служила быстро развивавшаяся и принимавшая участие в крупной мировой торговле мануфактурная и ремесленная промышленность. Чувствовалось также, что, будучи шляхтичем по происхождению, он признавал только шляхтичей и неотделимых от них евреев.

В целом на своем пути Велепольский создавал немало ненужных препятствий, но его это не пугало. Он все более стремился силой сломить открытое сопротивление и разогнать демонстрации, однако в то же время добивался национальных свобод, чтобы получить поддержку общества в осуществлении своих намерений.

Подобную политику одновременно с ним стал осуществлять в Пруссии и Бисмарк, который, встретив в прусском парламенте сопротивление наращиванию военной мощи, правил без него, надеясь, что победоносная война оправдает его в глазах народа. Но при этом Бисмарк опирался на своего монарха Вильгельма 1 и свое прусское войско, в интересах которого он и действовал. Велепольский же рассчитывал на императора Александра II, который поддерживал его лишь настолько, насколько это позволяли интересы российской политики. Однако, как только Велепольский вместо того, чтобы объединить общество, прибегнул к его усмирению силой, власть в крае перешла в руки неугодных полякам российских военных. А когда 29 мая 1861 года умер престарелый Горчаков, то Велепольскому пришлось вести тяжелую и ожесточенную борьбу с его преемниками – назначенными на пост наместника генералами.

Желая подавить продолжавшиеся демонстрации, усиливавшие волнения среди населения, Велепольский 8 апреля добился принятия Административным советом постановления, по которому не желавшим призываться в армию людям, собиравшимся на улицах, грозил расстрел. Причем еще до того, как весть об этом законе распространилась, один из командиров русской армии выполнил его и приказал расстрелять не желавшую расходиться толпу. В результате несколько сотен человек было убито и ранено, а армия стала хозяином положения. Но Велепольский помешал осуществлению намерений русских военных, взяв на себя ответственность за расстрел и уговорив наместника доверить ему руководство комиссией (министерством) юстиции наряду с уже подчиненной ему комиссией по религиозным конфессиям и народному просвещению.

Преемник же Горчакова генерал Николай Онуфриевич Сухозанет, однако, счел, что настало время военного правления, и 9 июля издал указ, устанавливавший своего рода диктатуру военачальников и передававший рассмотрение дел по политическим преступлениям военно-судебным комиссиям. Тем не менее, несмотря на жестокие военные репрессии, в некоторых районах демонстрации продолжались. Воспользовавшись этим, Велепольский под угрозой подать в отставку добился того, чтобы на место Сухозанета был назначен генерал граф Ламберт, перед которым поставили задачу договориться с Велепольским. Но до этого дело так и не дошло. Используя ситуацию с растущими с каждым днем демонстрациями, которые в отдельных местах выливались даже в бунты, 14 октября Ламберт вопреки позиции Велепольского ввел военное положение.

Когда армейские подразделения ворвались в два костела для ареста распевавших патриотические песни прихожан, администратор епархии, которым после смерти архиепископа Фиалковского стал ксендз Бялобжеский, закрыл не только эти два храма, но и все святилища, что глубоко потрясло народные массы. Это заставило заболевшего Ламберта покинуть свой пост, и на его место вернулся Сухозанет, которого сменил Людерс. Велепольский же в декабре получил желаемую отставку, но был вызван к царю.

Борясь с различными происками и жестокостью военного правления, Велепольский посвятил себя неутомимой работе по осуществлению реформ и 5 июня 1861 года добился принятия ряда указов, которые на основании положений постановления от 26 марта подробно определили организацию, сферу деятельности и регламент Государственного совета, губернских, повятовых и сельских советов. При этом активное избирательное право на выборах в повятовые и городские советы независимо от вероисповедания и сословия получили подданные мужского пола, начиная от лиц, которым исполнилось полных 25 лет, умевших читать и писать по-польски, уплачивавших определенную сумму налога на недвижимость или имевших 180 рублей годового дохода. Члены же губернского совета должны были избираться повятовыми советами.

В лице Сельскохозяйственного общества и варшавской городской депутации край получил некое представительство в государственной власти, что представляло собой переход к будущему сейму. Однако такие введенные и объявленные уступки не понравились полякам, которые, очнувшись от долгого летаргического сна, не смогли их оценить и стали протестовать под лозунгом «Все или ничего!». При этом среди многочисленных демонстраций патриотической направленности наиболее заметным событием стало организованное в городе Городло массовое празднование годовщины унии с Литвой как доказательство того, что народ не желает довольствоваться уступками лишь в границах Царства Польского.

Своими достижениями для народа Велепольский никого на свою сторону не привлек. Красные продолжали организовывать уличные демонстрации, а помещики сочли момент, когда он боролся против произвола российских генералов, уместным для выступления против него у наместника, то есть у москаля против поляка. Ведь наместником этим являлся верой и правдой служивший Москве славившийся своей обходительностью обрусевший француз граф Ламберт, исповедовавший католическую веру, что и предопределило доверие к нему со стороны помещиков. Именно наиболее влиятельные среди них и представили дело так, что причина всего смятения кроется лишь в Велепольском, посоветовав наместнику поставить на его место кого-то другого. При этом они, скорее всего, имели в виду Замойского, но тот, замкнувшись в своей доктрине, отказался принять даже пост вице-президента Государственного совета.

Не найдя поддержки у помещиков, Велепольский стал искать ее у духовенства и поэтому посоветовал наместнику для решения вопросов по снижению напряженности в крае пригласить к себе епископов. Они приехали в Варшаву, но уговорить себя выступить против демонстраций и запретить превосходившие всякую меру патриотические проповеди не дали. Ведь церковные иерархи были уверены, что, предприняв такие действия, они не нашли бы послушания и только навредили бы делу религии и церкви в обществе. Привыкнув в течение долгого времени подчиняться насилию со стороны правительства, тогда, когда это насилие ослабло, они поддались давлению, которое на них оказывало население и шедшее с ним вместе низшее духовенство.

Однако спровоцировавший демонстрации калишский епископ Марчевский подвергся осуждению со стороны собственного духовенства и оскорблениям уличной толпы. Отказавшись же от сотрудничества с правительством в интересах успокоения края, епископы в то же время посчитали возможным 22 сентября 1861 года передать через графа Ламберта адрес на имя монарха. В нем было заявлено, что они, как и их предшественники, принимали постановления, уничижавшие священные законы церкви и оскорблявшие их совесть и пастырское достоинство, но дальше в таком греховном равнодушии они оставаться не могут. Изложив свои жалобы, епископы потребовали предоставления свободы для церкви, в том числе и того, чтобы комиссия по религиозным конфессиям в отношении церкви была ограничена чисто административными вопросами и не вмешивалась в богослужения, проповеди и т. п., что явно направлялось против Велепольского.

В результате уже во второй раз случилось так, что польский епископат, который, по его собственному признанию, часто подвергался иностранному насилию, выступил против поляка, когда власть находилась у того в руках. В первый же раз жертвой такого выступления некогда стал министр просвещения Станислав Потоцкий. Однако если Потоцкий спровоцировал епископов на такой поступок своими масонскими высказываниями, то Велепольский только потребовал, чтобы они не позволяли использовать богослужения и проповеди в целях революционной пропаганды. К тому же время его падения и последующей насильственной русификации Царства, а также изгнания епископов еще не настало.

Ламберт не принял адрес епископов, но его внесение пагубно сказалось на организационной структуре комиссии по религиозным конфессиям и народному просвещению Царства Польского. Ведь она была разработана Велепольским без консультации с епископами и не соответствовала религиозным интересам. По-видимому, он хотел найти в комиссии поддержку против сопротивления епископов, а также задумывал перенести решение конфессиональных вопросов из Петербурга в Варшаву.

Велепольский полагал, что обе цели легче всего достичь, разработав для Царства церковную коллегию, подобную той, что существовала при правительстве в Санкт-Петербурге с 1801 года, хотя и никогда не признаваемой Святым Престолом, и предложил создать Духовный римско-католический совет в комиссии по религиозным конфессиям. Он должен был состоять из архиепископа или епископа и двух делегатов от каждой епархии, принимать участие во внешних делах церкви и в личных делах духовенства, а также направлять запросы на имя Святого Престола или общие приказы и запросы по духовным вопросам настоятелям и представлять епархиальные власти и церковные ордена Царства Польского.

Этот духовный совет не являлся столь же опасным для церкви, как петербургская Римско-католическая духовная коллегия, поскольку в нем не заседал православный уполномоченный. К тому же трудно было предположить, чтобы директор комиссии, будучи поляком и католиком, захотел бы использовать ее в целях, противоречивших интересам католической церкви. Не случайно сами епископы Царства Польского в адресе, представленном 22 сентября, высказались за создание церковной канцелярии при комиссии по религиозным конфессиям. Для соблюдения интересов духовенства ее было предложено создать в составе нескольких епископов и представителей высшего духовенства под председательством архиепископа.

Однако Святой Престол в этом вопросе не пошел на компромисс, поскольку придерживался незыблемого принципа, заключавшегося в том, что епископская власть должна непосредственно подчиняться власти папы и что никакая другая церковная власть не может служить промежуточной инстанцией между ними. Поэтому по рекомендации Рима епископы Царства Польского отказались работать в комиссии, структура которой была одобрена указом от 2 января 1862 года. В результате пропасть между ними и Велепольским углубилась, хотя последний и предоставил им неслыханную ранее свободу в управлении епархиями.

В декабре 1861 года Велепольский уехал в Петербург, где провел семь месяцев, отстаивая свою идею успокоения поляков путем отделения Царства от России. Он убеждал в этом колеблющегося Александра II, боролся с сопротивлявшимися министрами, искал поддержки при дворе и, наконец, победил. При этом Велепольский соприкоснулся с русским обществом именно в то время, когда внутренние реформы полностью созрели, и оно было занято проведением в жизнь декрета об отмене крепостного права, когда речь шла о введении местного самоуправления и капитальном ремонте судебной системы. Занятое решением великих задач, это общество желало иметь мир с землями, находившимися вне его национальной организации, то есть с Царством Польским и с Финляндией, а потому было готово согласиться на их обособленность и далекоидущую автономию. Причем с такими настроениями соглашались и русское правительство, и царь Александр II.

С некоторым сопротивлением столкнулся Велепольский в решении вопроса о бессрочной аренде земли крестьянами. Варшавские правительственные круги, Административный совет и Государственный совет сочли его слишком отсталым и выдвинули против него ряд обвинений, которые нашли отклик в петербургском правительстве, оглядывавшемся на декрет об отмене крепостного права и освобождении российского крестьянства. Причем Александр II сам обратил внимание Велепольского на то, что проект для сельских жителей невыгоден, но тот уперся и остался при своем мнении. Уехав в Варшаву, он продолжил борьбу за свой проект в Государственном совете, членом которого оставался, и все-таки протолкнул его. Вернувшись затем в Петербург, Велепольский получил одобрение своего проекта царским указом от 6 июня 1862 года.

Закон ограничивался переходом крестьян на арендные отношения, но только для тех хозяйств, которые имели более трех моргов земли. При этом договоры должны были носить добровольный характер, но каждая сторона имела право требовать определения условий аренды соответствующими чиновниками. Причем одна треть от суммы оцененной арендной платы должна была быть вычтена в пользу гмин с тем, чтобы привлечь землевладельцев к участию в несении тминных повинностей. Сервитуты же по требованию одной из сторон тоже могли подвергаться оценке чиновников. Одновременно о выкупе арендной платы не могло быть и речи. В результате сформулированный таким образом закон вследствие сопротивления крестьян претворить в жизнь не получалось, что не принесло славу его автору и плохо отразилось, как мы увидим несколько позже, на судьбе благополучных хозяйств и всего народа.

Тогда же, а именно 6 июня, специальным указом был одобрен проект уравнения в правах евреев.

Настоящим национальным достижением Велепольского явился закон о народном образовании, утвержденный 20 мая 1862 года. Его проект был разработан инспектором школ в Варшаве, бывшим профессором Кременецкого лицея и известным писателем Юзефом Коженевским, а затем принят советом народного образования, созданным при комиссии по религиозным конфессиям и народному просвещению Царства Польского.

Этот закон предписывал постепенное создание в каждой гмине содержащихся за счет налогов одно- или двухклассных школ. Обучение в них должно было быть бесплатным, доступным для всех независимо от вероисповедания и без принуждения к посещению, на что император, однако, не соглашался. Причем, прежде чем государственные школы охватят все гмины, священнослужителям, помещикам и гминам разрешалось основывать частные школы. При этом все они должны были находиться под местным, окружным и губернским надзором. В городах же и местечках вводились воскресные ремесленные и торговые училища, школы каменщиков и плотников, а также планировалось учредить низшие школы для сельских чиновников.

Общие средние школы были открыты для всех сословий. Причем для повятовых школ предусматривался такой же учебный план, что и у четырех младших классов гимназий, на которых основывалось дальнейшее обучение в трех старших классах. При этом для учащихся повятовых школ, желавших стать учителями, создавался пятый класс. Для учащихся же по специальности «земледелие» или «торговля» после окончания трех младших классов повятовой школы организовывались два дополнительных класса.

Сохранение единого плана обучения в повятовых школах и в четырех младших классах классических гимназий диктовалось намерением облегчить молодежи в более зрелом возрасте выбор направления в изучении наук и овладении профессией. Для этого те ученики повятовых школ, которые не желали продолжать обучение в старших классах гимназий, должны были изучать латынь в первом классе, а греческий – в четвертом.

В целом закон 1862 года, о практичности которого можно было бы сказать достаточно много, не понизил уровень обучения и подготовку учащихся гимназий до уровня, который свойствен преподаванию в нынешних старших классах народных школ.

Для получения высшего специального образования законом предусматривалось создание Политехнического института и Института сельского и лесного хозяйства в Пулавах, а также Школы изящных искусств в Варшаве.

Наконец, не были забыты и школы для девочек, для чего наряду с институтом благородных девиц предусматривалось создание государственного женского училища в Варшаве.

Во главе всей этой системы школ стоял возрожденный в Варшаве университет, получивший название «Главная школа» и насчитывавший четыре обладавших широкой автономией факультета – юридический, филолого-исторический, физико-математический и медицинский. А вот Духовная академия в данную систему не входила.

Данный закон о народном образовании положил конец николаевской школьной системе, которая понижала, насколько это было возможно, образование польского общества, развращенного варварским поведением молодежи и разницей между школами, обусловленной социальным положением учеников, что углубляло пропасть между социальными слоями населения. При этом ввиду низкого образовательного уровня выпускников школ и ожидаемого дефицита должным образом подготовленных абитуриентов за год до восстановления университета в 1862 году для желающих поступить в него был открыт подготовительный курс, что, несомненно, стало лучшим решением проблемы.

Важно также отметить, что во всех школах языком преподавания был польский. Польской являлась также направленность наук, да и преподавателями выступали тоже поляки, прибывшие в большом количестве из прусской провинции Позен и Галиции.

Венцом всех реформ явилось создание в Царстве Польском отдельного от России и ее высших органов власти собственного правительства, что было определено указом от 8 июня 1862 года. Согласно данному указу наместнику, как представителю монарха, за исключением законодательных функций и вопросов, требовавших окончательного решения государя, предоставлялись все полномочия. Поддерживая безопасность и порядок в госуддарстве, он должен был осуществлять административную и исполнительную власть через подчиненных ему главу гражданского правительства и командующего войсками. Наместник становился президентом Государственного совета и получал право председательствовать в Административном совете, когда посчитает это необходимым.

Непосредственное же руководство государственной службой должно было осуществляться главой гражданского правительства, на которого возлагалось направление деятельности Административного совета при отсутствии наместника. Глава гражданского правительства одновременно являлся членом Государственного совета и непосредственным начальником правительственных комиссий, а также приравненных к ним гражданских органов власти.

Значимость этой реформы заметно повышало то обстоятельство, что 8 июня 1862 года наместником был назначен брат императора Александра II великий князь Константин¹⁰⁷ – полная противоположность своему тезке, управлявшему Царством Польским в первые годы его существования. Великий князь являлся очень образованным и приятным в обращении человеком, придерживавшимся либеральных взглядов и обладавшим необходимыми амбициями для решения сложных задач.

Своей победой над нарастающими в Петербурге трудностями Велепольский был обязан главным образом тому прогрессу, который набирала идея франко-русского союза. И лучшим доказательством этому являлось сопротивление в Петербурге проектам Велепольского со стороны прусского посла Отто фон Бисмарка и австрийского посланника Фридриха фон Туна и Хоэнштейна, точно предсказавших опасность, исходившую от союза Франции и России, а также от примирения Польши с Россией. Они верно определили, что такое по своим последствиям выходило далеко за пределы Царства и открывало польскому народу такие перспективы, о которых еще недавно величайшие польские фантасты не могли и мечтать.

И все же польский народ отверг завоевания Велепольского.

Уступки, каких добился Велепольский, зашли так далеко, что готовивший восстание Комитет красных стал опасаться их воздействия на умы поляков. К тому же использовавшиеся им до той поры средства в виде массовых религиозных демонстраций почти себя исчерпали. Тогда наиболее радикальная часть «красных» во главе с Хмеленьским вышла из Комитета и решила с помощью террористического акта сорвать попытку урегулирования проблем с Россией. При этом руководители заговорщиков попрятались, но возбужденные ими молодые ремесленники пожертвовали собой ради родины. Один из них 3 июля выстрелил в великого князя Константина и ранил его в руку.

Однако теракт вызвал обратный эффект. У широкой публики пробудилось сочувствие к великому князю, который после нападения на него на польский народ не обиделся и счел свое ранение упрощением возложенной на него миссии. В таких условиях могло показаться, что новый режим восторжествует, поскольку у его руля стал не грубый и отталкивающий всех Велепольский, а симпатизирующий полякам великий князь. Ведь он для привлечения на свою сторону разгоряченных долгими репрессиями умов был готов пойти по пути отказа от всех исключительных мер, освобождения политических заключенных, прекращения расследований и всеобщей цензуры.

Между тем Велепольский не верил, что такие меры в отношении революционных начинаний Комитета красных будут способствовать успеху, и стал им препятствовать. А когда и сам стал объектом неудачных покушений, организованных 7 и 15 августа, то встал на путь репрессий и ужесточил цензуру так, что общественное мнение начали выражать только нелегальные, то есть наиболее революционные издания. Поэтому судить о том, могли ли привести к успеху предпринятые великим князем усилия, трудно было тогда, как, впрочем, и сейчас.

Сам же Велепольский надеялся провести разрешенные реформы как можно скорее, и за те несколько месяцев, в течение которых он занимал пост главы гражданского правительства, ему удалось добиться на этом поприще поразительно многого. Под его напором были отправлены в отставку все чиновники из числа русских, включая тех, кто был наиболее ненавистен полякам и являлся проводником российской политики, а также инструментом творимого насилия. На их место пришли поляки, которых Велепольский сумел отыскать повсюду – начиная от центральных органов власти в Варшаве и кончая губернскими, а также повятовыми учреждениями.

Стали открываться многочисленные учебные заведения, в том числе и «Главная школа», а нехватку в учителях восполнили люди, приехавшие из прусской провинции Позен и Галиции. Причем среди них было и немало знаменитых. В результате молодежь, ранее обреченная на изучение наук на русском языке, охотно переходила на польский, а как итог начала расти прослойка чиновников и преподавателей, раскованная делом освобождения, посвящавшая свою профессию заботам об общественном благе и готовая защищать свои позиции от попыток политического переворота. И в этой прослойке Велепольский нашел союзников, которых у него раньше не было.

Организованный Комитетом красных бойкот выборов в повятовые и городские советы провалился. А в ходе этих выборов проявились люди, которые решили ими воспользоваться и развить местное самоуправление. Государственный же совет проводил заседания, на которых недостатка в материалах для рассмотрения не ощущалось, так как правительство развернуло живую деятельность во всех областях управления. При этом наиболее благоразумные элементы из числа буржуазии и шляхты, сгруппировавшись вокруг Дирекции белых, отвергая идею восстания, заявили о принятии реформ, которых удалось добиться Велепольскому, и не скупились на аргументы, что отказ от них отвечал только интересам прусского правительства. Причем недостатка в призывах и брошюрах, высказывавшихся в пользу реальной политики и предостерегавших от политики восстаний, не было. Наиболее же популярной среди таких брошюр стала та, которую написал Крашевский.

Наконец, пришло время, когда полякам потребовалось определиться, какой курс следовало избрать – политику, направленную на организационную работу или на восстание.

Однако Велепольский разозлил общественность, когда не стал хлопотать о помиловании покушавшихся на него людей и приказал для устрашения публично их повесить. Он не захотел принять во внимание, что покушения не увенчались успехом, а совершавшие их исполнители являлись молодыми подмастерьями, служившими всего лишь орудиями в руках тех, кто склонил их к этому под лозунгом любви к родине. После вынесения этого приговора 27 августа великий князь обратился к общественности с продиктованным Велепольским призывом признать политику правительства. Но в ответ Комитет красных, отвергавший все уступки как лживые и продиктованные коварными умыслами, 1 сентября провозгласил себя единственным национальным правительством.

Теперь все зависело от позиции белых, и особенно от предводителей помещиков и возглавлявшего их Замойского. Конечно, великий князь с момента своего прибытия в Варшаву пытался, хотя и тщетно, примирить Замойского с Велепольским. Теперь же, будучи готовым заменить Велепольского кем-то другим, он захотел склонить белых к примирительной политике, для чего решил посоветоваться с Венгленским и Кроненбергом на предмет того, кто пользовался их доверием. С этой же целью в Варшаве собрался многочисленный съезд помещиков, решение которого предвосхитил Замойский, когда, будучи приглашенным 6 сентября к Константину, заявил ему, что «объединение всех губерний бывшей Польши под вашим княжеским управлением» является средством успокоения страны.

Под давлением Замойского помещичий съезд уступил и 11 сентября утвердил это условие в виде поручения тому же Замойскому. В результате сторонники восстания получили важнейший аргумент для его организации. Ведь начиная с Замойского никто не сомневался в том, что присоединение губерний может быть достигнуто только в результате победоносной войны, поскольку ни великий князь, ни сам царь Александр II не пойдут вразрез с мнением русских и с отделением Литвы и Червонной Руси от России не согласятся.

Не было более ошибочного утверждения, как то, что национальная автономия Царства связана с принесением в жертву захваченных провинций. Наоборот, она приводила к повышению в них роли польского элемента, так как русское правительство, соглашаясь на польскость Царства, не могло более проводить политику денационализации в захваченных губерниях. Да и сам Велепольский в ходе переговоров с российским правительством высказался за предоставление им определенных свобод.

У Замойского кроме представителей династии Романовых, не было, как он сам утверждал, других кандидатов на польский престол. Он являлся противником восстания и отговаривал от него как поляков внутри Царства Польского, так и находившихся в эмиграции, считая, что тем самым очищает свою совесть. При этом, как оказалось, он не видел и не хотел видеть то, что предотвратить восстание можно только путем решительной поддержки политики Велепольского. Не понимал этого и его брат Владислав Замойский, проводивший в прессе шумную кампанию против Велепольского. Не осознавали этого и недовольные Велепольским лидеры краковской газеты «Час», с которым у них когда-то были близкие отношения.

Вопрос решился, когда вызванный к царю Замойский повторил ему свое условие и получил указание уехать за границу. Тогда он ушел от ответственности перед общественным мнением, но не ушел от ответственности перед историей польского народа, которая до той поры не имела аналогов подобного саморазрушительного поведения. Его пример и поведение помещиков, каковых он возглавлял, совершенно четко показали, что, будучи отстраненными на тридцать лет от общественной жизни, они утратили понимание путей и средств развития страны, энергию и мужество в своих поступках.

Не прошел школу общественной жизни и Велепольский, который в результате долгого бездействия и различных судебных процессов в защиту своего родового имения растратил свои незаурядные способности. Поэтому, ввязываясь в политическую борьбу со своими противниками, он не умел в ней ориентироваться.

Избавленный от своего величайшего противника изгнанием Замойского за границу, Велепольский готовился нанести решающий удар по партии красных. Для этого им был задуман так называемый «набор», то есть призыв на воинскую службу, отличавшийся от обыкновенной воинской повинности тем, что вместо отбора по жребию в деревнях и городах годных к ношению оружия в армию должны были призвать восемь тысяч известных своими революционными настроениями молодых людей, главным образом из городов и местечек.

В результате восстание лишалось той силы, на которую оно могло в основном рассчитывать. Причем Велепольский не скрывал этого намерения, предполагая, что наиболее революционно настроенные личности сбегут за границу и достичь намеченной цели будет легче. При этом осуществить этот «набор» великий князь Константин дал себя уговорить лишь с большим трудом. Ведь работавшие над заключением союза с Францией русские дипломаты предостерегали его от такого шага, предвидя, что «набор» вызовет бунт, который, в свою очередь, побудит Наполеона III взять управление Польшей на себя и разрушит с таким трудом готовившийся союз. Однако Велепольский оставался глух к таким предостережениям, считая, что «набор» не вызовет восстание, а если и вызовет, то неподготовленное, оно быстро пойдет на убыль и край сам успокоится.

Между тем в Комитете красных преобладало одно мнение. Все его члены выступали за восстание, но только тогда, когда удастся вооружиться. При этом большинство считало, что если о «наборе» станет известно заранее, то членам организации, которым угрожало подпасть под него, надлежало скрыться в провинциях до начала восстания. Это называлось «дислокацией». Однако самые горячие головы выступали за немедленное его начало. Такое происходило в основном под влиянием Мерославского, который после неудачно сыгранной им роли в Великом герцогстве Познаньском жаждал снова выступить в качестве вождя и диктатора. Причем в этом он опирался на основанное им в итальянском Кунео военное училище, где прошли подготовку офицеры прошлого восстания.

Партия белых тоже разделилась во мнениях – одни считали, что «набор» не позволит вскрыть нарыв, а другие пророчили, что восстание подтянет к себе всех.

Огромную, если не решающую, роль играло духовенство. Стараниями Велепольского были заполнены ранее опустевшие должности епископов. При этом архиепископом Варшавским стал Зигмунт Щенсный Фелинский, который 13 февраля 1862 года открыл закрытые в Варшаве костелы и поддержал политику Велепольского, натолкнувшись, однако, на сопротивление верующих и духовенства. Причем революционное давление оказалось настолько большим, что в ноябре священники на многочисленных съездах в разных епархиях приняли решение полностью подчиниться программе Центрального комитета с условием, что им не будет навязана ни одна акция и участие в пропаганде, противоречащей свободе, правам и независимости святой римско-католической веры.

Эта оговорка означала, что духовенство поддержит вооруженное движение для восстановления независимости. Но, узнав об этом, Рим немедленно созвал епископов, чтобы отвлечь духовенство от запретных начинаний. Познаньский же архиепископ Пшилуский в широко разошедшемся письме к Фелинскому восстал против принесения священнослужителями присяги тайному комитету, а Кайсевич в открытом письме к духовенству тоже предостерег священников от великого миропомазания, но все это не заставило епископов Царства Польского открыто и единодушно призвать духовенство не участвовать в грозившем вспыхнуть восстании. Правда, Фелинский хотел это сделать, но по совету своего ближайшего окружения отказался от своего первоначального намерения. В результате священники, за исключением епископов, пошли за Центральным комитетом и поддержали его призывы.

В ночь с 14 на 15 января «набор» был осуществлен весьма жестоким способом, когда подлежавших призыву буквально стали вытаскивать из кроватей. Касалось это преимущественно молодых ремесленников, но такое не вызвало сопротивления, так как значительная часть призывников, следуя полученным ранее указаниям, скрылась в лесах.

Сначала Велепольский думал, что войска легко окружат беглецов и вернут назад. Но тут выяснилось, что, отдавая распоряжение о проведении «набора», он допустил роковую ошибку.

Под давлением народного возмущения Комитет красных большинством голосов в ответ на «набор» 22 января призвал народ к абсолютно неподготовленному восстанию, назначил его командующим Мерославского, которого должен был слушаться весь народ, и провозгласил себя Национальным правительством. Укрывавшаяся же в лесах молодежь оказывала войскам сопротивление. При этом следует подчеркнуть, что армия-то являлась русской и не желала становиться игрушкой в руках польского главы гражданского правительства, а поэтому не стремилась как можно скорее подавить первую попытку восстания до того, как оно развернется.

Национальная политика Велепольского долгое время являлась солью в глазу этой армии, поскольку отодвигала ее на второй план. При этом вместо того, чтобы привлекать на свою сторону генералов, он своим высокомерием их от себя отталкивал. Поэтому в их интересах было позволить восстанию развиться и расшириться с тем, чтобы затем подавить его и получить за это лавры и награды.

Такого Велепольский не предвидел, и эта ошибка стала причиной его поражения. В тот момент, когда русская армия открыто начала подавлять восстание, руководство этим процессом главой гражданского правительства было утрачено, а наместник потерял влияние на великого князя и превратился в зрителя, перестав оставаться действующим лицом в разворачивавшихся событиях.

Восстание началось с неожиданных нападений на небольшие посты русской армии. Ее главнокомандующий генерал Рамзай, стремясь уберечь размещавшиеся по местечкам небольшие отряды от нападений повстанцев, с такой поспешностью переводил их в более крупные города, что они не успевали захватить с собой все припасы. Не обремененные же большим войском повстанцы могли организовываться на значительной части территории края и получать оружие и боеприпасы из прусской провинции Позен, а также из Галиции, конечно, в весьма скромных количествах.

Там, где формировались крупные повстанческие отрады, российские войска покидали свои гарнизоны и организовывали против них наступательные операции, в ходе которых происходили кровопролитные боестолкновения. При этом во всем крае было объявлено военное положение, а шесть начальников военных округов получили право вынесения смертных приговоров, на которые они не скупились. Но еще хуже было то, что посылаемые против повстанцев командиры отрядов казнили виновных и подозреваемых без всякого суда. Многие деревни и местечки стали жертвами пожаров, возникавших во время боев. Причем особой жестокостью отличался командующий войсками на Куявах, немец по происхождению светлейший князь Эмилий Карл Людвигович Сайн-Витгенштейн -Берлебург. При всем этом старшие и младшие командиры налагали контрибуции на деревни и хутора нередко исходя из интересов собственного кошелька.

Призвав к восстанию, Национальное правительство, стремясь привлечь к нему крестьян, объявило, что «земля, которой сельский люд обладает на правах аренды или по крепостному праву, отныне становится его безусловной собственностью и его вечным наделом. Потерпевшие убытки землевладельцы получат компенсацию за счет общих государственных фондов. Все безземельные и батраки, вступая в ряды защитников страны, получат из национальных имений защищенную от врагов землю, а в случае их почетной гибели на поле славы ее унаследуют их семьи». После такого манифеста крестьяне немедленно перестали платить оброк или отрабатывать панщину. Причем, поощряемые повстанцами, они ожидали санкций на отчуждение от законного правительства.

Однако в восстании, за редким исключением, крестьяне предпочитали не участвовать, а кое-где даже оказывали сопротивление, которое повстанческие отряды вынуждены были подавлять.

Отдавая свои молодые жизни за отечество, повстанцы не осознавали, да им и в голову не могло прийти, что их беспорядочные стычки на долгие годы решали не только судьбу народа, но и определяли направление всей европейской истории. Кровавое выступление поляков против соглашения с Россией простой демонстрацией их намерений не осталось.

Наполеон Ill не был склонен взяться за решение польского вопроса, поскольку видел в польском движении препятствие своим намерениям заключить союз с Россией. Поэтому он публично и твердо осудил восстание, а также приказал арестовать делегатов польского комитета в Париже и не допускал доставку в Польшу приобретенного поляками оружия.

Однако Александр II опасался, что Наполеон III перед лицом разразившегося в Польше восстания, вызвавшего неприкрытые симпатии в Англии и Франции, откажется от своего прежнего намерения. Поэтому, прекратив подготовку союза с Францией, он заключил союз с Пруссией, предложенный ему Бисмарком и получивший одобрение в официальных кругах Петербурга, а также у многих прибалтийских немцев.

Этот союз был сопряжен с фактом восстания и являлся военной конвенцией, оформленной 8 февраля 1863 года и направленной на подавление этого восстания. Но на самом деле он шел гораздо дальше, так как, опрокинув подготовку союза России с Францией, развернулся против Австрии и ее попыток объединить Германский рейх, которые она тогда предпринимала, чтобы ослабить Пруссию и понизить ее возможные амбиции по польскому вопросу.

Для Наполеона III прусская конвенция явилась ударом, который полностью выбил его из равновесия и заставил совершить политические ошибки, жертвой которых стала в том числе и Польша. До той поры, публично осуждая восстание поляков, он в общении с Александром II конфиденциально высказывался в их пользу, оформляя это в форму дружеского совета. Теперь же, обидевшись на него за союз с Пруссией, Наполеон III попытался склонить Австрию на войну с Россией и, возможно, с Пруссией, предлагая ей союз, а когда она не обнаружила достаточной смелости, с благословления Англии ограничился дипломатическим вмешательством.

17 апреля 1863 года министры Франции, Англии и Австрии направили российскому министру Горчакову дипломатическую ноту, в которой потребовали успокоения Польши. При этом для большего морального давления они призвали поддержать этот шаг и несколько других европейских правительств.

Подобный дипломатический демарш произвел на весь мир большое впечатление и первоначально напугал Александра II, который подумал, что это приведет непосредственно к началу войны. Поэтому, желая устранить ее главную причину, он предложил амнистию тем польским повстанцам, которые сложат оружие к 13 мая, а чтобы спасти хотя бы Литву, послал в нее в начале мая генерала Муравьева с поручением подавить восстание любыми средствами. Одновременно, подготовив на всякий случай сильную армию, Александр II заявил участвовавшим в демарше правительствам, что готов договариваться о способе успокоения Польши.

В результате правительственные кабинеты этих стран были вынуждены сформулировать свои требования, сведя их к шести пунктам, а затем изложили их в нотах к российскому правительству от 17 и 18 июня. Эти требования заключались в следующем:

1) провести полную и всеобщую амнистию;

2) соблюсти народное представительство, подобное тому, какое предоставляла конституция 1815 года;

3) осуществить назначение поляков на государственные должности с целью создания самостоятельной национальной администрации, пользующейся доверием страны;

4) ввести полную и абсолютную свободу совести и снять все ограничения на католическую веру;

5) использовать исключительно польский язык в качестве официального языка в административных и судебных органах, а также в школах;

6) ввести справедливый и законный призыв в армию.

Дальше в своих претензиях Англия и прежде всего Австрия идти не хотели, и Наполеон III в конце концов согласился на требование выполнения вышеприведенных шести пунктов в надежде, что демарш приведет к войне. В этом он мог и ошибаться, так как английское правительство вместе с ним потребовало от России прекращения огня по польским повстанцам и созыва конференции шести держав, подписавших Венский трактат.

К тому времени Россия уже поняла, что ни Англия, ни Австрия воевать за Польшу не станут, и, подготовившись к войне на всякий случай, ответила в нотах, разосланных 13 июля трем странам, что их требования в основном выполнены. Причем с точки зрения реформ Велепольского и объявленной амнистии это соответствовало действительности. В нотах также подчеркивалось, что польское восстание произошло под воздействием революционного влияния из-за границы. Однако Россия категорически отвергла требование о прекращении огня в отношении мятежников, пообещав достичь соглашения по польскому вопросу, но только с державами, разделившими вместе с ней Речь Посполитую, то есть Пруссией и Австрией.

Все попытки, предпринятые в последний момент Наполеоном III, чтобы сдвинуть вопрос с мертвой точки, натолкнулись на сопротивление Австрии, требовавшей гарантий на случай войны и прекрасно понимавшей, что Англия их не предоставит. В результате дело кончилось тем, что три предпринявших демарш государства в нотах от 8 и 11 августа свалили всю ответственность за провал этого демарша на Россию, а 7 сентября Горчаков ответил им, что эту ответственность он на себя принимает и что русский народ сделает все для успокоения Польши.

Англия, Австрия, а за ними и Франция проглотили подсунутую им Горчаковым горькую пилюлю. Было ясно, что Австрия посредством демарша хотела уничтожить достижения Велепольского, справедливо опасаясь, что дальнейшее развитие Царства Польского под властью российского великого князя в конечном итоге приведет к захвату им Галиции. Поэтому сначала она открыто поддержала восстание, позволив повстанцам организовать вооруженные отряды в Галиции, что означало ее вмешательство во внутренние дела Царства Польского. Однако с падением Велепольского она сразу же изменила свою политику, объявив осадное положение в Галиции и начав арестовывать и карать своих польских подданных, поддержавших восстание.

Англия же не могла вынести перевеса Наполеона III, которого он достиг в результате победоносной войны в Италии и дружественной политики в отношении России. Поэтому она и решила рассорить его с Россией, отдав ему инициативу в демарше и ведя его резкими словами, хотя о войне и не думала. Достигнув же своей цели, Англия не захотела идти дальше. И Наполеон, хотя, может быть, самым искренним образом и спасал поляков от великой войны, для которой польский вопрос давал повод, в то же время рассчитывал получить для Франции левый берег Рейна и тем Англию и Австрию от войны отпугивал.

Грубый демарш западных держав, закончившийся столь плачевно, сказался на судьбах участвовавших в нем государств. Хозяином положения стала Пруссия и ее бравый министр Бисмарк, который при поддержке России развязал себе руки в Германии и, опустошив Австрию и Францию в войнах 1866 и 1870 годов, построил Германскую империю. После этого Англия, принесшая в жертву Наполеона III, столкнулась с военной мощью Германии, которая, получив преимущество на континенте, начала вооруженное и торговое соперничество с ней в Мировом океане. При этом, избежав войны в 1863 году, Англия вынуждена была вступить в нее в 1914 году совсем в других масштабах.

Жертвой вышеназванного демарша стал польский народ. При этом не стоит удивляться, что, видя, как его обманывают три великие державы, он продолжал доверять им и надеяться на поддержку восстания со стороны Австрии, что он доверял громким заявлениям английских министров и не воспринимал буквально их возражения, направленные против войны. Конечно, его могли отрезвить требования держав, ограничившиеся шестью пунктами и которые при поддержке Велепольского могли быть осуществлены без войны. Однако поляки, доверяя в первую очередь стоявшему на пике своего могущества Наполеону III, считали, что их восстание эту войну спровоцирует.

В эмиграции группа во главе с сыном умершего в 1861 году князя Адама Чарторыйского Владиславом, а точнее, генералом Замойским, приглядывавшимся к Наполеону, держалась от восстания в стороне, пока тот был против него. Однако, услышав от него слова ободрения, эта группа слепо последовала им. Причем Клачко и Калинка, ранее рьяно выступавшие на страницах «Польских ведомостей» против восстаний как таковых, немедленно изменили свое мнение. Одновременно по всей Польше распространилась информация, что Наполеон III, вмешиваясь в польский вопрос, якобы потребовал от народа упорства в восстании и даже заявил, что границы Польши будут простираться так далеко, насколько широко будет распространено восстание.

Это утверждение дошло сначала из Парижа до группы консервативных краковских помещиков и, подхваченное ими, было взято на вооружение партией «белых» в Царстве. Однако помещичья прослойка стала поддерживать восстание тогда, когда оно себя уже истощило. При этом один диктатор, а именно Мерославский, в феврале дважды пытался вторгнуться в прусскую провинцию Позен, но оба раза был отброшен, хотя и выдавал свое поражение за победу. Другой же диктатор – генерал Мариан Лангевич, получив сильную поддержку из Галиции, создал в марте довольно крупный отряд и смог добиться некоторого преимущества в отношении подразделений русских войск. Но когда русские начали сосредотачивать против него войска, он перешел австрийскую границу и дал себя арестовать.

Между тем объявленной повстанцам амнистией воспользовались несколько тысяч человек. Национальное правительство, состоявшее из красных, пало духом и уже было готово закруглить восстание, когда к нему присоединились помещики. Их представители вошли в состав этого правительства и даже временно получили в нем преимущество. Князь же Владислав Чарторыйский, который еще 29 ноября 1862 года, находясь вдали от восстания, подчеркнул в своем выступлении, что все попытки взяться за оружие на то время являлись худшей ошибкой, угрожавшей национальному делу, в марте 1863 года стал выступать перед эмигрантами как полномочный представитель Национального правительства, которое предложенную царем амнистию для повстанцев с негодованием отвергло.

Назначенные члены Государственного совета, за исключением чиновников, слагали с себя мандаты, что делали и члены губернских, а также повятовых советов. Поверив во вмешательство в польские дела великих держав, они сжигали за собой мосты. Между тем восстание, поддержанное материальными средствами помещиков и вышедшей из их среды молодежью, продолжалось и разрасталось. Причем среди многих его полководцев наибольшим числом побед в стычках с русскими войсками отличились генералы Михал Ян Гейденрейх, носивший псевдоним Крук (Ворон), и Дионизий Феликс Чаховский. При этом территория восстания Царством Польским не ограничивалась, оно охватывало Литву и даже дошло до Ливонии и Южной Руси.

Все планы восстановления Польши путем восстаний, предпринятых после разделов Речи Посполитой, основывались на предположении, что в границах первого раздела на восстание поднимется весь двадцатимиллионный народ и что в нем примут также участие белорусы, малороссы и литовцы, проживавшие в пределах этих границ. Однако надеждам на доведение их до восстания можно было предаваться лишь тогда, когда крестьяне находились в зависимости от польской шляхты и когда шляхтичи были в состоянии повести их за собой. Ведь 1831 год наглядно показал, насколько мизерными явились такие ожидания в Литве и почти ничтожными в Червонной Руси, хотя повстанческое правительство и направляло туда значительные регулярные войска для поддержки восстания. После же отмены крепостного права в Литве и на юге России в успех восстания 1863 года вообще никто не верил, но оно все же было предпринято, чтобы кроваво продемонстрировать осуществившим демарш государствам принадлежность к Польше этих районов.

В Царстве Польском российское правительство и армия жестоко подавляли восстание, но там речь шла только о том, чтобы сломить сопротивление и суровыми карами устрашить население, на которое это восстание опиралось. Причем себе в помощь правительство привлекало сельское население, организовывая его охрану. Однако такие меры приносили лишь половинчатые результаты, так как народ зачастую жалел преследуемых повстанцев, а отдельные жители даже присоединялись к восстанию.

В Литве же события разворачивались совсем иначе. Здесь восстание опиралось на польскую интеллигенцию и на многочисленные селения мелкопоместной шляхты, раскинувшиеся по всему краю. Там обнаружилось немало командиров, среди которых отличился бывший капитан русского Генерального штаба Сигизмунд Сераковский¹⁰⁸. Он сформировал довольно крупный повстанческий отряд, но был разбит, ранен, а затем 9 июня повешен. Отряд второго предводителя восстания Людвига Нарбута тоже потерпел поражение, и в мае восстание пошло на убыль, хотя и послужило доказательством того, что оно дошло до Ливонии. Тогда Александр II, опасаясь вмешательства великих держав и желая хотя бы удержать в составе России Литву, направил в нее генерал-губернатором известного своей суровостью Михаила Николаевича Муравьева, согласившись на его условия. Эти условия заключались в том, что он потребовал неограниченных полномочий и разрешения действовать без оглядки на министров для быстрейшего подавления восстания. Одновременно Муравьев намеревался также заняться уничтожением польского влияния в Литве.

Прибыв в конце мая в Литву, Муравьев приступил к решению обеих этих задач, прибегая к неслыханной жестокости. При этом речь шла уже только о зачистке последних повстанцев, скрывавшихся в обширных литовских лесах. Будучи не в состоянии их оттуда выкурить, он направил все меры против тех, кто их там поддерживал. А поскольку таковых легко найти не удалось, то репрессии обрушились на всех, кого можно было в этом заподозрить, и даже на целые районы, где повстанцы появлялись. Причем в первую очередь репрессии затронули польских помещиков, их управляющих и службы, особенно лесничих. Не остались в стороне и приходские священники, польская интеллигенция в городах и местечках, а также многочисленные селения литовской мелкопоместной шляхты, составлявшей основной контингент повстанцев.

В результате за действия отдельных лиц страдали целые деревни. Виновных и невиновных вешали без суда и следствия, сжигали для острастки целые селения, а их жителей десятками тысяч отправляли в Россию. На всех подозрительных лиц, прежде всего помещиков, налагалась контрибуция, чтобы разорить их как главную опору польскости. Для этой же цели было осуществлено освобождение крестьян даже в самых отдаленных уголках без учета каких-либо предписаний, в том числе и в Августовской губернии¹⁰⁹, которая, хотя и относилась к Царству, как ближайшая к Литве, временно находилась под властью Муравьева. И делалось это для привлечения крестьян к участию в так называемой «деревенской страже», оказывавшей помощь войскам в выслеживании повстанцев.

Рука об руку с этим ослаблением польского элемента шло изгнание поляков из учреждений, где задержались лишь немногие, и запрещение польского языка в начальных школах. Причем русский язык преобладал в общественной жизни настолько, что родной запрещалось использовать даже в общении между людьми в общественных местах и на улице.

Не забывал Муравьев и о духовенстве. Приговоры по наказанию за участие в восстании ксендзов не ограничивались заключением под стражу, а доходили вплоть до смертных казней через повешение. При этом виленский епископ Адам Красинский и целый ряд приходских священников были осуждены на изгнание. Муравьев ополчился даже на придорожные кресты, которые, по его мнению, придавали окрестностям польский вид. Дело дошло до того, что он начал насильно обращать в православие отдельные католические приходы, находившиеся среди православных. Наконец, мера применяемых в Литве все более жестоких средств дошла до критической отметки. А поскольку виной этому явилась не система правления, то после окончания восстания отстраненные Муравьевым от власти литовские министры обрушились на него с критикой. В результате Александр II вынужден был к ней прислушаться и в конце апреля 1865 года отправил Муравьева в отставку.

Еще хуже последствия восстания проявились на Волыни. Когда польские энтузиасты пошли в народ с целью доведения до него текста так называемой «Золотой грамоты», в которой Национальное правительство обещало русским равенство и гражданские свободы с наделением их землей, предоставлением свободы вероисповедания и использования русского языка в школах, судах и других земских учреждениях, то они натолкнулись на ненависть со стороны русского населения. Взбаламученное чиновниками, оно стало набрасываться на повстанцев и жестоко с ними расправляться.

Экспедиция, организованная в Галиции под командованием перешедшего границу генерала Юзефа Высоцкого, оказалась разгромленной российскими войсками возле поместья Радзивиллов. Затем известный заговорщик Зыгмунт Милковский еще до того, как смог прорваться на Подолье, был обезоружен румынами.

Скрывавшееся же в Варшаве Национальное правительство нашло себе применение, особенно после того, как к нему присоединились белые. Ему не подчинились только наиболее рьяные красные, которые, сохраняя отношения с неисправимым заговорщиком Мерославским, неизменно стремились захватить власть. Утомив своими выкрутасами более спокойные элементы, в августе они встали у руля. Их лидером был Игнаций Хмеленский.

При этом отрицательная сторона тайных правительств становилась все более опасной. Чтобы укротить непокорных и предателей в городах и деревнях, Национальное правительство и его различные инстанции в провинциях и боевых отрядах без всякого следствия выносили обвиняемым смертные приговоры и приводили их в исполнение с помощью так называемых «кинжальщиков» и «вешающих жандармов». И хотя Национальное правительство пыталось ограничить их действия, его указания не возымели никакого действия. Казнили виновных и невиновных, и поэтому все более погружавшееся в пучину террора общество начало от этого правительства отворачиваться. Вызвавшие же восстание благородные стремления, как в самом крае, так и за его пределами, приобрели мрачный оттенок, ибо русское правительство не преминуло раструбить об этом.

Другим средством, которым для оживления восстания воспользовалось Национальное правительство, явилось хищение из правительственной кассы Царства 3 602 460 рублей, совершенное сотрудниками этой кассы из числа поляков. Однако в результате Россия лишь получила в свои руки дополнительный аргумент относительно того, что чиновникам польской национальности доверять нельзя.

Тем не менее Велепольский, которого это происшествие затронуло больше всего, несмотря на разгар боев российских войск с повстанцами, сохранил за собой пост начальника гражданского правительства. Будучи отрезанным от общества, охраняемый в правительственном здании от покушений, он, однако, вопреки требованию уйти в отставку, держался, чтобы за границей не подумали, будто правительство отвергло все уступки.

Архиепископ Фелинский не остался с Велепольским до конца. Когда вспыхнуло восстание, 15 марта 1863 года он с учетом свершившегося факта направил царю письмо, призвав его «сделать поляков независимым народом, связанным с Россией только узами ее династии». Это письмо попало в заграничные журналы, и в июне Фелинского сослали в российский Ярославль. В июле же в отставку наконец был отправлен и Велепольский, который, будучи уже физически сломленным, уехал в Дрезден, где и пребывал до своей смерти в 1877 году.

Сложнее было удалить из Варшавы великого князя Константина. Его роль как наместника подошла к концу. Ведь попытка осуществления политики примирения провалилась, а для проведения все более жестких репрессий брат императора как исполнитель подходил менее всего. Поэтому в Варшаву направили генерала Берга, чтобы заменить великого князя в его отсутствие. Правда, перед выездом в Петербург Константин в последний момент добился от царя разрешения еще раз попытаться договориться с поляками. После этого он послал к находившемуся в Париже Замойскому полковника Бонтемпса, с заданием спросить его, захочет ли тот, идя рука об руку с великим князем, заняться успокоением края и занять пост начальника гражданского правительства с тем, чтобы создать соответствующие условия. При этом полковник Бонтемпс должен был предупредить Замойского, что в противном случае великий князь покинет Варшаву, а сам край станет добычей самого жесткого военного террора.

Однако Замойский, надеясь на вмешательство великих держав, ответил отказом, и великий князь покинул Варшаву. 31 октября Александр II направил из Ливадии Константину послание, в котором, поблагодарив его за труды на посту наместника Царства, пообещал, что тот сможет вернуться к данной работе после подавления восстания, «когда установленный порядок позволит мне возобновить начатое дело, когда обстоятельства предоставят возможность вновь ввести институты власти, принадлежащие Царству Польскому, что является одним из моих самых искренних и настоятельных желаний».

Трудно поверить в искренность этих пожеланий, которые, если только они не были продиктованы стремлением подсластить отзыв своего брата, были призваны скрыть истинную русскую политику по отношению к зарубежным странам. Ведь Наполеон III, проиграв кампанию по вмешательству в польские дела, в своей известной речи 5 ноября выдвинул идею о созыве европейского конгресса. Однако никакого отклика со стороны соответствующих правительств не последовало. Тем не менее польские повстанцы еще не теряли надежды.

Такую надежду, отвергая обвинения тех, кто выступал за прекращение восстания, в частности, выразил в своем послании к Национальному правительству от 24 февраля 1864 года князь Владислав Чарторыйский. Причем его надежды основывались на последствиях войны, которую Пруссия и Австрия развязали из-за датского Шлезвига. Однако уже в следующем послании от 24 апреля на основании аудиенции у императора Наполеона III и беседы с английским посланником Шарендоном он сообщил Национальному правительству, что полякам на Францию и Англию рассчитывать не стоит.

С октября 1863 года восстание возглавлял Ромуальд Траугутт. Однако к тому времени оно себя уже исчерпало и являлось больше видимостью, чем реальностью. Последними его отголосками были действия генерала Юзефа Гауке-Босака в Келецком воеводстве и ксендза Станислава Бжуски на Подляшье. Казнь же Траугутта и четырех членов Национального правительства, повешенных 5 августа 1864 года¹¹⁰ в варшавской цитадели, стала зримым свидетельством окончания восстания.

Перед этим, чтобы выбить оружие из рук восставших, император Александр 11 освободил крестьян в Царстве Польском указом от 2 марта 1864 года, согласно которому:

1) земля, остававшаяся в распоряжении крестьян в частных, административных и правительственных имениях, переходила в их полную собственность независимо от того, на основании чего эта земля ранее использовалась и какие повинности с ней были связаны;

2) с 15 апреля 1864 года крестьяне освобождались от всех повинностей в пользу помещиков, но в дальнейшем должны были уплачивать в казну поземельный налог;

3) помещики за недополученные платежи от крестьян получали компенсацию от правительства по ликвидационным грамотам.

Под освобождение не подпадали только созданные помещиками кабацкие поселения (фермы), мельничные слободы, поселения при кирпичных заводах и кузницах, а также поселения овцеводов, садовников и дворовой челяди, располагавшихся не в деревнях, а при фольварках, и, наконец, поселения егерей при поместьях, усадьбах или в помещичьих лесах.

При этом интересы помещиков не учитывались. Землю в собственность со всеми постройками и инвентарем получали не только крестьяне, имевшие не менее трех моргов, но и те, кто владел меньшими наделами, и даже дворовые слуги в случае обладания ими в деревнях собственным зданием с полоской земли. Причем значительной части безземельных крестьян, утративших ранее свои наделы в ходе так называемого «упорядочивания земель», на землях, покинутых до того крестьянами, а также в майоратских и казенных поместьях были дарованы земельные участки величиной вплоть до шести моргов.

С той же даты указом отменялась патримониальная юрисдикция помещиков и власть, связанная с должностью войта гмины, вместо которой вводились общие собрания гмин, состоявших из определенного числа крестьянских деревень и дворовых фольварков. При этом гминой управляло собрание, в котором имели право принимать участие все землевладельцы, обладавшие более чем тремя моргами земли, священнослужители и чиновники повятовой полиции. В свою очередь, данные собрания получили полномочия принимать решения по вопросам, касавшимся интересов всей гмины и избрания ее должностных лиц.

Исполнительную власть осуществлял войт с помощью старост громад. Он же вместе с присяжными вел гражданское и уголовное судопроизводство по мелким делам, играя роль тминного суда. Войту подчинялись солтысы, возглавлявшие отдельные деревни, то есть так называемые громады, входившие в состав гмины. В свою очередь, каждая деревня имела свое собрание, принимавшее решения по деревенским вопросам. Однако все эти органы тминных властей находились под широким надзором и руководством повятовых начальников, являясь послушными исполнителями их воли.

Участникам сельских громад предоставлялось право совместного осуществления рыболовства, охоты, общего использования пастбищ и сервитутов в сельскохозяйственных угодьях и в лесах фольварков. Им даже было предоставлено право пропинации, доход от которой, однако, следовало направлять в фонд процентных ставок по ликвидационным грамотам. Тем не менее сервитуты оставались настоящей язвой, осложнявшей отношения между крестьянами и владельцами фольварков с принадлежавшими им пастбищами и лесами.

Для проведения всей этой реформы, исключая суды и административные органы, царь создал Учредительный комитет в Царстве Польском под председательством наместника, Ликвидационную комиссию и Комиссии по делам крестьянства (от одной до четырех в каждой губернии). При этом, чтобы осуществить радикальные устремления на польской земле и излить ненависть к польской шляхте, к данным органам власти было привлечено множество деятелей из России. Так, в Учредительным комитете главную роль играл князь Черкасский и один из разработчиков указа по отмене крепостного права в России Милютин.

Они приложили немало усилий, чтобы польские крестьяне знали, что они обязаны владением землей именно русскому царю, не давая распространиться знанию о том, что идея их освобождения принадлежала польскому повстанческому правительству. А ведь в преамбуле указа об освобождении крестьянства сам царь Александр II сетовал на то, что отмена крепостного права, несмотря на его намерения, запоздала, обрушившись на помещиков Царства и польское восстание, признав тем самым, что оно все же сыграло определенную роль в освобождении крестьянства.

Предпринятое русским царем освобождение крестьянства тяжело отразилось не только на стремившейся сохранить крепостное право шляхте, но и на всем польском народе. Ведь в результате этого наиболее многочисленный класс крестьян отгородился не только от шляхты, то есть помещиков, но и от других слоев польского общества. Конечно, крестьяне сохранили польский язык и свою католическую веру, но при этом встали на сторону своего благодетеля – царя, и потребовалась смена поколений, прежде чем они освободились от такого заблуждения. При этом самоуправление гмин облегчило их отделение от помещиков, а доверие крестьянства завоевал российский крестьянский комиссар и начальник повятов. Потребовались годы, чтобы появилось новое поколение крестьян, освободившееся от воспоминаний о данном указе, и новое поколение помещиков, которое немало потрудилось для того, чтобы установить с освобожденными крестьянами доброжелательные отношения и начать втягивать их в совместную гражданскую работу, а также пробуждать у них национальное самосознание.

Тем не менее, несмотря на все эти негативные стороны, указ

1864 года явился точкой отсчета в охватившем все польское общество стремлении к возрождению страны и придал ускорение усилиям поляков по преодолению последствий разделов Речи Посполитой.

Восстание уже закончилось, но созданное для истребления его остатков полицейско-военное правление продолжало свою работу. Генерал-полицмейстер, заседавший в Административном совете Царства Польского и распоряжавшийся целой сетью военачальников, по-прежнему в полной мере проводил политику террора до мая 1865 года, а затем в несколько ограниченном масштабе до 1867 года. Грозный же литовский генерал-губернатор Муравьев в 1865 году ушел в отставку.

Тогда, как, впрочем, и сейчас, было трудно подсчитать последствия репрессий за восстание. Кроме погибших непосредственно в бою, насчитывалось около 400 повешенных или расстрелянных по приговору суда, более 4000 приговоренных к каторжным работам и 700 направленных в арестантские роты. Десятки тысяч были отправлены вглубь России или в Сибирь. Причем это коснулось в первую очередь литовских мелких шляхтичей, чтобы ослабить в Литве влияние Польши и католической церкви.

Конечно, освобождение крестьян на долгие годы превратило их в послушное орудие в руках российских властей. Но это не заставило крестьянство забыть польский язык и свою католическую веру. Вот почему, хотя помещики и потеряли в ходе отмены крепостного права больше, чем полагалось, польскость не понесла никаких потерь.

Однако наибольшим ударом для нее явилась конфискация 1660 поместий в Царстве и 1794 в Литве, которые после раздробления переходили в русские руки с тем, чтобы внедрить русский элемент в сердце Польши. Не случайно указ от 15 декабря 1865 года запрещал лицам польского происхождения приобретать имущество в Литве и Червонной Руси путем купли-продажи, оставляя им только наследственное владение по праву кровного родства, а дискредитировавшим себя гражданам предписывал в срок до двух лет продать свое имущество и выселиться из страны. В то же время различные положения данного указа облегчали русским переселенцам, в основном чиновникам, приобретение имений. Указ же от 1869 года подтвердил контрибуцию, которую Муравьев наложил на польские поместья и определил ее как 5-процентную пошлину, уплачиваемую лицами польского происхождения в литовско-русских губерниях.

Система преследования польскости развивалась уже во время восстания. В результате не только русское дворянство из разных губерний, но и все либеральные и прогрессивные элементы, на которых рассчитывали вожди польского восстания, присоединились к мести в отношении поляков и отняли у них всякую организационную, национальную и церковную идентичность. Им казалось, что только так можно было предотвратить опасность новых польских восстаний и нового иностранного вмешательства. При этом громче всех звучал голос Каткова¹¹¹, который в широко читаемом издании требовал «объединения» и русификации.

Такое требование имело теперь иное значение, чем после 1831 года, так как в русском обществе заметно возросла численность и значение бюрократии, готовой взять на себя эту задачу в Польше. Теперь уже не только генералы и сановники, имевшие заслуги при усмирении восстания, набросились на конфискуемые поместья. Наряду с ними в конторы устремилась голодная толпа русских писарей, чтобы вытеснить из них поляков. Причем все они, скорее всего, по своим убеждениям являлись демократами, почти революционерами. Возмущенные тем, что польское восстание помешало развитию демократических реформ в России, они ринулись в Царство Польское и отобранные у Польши провинции, чтобы сломить там господство шляхты и по простоте душевной претворить в жизнь свои демократические убеждения. При этом их вовсе не заботило то обстоятельство, что, действуя как орудие царского деспотизма, они укрепляли его в Польше, а тем самым и в России.

Между тем для проведения новой политики в Царстве Польском существовавшие там власти, хотя они в ходе восстания и ставили русских во главе своих учреждений, не годились. Для этого требовались другие органы, состоящие из одних россиян. Причем в момент падения восстания таких образовалось два. Одним из них был Организационный комитет, созданный в Варшаве под председательством наместника и обладавший законодательной, а также исполнительной властью, определенной царскими указами. Первоначально задуманный для осуществления освобождения крестьян и создания новой тминной организации, он расширил сферу своей деятельности, чтобы ввести в Царстве Польском систему русских губерний. Однако сделать это он мог, только добиваясь повышения авторитета монарха и его новых указов. Поэтому Александр II и учредил при себе в Петербурге отдельный Комитет по делам Царства Польского.

В 1866 году с отмены отдельного бюджета Царства Польского и подчинения его акцизов Министерству финансов Российской империи началась так называемая унификация. В том же году на заседании вышеназванного комитета Александр 11 заявил, что общей целью всех проводимых в Царстве Польском преобразований является окончательное и органическое слияние этой части государства с другими его частями, и поручил постепенно, но как можно скорее упразднить правительственные комиссии и все центральные органы, свернуть деятельность Административного и Государственного советов и, подчинив их министерствам в Петербурге, осуществить единство в работе правительства империи. И эта задача была выполнена быстро.

В конце декабря 1866 года в Царстве Польском была введена новая организация из десяти губерний и 85 повятов (уездов) по российскому образцу, которым было передано рассмотрение вопросов, связанных с деятельностью католического духовенства.

При этом назначенным из России губернаторам и начальникам повятов для осуществления военно-полицейских функций придали в помощь русскую жандармерию и земскую стражу¹¹².

Было упразднено отдельное почтовое управление, а в начале 1867 года – Счетная палата и отдельное контрольное финансовое управление. В том же году вопросы связи передали соответствующему министерству, а на месте упраздненной правительственной казначейской комиссии возникла временная коллегия, которую затем также передали соответствующему министерству. Была свернута и деятельность комиссии вероисповеданий и общественного просвещения, что восстановило упраздненные ранее научные округа как министерские органы. Также оказались ликвидированы Государственный совет и существовавшая еще при наместнике дипломатическая канцелярия. В 1868 году была упразднена и комиссия внутренних дел.

Формальное упразднение Административного совета, то есть отдельного правительства Царства, было осуществлено указом от 15 июня 1868 года, а его функции, какие не были переданы в ведение русских министерств, оказались распределенными между наместником и Учредительным комитетом. В 1870 году было принято решение преобразовать Банк Польши в пункт обмена Государственного банка с лишением его права выпуска собственных кредитных билетов. В 1871 же году новая административная организация Царства Польского и освобождение крестьянства были уже настолько осуществлены, что в апреле возник вопрос об упразднении и Учредительного комитета.

Однако оставалось еще самое трудное дело – внедрение в Царстве Польском русского права и судебной системы. Этим и озаботился Учредительный комитет, создав отдельную юридическую комиссию. Занималась данным вопросом также личная канцелярия монарха. Тем не менее суды по русскому образцу были учреждены и открыты только в июле 1876 года. Исключение, правда, составили суды присяжных и избрание мировых судей. Был введен Уголовный кодекс России, но с отменой кодекса Наполеона, с которым русское гражданское право не могло поспорить, и польского ипотечного права решили повременить. Поэтому польский нотариат и казначейская прокуратура сохранялись.

С введением русской организации органов власти в Царстве Польском и с назначением в них русских чиновников было связано и введение в них русского языка в качестве официального. Такое происходило сначала по факту, против которого возражать никто не смел, но затем это было санкционировано юридически. Указ от 11 марта 1865 года о сворачивании комиссии внутренних дел определил, что административным языком должен быть русский.

Поляки удержались только на низших чиновничьих должностях, на которые кандидатов из числа россиян найти не удалось, хотя правительство и оплачивало переезжающим в Царство Польское расходы по переселению и предоставляло различные льготы.

Последним наместником Царства Польского был генерал Берг. После его смерти в 1874 году во главе Царства Польского поставили Павла Евстафьевича Коцебу, но уже только в качестве генерал-губернатора, как и в других областях Российской империи, в частности в Вильно и Киеве. На этом государственное своеобразие Царства Польского закончилось, а название «Царь Польский» осталось лишь в титуле российского императора¹¹³. Губернии же, подчинявшиеся варшавскому генерал-губернатору, пытались называть Привислинским краем.

Отняв у польского народа строй, в котором он мог развиваться, поляков водрузили в прокрустово ложе, каковым для него явилась русская организация. Распустив существовавший в Варшаве Благотворительный совет, российское правительство пошло еще дальше и решило отравить исторические корни, а также исказить истинные факты народной жизни с помощью русской школы.

Уже 11 сентября 1864 года Александр II издал указ о введении нового закона о школах, датированного Югендгеймом, где, изменив прежний закон 1862 года, установил принцип, согласно которому каждая населяющая Царство национальность должна была иметь свою школу, и, признав население, исповедующее грекоуниатскую веру, русским, во исполнение данного принципа ввел для него русские школы. Причем одна русская гимназия согласно этому указу была открыта в Варшаве.

Стараясь не раздражать польских крестьян, которых правительство пыталось склонить на свою сторону, указ поощрял их в учреждении польских школ, в которых русский язык должен был становиться предметом изучения лишь по требованию громады. Однако дуновение этого либерального поветрия длилось не долго. У руля встал реакционный министр Дмитрий Толстой, и под его влиянием новый школьный закон от 1866 года стал предусматривать уже два типа средних школ – русскую и смешанную. Причем преобладал первый тип, а второй служил своеобразным переходом, где русскую историю и географию сразу же преподавали на русском языке, а через два года обучения – историю, географию, физику и математику на том же языке.

В 1869 году русскими стали уже все средние школы, а польский язык разрешалось использовать только при изучении религии. Причем такое положение распространялось и на частные школы. При этом польский язык должен был преподаваться на русском языке, как у учеников русской национальности.

Одновременно вместо Польской главной школы 24 октября 1869 года в Варшаве был открыт русский университет, а затем Сельскохозяйственный и лесной институт в Пулавах.

В результате на польской земле на месте разрушенной польской школы возникла русская гимназия и высшая школа с русскими учебниками и учителями, враждебными всему польскому. И хотя поляки сначала хотели избегать ее, но, подчиняясь необходимости, вынуждены были все же посылать в нее свою молодежь, так как возможности отправлять ее в польские школы в Галиции не было.

Потеряв собственную административную систему и собственную школу, польское общество все еще могло рассчитывать на организацию своей католической церкви, которая отличалась от Русской православной церкви, но царь Александр все больше склонялся к преследованию польских католических священников за их участие в последнем восстании. Решив сломить независимость католической церкви, он не колебался при выборе средств и, прибегая к насилию, не оглядывался на ее главу и действовал ей наперекор. Причем удары, какие он, преследуя эту цель, наносил по католической церкви, носили последовательный характер.

Первым ударом явился указ от 8 ноября 1864 года, во исполнение которого было закрыто множество монастырей, обвиненных в поддержке восстания. Остальные же Александр II отдал под юрисдикцию епархиальных епископов, выведя их из-под власти провинциальных и монашеских генералов, лишив их тем самым всякой автономии. Забрав монастырские земли и запретив собирать пожертвования, он предоставил монахам скромные площади, ограничил их численность и наложил запрет на прием послушников до тех пор, пока их количество в результате вымирания не достигнет минимума.

Этому же намерению соответствовал и указ от 26 декабря 1865 года. По нему светское духовенство¹¹⁴ потеряло все свое имущество, служившее ему средством к существованию, и стало получать правительственную пенсию, размеры которой, начиная с викария и кончая епископом, соответствовали занимаемому положению. Причем занятие всех должностей, в том числе даже высших, зависело от разрешения правительства, а любое сопротивление его приказам грозило изгнанием в административном порядке в отдаленные места России.

Национализировав, таким образом, католическое духовенство, Александр II прилагал все усилия, чтобы вывести католическую церковную иерархию из-под власти Святого Престола. Так, указ от 22 ноября 1866 года под угрозой тяжелого наказания запретил все контакты с Римом, указ от 4 декабря того же года отменил конкордат 1847 года, а указ от 22 мая 1867 года подчинил епископов Царства Духовной коллегии в Санкт-Петербурге, расширив сферу ее деятельности. При этом речь шла, конечно, о том, чтобы, оборвав все связи между польским духовенством и Римом, создать некую независимую польскую церковь, а затем перевести ее в православие.

Все это происходило в постоянной борьбе и под протесты Святого Престола, что проявилось уже с началом польского восстания. В частности, папа Пий IX, помня о пагубных последствиях осуждения папой Григорием XVI польского восстания в 1832 году, не хотел следовать этому примеру, но и не желал присоединяться к демаршу великих держав по польскому вопросу. Избрав промежуточный путь, он написал 21 апреля 1863 года Александру II письмо, в котором, осуждая участие духовенства в политической агитации и в вооруженной борьбе, подчеркнул, что одной из главных причин этого является ограничение юрисдикции епископов и папы римского. На это Александр II ответил, что причина зла кроется в союзе духовенства с революцией. Тогда папа в августе, сжалившись над подвергавшимися гонениям поляками, организовал шествие и помолился за Польшу, а год спустя, 24 апреля 1864 года, произнес речь, в которой публично обвинил царя в подталкивании польского народа к бунту творимыми в Царстве Польском жестокостями и притеснениями католиков под прикрытием действий по подавлению восстания. При этом он добавил следующее: «Мы умеем отличать социальную революцию от борьбы за свои права народа, который борется за независимость и веру, отстаивая свою религию».

27 декабря 1865 года на аудиенции у папы римского российский дипломат барон Мейендорф допустил неслыханное для его положения высказывание, заявив, что католицизм означает то же, что и революция, на что Пий IX указал ему на дверь. Когда же указы, разрушавшие организацию церкви в Польше, начали следовать один за другим, а Каменецкая епархия была упразднена и польские епископы и высшее духовенство подверглись ссылке вглубь России, папа на консистории¹¹⁵ 29 октября 1866 года, осудив восстание, выдвинул публичную жалобу в отношении гонений на церковь в Польше и велел объявить сбор документов, подтверждающих эту жалобу. 17 октября 1867 года в энциклике, адресованной всем епископам мира, он осудил уже Римско-католическую духовную коллегию в Санкт-Петербурге как нелегитимный орган власти и запретил российским католическим епископам принимать участие в ее работе.

Давление со стороны папы усиливалось, так как польское духовенство в своем сопротивлении оказалось слабым. Исключение составил епископ Винценты Попель. После отказа послать своего делегата в Санкт-Петербургскую коллегию, в 1867 году он был сослан. Когда же приславший своего делегата епископ Лубенский по требованию Рима отозвал его, то тоже немедленно был сослан и умер в пути. И тогда другие епископы и епархиальные администраторы, испугавшись правительства, послали делегатов, оправдываясь тем, что не хотят сделать епархии жертвами анархии. Нашелся и епископ in partibus¹¹⁶ Станевич, управлявший Могилевской архиепархией, а также настоятель доминиканцев Стацевич, которые заняли посты в Римско-католической духовной коллегии в Санкт-Петербурге и не отказались от них, несмотря на предостережения Рима и угрозы отлучения от церкви.

Уверившись в победе, российское правительство продолжило свою направленную против католической церкви политику, решив ввести русский язык для дополнительных богослужений, то есть для проповедей, песнопений и молитв. Причем сделано это было, казалось бы, в безупречной форме, ибо царь, не нарушая латинской литургии, лишь «позволил» ввести русский язык там, где этого требовало духовенство и население. Однако трудно представить, что католическое население Литвы, состоявшее из поляков, белорусов и литовцев и совсем не говорившее по-русски, выражало такое желание. По всей видимости, правительство надеялось, что его служители из числа духовенства воспримут проявление царской воли как намек. И оно, несомненно, знало, что за такой русификацией богослужения последует переход в православие.

Поэтому оглашению такого царского «позволения» и воспротивился луцко-житомирский епископ Боровский, за что был отправлен в ссылку. А вот у администраторов Могилевской епархии Станевича, Виленской епархии Жилинского и Минской епархии Сыгетинского никаких сомнений не возникло, и, занявшись поиском добровольцев среди своих священников, они приступили к работе по переводу на русский язык катехизисов и книг для богослужения. И дело начало продвигаться.

Однако, считаясь не столько с мнением духовенства, сколько населения, для которого нападки на польский язык при богослужении ассоциировались с гонением на веру, русское правительство, отстранившее от всего Святой Престол, вдруг решило, что его согласие на введение русского языка при богослужении может устранить все возникшие препятствия. Поэтому, желая получить это согласие, оно изменило свое поведение, в 1871 году согласилось заполнить вакантные епархии и даже было готово пойти на уступки в вопросах, связанных с Римско-католической духовной коллегией. Ограничив ее деятельность только экономическими вопросами указом от 2 марта 1875 года, оно добилось того, чтобы Рим согласился на такую организацию. Между тем дело о получении разрешения на введение русского языка продвигалось со скрипом, поскольку Рим с принципиальным ответом не торопился.

Не дождавшись ответа, русское правительство приступило к упразднению унии, еще остававшейся в единственной епархии, охватывавшей Холмщину и Подляшье. Причем прелюдией к таким действиям послужило признание русскими русинов-униатов и учреждение для них в 1864 году русской школы. Затем последовало упразднение пяти базилианских монастырей¹¹⁷, считавшихся опорой унии и польскости. При этом в 1865 году это было осуществлено таким образом, чтобы собрать всех монахов в одном монастыре в Варшаве для затруднения им оказания влияния на население Холмщины. Потом там планировалось распространить православие по образцу, проторенному в 1839 году на Белой Руси.

Правительство учитывало горячую привязанность населения в данных областях к унии и понимало, что открыто вводить православие с помощью православных епископов и священников там не годилось. Поэтому сначала из Галиции оно привезло униатских священников, издавна преданных России и православной церкви, затем в 1868 году сослало в Вятку упорно выступавшего за унию епископа Кулинского, поставив на его место каноника Вуйчицкого, а потом с согласия Рима епископом был назначен каноник Куземский, являвшийся во Львове главой москалофилов при соборе Святого Юра.

Пропаганда началась с очищения унии от римского налета, введения православной литургии и православных обычаев, а также изгнания не желавших этому подчиняться священников. Причем многие из них отправились в Галицию, где их горячо приветствовали поляки и неохотно встречали русские священники, опасавшиеся, что прибывшие могут занять лучшие приходы.

В условиях все более открытой пропаганды православия Куземский начал колебаться, стоит ли ему совершить вероотступничество, и в 1871 году подал в отставку. Тогда на его место администратора епархии власти назначили тоже прибывшего из Галиции Марцелия Попиэля, не имевшего никаких угрызений совести.

Введение православной литургии пошло путем жесточайшего давления со стороны воинских частей на население, не желавшее признавать присылаемых правительством отступников. Когда же кровавые репрессии распространились на территорию унии, папа Пий IX в энциклике галицким епископам от 13 мая 1874 года осудил тех, кто принял православные обряды. Но это не помешало тому, что 2 марта 1875 года под давлением властей и под руководством Попиэля большинство приходов перешло в православие. Затем 6 апреля Александр II принял делегацию, заявившую об отступничестве от Римско-католической церкви, и поблагодарил за это Господа Бога.

Тогда те, кто православия не принял, так называемые строптивые, избегавшие посещения православны храмов, стали искать религиозного утешения у священников, которые, как и в первые века христианства, оказывали его тайно, рискуя в случае обнаружения этого оказаться в тюрьме. Местное же католическое духовенство от признания православия воздерживалось, грозя суровыми наказаниями и даже упразднением приходов у «обращенных» униатов.

Одновременно из-за границы начали прибывать миссионеры, распределять которых среди верующих с разрешения Рима взялся глава иезуитов во Львове. При этом Святому Престолу в вопросе по отмене унии пришлось ограничиться лишь одним протестом. Попытки же русского правительства перевести католические богослужения на русский язык окончились в 1877 году твердым запретом этого со стороны Рима и отлучением от церкви руководившего данным процессом Жилинского.

По настоящему велению Провидения случилось так, что, когда одна область Польши – Царство – утратила условия национального развития, другая ее часть – Галиция – их получила. Первая со столицей в Варшаве обладала традицией государственного существования, которая была прервана лишь восстанием 1830 года, тогда как вторая, искусственно отделенная от Речи Посполитой в ходе ее первого раздела, вообще не имела такую традицию, а политические реформы четырехлетнего сейма и Эдукационной комиссии ее не затронули. При этом оккупационные власти превратили эту часть Речи Посполитой в одну из провинций огромной империи с абсолютной монархией¹¹⁸, так как государственный сейм, какой она получила по примеру других коронных областей, имел лишь видимость народного представительства.

Подвергавшаяся произволу иностранной бюрократии и германизации в учебных заведениях, а также в госучреждениях, Галиция боролась с обрушившимися на нее тяготами во имя сохранения своей национальной самобытности. При этом ее власти заботились не об экономическом развитии данного края, а скорее о том, чтобы приносить пользу наследственным владениям Габсбургов, для чего без зазрения совести распродавались крупные коронные и церковные поместья, поднимались налоги и производился чуть ли не поголовный призыв в солдаты. Край был истощен и беден.

Единственным прогрессивным шагом, который в нем был сделан, возвысив край над Царством Польским, явилось освобождение крестьян от крепостной зависимости и закрепление за ними их земельных наделов, что было сделано сразу после включения Галиции в состав Австрийской империи. Полное же освобождение крестьянства произошло уже позже – после жуткой резни 1846 года¹¹⁹. Поэтому в конституционную эпоху, которая открылась в 1860 году для Австрии, а следовательно, и для Галиции, после проигранной кампании в Италии и банкротства абсолютной и централизованной системы, необходимости бороться за освобождение крестьян уже не было.

Императорской грамотой от 20 октября 1860 года, изданной по инициативе назначенного министром графа Агенора Голуховского, была провозглашена конституция, основанная на парламентах коронных областей и Государственном совете, состоявшем из делегатов от этих областей и созывавшемся только для решения общих для всех вопросов.

Однако против такой федерации государства возникла оппозиция в централистских и либеральных кругах. Голуховского отправили в отставку, а претворение в жизнь октябрьской грамоты было поручено либералу, а заодно и немецкому централисту Шмерлингу. Он осуществил все быстро, и уже 29 февраля 1861 года вышел императорский указ об организации Государственного совета и определении общих сфер его деятельности, предоставив в пределах этого диапазона узкую компетенцию национальным парламентам. Организация же этих национальных парламентов определялась в отдельных постановлениях, оставляя, однако, за ними право отправки депутатов для формирования палаты депутатов Государственного совета. При этом наряду с этой палатой была создана также равноправная с ней палата лордов, состоявшая из вирилистов¹²⁰, то есть наследственных и пожизненных членов.

Образ конституционной жизни, какая проявилась на первом галицком сейме, открывшемся 15 апреля 1862 года, заставлял мыслить трезво. Согласно соглашению Королевства Галиции и Лодомерии с Великим княжеством Краковским, сейм должен был состоять из епископов трех обрядов, ректоров Краковского и Львовского университетов и 141 депутата, в частности из 44 депутатов, избираемых крупными землевладельцами, 23 депутатов от городов и торговых палат, а также 74 депутатов от остальных гмин, избираемых по одному от каждого повята.

Такое распределение мест благоприятствовало курии, представлявшей сельские гмины и небольшие городки, население которых было темным и политически незрелым, и ставило в невыгодное положение курию горожан и крупных землевладельцев, в которых концентрировалась интеллигенция, несшая в себе политическое сознание польского общества. И такое распределение мест Шмерлинг осуществил совершенно сознательно для недопущения польского большинства в галицком сейме. Ведь сельская курия под давлением немецкой бюрократии, за редким исключением, избирала в западной, чисто польской, части края депутатов из крестьян, а в восточной, польско-русской части – депутатов из крестьян и руководимых ими русских священников.

Крестьянские депутаты прибывали на заседания сейма с глубокой неприязнью к помещикам, опасаясь, что сейм может вернуть крепостное право, и требовали «лесов и пастбищ», так как регулирование сервитутов еще не проводилось. Они верили только бюрократии, а русские депутаты из священников и крестьян добавляли к социальной ненависти страх перед польским превосходством и служили в сейме и Государственном совете послушным орудием в руках правительства. Поэтому позиция польской интеллигенции в галицком сейме носила в основном оборонительный характер, что заставляло ее представителей держаться вместе.

Их политика, отходя от намерений, продиктованных чувствами и воображением, вынуждена была опуститься на землю суровой действительности и начать готовить выход из сложившихся тяжелейших условий. Они начали с торжественной декларации о недопустимости восстановления крепостного права, единодушно принятой для успокоения крестьян по просьбе графа Адама Потоцкого, а также с благодарности монарху за предоставление конституции, поручив департаменту края разработать проекты по введению польского и русского языков в учебных заведениях, административных и судебных органах.

Осторожная политика польской интеллигенции была продиктована тем, что на сейме она не обладала явным преимуществом по отношению к темным крестьянским и русским депутатам, а потому не могла позволять себе им противодействовать и выдвигать далекоидущие требования. Это не являлось результатом политического отрезвления, что сразу же проявилось в той позиции, какую эта интеллигенция заняла по вопросу событий, происходивших в Царстве Польском. В результате политический романтизм господствовал и в Галиции, поскольку вера в могущество Наполеона III заглушала благоразумие. К тому же политика Велепольского не находила понимания и поддержки даже у консервативных краковских помещиков, с которыми его связывали личные отношения. Издание же «Время» выступало против его политики уже с момента основания Сельскохозяйственного общества и оказывало значительное влияние на нравы в Царстве Польском, несмотря на то что Велепольский блокировал критику своего правления строгой цензурой.

В Галиции образовались два политических лагеря, соответствовавшие Красному и Белому комитетам в Царстве Польском. При этом включавший в себя наиболее горячие головы тайный галицкий Верховный совет с двумя отделениями, в Кракове и во Львове, действовал как орган красных, а с началом восстания в Царстве Польском принялся собирать так называемый «народный налог» и переправлять через границу повстанческие отряды.

Помимо этой заговорщической организации возникло также общество консервативных помещиков, выступавшее против восстания и видевшее всю его опасность. Но когда Наполеон III после русско-прусской конвенции изменил свою политику и высказался в пользу польского восстания, эта новость быстро дошла до краковских помещиков, которые поддерживали близкие отношения с «отелем Ламбер»¹²¹, и тогда галицкие помещики, как и в Царстве, тоже перешли на сторону восстания. Однако, опасаясь радикальной направленности Национального правительства и его галицкой ветви, они создали два тайных комитета – в Кракове и Львове, которые занялись поддержкой восстания, но в своих интересах.

В краковском комитете возникла идея установления диктатуры Лангевича, которая должна была предотвратить диктатуру Мерославского. Но обе себя скомпрометировали, и тогда Национальное правительство снова взяло на себя руководство восстанием. Направив своих уполномоченных в Краков и Львов, оно предприняло усилия по объединению в Галиции всех повстанческих организаций, как это было сделано в Царстве Польском

В Кракове такое удалось, а вот возглавляемый молодым князем Адамом Сапегой львовский комитет начал настаивать на своей автономии. Когда же Австрия изменила политику в отношении восстания и в сентябре 1863 года арестовала членов организации, их место заняли другие, а в ноябре Национальное правительство создало свои отделения в трех областях – Краковской, Львовской и Тарнопольской¹²².

Протестные действия замедлились, но не прекратились. В результате Галицию тоже не обошли стороной акты кровавого террора, исходившие либо от Национального правительства, перешедшего в руки радикалов, либо от сформировавшихся вне его радикальных союзов. И только когда 27 февраля 1864 года в крае было введено осадное положение, поддержке восстания положили конец. Вновь заработали военные суды, и опять стали заполняться тюрьмы.

Дата проведения галицкого сейма, который планировалось созвать 12 января 1863 года, для того чтобы не солидаризироваться с восстанием, была перенесена на более поздний срок, а сам он должен был проходить в закрытом режиме. Зато дебаты провел Государственный совет в Вене, где польские депутаты набрались горького опыта. Как автономисты, они находились в оппозиции к правительству, которое получило более горячую поддержку со стороны русских депутатов, за что заплатило им в языковом вопросе в Галиции.

Ранее там внутренним канцелярским языком являлся немецкий, но с 1859 года люди обрели возможность подавать свои заявления также на польском и русском языках и получать ответ на таких же языках. Теперь русинам предоставили право подавать заявления не на латинице или с использованием церковного алфавита, а писать от руки буквами, взятыми из русской азбуки. Кроме того, в немецком университете во Львове помимо кафедры русского языка и литературы были созданы две кафедры русского права, в задачу которых входило создание русской юридической терминологии.

Однако система Шмерлинга разбилась о решительное сопротивление венгров, требовавших восстановления своей конституции 1849 года. Министром стал консерватор граф Белереди, приостановивший действие конституции Шмерлинга и призвавший сеймы коронных областей к более детальным обсуждениям назревших вопросов.

Затем осужденные за участие в последнем восстании вернулись домой по амнистии, осадное положение в крае было снято, а галицкий сейм, созванный 23 ноября 1865 года, заседал до 28 апреля 1866 года, обсуждая организацию самоуправления Галиции. При этом наиболее шумные и горячие обсуждения проходили главным образом по проекту тминной организации.

Краковские депутаты выступали за гмину, в состав которой, кроме деревенской громады, должны были входить также помещичьи фольварки, чтобы объединить крестьян и помещиков в совместной работе. Однако полное отделение сельской гмины от так называемых приусадебных фольварков, осуществленное в 1855 году после отмены попечительства, сохранялось, так как помещики из восточной части страны не хотели смыкаться с русским населением, а предубеждение русских и польских крестьян в отношении помещиков было так велико, что они не желали допускать владельцев этих приусадебных фольварков в свои гмины.

Поэтому приусадебные территории сделали самоуправляемыми единицами, причем настолько отделенными от сельских гмин, что каждая из них должна была удовлетворять свои потребности отдельно, и только расходы на содержание школ, костелов и дорог покрывались совместно. При этом усадьбы и гмины обязаны были объединяться на совместных собраниях только на уровне повятового самоуправления, на которых помимо делегатов от курии крупных землевладельцев и от курии сельских гмин должны были заседать также делегаты городов и поселков. Возглавлял же такое самоуправление Национальный департамент, состоявший из избранных от курии сейма делегатов. Он действовал постоянно, а руководил им маршал ок края, назначаемый императором.

Однако не успел сейм свою работу по построению самоуправления закончить, как на Австрию, а вместе с ней и на Галицию, обрушилась настоящая катастрофа. Дело заключалось в том, что, проводя шаткую и двуличную политику, цепляясь за свое влияние в Италии, соревнуясь с Пруссией за корону Германского рейха и не решаясь на союз с Наполеоном III, Австрия ввергла себя в войну на два фронта. Она выиграла у итальянцев битву при Кустоце и морское сражение при Лиссе, но 3 июля потерпела крупное поражение от Пруссии при Кениггреце и, вынужденная просить мира, была рада, что заплатила за него лишь уходом из Италии и Германской империи, контроль над которой получила Пруссия. Поэтому с проведением внутренней реформы монархии больше медлить было нельзя, и ее начал назначенный министром иностранных дел барон фон Бейст.

Когда император в собственноручном письме от 13 октября обратился к своим народам, поляки на галицком сейме сочли момент подходящим, чтобы принципиально определить свое отношение к монарху. При этом обращение к престолу резюмировалось следующим заявлением: «Не боясь отступить от национальной идеи и с верой в миссию Австрии… мы стоим и хотим стоять с Тобою, Ваше величество».

Эти слова явились симптомом того поворота, что произошел в польском обществе в Галиции. На него повлияли печальный опыт повстанческой политики и угроза панславизма, который после подавления восстания поднял голову в России и, открыто угрожая Австрии, напрямую угрожал и Галиции. Идея опереться на монархию Габсбургов, зародившаяся в сознании польских политиков после разделов Польши и проявившаяся в повстанческом правительстве 1831 года, теперь казалась единственным спасательным кругом не только для поляков в Галиции, но и для польского народа в целом.

Политика, продиктованная чувством и воображением, закончилась, и к польским умам наконец нашла доступ политика жесткой реальности в Галиции. Ее продвигал снова назначенный наместником Голуховский, нашедший сильного союзника в лице на редкость трезвого и основательного политика Флориана Земялковского, поплатившегося за свой патриотизм заключением в австрийской тюрьме. Он связался с Адамом Потоцким, который еще в 1848 году высказался за опору на Австрию, и тот, хотя многие его взгляды и отличались от мнения Голуховского, положил эти разногласия на алтарь общественного блага. Тогда краковские депутаты объединились с подольскими депутатами, в результате чего на свет появился адрес, на который разрушаемое соперничеством между Замойским и Велепольским Царство не отреагировало. Между тем за проавстрийскую политику высказался и князь Владислав Чарторыйский, в результате чего влияние эмиграционной политики отеля «Ламбер» и его офиса закончилось.

Галицким политикам было легче определить направление своей дальнейшей политики вместе с Австрией, чем идти против нее и непоколебимо поддерживать политическую борьбу, ареной которой Австрия стала в ближайшем десятилетии. Призванный осуществить реорганизацию монархии министр Бейст начал ее с заключения соглашения с Венгрией. Она была признана отдельным государством, связанным с остальными областями короны только общей дипломатией и армией, общей казной для их нужд и общим институтом по принятию бюджета. При этом признание такого урегулирования Бейст решил провести через венский Государственный совет и призвал сеймы австрийских областей направить в него своих делегатов.

Это возмутило австрийских славян, которые, почувствовав себя ущемленными в результате удаления из Государственного совета венгров, осудили майоратизацию в интересах немецкого большинства. Однако еще больше возмутила предлагаемая майоратизация феодалов в областях чешской короны, которые до того медленно сближались с простым народом и его языком, но пока не смогли играть такую же роль, какую играли венгерские магнаты в областях своей короны. Против признания соглашения с Венгрией выступили и сеймы Чехии и Моравии, а также сейм словенской Крайны, которые отказались посылать своих делегатов в Государственный совет. Тогда их немедленно распустили и назначили новые выборы, чтобы под давлением властей получить на них требуемое большинство.

В 1867 году галицкий сейм оказался на перепутье. При этом значительное число польских депутатов, в том числе и краковские консерваторы, были готовы начать борьбу с правительством под федералистским лозунгом. Но такая борьба не нравилась многим депутатам, последовавшим за наместником Голуховским и Земялковским, поскольку перспективы победы были весьма сомнительны. К тому же венгры вызывали у поляков гораздо больше симпатий, чем чешские феодалы и чехи вообще, которые из неприязни к немцам заигрывали с Россией и в том же году отправились на панславистский съезд в Москву.

Большое расширение автономии края, которое ожидалось в случае победы федералистов, не было сбалансировано тем, что во внешней политике способствовало сближению Австрии с Россией. Роспуск сейма и новые выборы под давлением правительства угрожали бы большинству, состоявшему из русинов и польских крестьян. Поэтому после бурных дебатов 2 марта 1867 года сейм большинством голосов и принял решение направить делегатов в Государственный совет, к чему присоединись и русины.

Сейм решил получить национальные и автономные концессии от немцев. Это был более верный путь, потому что такое обеспечивало польское политическое влияние во внутренних делах Галиции и защищало ее от посягательств враждебной бюрократии, обеспечивая полякам поддержку со стороны венгров как их постулатов во внутренних делах, так и польского вопроса во внешней политике.

И такая практическая политика вскоре действительно принесла свои плоды. Сейм еще в 1865 году принял два законопроекта – один о языке преподавания в начальных и средних школах, а другой о краевом школьном совете. За то, что в Государственном совете поляки проголосовали за соглашение с Венгрией и приняли участие в обсуждении основных законов австрийской части империи, они получили одобрение закона о языке обучения, пробившего брешь в системе германизации учебных заведений, а также разрешение по императорскому указу на учреждение краевого школьного совета как высшего органа по делам начальных и средних школ. Причем разработанный сеймом устав этого совета основывался на польских традициях и призывал управлять учебными заведениями представителей всех заинтересованных в этом сил, то есть правительства, церкви, органов местного самоуправления и науки, что являлось исключением для Австрии, где руководство учебными заведениями, в первую очередь начальными школами, на основании заключенного в 1855 году конкордата со Святым Престолом было передано духовенству. Австрийские епископы, конечно, не замедлили выразить по этому поводу протест, что не помешало, однако, претворению в жизнь вышеназванного устава.

Кроме того, в 1868 году поляки добились отмены деления Галиции на две административные провинции, и ее деление на западную и восточную сохранилось только в двух апелляционных судах. Помогал же им в этом вопросе в Совете министров министр сельского хозяйства граф Альфред Потоцкий. Однако уже в следующем году польской политике в Австрии стала угрожать новая неприятность.

Причиной ее послужило то, что чехи, потерявшие в результате правительственного давления и коррупции большинство в чешском и моравском сеймах, не только не приняли участия в обсуждении соглашения с Венгрией и новой конституции, но и, прикрывшись указом императора Фердинанда I от 1628 года относительно чешских областей, начали осуществлять пассивное сопротивление австрийским властям, что мешало мирному урегулированию отношений в империи. Тем не менее многие поляки, еще не смирившиеся с новой польской политикой, испытывали искушение пойти по стопам чехов, отказаться признавать слишком централизованную новую конституцию, попытаться изменить ее в федералистском направлении и покинуть Государственный совет. Не случайно во Львове под руководством Смолки была основана и стала активно действовать Демократическая партия федералистской направленности.

Для правительства же польская делегация в Государственном совете ввиду ухода из него чехов казалась более чем желанным союзником. Поэтому оно разработало проект торжественного путешествия императорской четы в Галицию с политическими целями, чтобы демонстративно обозначить отношения поляков с короной и повлиять на их образ мыслей как раз в то время, когда на соседнее Царство обрушились наиболее жестокие репрессии. И надо признать, что намерение организовать такую поездку, к которой уже все было подготовлено, сильно повлияло на настроения поляков. К тому же многие из них понимали, что национальные интересы не позволяют им поддерживать чешские политические планы. А они сводились к тому, чтобы, заполучив в империи схожее с Венгрией положение, подтолкнуть Галицию к занятию прежней позиции, а во внешней политике поддержать курс на сближение с Россией.

Федеральное устройство государства могло, конечно, обеспечить Австрии лучшее будущее. Но поляки вовсе не собирались ломать за него копья, жертвуя своими интересами. Поэтому предложение Смолки о переходе к пассивной оппозиции не получило в сейме большинства. Но возникла идея потребовать отделения самой Галиции, то есть расширения и установления ее автономии. Причем примером в этом явилась Венгрия, предоставившая весьма широкую автономию Хорватии.

От такой политики поляков стал предостерегать Голуховский, утверждавший, что поездка императорской четы могла затруднить достижение автономии. Однако большинство, отвергнув предложение Смолки, решило затушевать такое решение от общественного мнения смелым проектом и 28 сентября 1868 года приняло в форме так называемой резолюции призыв к правительству отделить Галицию. В результате в самый последний момент поездку туда императора отменили. И случилось это то ли потому, что тогда это могло означать одобрение галицкой резолюции, то ли из-за позиции царя Александра, который не скрывал, что не может спокойно отнестись к столь демонстративной поездке австрийского императора в Галицию. Тогда Голуховский ушел в отставку, и пост наместника долгое время оставался вакантным, а всеми делами стал заправлять польский чиновник барон Людвиг Поссингер фон Чоборский.

Впрочем, принятие резолюции принесло и хорошие результаты. Правительство, не имея намерения проводить ее через Государственный совет, задумало удержать поляков от пассивной оппозиции и решилось на шаг, который, не нарушая конституции, отвечал важнейшему требованию поляков. 4 июня 1869 года вышло императорское постановление, которое для внутреннего использования в административных органах и судах Галиции вместо немецкого языка установило польский язык.

Прошло шесть лет с тех пор, как Велепольский, будучи главой гражданского правительства в Царстве, отстранил российских чиновников от должностей. Но они вернулись еще в большем количестве с русским должностным языком после подавления восстания. Теперь же в Галиции немецкие и чешские чиновники ушли из судов и учреждений, чтобы больше в них не возвращаться. Ведь без этого расширение полномочий галицкого сейма не имело бы смысла. Введение же польского языка в качестве официального означало, что Галицией в рамках государственных законов и постановлений правительства будут управлять поляки, и только поляки, на которых центральное правительство станет оказывать влияние в интересах края.

По сравнению с такой великой национальной победой кампания по принятию резолюции, которая несколько лет велась в Государственном совете, имела уже второстепенное значение. Ее прервала в 1870 году франко-германская война. При этом казалось, что Бейст только и ждал ее, чтобы встать на сторону Франции, взять реванш у Пруссии, несколько лет назад унизившей Австрию и исключившей ее из Германского рейха. Однако союз с Наполеоном III не состоялся, так как ему помешал патриотизм австрийских немцев. Интересам же венгров возможность запутаться в войне с Пруссией вообще не отвечала.

К тому же конвенция, заключенная между Пруссией и Россией во время польского восстания, создавала для Австрии угрозу оказаться в состоянии войны с Россией, если она выступит на стороне Франции. Поэтому Австро-Венгрия заняла в отношении франкогерманской войны позицию пассивного зрителя и только взирала на неслыханную победу Пруссии и на то, как она объединила под прусским королевским скипетром десятки независимых государств с немецким населением и, создав Германскую империю, заняла доминирующее положение в Европе.

С началом войны сердца и помыслы поляков в Галиции принадлежали французам, что нашло свое отражение в различных проявлениях, хотя любовь к французам еще недавно столь плохо отразилась на Польше. Нашелся даже один поляк, а именно Юлиан Клачко, который во время своего долгого пребывания во Франции и работы в бюро отеля «Ламбер» настолько преисполнился любовью к Франции и так далеко предвидел опасность возвышения Пруссии, что не выдержал и выразил свои политические прогнозы и чувства в длинных речах во львовском сейме и венском Государственном совете.

Однако ни сейм, ни польские круги в Государственном совете не дали себя втянуть в манифестации. Их политической максимой стало невмешательство во внешнюю политику, которую они предоставили монарху, и осуществление государственных нужд независимо от тогдашнего отношения к правительству. Именно в такой политике они видели лучшие рычаги воздействия в своей органической работе и защиту польских национальных интересов.

Сразу же после войны поляки предприняли революционную кампанию. В этом месте нашего повествования мы не видим смысла останавливаться на том, как она разворачивалась, ибо в таком случае нам пришлось бы весьма подробно излагать историю Австрии. Однако наиболее важные моменты этой кампании отразить все же нужно.

Следует отметить, что отделение Галиции могло осуществиться только в результате внесения частичных поправок в существовавшую конституцию, что могло быть принято только большинством в две трети голосов. Следовательно, на это должны были согласиться все немцы, так как представители других национальностей, заседавших в Государственном совете, были против. Для склонных же к централизму немцев это являлось пилюлей, которую было трудно проглотить, ибо в случае соглашения с чехами им пришлось бы ожидать возникновения у них аналогичных требований. К тому же немцы не хотели соглашаться на отделение Галиции без соответствующей уступки со стороны поляков, а таковой должны были стать прямые выборы в Государственный совет населением, а не направление делегатов национальными парламентами. Однако полякам было трудно согласиться на такое сворачивающее автономию имперских областей изменение конституции, обо что и разбились переговоры с немцами об отделении Галиции.

Между тем в Австрии начали один за другим сменяться правительственные кабинеты. После кабинетов либеральной и централистской направленности, после кабинета Альфреда Потоцкого, который тщетно пытался договориться с чехами, в 1871 году у руля встал кабинет опиравшегося на клерикальных немцев графа Карла Зигмунда фон Гогенварта, который назначил Казимежа Грохольского министром и внес проект усеченной галицкой резолюции. Правда, при этом он заявил, что готов внести подобный проект и для Чехии, если чехи откажутся от политики пассивного сопротивления. Однако те не только этого не сделали, а, наоборот, на заседании своего местного парламента под влиянием феодальных господ приняли так называемые «фундаментальные статьи», приравнявшие чешский коронный край с Венгрией и ниспровергавшие австрийскую конституцию. В результате граф Гогенварт вместе с Грохольским ушли в отставку, а на их место пришел кабинет либеральной направленности, желавший любой ценой осуществить прямые выборы в Государственный совет и склонить к этому поляков.

Для этого в 1872 году комиссия палаты депутатов приняла проект, расширявший автономию Галиции, правда, в основном в вопросах школьного законодательства и законодательства об организации политических властей, но только первой и второй инстанции, а следовательно, подчинявшихся министерствам. Причем в этих вопросах галицкая автономия должна была придерживаться пределов единовременной суммы, которую государство выделяло на расходы по содержанию школ и административных органов и которые требовалось тратить по прежним статьям. Кроме того, расширение автономии должно было быть принято также сеймом как изменение национального статута большинством в три четверти голосов, а таким большинством поляки тогда в сейме не располагали и могли добиться его только путем больших уступок русинам. Однако истинной причиной того, что на такое предложение по расширению автономии поляки не согласились, явилось положение о единовременной сумме. Ведь потребности края, измученного враждебной австрийской администрацией, должны были постоянно расти, а народное образование, которое надлежало создать, их бесконечно увеличивало. Поэтому установленная государством фиксированная сумма по единой ставке являлась для края разорением и ставила его в зависимость от правительства и Государственного совета.

Поляки понимали, что, приобретая таким образом форму расширенной автономии, они теряли ее содержание. Поэтому они предпочли работать над культурным и экономическим развитием края в более скудных рамках, чем растрачивать силы на праздную политическую борьбу. В результате победила практическая политика. При этом у них сложилось ощущение, что в борьбе за расширение автономии они напрасно потратили годы, которые можно было бы использовать с пользой для органической работы. Поэтому, рассчитывая добиться полного школьного законодательства, при принятии постановлений о народных школах сейм не захотел следовать правилам, установленным законами государства.

Поэтому его резолюции не были санкционированы, и в результате развитие народных школ затормозилось на несколько лет. Выводы из происшедшего были сделаны правильные, и, чтобы не терять больше времени в 1873 году, сейм, не дожидаясь окончательного результата резолютивной кампании, принял представленный ему правительством проект о народных школах.

В 1873 году, несмотря на то что поляки от голосования воздержались, австрийское правительство и немецкое большинство все-таки добились перевеса, получив необходимые две трети голосов в Государственном совете по вопросу о проведении прямых выборов. Министром по делам Галиции стал лидер практической политики Флориан Земялковский, наместником в третий раз был назначен Голуховский, а польские депутаты, избранные прямым голосованием, начали заседать в Государственном совете. Предложение же князя Ежи Чарторыйского рассмотреть на следующем заседании сейма требование о запрете прямых выборов было отклонено при первом же чтении. Началась работа по национальному и экономическому возрождению столько лет находившегося в запустении края.

После подавления восстания 1848 года поляки прусской провинции Позен стремились свести в единый кулак свои силы. Уже в 1850 году по инициативе Августа Цешковского возник легальный союз, получивший название Народной Лиги, стремившийся официальным путем работать на благо народа. Однако прусское правительство решением распустить эту Лигу быстро свело на нет данное намерение и стало все более запрещать польский язык в школах и различных ведомствах. Конечно, польские депутаты в прусском парламенте выступили против этого, но безрезультатно. При этом большое впечатление произвел запрос Неголевского, в котором он разоблачил провокационные действия начальника полиции Познани Береншпрунга. Этот чиновник пытался изобразить, а затем раскрыть якобы готовящийся заговор поляков для усиления политических репрессий, для чего, не колеблясь, подделывал воззвания заговорщиков и рассылал их по почте разным лицам. Но прусское правительство на данный компрометирующий Береншпрунга материал также не отреагировало.

В польском обществе наступила пора политической апатии, сопровождавшаяся ведением разгульной жизни и проматыванием скупаемого немцами имущества. Причем особо отличался в этом первый ординат¹²³ Рыдзынский князь Август Казимир Сулковский. При этом движение мысли ослабло до такой степени, что кроме издававшегося Яном Козмяном еженедельника «Пшеглонд» («Обозрение») выходила только одна бесцветная ежедневная газета, издаваемая немцем.

Тем не менее нашлось немало смелых людей, вырвавших общество из всеобщей апатии. Так, в 1857 году стараниями графа Титуса Дзялынского, графа Августа Чешковского и графа Роджера Рачинского возникло Познаньское общество друзей науки. И хотя прусские власти запретили принимать в нем участие польским преподавателям, оно тем не менее уже в 1860 году стало издавать так называемые «Ежегодники» с наиболее важными научными трудами.

В 1859 году по инициативе Ипполита Гегельского и под редакцией Владислава Бентковского появился «Познаньский ежедневник», придавший общественной жизни ярко выраженное патриотическое направление. В 1860 году тот же Гегельский оживил едва теплившееся Экономическое общество, которое, получив сильную поддержку со стороны помещиков, основало кредитную компанию и стало помогать вытаскиванию польской промышленности из немецкого засилья. Появились также повятовые сельскохозяйственные общества, и начало издаваться печатное издание «Жемянин» («Помещик»), а 21 февраля 1861 года (то есть в то время, когда Сельскохозяйственное общество в Варшаве приняло свое памятное постановление об освобождении крестьянства) было образовано Центральное экономическое общество, которое решительно подтолкнуло прогресс в развитии сельского хозяйства.

Эта работа была нарушена событиями в Варшаве, которые оказали огромное влияние на польское общество в землях, отошедших к Пруссии в результате разделов Речи Посполитой.

Здесь тоже раздавались голоса против восстания, но, когда оно вспыхнуло, большинство поляков его одобрило. Однако народ в Великом герцогстве Познаньском не пошел за Мерославским, который, будучи назначенным Национальным правительством диктатором, явился с дюжиной человек и, дважды перейдя границу с Царством, соединился в герцогстве с ожидавшими его отрядами повстанцев, а затем, погубив их, бежал в Париж. Зато под руководством графа Яна Дзялинского был образован комитет по сбору денег на закупку оружия и организации походов в помощь восставшим.

Такое давалось нелегко, поскольку прусские власти во исполнение подписанной с Россией конвенции обложили войсками границы и в целом эти акции заметно затрудняли. Однако это не отпугнуло добровольцев, которые прокрадывались в Царство Польское и примыкали к повстанческим отрядам, в особенности к отряду Лангевича, где начальником штаба являлся Бентковский из Познани. Комитету Дзялинского тоже удалось сформировать три отряда и переправить их в Царство Польское.

Первый из них под командованием француза Леона Янга де Бланкенхайма после первой победоносной стычки с неприятелем затем был разбит возле населенного пункта Брдов, где его командир и погиб. Третий отряд под командованием Эдмунда Тачановского 8 мая тоже потерпел полное поражение возле села Игнацев. Тем не менее более мелкие отряды проникали вглубь Царства Польского. Причем Тачановскому удалось сохранить остатки своего отряда и вести партизанскую войну вплоть до 29 августа, когда его окончательно разбили возле населенного пункта Крушина.

Заметное участие в этих битвах приняли помещики, многие из которых сложили свои головы. Не меньше их было захвачено в плен, а затем сослано в Сибирь. Однако заключительным аккордом в участии жителей Великой Польши в восстании стал организованный прусскими властями процесс, закончившийся в 1864 году 11 смертными приговорами и осуждением 27 человек к тюремному заключению. Впрочем, смертные приговоры в исполнение приведены не были.

Для прусской провинции Позен началось время удвоенного гнета, но и удвоенного сопротивления германизации. Польские депутаты, поняв, что их жалобы остаются без ответа, уже в 1861 году перешли на сторону основной оппозиции и потребовали проведения в жизнь попранных прусским правительством постановлений Венского конгресса.

Когда в 1867 году после поражения Австрии был образован Северогерманский союз¹²⁴, польские депутаты подняли протест против включения в него прусской провинции Позен и сделали то же самое, когда после победы над Францией в 1871 году Северогерманский союз превратился в Германскую империю.

Впрочем, протестами дело не ограничивалось. Одновременно усиленно звучали призывы к началу органической работы. Уже в 1866 году крестьянин Сташек основал возле имения Дольск сельскохозяйственный кружок, за которым последовали и другие. Они распространились и значительно развились, когда Максимилиан Яковский в рамках Центрального экономического общества их поддержал и оказал им существенную помощь.

Они поднимали хозяйство и уровень просвещения народа, а в совместной работе объединяли помещиков и крестьян. Одновременно с помощью Экономического общества стали множиться и развиваться ссудные компании, а когда в 1871 году в Великом герцогстве Познаньском и Западной Пруссии был основан Союз коммерческих и хозяйственных обществ, данная компания заложила основы могущественной организации, которая способствовала сосредоточению кредитного дела в руках поляков. В итоге стала расширяться грамотность людей, появились новые литературные произведения, посвященные в первую очередь простому народу, и народные читальни.

Война между Германией и Францией не прервала эту работу, но вызвала, однако, так называемую «борьбу за культуру» (Kultur-kampf)¹²⁵, то есть борьбу государства с католической церковью, которая серьезно отразилась на польском населении. При этом ведущую роль в ней сыграл граф Мечислав Ледуховский, назначенный в 1865 году архиепископом Гнезненским и Познаньским. Он вырос вдали от родины на папской дипломатической службе и до назначения в Гнезно являлся нунцием в Брюсселе.

Ледуховский занял архиепископское кресло как раз в тот момент, когда за участие духовенства Царства в восстании российское правительство обрушило свою месть на католическую церковь. Тогда ему казалось, что он лучше всего послужит интересам церкви, если полностью отделит свою деятельность от политической жизни польского населения и получит за это признание у прусского правительства, что позволит ему использовать такую ситуацию в интересах церкви.

Для этого он приказал духовным лицам выйти из избирательных комиссий и не участвовать в собраниях по выборам, воздержаться от принятия парламентских мандатов и, как максимум, отдавать свои голоса целомудренным людям, привязанным к церкви, всегда готовым защищать ее права и одновременно преданным ей, отстаивающим порядок и общественные свободы, верным и сознательным сторонникам. Ледуховский запретил также петь в церквях патриотический гимн «Боже, который Польшу…» и участвовать духовенству в издательских обществах до тех пор, пока он их лично не одобрит, что относилось и к народным избам-читальням. В духовной же семинарии лекции по философии стали читаться на немецком языке священником-немцем, а на польском было оставлено только чтение лекций по истории.

Такие меры возмутили польское общество, еще жившее в атмосфере последнего восстания. Но еще больше удивил всех Ледуховский, когда во время победоносной для немцев войны с французами отправился в Версаль, чтобы убедить кайзера Вильгельма I и Бисмарка продолжить традиции прежней Священной Римской империи германской нации¹²⁶ и защищать светскую власть папы римского. Однако он выбрал для этого совсем неподходящий момент, так как опьяненный победой Бисмарк как раз готовился нанести решительный удар по католической церкви в Германии, где она пользовалась полной автономией и свободой.

8 июля 1870 года Вселенский церковный собор, созванный Пием IX в Ватикане, принял догмат о непогрешимости папы, когда он провозглашает ex cathedra¹²⁷ истины по вопросам веры и морали. Однако в Германии нашлись католические священники, поднявшие протест против этого догмата и под предводительством Деллингера¹²⁸ дошедшие до разрыва с церковью. Причем Бисмарку казалось, что он поведет за собой многих католиков и создаст в результате отдельную немецкую католическую церковь, которая, как и протестантская, будет подчинена государству.

Но в этом он ошибся, потому что все немецкие католики, за исключением небольшой секты, называвшейся старокатолической, объединились вокруг политической партии «Центр», которая неожиданно начала энергично действовать в защиту автономии католической церкви. Началось активное противостояние, получившее название «культурной борьбы» и достигшее своего апогея в мае 1873 года, когда правительство провело через прусский парламент церковно-политические законы по регулированию внутренней жизни церкви и власти епископов, а также передаче обучения священников под надзор и законы светской власти. В Берлине был создан даже особый светский трибунал для суда над священнослужителями, не выполнявшими эти приказы, а германский парламент разрешил приговаривать таких церковных деятелей к высылке за пределы государства. «Центр», конечно, протестовал против этих законов. Не признали их и немецкие епископы.

Ледуховский готовился к этой борьбе. Уже в начале 1871 года состоявшийся в городе Косьцян митинг по предложению Каетана Моравского принял программу, состоявшую из четырех пунктов, требующих от каждого кандидата в депутаты под угрозой осуждения его духовенством взять на себя обязательство отстаивать светскую власть папы и свободу религиозных объединений, действовать против внеконфессиональных школ, а также выступать против гражданских браков.

Архиепископ высоко оценил такое решение, а после издания майских положений о предоставлении священникам пробств¹²⁹ без согласования с властями выдвинулся среди немецких епископов на передний план в борьбе против правительства. При этом среди многочисленных судебных преследований и наказаний он не обратил внимания на то, что прусское правительство в Великом герцогстве Познаньском начало сочетать борьбу против католической церкви с преследованием польской идентичности и запретом польского языка до издания вышеназванных законов и еще в 1872 году отняло у духовенства надзор над народными школами, из которых уволило монахов, а также запретило учителям вступать в польские общества и вывело герцогство из-под действия закона о повятовом самоуправлении, а в начале 1873 года запретило частное религиозное образование.

Большая часть польской интеллигенции, хотя она и стояла на католических основах, сознавала опасность выдвижения  духовенства и польского народа в первые ряды церковной борьбы против правительства. При этом, не желая подчиняться политической цензуре духовенства, польская фракция в парламенте выступила против пунктов, принятых в городе Косьцян. В результате польское общество разделилось на два противоборствующих лагеря. Причем каждый из них имел своих приверженцев среди священнослужителей.

Наиболее яростная полемика развернулась между газетой «Дженник Познаньски» и «Католическим еженедельником». Причем сторонники еженедельника, который называли ультрамонтанским¹³⁰, нарушив сохранявшуюся до той поры солидарность во время выборов в парламент, не отдали свои голоса кандидатам, не признававшим положения косьцянской программы, в результате чего в двух округах победили кандидаты от немцев.

Однако по мере усиления церковной борьбы и борьбы с польскостью, по мере того как духовенство, а вместе с ним и население стало подвергаться величайшим гонениям, оппозиция начала исчезать, а политическое знамя переходить в руки духовенства, у которого оно и осталось. Когда же архиепископ Ледуховский 2 февраля 1874 года, после того как наложенные на него финансовые санкции и арест мебели ожидаемого властями действия не возымели, был заключен в тюрьму города Острув, управление епархией сначала принял назначенный им каноник Куровский, а затем преподобный Ян Козьмян. Они руководили ею втайне от правительства, секретность чего духовенство соблюдало.

Кроме того, аресту подверглись епископы-суфражисты¹³¹ и множество ксендзов, лишенных своих приходов, которые правительство заполнять не позволяло. В результате прихожане остались без таинств, поскольку молодые священники, скрываясь от властей, не совершали их даже тайно.

Тем не менее духовенство, обученное и воспитанное в образцовой семинарии, не согнулось. Несколько священников, правда, приняли приходы от властей, но были прокляты, а прихожане от них с презрением отвернулись и подвергли суровым наказаниям. Ледуховский же, произведенный во время его нахождения в тюрьме в кардиналы папой Пием IX, после двух лет заключения был выдворен за пределы страны и поселился в Риме.

Упорство, проявленное католическим духовенством по всей Германии в навязанной ему Бисмарком борьбе, и оппозиционная позиция католического центра в парламенте наконец возымели действие. Однако непреклонный в этой борьбе папа Пий IX в 1878 году умер, и его преемник Лев XIII изменил политику церкви.

Не довольствуясь осуждением учений и направлений, противоречащих учению церкви, он решил вывести ее на передний план истинного культурного и социального развития человечества и поэтому оказался склонным к прекращению борьбы с государствами путем взаимных уступок.

Такое же желание проявил и Бисмарк, которому потребовались голоса депутатов партии «Центр» для одобрения парламентом его военных проектов. Поэтому в 1882, а затем в 1886 году вступили в силу новые церковно-политические законы, постепенно отменявшие нарушавшие права и автономию церкви положения майских законов 1873 года. Но именно тогда поляков, возглавлявших церковную борьбу, постигло величайшее разочарование – от архиепископского сана отказался Ледуховский, а его наследником стал немец Диндер.

Пустовавшие приходы были заполнены, семинария вновь открылась, и церковная жизнь вошла в нормальное русло. Тем не менее в новых церковно-политических законах в нескольких важных для всего государства постановлениях, изданных для Гнезненской, Познаньской и Поморской епархий, было сделано исключение, так как организация духовных семинарий в Познани и в Пельплине, а также определение положения приходских священников в церковном надзоре по-прежнему определялись королевским указом.

Кроме того, если прекращение «культурной борьбы» принесло для немецких католиков успокоение, то для поляков оно было отмечено острейшим подъемом народной борьбы.

В годы жесточайшего гнета после поражения восстания, в годы унификации и русификации польский народ в землях, отошедших к России в результате разделов Речи Посполитой, отвернулся от политики, свойственной эпохе романтизма, прекратил замышлять заговоры и вооруженные выступления, в ходе которых он понес столь серьезные поражения, и сосредоточил всю свою деятельность в области, остававшейся для него открытой, то есть на культурной и хозяйственной работе.

В ходе освобождения крестьянства и выплат компенсации владельцам поместий, продолжавшихся до 1871 года, земледелие, переходя от панщины к наемному, то есть оплачиваемому, труду, переживало самое трудное время. Вызванное этим уныние помещиков распространилось настолько далеко, что даже журнал, публиковавший достижения и новинки в области сельского хозяйства, не вызывал у них интереса. Начался процесс разбивки земельных участков на более мелкие наделы, вырубки лесов и спекуляции землей. Много наиболее слабых хозяйств разорялось, и на плаву удерживались лишь те хозяева, которые обладали капиталами и предпринимательской жилкой. Поэтому сохранение и развитие унаследованной или вновь полученной поляками земли становилось почти общественным делом, заменяя собой политические амбиции, дорога для которых была закрыта.

В то время как сельское хозяйство страдало, для промышленности и торговли сохранялись и развивались благоприятные условия. Царство, тесно связанное с Россией, извлекало выгоду из своих защищавших промышленность от заграницы таможенных тарифов, повышая их в 1868, 1877, 1881 и 1891 годах. В 1862— 1885 годах Царство Польское покрылось сетью железных дорог, позволявших фабрикам быстрее развиваться и которые соединили их с Востоком и Западом, хотя и не давали легкого допуска Варшавы к Познани, Кракову и Львову.

В таких условиях промышленность преобразилась в крупную, опиравшуюся не только на хлынувшие из-за границы, но и на привлеченные местные капиталы, которые сосредотачивались в многочисленных банках и акционерных обществах. При этом если иностранные капиталисты часто выступали просто с инициативой создания заводов, то должности директоров, инженеров и служащих в них все чаще стали занимать поляки. Поставляла их польская интеллигенция, получившая образование в Главной школе, а затем прошедшая стажировку за границей. Сюда входили также лишившиеся своих должностей чиновники и потерявшие земли шляхтичи. Причем в отношении профессиональной интеллигенции Царство Польское до такой степени обгоняло Россию, что ее хватало не только для удовлетворения нужд польской промышленности и для захвата командных высот в торговле между Западом и Россией, но и для расселения ее многочисленных работников по основным российским торговым центрам.

Богатело и все более ощущало свою возраставшую роль мещанство. Причем хорошо развитая журналистика и литература помогали ему осмыслить свою принадлежность к Польше. При этом в ходе работы по повышению и без того заметно поднявшегося уровня развития промышленности встречались друг с другом наиболее выдающиеся представители фабрикантов и земледельцев, объединяя в крупных предприятиях свои капиталы. Среди таковых помимо Кроненберга, Блоха, Вавельберга и Шленкера выделялись князь Тадеуш Любомирский, граф Людвик Красинский, граф Феликс Чацкий и другие.

Сельские предприятия через производство сахара сливались с фабриками, а после 1880 года, достигнув пика своего прежнего развития, через профессионально образованных людей приобрели еще лучшую организацию. При этом фермеры нашли сбыт своей продукции в быстро растущих городах. В результате цена на землю устремилась вверх. Однако эта земля не могла прокормить постоянно растущее население, и около двухсот тысяч сезонных рабочих вынуждены были искать заработок в западных странах Европы.

В ходе этого органического труда ковалось польское самосознание, которое обобщалось в политической литературе и диктовало ей свою апологию¹³². А такое требовало разрыва со всем тем, что могло помешать органической работе, то есть с заговорами, восстаниями и всем романтическим прошлым народа, и обоснования данной работы позитивными результатами, для чего необходимо было вычленить главный лозунг, под которым она добивалась прогресса. Поэтому писатели придерживались подобных постулатов в ежедневных газетах, еженедельниках и даже в научной и художественной литературе, к чему мы еще вернемся. В результате развился так называемый позитивизм, который сохранялся в землях, отошедших к России в результате разделов Польши, у целого поколения.

Молодые писатели-позитивисты критиковали романтизм и рушили то, что считалось национальными идеалами предыдущего поколения, более беспощадно, чем это тогда же делали в австрийском разделе так называемые «Станчики»¹³³, поскольку, происходя из мещан и будучи зацикленными на промышленности и торговле, они не считались с помещиками и их традициями. Не искали они также аргументов для своих утверждений в истории народа, а, отвернувшись от нее, находили их в либеральной и прогрессивной литературе Запада, которую польское общество усваивало в переводах произведений, в частности Конта¹³⁴, Спенсера¹³⁵, Бокля¹³⁶, Дрейпера¹³⁷ и Бюхнера¹³⁸.

Они не признавали религиозные и поведенческие истоки, а их печатным органом стал издававшийся с 1866 года «Пшеглонд Тыгодневы» («Еженедельное обозрение»), а затем основанная в 1880 году газета «Правда». В их лидеры выдвинулся талантливый диалектик Александр Свентоховский¹³⁹, который в 1883 году окончательно сформулировал их политическую программу.

Свентоховский утверждал, что «счастье большинства зависит вовсе не от его силы и политической независимости, а от способности участвовать во всемирной цивилизации и умножения собственной». Переходя же в практическую плоскость, он видел будущее поляков не в Австрии с ее клерикализмом¹⁴⁰ и тем более не в германизирующей народ Пруссии, а в опоре на прогрессивные русские элементы, не стремившиеся к русификации. «Каждый народ, который не умирает, а живет и прогрессирует, – писал он, – должен быть захватническим, если не в смысле вооруженной аннексии, то в цивилизационном плане. Именно судьба открыла перед нами широкое поле торговых и промышленных завоеваний, которое мы еще недостаточно освоили и где мы можем одержать более уверенную победу, чем на том поле, на которое мы до сих пор возлагали свои надежды».

Повышая, таким образом, значение органической работы и открывая перед ней перспективы экономического завоевания России, Свентоховский верил в иллюзорный союз с прогрессивной частью России и, борясь с клерикализмом, а также шляхетскими традициями, все более отклонялся от позитивного пути народа, который живой источник опоры и силы имел в католической церкви и своей исторической традиции. А ведь никакой прогресс, пусть даже самый успешный, не мог заменить их, потому что благоприятно развиваться он мог только на их фоне.

Односторонность и назойливость позитивистской доктрины прежде всего должны были чувствовать помещики. Не случайно гораздо большее влияние на них оказало обоснование политики органической работы журналистами и историками из Кракова, которые приводили для них аргументы из истории народа. В результате один из их предводителей, некогда стоявший радом с Замойским, а именно Людвик Гурский, выступил в 1880 году с посланием, в котором призвал помещиков к участию в политической жизни и занятию подобающего им места в политической программе народа. «Несмотря на поражения и изменившиеся условия, – писал он, – шляхетский господский дом, как средоточие польскости и национальной идеи, всегда возвышается над заводскими трубами».

Приняв программу органической работы и продвигая ее в ежедневной газете «Слово» и в выходящей раз в две недели «Ниве», Гурский пробудил помещиков от апатии, призвав их активно участвовать в жизни гмин и заботиться о крестьянах. В результате, делая акцент на католическом и консервативном направлении, помещики Царства Польского сблизились в этом плане со «Станчиками» и установили с ними более тесные отношения.

Лозунг органического труда распространился на оккупированные провинции. В этой связи, когда цензура в Вильно не давала выходить ни одному, даже самому лояльному политическому изданию, один из выдающихся позитивистов Владимир Спасович основал в 1882 году в Петербурге еженедельник «Край», который возглавил трезвый политик и неутомимый редактор Эразм Пильц. Он собрал в его редакции талантливых журналистов и многочисленных корреспондентов, разбросанных по всей России, превратив газету в настоящий рупор польской культуры и политики, влиявший на все польское общество и, в особенности, на большую массу рассеянной по всей Российской империи польской интеллигенции. При этом политическая цель, которую он красноречиво защищал как перед своими соотечественниками, так и перед русским правительством и русской интеллигенцией, заключалась в том, чтобы, отказавшись от стремления к независимости, потребовать юридического равенства поляков не только в Царстве и захваченных провинциях, но и во всей Российской империи. У своих же читателей, готовых склониться перед мощью этой империи, он поднимал настроение и укреплял их польское чувство.

Прошло уже несколько лет после провала восстания, и польский народ перешел на легальные условия жизни, подчинившись навязанному ему силой порядку. Привычки брали свое.

Тем не менее порывы, заданные позитивистами, несмотря на свою односторонность, сохраняли свою силу в обществе и поощряли поляков трудиться на благо народа, оберегая его от различных извращений, которых было немало. В результате голоса, раздававшиеся из кругов новых эмигрантов, где выделялся Березовский, совершивший в 1867 году неудачное покушение на Александра II во время его посещения парижской выставки¹⁴¹, попытки организации новых заговоров и распространения теории непрерывности восстания не нашли ожидаемого отклика в Царстве, закаленном в труде и защитой его результатов. В 1877 году поляки не поддались соблазну, поводом для которого послужила русско-турецкая война, о чем будет сказано отдельно.

Однако, несмотря на это, после короткого правления Петра Павловича Альбединского, который, будучи генерал-губернатором, отличался достаточно мягким отношением к полякам, власть в крае в 1881 году перешла в руки русского фанатика Иосифа Владимировича Гурко и его еще более фанатичной жены, а также такого же фанатика попечителя Варшавского учебного округа Александра Львовича Апухтина. В результате для Царства настали самые худшие времена.

Однако поляки поняли, что организация экономической работы может заменить хотя бы на время утраченную ими политическую организацию, что энергия, которую они развили в экспансии своей промышленности и торговли, не только не теряет, а, наоборот, сохраняет их национальное чувство и сознание. Именно об это осознание и разбились все попытки русифицировать школу и церковь. При этом короткое время правления Велепольского позволило польскому обществу вздохнуть, и этот вздох оставался в его груди еще долгие годы. Молодежь же Главного училища по совету ректора Мяновского не приняла участия в восстании, сохранив тем самым на долгие годы его существование, а в результате из его стен вышел целый сонм польской интеллигенции, оказавшей определяющее влияние на труды всего польского народа.

Позднее, правда, польская молодежь в русских школах во многом поменяла направление своих мыслей и приняла провозглашавшиеся русской литературой лозунги ложного прогресса, но все же она не утратила своей польскости. Ведь прибывшие из России учителя своим обращением с ней как с низшей расой и унижением ее тем, что высмеивали все польское, сами того не понимая, работали над укреплением ее польскости. К тому же их польскость охранял польский родительский дом, а пресса, несмотря на цензурные препятствия, ее поддерживала. Такой же постоянно растущий великий город, как Варшава, превратился в настоящий центр культурной и экономической жизни края, сосредоточив в себе такую силу польскости, что излучал ее во все стороны.

К этому следует добавить, что выезд за границу не был закрыт, как прежде, и польская молодежь все больше этим пользовалась, посещая средние и высшие школы Галиции. В результате ее польские учебные заведения все сильнее оказывали влияние на воспитание подраставшего поколения в русском разделе и, свободные от русских влияний, воздействовали на образ мыслей и чувства польского народа в Царстве Польском и захваченных провинциях.

Запрет же разговаривать по-польски в стенах школ, а в Вильно и на улице, а также в публичных местах, заставлял поляков еще больше ценить родной язык.

Различия между отдельными частями бывшей Речи Посполитой, конечно, были достаточно отчетливыми, о чем у нас еще будет возможность поговорить, но они не зашли так далеко, чтобы расколоть единство польского духа и польской культуры. Ведь, хотя успехи политики поляков в Галиции и развитие их национальной автономии и стояли перед глазами их братьев из Царства и захваченных провинций, они, однако, не вызывали у них уныния, потому что поляки Царства противопоставляли им свое экономическое развитие и свою энергию на этом поле деятельности.

Желая склонить польских крестьян на сторону правительства, Милютин, осуществляя их освобождение, оставил им школу с польским языком обучения и организовал из них самоуправляемые гмины, где они могли использовать свой родной язык. Закостеневшая же в своем стремлении к русификации русская бюрократия не сумела удержаться на этой линии. Запретив в народных школах польский язык, она ввела в них русский язык, а при Апухтине добилась того, что народ от такой школы стал отворачиваться и зачастую прибегать к тайному польскому обучению.

Точно так же русские сельские комиссары и начальники повятов, не знавшие польского языка и не желавшие его учить, навязывали при ведении тминной канцелярии русский язык, что порождало у крестьян ощущение обмана. Не находя понимания у тминных чиновников, они начинали искать защиту у польской интеллигенции. Польские же помещики, отстраненные от должностей и от участия в управлении гминами, входили и работали в них все чаще. Поэтому бюрократия своей цели не достигла – простолюдины оставались темными, но при этом поляками быть не переставали. В городах же более широкие рабочие слои, чаще всего лишенные возможности учиться в школах, деморализовывались, но с места не двигались.

Некоторое облегчение от невзгод произошло там, где поляки прилагали больше всего усилий, то есть на поле церкви. Дело заключалось в том, что русское правительство пришло к убеждению, что все его меры по отрыву польской церкви от Рима не дают результата, а только усиливают смятение, выгодное революционным элементам. Поэтому оно воспользовалось тем, что вступивший в правление после смерти Пия IX папа Лев XIII 28 декабря 1878 года обнародовал энциклику, в которой осудил социалистов, коммунистов и нигилистов, открыто стремившихся разрушить все основы цивилизованного общества. Это произошло как раз тогда, когда русское правительство, ведя жесточайшую борьбу с нигилистами, поняло, какую помощь ему в этой борьбе может оказать Римско-католическая церковь.

Грозным предостережением о надвигавшейся опасности стал взрыв в Зимнем дворце в 1880 году¹⁴², а когда 13 марта 1881 года взрыв бомбы лишил жизни царя Александра II¹⁴³, русское правительство под впечатлением происшедшего вступило в переговоры со Святым Престолом. В результате 24 декабря 1882 года был заключен договор, по которому Рим согласился передать управление упраздненными епархиями (Минской, Каменецкой и Подляской) соседним епископам, заменив их новыми взамен сосланных. Со своей же стороны российское правительство обязалось назначить епископов во всех епископских столицах и предоставить им право управления духовными семинариями. Затем папа торжественно провозгласил назначение новых епископов, и кардинал Ванутелли отбыл на коронацию императора Александра III, которая состоялась в Москве в 1883 году.

Тогда в Царстве распространилась идея убедить правящие русские круги в том, что для успокоения поляков и признания ими российской государственности необходимо пойти на уступки. Эту мысль в основном выдвигал сын Велепольского Зигмунт Велепольский, поощряемый примером галицкого соглашения с австрийской короной, результаты которого побуждали его пойти на соглашение с русским царем.

В 1880 году, когда торжественно встреченный населением император Австро-Венгрии Франц Иосиф I находился с визитом в самоуправляющейся Галиции, помещики Царства Польского обратились к царю с просьбой «забыть прошлое и восстановить доверие во имя употребления всех сил на спокойное национальное развитие для блага Царства и к общей пользе государства». Однако это обращение не возымело никакого эффекта, так как условия мирового соглашения появились для обоих разделов только один раз. При этом Галиция ими воспользовалась, Царство Польское свою возможность упустило, а новое время для достижения компромисса еще не пришло.

Во времена Александра III (годы правления 1881—1894), напрягавшего все свои силы для сокрушения разлагавшего русское общество нигилизма и твердо отстаивавшего православие, самодержавие и русскую самобытность, было не до уступок полякам. Генерал-губернатором же Варшавы являлся Гурко, открыто проводивший курс на русификацию. Так, в 1886 году Банк Польши был преобразован в филиал Государственного банка, а в Кредитном земском обществе губерний Царства Польского были введены русская переписка и бухгалтерский учет. В 1893 году в литовском местечке Кражяй каунасский губернатор Клингенберг не разрешил сельчанам отремонтировать костел и спровоцировал между ними, в том числе и среди женщин, кровавую бойню.

Тем не менее, когда в 1894 году Александр III умер, делегация Царства Польского возложила на его гроб венок. Гурко и Апухтин были отправлены в отставку, а на должность губернаторов стали назначать людей, ориентировавшихся на Европу. Таковым был сначала граф Шувалов, а затем князь Имеретинский, которые начали осуществлять политику русификации «в мягких рукавицах», чтобы особо не раздражать поляков. В частности, было разрешено возвести памятник Мицкевичу в Варшаве, а в захваченных провинциях отменена наложенная на поляков контрибуция.

Большие надежды в этом плане подавал Имеретинский, решивший, что существовавшая система русификации не приносит ожидаемых результатов. Когда в 1897 году распространилось известие о приезде царя Николая II в Варшаву, при его участии был образован комитет по подготовке приема монарха и собран миллион рублей в качестве дара императору. И хотя полиция не допустила никаких польских надписей на установленной арке, прибытие прошло триумфально.

В Лазенках, как глава комитета, Зигмунт Велепольский обратился к государю и сказал ему: «Будущее весь ликующий польский народ видит в Твоем щедром самодержавии, во внутреннем мире государства, в силе и славе монархии. И он как в счастье, так и в изменчивых условиях желает, не дрогнув, верно служить Тебе, наш возлюбленный монарх». Николай же в ответ ограничился тем, что заверил его, что верит в искренность чувств поляков.

Это прозвучало иначе, чем слова Николая I о том, что он не верит никаким заявлениям поляков. Однако дело кончилось тем, что царь израсходовал пожертвованный польским обществом миллион рублей на основание политехнического университета в Варшаве, а генерал-губернатор открыл для польского общества участие в попечительских конторах по обеспечению трезвости, в народном театре и читальнях. Такое явилось важным исключением из запрета на создание ассоциаций, который долгое время мешал жизни общества и его работе. Впрочем, система русификации не замедлила отозваться на это и обрушилась на польское общество с новой силой.

В 1898 году всем союзам и частным компаниям было приказано ввести в счетах и отчетах русский язык якобы для облегчения контроля со стороны российских властей. В 1900 году за тайное преподавание польского языка стали налагать административные взыскания. Его ущемили настолько, что даже все вывески в общественных местах и надписи на железной дороге обязали писать по-русски, чтобы проезжающий мимо иностранец знал, что он едет по русской территории. Причем примером для подобного послужили немецкие надписи на германских железных дорогах в Великом герцогстве Познаньском.

В 1900 году Имеретинский умер, и его место занял престарелый генерал Чертков, который не стеснялся заявлять о том, что с поляками следует обходиться бесцеремонно, как с врагами государства. В результате разочарование у польских примиренцев было болезненным, а их влияние в польском обществе исчезло. Оппозиция же, наоборот, подняла голову. Появились и новые партии – социалистическая и национал-демократическая, о которых еще будет сказано.

Хотя органичная работа сначала развивалась в Царстве Польском, ища себе оправдание в позитивизме, при русском правлении она не могла бороться со своими противниками, так как правительство блокировало свободу слова и собраний. Однако если напуганные последствиями последнего восстания варшавские позитивисты отвернулись от исторических и церковных традиций народа и смогли добиться лишь временного успеха, то краковские политики занялись поиском лучшего понимания национальной истории и более глубокого отношения к учению католической церкви и поэтому в конечном итоге добились в польском обществе победы своих взглядов.

Недобитые повстанцы, сбежавшие на Запад и не сделавшие выводов из полученного опыта, ища оправданий своих ошибок, предприняли новую попытку навязать краю невооруженное восстание, так как о настоящем бунте, кроме пропаганды «непрерывности восстания», в тот момент никто и мечтать не мог. Идея же этого заключалась в том, чтобы поддерживать народ в постоянной готовности подняться на борьбу.

Привыкнув в тайном Национальном правительстве к власти над народом, они поддались искушению удержать ее в своих руках. При этом они не могли, конечно, отказаться от органичной работы, залечивавшей раны восстания, но, выступая против любого соглашения с оккупационными властями, создавали различные препятствия, рискуя сорвать ее. То, что пропаганда могла всколыхнуть широкие социальные слои и подтолкнуть их к бесплодным демонстрациям и даже более острым выступлениям, их не смущало.

Зыгмунт Милковский, известный под творческим псевдонимом Теодор Томаш Еж, Тиллер, Гауке и другие вели эту пропаганду в издававшихся в разных местах журналах до тех пор, пока Владислав Платер не создал ее постоянный центр в Швейцарии. Купив старинный замок в Рапперсвиле, Платер возвел в нем в 1869 году памятник в честь сотой годовщины Барской конфедерации¹⁴⁴, а затем, организовав в этом замке музей и архив борьбы за независимость, а также издание журнала «Альбом», создал под видом главного совета фонда совет по руководству пропагандой.

Главным аргументом этой пропаганды являлось утверждение о том, что, хотя восстания не удались и навлекли на народ тяжелые страдания, без них он потерял бы чувство своей самобытности, надежду на лучшее будущее и силы выстоять в неволе. Конечно, поверить в подобную апологию восстаний мог только тот, кто сознательно закрывал глаза на их последствия, кто не желал видеть принесенные ими страшные разрушения, кто не желал считать оторванных от католической церкви и польскости миллионы униатов, у кого не сжималось сердце при виде польских крестьян, которых к национальному самосознанию могли пробудить только польские школы и польское правительство, являвшиеся тогда, к сожалению, слепыми орудиями русской бюрократии. Однако наши апологеты восстаний рассчитывали на то, что чувства многих поляков сильнее, чем реальная картина результатов вооруженных столкновений, что на них больше повлияет память о тех, кто пошел на явную смерть и болезненные образы угнанных в Сибирь, а прославление страданий приглушит ошибки, их последствия и напрашивающиеся из них выводы.

Царство Польское находилось еще под слишком большим впечатлением от последствий восстания, чтобы слышать о его продолжении. Поэтому попытка заговора в Варшаве потерпела крах. А вот в Галиции все было иначе. Здесь не ощущалось недостатка в эпигонах¹⁴⁵ восстания, а также в членах Национального правительства, которые, не в силах признать свои ошибки, предпочитали восстание, а вместе с ним и возможность прославиться. Однако заговоры в Галиции не приживались, поскольку общество, пользуясь конституционными свободами, привыкло к открытому обсуждению общественных вопросов. Тем не менее, делая первые шаги на политической арене, оно легко подпадало под влияние патриотической декламации, которая во Львове и его печатных изданиях была настолько популярна, что получила специфическое название «тромтадрация».

Оппозиция, ведя борьбу под патриотическими лозунгами, набрасывалась на все, что имело черты соглашения с Австрией. При этом она шумно поддерживала Смолку, когда тот в партнерстве с чехами хотел спасти Австрию путем ее федеративного устройства, и отказывала в чести и вере тем, кто, будучи не в силах отделить Галицию, не желал разрыва с Австрией. В лице же князя Адама Сапеги и князя Ежи Чарторыйского оппозиция в Галиции имела влиятельных покровителей.

Возникает вопрос, должно ли было в Галиции дойти дело тоже до принципиальной дискуссии? Действительно ли народ порвал с романтической политикой и не склонится ли он к ней при первой же возможности? Именно эти вопросы подняла политическая литература, во главе которой четко обозначились два произведения Павла Попеля. Одно из них, опубликованное в 1864 году, посвящалось имевшимся отношениям в русском разделе, а второе, опубликованное в 1865 году, – в австрийском разделе. В них, критикуя предпринятое безрассудно и без каких-либо существенных перспектив восстание, Попель обосновывал необходимость органической работы. При этом он предавался иллюзиям в том, что польское общество, выступая, в отличие от царского правительства, как элемент порядка и спокойствия, сможет смягчить его нападки, а в отношении галицких поляков заявлял, что они могут и должны опираться на Австрию, в которой найдут условия для своего развития.

После такого начинания другие авторы, в том числе граф Станислав Тарновский, Юзеф Шуйский, Станислав Козьмян и граф Людвик Водзицкий, сгруппировавшись вокруг основанного в 1866 году в Кракове ежемесячника «Пшеглонд Польски» («Польское обозрение»), вступили в борьбу против продолжения восстания, ведя ее в течение многих лет с необычайным талантом и небывалым гражданским мужеством. Путеводителем же для них служили эмигрантские сочинения, и они продолжали писать в том же направлении, в котором до начала восстания в эмиграции выступали Калинка, Клачко и Кайсевич.

При этом в критике восстания и в борьбе против его непрерывности в политическом памфлете «Портфель Станчика» они дошли до такой едкой иронии, что вызвали почти всеобщее возмущение. Им были преисполнены все демократы и их издания, которые обвиняли станчиков в том, что они осквернили благороднейший порыв народа и сделали это в борьбе с несуществующими фантазиями, поскольку о восстании никто всерьез не думает.

В этом хоре возмущения приняли участие даже подольские консерваторы. Они явно не хотели подвергать себя такой же непопулярности, жертвой которой стали станчики, хотя и были выше обвинения в поддержке любого восстания. Причем Леон Белинский, ставший позднее одним из столпов польско-австрийской политики, баллотируясь в депутаты в 1882 году, привлекал к себе избирателей именно полемикой с Шуйским.

Не вдаваясь в конкретику этой полемики, можно отметить, что не все доводы станчиков являлись одинаково удачными и ни одной цели они не достигали. Срывая мантию ложного патриотизма с тех, кто в нее облачался, станчики учили общество гражданскому мужеству, которому до той поры мало кто был подвержен, и стыдили тех, кто ради популярности готов был потакать таким действиям, каковые считались безнравственными. В результате, выйдя за пределы своей ближайшей цели, борьба с непрерывностью восстания привела к перелому в политическом мышлении народа.

Данное мышление опиралось на историософию, на обозрение всего прошлого польского народа, основы чего наметил Лелевель и которое великие народные поэты на крыльях поэзии возвели до идеала. Оно основывалось на представлении о том, что польский народ на протяжении всей своей истории выступал как защитник свободы и, будучи ее защитником, подвергся упадку, а затем возрождению.

Пока господствовала эта историософская точка зрения, политика народа не могла опуститься на поле реальности, и не было уверенности в том, что при осмыслении действительности он не откажется от своей политики при первой же возможности. Причем данную точку зрения публицисты ослабить не могли. Эффективно противостоять ей были в состоянии только историки, отстаивавшие историческую правду, что и делали Валериан Калинка и Юзеф Шуйский.

Во время восстания они оба посвятили себя работе по изучению прошлого народа. В частности, в 1862—1866 годах Шуйский написал и издал «Историю Польши» в четырех томах. При этом у него оказалось такое критическое чутье, что он полностью оторвался от общих формул теории муниципального самоуправления Лелевеля и, излагая древнейшую историю, следовал известному и объективно изложенному труду немца Ричарда Рупелла, а в дальнейшем, все больше опираясь на источники, создал отличную критическую картину Польши в последние века ее истории.

В ходе этих исторических исследований он убедился в том, насколько ошибочным является направление, идеализирующее шляхетскую «золотую свободу», и завершил свой труд той истиной, что «в крахе Речи Посполитой виновны мы сами. И данная вина до сих пор тяготеет над всем нашим поколением… Развиваться нам приходится в условиях несправедливости, порочности и невежества трехвековых отношений, причем развиваться как индивидуально, так и социально, ибо выработавшийся индивидуализм со всеми его хорошими и плохими сторонами достался нам в наследство от наших предков и нисходит на все слои, стремящиеся в национальный лагерь. Нам приходится отталкиваться от морального разгрома, стократно умноженного на политический разгром, а социальное выравнивание осуществлять среди тысячи препятствий».

Тогда же, но независимо от Шуйского над историей Польши времен последнего короля трудился и Калинка, чья работа была опубликована в 1868 году под названием «Последние годы Станислава Августа». Историческая правда заставила его изложить картину падения польского мира и многих его виднейших личностей. Причем эта картина оказалась столь верна и болезненна, что Калинка не хотел выпускать свой труд в свет, не защитив себя от обвинений, с которыми он столкнулся еще во время его печати.

Эти обвинения сводились к тому, что представленная им картина могла якобы быть полезной только врагам поляков, давая им в руки оружие против нас и оправдывая их преступления. При этом противники Калинки утверждали, что, поскольку он доказал, будто падение Польши не было вызвано злой волей и коварством наших врагов и даже не предательством нескольких составлявших исключение жалких личностей, а явилось лишь результатом собственных грехов поляков, то такое могло отнять у народа все его мужество, унизить его в собственных глазах и довести его до отчаяния.

Однако Калинка дал подобным обвинениям отличную отповедь, которая сводилась к тому, что любой, кто вынужден узнать о том, что народ с его недостатками в прошлом веке не мог сохранить самостоятельное государство, не становится от этого польским в меньшей степени и менее обязанным служить родине. Польскость, заявил он, является более сильной, чем мы сами, и все более закаляется при почти столетнем покаянии. И разве в таком состоянии польского народа не будет желательным спокойно разобраться в наших ошибках? При этом если прежние поколения уклонялись от подобного разбора самих с собой, то наше, более несчастное, чем они, но ожесточенное в своей верности, может сделать его полезным. Необходимо срочно отнять у наших врагов возможность торжествовать в том, что только они показывают наши ошибки и обязаны исцелить нас от нашей слепоты. Ведь если мы сами откроем истину, то это не изменит наших отношений с ними.

Защищая историческую истину от обвинений неправильно понимавших ее политиков, Калинка наиболее эффективно сделал это в своем великом труде «Четырехлетний сейм», изданном в 18SO-18 86 годах в Кракове. Причем переломный момент в истории нашего падения он описал с таким проникновением в дух нации и самых выдающихся ее личностей, с таким артистизмом, что польское общество впервые увидело, как на самом деле выглядит его история под углом обнаженной истины. В результате во всей полноте проявилась вся пустота книг, перекрашивавших и скрывавших историческую правду по политическим мотивам. При этом двое именитых ученых изложили дальнейшее направление публицистики и одновременно исторической работы, а за ними последовали многие более молодые исследователи, которых стали называть представителями краковской историко-политической школы, так как она зародилась в Кракове. Публицисты же, почувствовавшие, что результаты представления истории польского народа в истинном свете мешают их политической деятельности, или искавшие легкой популярности в качестве поборников «пятнистого прошлого народа», выступали против постулатов правды.

Когда же один из них, а именно Людвик Вольски, в изданном в швейцарском Рапперсвиле трактате под названием «Диагноз» снова выдвинул обвинения против этой школы, заявив, что «новое направление было принято большинством общества», и сделав из этого вывод о том, что из-за этого дух народа начал постоянно падать, что такое отбрасывало в прошлом все то, что его возвышало и давало веру в будущее, то в 1877 году Шуйский выступил с научным сочинением «О ложной истории как мастерице ложной политики».

Опровергая утверждение, что польский народ развивался в направлении свободы в противоборстве с правительством, Шуйский подчеркнул, что история польского народа начинается не с какой-то власти славянской общины, а с железной княжеской власти. Причем традиция монархии спорадически восходит к веку Ягеллонов и даже выборных королей. Свобода, утверждал он, исходит от церкви и приобретенных ею привилегий… Шляхетская же «вольность», одержавшая победу в годы первого междуцарствия после смерти Сигизмунда II Августа, являлась ложью, сущностью рабства и произвола, парализовавших все, к чему стремился престол, – помощи городам, призыву народа в войско и использованию казаков на благо Речи Посполитой. При этом шляхтичи стали не проводниками институтов свободы, а возглавили тех, кто пытался извратить данные институты в собственных интересах.

В результате фатального и нездорового стремления к свободе народ утратил способность к творчеству и дальнейшей самоорганизации. Здоровыми же симптомами являлись конфедерации при королях, а признаками падения – мятежи и бунты против королей. Сегодняшняя Польша, писал далее Шуйский, выступает как наследница Речи Посполитой перед ее разделами, перенявшая от нее в своей гордыне все те элементы, из-за которых она погибла. Если народ развивается и воспитывается не на основе иллюзий, а при реальном понимании своих недостатков и причин своего падения, он должен с нетерпением ждать лучшего будущего, как и всего того, что он заслуживает.

И если взгляд Лелевеля, восхвалявший общинное управление и «золотую свободу» шляхты, закрывал народу путь к внутреннему совершенствованию и к практической политике, то новый взгляд, основанный не на взятой с потолка доктрине, а на более глубоком изучении нашего исторического прошлого, эту дорогу к ним открывал.

Конечно, влияние политической, а вместе с этим и исторической краковской школы одной Галицией не ограничивалось. Она оказала воздействие на души всех поляков, дополняя односторонность варшавских позитивистов и спасая их от увлечения оторванным от реальности учением. Не произошло и явного столкновения между обоими лагерями.

Так, один из представителей варшавских историков, а именно Тадеуш Корзон, выступил против тезиса о том, что история является «учителем жизни», приписывая его позитивистской доктрине. Тем не менее данная доктрина не допускала присущего школе Лелевеля изъятия польского народа и его истории из-под законов, которые управляют человечеством. Поэтому Корзон и другие историки, придерживаясь позитивистского метода, вынуждены были заниматься историческими исследованиями также под углом исторической правды, сближаясь тем самым с краковской школой. Так, наряду с Калинкой Корзон во «Внутренней истории Польши при Станиславе Августе» прояснил самые болезненные ее явления. К тому же историческая варшавская школа так и не оформилась в отдельную школу, а в оправдании политики органической работы при оценке публицистического выступления Людвика Турского и его сторонников, о котором было сказано выше, консервативные политики обоих польских разделов заметно сблизились.

Говоря об историках Калинке и Шуйском, нельзя не упомянуть о великом художнике, авторе исторических полотен Яне Матейко. Будучи тесно связанным с ними, с достижениями их мысли и труда, находясь под их влиянием, он начал создавать свои произведения, такие как «Станчик», «Проповедь Скарги» и «Рейтан на сейме 1773 года», рискуя подвергнуться обвинениям в осквернении прошлого, чтобы изобразить самые великолепные моменты Речи Посполитой. Однако в картине «Прусская дань» он разместил не лишенную значения сатирическую улыбку королевского шута Станчика, в котором обнаруживается портретное сходство с самим художником.

Под влиянием новых исторических трудов пробудилась бывшая столица Пястов и Ягеллонов, открывая для умов и сердец поляков пережившие свое падение и слезы бесценные памятники прошлого. В результате ослепленное их величием поколение приступило к восстановлению их первоначальной славы. Его уже невозможно было соблазнить постулатами археологов, которые хотели сохранить эти памятники в руинах для своих эстетических впечатлений. При этом, хотя при реставрационных работах и допускалась та или иная ошибка, оно хотело, чтобы памятники являлись живыми свидетелями возрождающейся родины. Так, костел Девы Марии был заново украшен Матейко, Суконные ряды при его участии – архитектором Прылинским, кафедральный собор на Вавеле¹⁴⁶ – при помощи архитектора Одживольского епископом Пузыной. Получили свои саркофаги, которых у них раньше не было, Ядвига и Варненчик. Королевский же замок Вавель возродился из руин, чтобы служить не в качестве музея прошлого, а великолепной жилой резиденцией президента Республики Польша.

После победы Германии над Францией антагонизм между Россией и Австро-Венгрией усилился. Русские национальные устремления все более открыто направлялись против австро-венгров, поскольку Россия чувствовала в них соперника на Балканском полуострове, провозглашая лозунг «в Константинополь через Вену!». Поэтому министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Андраши стал носиться с идеей возрождения Польского королевства, чтобы отгородить через это Австро-Венгрию от России. В результате в воздухе опасно запахло военным столкновением России с Австрией.

Однако Бисмарк понял, что такая война приведет к возрождению опасного для Германии польского государства, и стал энергично противодействовать как политике России, так и Австрии. В результате польский вопрос выпал из поля зрения международной политики, в которой он долгие годы являлся инструментом претворения в жизнь иностранных намерений. Предотвратив войну Австрии с Россией на польской земле, Бисмарк подтолкнул их к столкновению на Балканах.

В 1875 году против Турции вспыхнуло восстание сербов в Боснии и Герцеговине, вслед за которым в следующем году началась война с Османской империей Сербии и Черногории, а в 1877 году войну Турции, добившись договоренности с Австрией, объявила Россия. При этом Австрия лелеяла надежду захватить Боснию и Герцеговину и обеспечить себе влияние в западной части Балканского полуострова, предоставив России влияние на его восточную часть, то есть на страны, которые должны были быть освобождены от турецкого гнета.

На этот раз казалось, что Россия все же доберется до Константинополя. И этому могла помешать одна лишь Англия, так как только что сломленная Германией Франция видела свое спасение в союзе с Россией. Поэтому Англия, готовясь к войне, вспомнила о поляках и с редким цинизмом решила использовать их как свое орудие, рассчитывая на польскую вспыльчивость и доверчивый патриотизм. Английские агенты были направлены в Польшу с деньгами и щедрыми посулами с тем, чтобы поднять поляков на восстание в тылу русской армии, воевавшей на Балканах. Однако вскоре выяснилось, что только немногие люди в Царстве купились на эти обещания. Их быстро вычислили и сослали в Сибирь. Заговор же, составленный в Галиции под громким названием конфедерации, тоже не сыграл никакой роли.

Совсем иначе, однако, стал выглядеть польский вопрос, когда лагерь католической церкви в странах Западной Европы счел момент подходящим для того, чтобы побудить католическую Австрию выступить против России в защиту угнетаемого русскими католицизма, а значит, и самой польскости. В частности, английское правительство огласило документы о гонениях на униатов, а в Лондоне состоялся митинг с требованием возрождения польского государства. 6 июня 1877 года папа Пий IX принял многочисленных польских паломников и, благословляя их, сказал: «Не теряйте надежды, упорства и мужества и молитесь, и тогда ваши угнетатели погибнут, а Польское королевство возродится». Затем в Вене собрался конгресс друзей Польши из всех стран, который почтили своим присутствием английский кардинал Мэннинг и большой друг Польши граф Монталамбер. На этом конгрессе прибывшие на него поляки избрали польское Национальное правительство во главе с князем Адамом Сапегой.

Однако в польском обществе данное правительство признания не получило, а идея восстания была отвергнута. Поэтому надежды католического лагеря на то, чтобы подтолкнуть Австрию к войне с Россией, рассыпались как мираж. Понимая лучше существовавшее положение вещей, поляки эти идеи не приняли. Серьезные люди в Галиции, а тем более в Царстве, их просто всерьез не восприняли. Поэтому министр Андраши, долгое время обманывавший себя и поляков иллюзорными планами выступления против России, натолкнувшись на возражения Бисмарка, тут же отказался от этой идеи и направил политику Австрии на захват Боснии и Герцеговины. При этом польские консерваторы, как, впрочем, и демократы, без гарантий решения польского вопроса в балканскую авантюру ввязываться не хотели. Позитивисты же Царства с насмешкой отвергли проявлявшиеся в Галиции симпатии к Турции. Более того, не видя для решения польского вопроса и для восстания никаких перспектив, Сапега распустил Национальное правительство, за что подвергся яростному осуждению со стороны неисправимых заговорщиков.

Восточное дело без участия в нем поляков подошло к концу. Россия же после страшных сражений оказалась у ворот Константинополя, но встретила вооруженное сопротивление англичан, перед которым, ослабленная войной и пребывая в неуверенности относительно своей соперницы Австрии, отступила. В результате 17 июня 1878 года состоялся Берлинский конгресс, значительно ограничивший притязания России и позволивший Австро-Венгрии оккупировать Боснию и Герцеговину.

На этом конгрессе Польша вообще не упоминалась, а памятные записки, передававшиеся различными польскими кругами, сразу оказывались в мусорной корзине. Тем не менее на этом конгрессе возникла новая европейская политика, которая через много лет принесла полякам столь ожидаемые ими результаты.

Тесный союз между разделившими Польшу странами дал трещину. Продвинувшаяся к Боснии Австрия подорвала тем самым российское господство на Балканах и вынуждена была искать поддержки у Германии. Заключив же с ней в 1879 году союзный договор, она оказалась от нее в определенной зависимости. В свою очередь, Россия, возмущенная тем, что требования Англии были приняты благодаря Германии, сблизилась с Францией и в 1890 году заключила с ней союз.

В результате два союзных лагеря стали противостоять друг другу, а поляки могли сказать себе, что, отказавшись от искушения подняться на восстание, они избавили страну от новой страшной разрухи и способствовали развалу коалиции между разделившими Речь Посполитую государствами. По результатам же Берлинского трактата им тоже предстояло сыграть определенную роль.

Продвинувшись на Балканах, Австро-Венгрия взвалила на себя миссию, до которой не доросла. Получив мандат на оккупацию Боснии и Герцеговины, ей пришлось вступить в кровавую борьбу с сербским населением этих стран, которое в своем стремлении к объединению с сербским государством восприняло австро-венгерскую оккупацию как новое ярмо. При этом хуже всего было то, что ни Австрия, ни Венгрия не могли договориться друг с другом в своей политике в Боснии и Герцеговине и, соперничая за свое влияние на них, не могли выработать смелую политику на Балканском полуострове. Ограничившись оккупацией Боснии и Герцеговины, они даже не попытались объединить их с Хорватией и Далмацией и создать сильный славянский организм, так как на это не соглашались ни венгры, ни австрийские немцы.

Когда же в венском Государственном совете дело дошло до одобрения оккупации и принятия необходимых для этого кредитов, возникла оппозиция из составлявших костяк тогдашнего правительства либеральных немцев, которая осветила возникавшие в связи с этим проблемы и затраты. При этом польская парламентская фракция также не поддержала устремления Австрии к Балканскому полуострову, а ее ораторы еще во время войны с Турцией подчеркивали, что Австро-Венгрия должна сосредоточить свою политику в Польше, а не на Балканах.

Однако, учитывая, что Австро-Венгрия не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы поддержать польское дело, польская фракция подчинилась воле императора Франца Иосифа I, придававшего большое значение оккупации двух балканских стран. А когда Берлинский конгресс ничего не сделал для решения польского вопроса, эта фракция посчитала своим долгом хотя бы упрочить и расширить автономию Галиции, а для ее дальнейшего развития привлечь лично императора.

Тем не менее некоторые демократические круги Галиции не поняли этой расчетливой политики. Поэтому, когда против оккупации Боснии возникла сильная немецкая оппозиция, несколько польских депутатов в Государственном совете не смогли преодолеть искушения, чтобы к ней демонстративно не присоединиться. Таким образом, они нарушили царившую в польской фракции солидарность и в 1878 году проголосовали вместе с оппозицией. Причем один из них, а именно Отто Хауснер, выступил с пространной речью против раздела Турции. И хотя этот раздел являлся актом освобождения порабощенных ею народов, он приравнял его к разделу Польши. При этом немецкие либералы, которым он поспешил на помощь, устроили ему бурную овацию.

Конечно, выступление польских сепаратистов носило чисто демонстративный характер, ибо об уходе Австрии из вновь оккупированных турецких провинций речь всерьез не шла. Тем не менее оно нашло определенный резонанс в демократических кругах, склонных к демонстрации, а именно во Львове. Поэтому когда Хауснер вернулся во Львов, то городской совет присвоил ему звание почетного гражданина, но факельное шествие в его честь полиция разогнала. В конечном же итоге подавляющее большинство членов польской фракции проголосовало за оккупацию.

От всех тех событий до нас дошло два важных факта. Одним из них было решение, принятое польской парламентской фракцией во Львове 25 сентября 1878 года большинством голосов – 93 против 3, в котором, признавая необходимость соблюдения солидарности польских депутатов во время заседаний венского Государственного совета, напоминалось о том, что четырехлетний сейм отменил на вечные времена конфедерации и принцип liberum veto.

Вторым являлся ответ императора на жалобу делегации львовского городского совета на то, что львовская полиция кроваво разогнала демонстрацию. Заверив делегацию в том, что расследование начато и виновные будут наказаны, он добавил: «Законные представители этого края всегда демонстрируют достойное государственных деятелей поведение и заботятся об интересах монархии, что, уверяю вас, идет на пользу и вашему краю. Тем более достойны сожаления события, которые в результате произошедшего раскола нарушили прежнее единодушие галицких депутатов. Я ожидаю возврата к прежнему состоянию».

В результате раскольники вернулись во фракцию, а Хауснер за свое выступление был сурово наказан, так как его похвалили в газете «Санкт-Петербургские ведомости». Политика же фракции пошла краю на пользу, поскольку поляки получили возможность широкого участия в венском совете и изменения его политики в отношении Галиции, о чем еще будет сказано.

Польский народ своим поведением в отношении турецкой войны выдержал испытание на трезвость. Отказавшись от политики, рассчитанной на замыслы, он перешел к политике, ориентировавшейся на силу, то есть применимой к сложившимся условиям. Однако в каждом из трех разделов эти условия были разными. Поэтому возникла необходимость использовать в польской политике в каждом из них разные пути и средства. Те же, кто в этой политике не смог возвыситься над заговорами и патриотической демагогией, стали клеймить ее как «трилояльность» и возмущаться этим. Однако это не произвело ожидаемого ими впечатления, и им не удалось сбить народ с того пути, на который он ступил после самых тяжелых испытаний и поисков, чтобы спасти свою жизнь.

Конечно, не обошлось и на этот раз без верноподданнических заверений, но теперь они имели совсем другое значение, чем прежде. Раньше они являлись свидетельством упадка духа и осознания своей немощи, но в новых условиях они стали средством добывания возможностей для народного развития. Никогда еще ощущение народного единства не было настолько большим, как во время осуществления политики органической работы, позволившей народу приумножать свои силы, обмениваться между областями ее результатами и, как никогда прежде, подчеркивать свое культурное положение в мире.

Проиграв кампанию по приему соответствующих резолюций и не добившись отделения края, галицкие поляки вернулись к труду в границах той автономии, какую им предоставил краевой статут 1861 года и конституция государства 1867 года. Причем чем теснее были эти границы, тем больше была необходимость в сосредоточении и напряжении всех сил для поднятия края из нищеты, в которую его ввергла австрийская экономика, столетиями высасывавшая из него соки.

Однако новое устроение, предоставленное Галиции, с этой задачей не справлялось. Ведь, предоставляя коронным областям автономию в сфере национальной культуры, общественного призрения и народного просвещения, правительство руководствовалось главным образом идеей, заключавшейся в перекладывании большого бремени расходов государства на плечи самоуправляющихся областей. Результатом же стал дуализм, или так называемое «двойное управление», где центральное правительство ограничивалось поддержанием общественного порядка и выполнением тех немногих задач, которые на него испокон веков возлагались. Самоуправление же области брало на себя почти все задачи современного администрирования, сгибаясь от их тяжести из-за нехватки средств.

«Двойное управление» не ограничивалось высшими эшелонами власти государства – аппаратом губернатора и народным департаментом, а по принятым в 1866 году законам о самоуправлении спускалось к уездным властям, которые делились на староства и повятовые советы, и, что самое ужасное, проявлялось на самом низком властном уровне в виде отдельных гмин, состоявших из одного села или дворовой территории. В результате силы не только не объединялись, а, наоборот, разъединялись и зачастую конфликтовали друг с другом. При этом величайшим препятствием для всего развития являлась однопоселковая гмина, наделенная широким спектром деятельности, но лишенная не только материальных средств для выполнения своих задач, но и интеллектуальных факторов для их понимания из-за отделения дворни. Невежество людей часто способствовало растрате имущества гмины и коррупции, которую контроль вышестоящих властей эффективно устранить не мог. Кроме того, отделение гмины от двора поддерживало и усиливало взаимные предубеждения и неприязни.

Это понимали все просвещенные граждане страны. Тем не менее многочисленные усилия краковских помещиков, предпринятые в парламенте через Дунаевского, чтобы упразднить «двойное управление» и, в частности, объединить сельские гмины с дворовыми территориями в единых гминах, постоянно наталкивались на сопротивление подольских помещиков. Последние опасались, что, объединившись с русским населением, эти единые гмины подпадут под влияние русских, а поэтому в обособленности дворов и повятовых советов видели залог польскости и основу своего социального положения. Причем предводитель подольских помещиков Грохольский оправдывал такое сопротивление поговоркой «лучшее – враг хорошего». И хотя затем его сменили такие просвещенные люди, как граф Войцех Дзедушицкий и граф Леон Пининский, дело с места так и не сдвинулось, ведь учет мнения миллионов русинов в восточной части края затруднял его быстрое развитие. Тем не менее край развивался хотя и медленно, но неуклонно, так как просвещение распространилось на самые широкие слои населения, а опыт общественной жизни приносил свои плоды.

Впрочем, благие намерения просвещенных граждан постоянно наталкивались на отсутствие средств из-за непомерных расходов и выплат. Предоставив самоуправлению широкое поле деятельности, государство не отдало ему ни одного из своих доходов, а только предписывало покрывать расходы за счет надбавок к государственным налогам. Но эти налоги и без того являлись чрезмерно высокими, и поэтому население тяжело относилось к надбавкам, принятым парламентом, повятовыми советами и советами гмин.

Однако и этот источник доходов был очень ограниченным, так как процентные ставки и амортизация облигаций по возмещению панщины, которые обеспечивал край, имели приоритет и поглощали 51% от надбавок к налогам. В результате деятельность местного самоуправления развивалась очень медленно, сводясь в основном к содержанию больниц, народных школ и строительству дорог.

К тому же экономическое развитие Галиции происходило в условиях жесточайшей конкуренции с западными провинциями, которые, сильно развив свою промышленность, считали ее рынком сбыта своих товаров и препятствовали ее промышленному подъему. При этом с момента присоединения Галиции в результате разделов Речи Посполитой австрийское государство рассматривало ее как налоговый резерв, а также как район для набора рекрутов и никаких предприятий не основывало.

Однако теперь его политика изменилась, поскольку захват Боснии и Герцеговины вызвал опасное напряжение в отношениях монархии с Россией. Русская пропаганда стала работать против Галиции, которая вдруг представилась австрийцам как оборонительный вал всей империи, который надлежало укрепить и обезопасить. Поэтому ускорилось возведение двух больших крепостей – Кракова и Перемышля, а затем ряда других укреплений, а также началось строительство железных дорог. Так, в 1880 году была заложена трансверсальная железная дорога, пересекавшая Галицию в предгорьях Карпат и шедшая параллельно железной дороге из Кракова в Броды. Затем началось строительство еще нескольких железных дорог, пересекавших Карпатский хребет и облегчавших быструю переброску войск из Венгрии в Галицию, а также железных дорог в северном направлении вплоть до российской границы.

Строительство с сильной финансовой поддержкой государства второстепенных железных дорог и дорог, продиктованных стратегическими соображениями, способствовало развитию края. В нем постоянно ощущался приток капиталов на нужды данного предприятия, и бедное, сильно увеличившееся население нашло источник заработка. К тому же три армейских корпуса, дислоцировавшиеся в Галиции, являлись заметным потребителем ее урожаев.

Такую политику в отношении Галиции стал проводить кабинет министров, пришедший к власти после развала либеральной партии, дискредитированной настроенной на захват Боснии и Герцеговины оппозицией. Возглавлял его граф Тааффе, склонивший чехов принять участие в работе Государственного совета и создавший в нем коалицию большинства, состоявшую из клерикальных немцев, чехов и поляков. Именно он пригласил профессора Ягеллонского университета и депутата от города Новы-Сонч Юлиана Дунаевского занять пост министра финансов, так как охрана северной границы государства требовала огромных, растущих из года в год расходов.

Следует подчеркнуть, что обеспечить данную охрану стало возможным только благодаря смелой финансовой политике Дунаевского, которая значительно повысила доходную часть бюджета и ликвидировала хронический дефицит. При этом он предпринял такие же меры, что и некогда Любецкий в Царстве Польском, увеличив потребительские налоги. Только задача его была намного сложнее. Ведь для осуществления своих проектов ему приходилось получать согласие Государственного совета и бороться с ожесточенной оппозицией Германской либеральной партии.

Защищая простой народ от увеличения налогового бремени, эта партия полагала, что ей легко удастся отменить данные проекты, а вместе с этим сменить и правительство. При этом ей, прежде всего, казалось, что она сможет склонить поляков на борьбу с проектом алкогольного налога, который Дунаевский представил в 1888 году. Причем польская фракция была действительно напугана движением, охватившим край из опасения, что значительное увеличение этого налога затронет главным образом Галицию, уменьшит потребление, а значит, и доход от пропинации, что иной способ взимания налога, основанный не на расчетах от браги, а на конечном продукте, убьет винокурни.

Поэтому польская фракция вышла из оппозиции лишь после личного вмешательства императора, добившись того, что государство пообещало компенсировать пострадавшим от алкогольного налога один миллион злотых ежегодно в течение двадцати лет. Доводом же послужило понимание, что такое решение пойдет на пользу общества, так как эта компенсация не попадет в карманы владельцев пропинации. В соответствии с краевым законом 1889 года компенсация использовалась для частичного покрытия ее выкупа.

Поскольку стоимость закона о пропинации была исчислена в 62 миллиона злотых, то для ее выкупа не хватало 40 миллионов, которые должны были быть обеспечены самой пропинацией, предоставленной краю в этих целях до конца 1910 года. Причем край купил ее у тех, кто имел на это право, за 62 миллиона злотых в облигациях с четырехпроцентной ставкой со сроком погашения не более двадцати шести лет. Передавая же пропипанию в аренду крупным районам, он получил в результате больше дохода, чем его давала не разделенная на части пропинация. И надо отметить, что практика последовавших лет показала, что реформа налога на спиртное, проведенная одновременно с повышением его налоговой ставки, не только не навредила винокуренной промышленности, а, наоборот, весьма способствовала ее развитию.

Еще хуже, чем пропинация, отягощали финансы Галиции так называемые авансы, выплачивавшиеся государством на частичное покрытие процентов и амортизацию облигаций, выпущенных для возмещения убытков помещиков от отмены панщины. В 1890 году расходы по данной статье выросли до 93 500 000 австрийских злотых. И такое не являлось правильным, так как по положению, принятому в Австрии относительно откупа крестьян от панщины, одну половину платило государство, а другую – сами освобождаемые крестьяне. В Галиции же в 1849 году правительство от данных выплат крестьян освободило, но вместо того, чтобы возложить это бремя на империю, оно обременило сам край, а ввиду его бедности выдало авансовый платеж.

Однако до тех пор, пока это бремя висело над краем, пока Государственный совет мог потребовать возврата аванса, исход спора всегда был сомнительным. К тому же не только немецкие оппозиционные депутаты, но и депутаты от альпийских провинций, входившие в парламентское большинство, были против отказа государства от своих несправедливых притязаний, то есть, как они выражались, против пожертвования Галиции нескольких десятков миллионов. Тем не менее правительству либо путем уговоров, либо уступками этим провинциям удалось преодолеть их сопротивление. В результате с немногим большинством голосов в 1890 году в Государственном совете был принят правительственный проект, исключивший из притязаний государства к Галиции 75 миллионов, а на последующие годы вплоть до погашения долгов предоставивший ей субсидию в размере 2 100 000 злотых в год. Кошмар, нависший над краем, развеялся, и уже в 1893 году Галиция смогла привести в порядок свои долги и начать проводить собственную инвестиционную политику.

При этом большой шаг вперед в этой политике наметился тогда, когда излишки, полученные от аренды исключительного права на курение вина и варку пива, а также торговлю ими в определенной местности, позволили ускорить амортизацию пропинацийных облигаций. К 1910 году весь выкупной капитал был уже оплачен, и после полного прекращения права пропинации край для поддержки экономических и культурных задач смог взимать шинкарские сборы, которые приносили не менее 7 миллионов крон в год.

Прогресс в области инвестиций лучше всего иллюстрируют принятые парламентом расходы национального фонда, которые, не считая расходов гмин и повятов, составили в 1866 году 1 388 000 крон, а затем выросли в 1870 году до 2 105 000, в 1880 году до 9 314 000, в 1890 году до 15 550 000, в 1900 году до 24 460 000, а в 1910 году до 64 990 000 крон. При этом в последней сумме расходы на образование составили 40%, на экономические нужды 22%, на здравоохранение и призрение 10,7%, на средства коммуникаций 10,6%.

Предпринятое Дунаевским оздоровление финансов в крае нашло громкий отклик в просвещенных умах Галиции, сознававших ее бедность и запущенность и признавших необходимость осуществления инвестиционной политики во всех направлениях. Причем наиболее яркое отражение этого убеждения выразил в 1888 году Станислав Щепановский в брошюре «Нищета Галиции», в которой он использовал самые мрачные краски, чтобы еще больше взволновать общество и помочь исцелению зла.

Однако край еще долго не мог решиться на энергичные действия в этом направлении. В 1875 году, после смерти Голуховского, наместником стал не допускавший никакой инициативы граф Альфред Потоцкий, который, не справившись со своей должностью, в 1883 году оставил ее, а в качестве своего преемника представил Филиппа Залеского. Причем при обоих этих правителях фактическая власть находилась в руках главы президиума, а затем вице-президента наместничества Германа Лебля, поляка, полностью преданного подольским помещикам и не желавшего каких-либо смелых действий.

Когда же в 1881 году маршалком краевого сейма стал президент города Кракова Микол ай Зибликевич, стремившийся к проведению энергичных действий, то между ним и Залеским началось ожесточенное противоборство. Конечно, у проектов Зибликевича имелось немало недостатков. Так, его стремление поднять ремесла не затрагивало важнейших вопросов относительно промышленности. Не мог быть осуществлен и его проект создания народной школы в каждой деревне, пусть даже без здания и без подготовленного учителя.

Столкновение маршалка с наместником привело к тому, что первый из них ушел в отставку, но наместник не получил в результате этого признания. Недовольство правительством в крае было всеобщим. Народная школа в руках чиновников наместничества не выходила из шаблона, а ее реформа, принятая сеймом в 1885 году, не проводилась. Не сдвинулся с места и русский вопрос, который под влиянием москалофильской и православной пропаганды продолжал обостряться.

Поэтому Дунаевский решил исправить это и в 1888 году организовал назначение наместником молодого графа Казимира Феликса Бадени, который, будучи ранее старостой в Кракове, перенял принципы и образ мышления консервативных краковских политиков. Кроме него, в 1890 году в качестве его заместителя в Национальном школьном совете был назначен профессор Ягеллонского университета Михал Бобжиньски. На новый уровень вышли также русский вопрос и школьная проблема.

Размеры этой книги не позволяют описать все достижения в развитии края, достигнутые в течение полувека. Поэтому остановимся лишь на наиболее важных.

Самым трудным для края делом оказалось освобождение общества от ростовщичества и нормализация кредитных отношений.

Учрежденный для этой цели в 1882 году Национальный банк сначала получил субсидию в размере всего одного миллиона злотых и поэтому расширял свою деятельность очень медленно. Банки же, созданные в частном порядке, часто грешили отсутствием опытного руководства или подвергались нездоровому влиянию, а поэтому зачастую требовали санации или вовсе ликвидации.

При этом худшие воспоминания оставил о себе Деревенский банк, который, выдавая ссуды на сельхозугодия, разорял крестьян чрезмерными процентами и дорогостоящим исполнением долгов. И ликвидация этого банка вряд ли могла их спасти. Наибольшее же потрясение вызвало в 1902 году прекращение платежей Галицкой сберегательной кассы во Львове, директор которой Зима, вопреки уставу, выдал крупные ссуды на предпринятое Щепановским рискованное бурение нефтяных скважин. Поэтому парламенту пришлось принять решение о гарантиях 90 миллионов взносов, и новое руководство банка вскоре покрыло дефицит прибылью и обеспечило развитие данного финансового учреждения. Еще больше усилий пришлось приложить в 1909 году для ликвидации Паевого банка и спасения миллионов сбережений наших эмигрантов.

Тем не менее край пережил все потрясения, потому что в нем не было недостатка в талантливых финансистах, способных сочетать смелую инициативу с осторожностью, среди которых следует назвать прежде всего опытного директора краевого банка Згурского, крупного землевладельца Давида Аврагамовича и маршалка Галицкого краевого сейма графа Станислава Бадени. Не случайно уже в 1908 году сейм принял решение об увеличении уставного капитала Краевого банка до 20 миллионов. К тому же в обществе проснулось чувство бережливости. Сбережения стали размещаться не только в банках, но и в городских и повятовых сберегательных кассах, в авансовых фондах, в кооперативных банках системы Райффайзена, а также в почтовых сберегательных кассах. В результате депонированный капитал в 1912 году оценивался уже в один миллиард крон.

Стало развиваться земледелие и в первую очередь скотоводство. Причем и край, и государство ежегодно выделяли на их развитие значительные субсидии, распределением и использованием которых занимались польские и русские сельскохозяйственные общества и кружки. При этом сельскохозяйственному колледжу, основанному в 1892 году при Ягеллонском университете, удалось преодолеть нежелание помещичьих сыновей получать сельскохозяйственное образование. Было обращено внимание на отвод воды, в которой край остро нуждался, на осушение и орошение земель, на сооружение горных ручьев, чем занялось краевое мелиоративное бюро, чьи расходы росли ежегодно.

Развивалась и угледобывающая промышленность, хотя добываемого ею угля для потребностей Галиции не хватало. Великолепно разрабатывались также нефтяные скважины близ Горлиц и Кросно, в Бориславе, Тустановицах, Сходнице и Слободе Рунгурской, где применялся канадский способ бурения и которые были связаны с нефтеперерабатывающими заводами. И хотя доля иностранного капитала в разработке скважин была слишком велика, нефтеперегонные заводы в Дрогобыче и Лимановой успешно конкурировали с нефтеперерабатывающими заводами в других областях монархии, особенно в Венгрии, которые использовали кавказскую нефть, импортируемую через выходящий к Адриатическому морю портовый город Фиуме.

Наряду со спиртовой промышленностью, доминировавшей в Австрии, развивалось пивоварение в крупных пивоварнях, таких как пивоварня Гетца в Окоциме, эрцгерцога Кароля Стефана в Живце и федеральная во Львове. Крупнейший же в Австро-Венгрии сахарный завод, основанный в 1902 году в городе Пшеворск князем Анджеем Любомирским, при поддержке кредита Национального банка одержал победу в конкурентной борьбе с австрийским сахарным картелем и выиграл приличную квоту. Второй крупный сахарный завод был основан в Ходорове.

Все это подвигало край к созданию крупной обрабатывающей промышленности, которую поддержал сейм, создав отдельный промышленный фонд. Причем если в 1902 году этот фонд составлял 1 400 000 крон, то к 1912 году он вырос до 9 500 000 крон. Кроме того, в 1910 году, используя этот фонд и средства венского банка, сейм учредил во Львове Промышленный банк для создания заводов. При этом участие крупного венского банка в задаче, создававшей конкуренцию промышленности западных провинций государства, явилось явным доказательством доверия, которое вызвало в Вене развитие Галиции.

В результате основание крупных и более мелких фабрик различного профиля заметно ускорилось. Наряду с бельскими возникли новые заводы по обработке шерсти и хлопка, фабрики по производству бумаги, удобрений, красок, конфет и водки, лесопилки и кирпичные заводы, хотя по своим размерам им было далеко до предприятий, построенных при гораздо лучших условиях в Царстве Польском. При этом слабой стороной экономического развития Галиции являлась торговля, сосредоточенная в основном в руках евреев, которые портили за рубежом репутацию Галиции своей нечестностью.

Тем не менее из края уже было что вывозить, и пути сообщения начинали играть все более важную роль. Поэтому наряду с дальнейшим развитием железных дорог и густой сети дорог с твердым покрытием под государственным надзором предпринимались усилия по регулированию речных протоков. В частности, такая работа была проведена на правом берегу Вислы, где в местечке Надбжезье¹⁴⁷ правительство основало порт. В 1914 году начались работы по строительству канала от силезской границы до Кракова, который планировалось продолжить вплоть до Днестра.

В то же время Галиция превосходила два других раздела не в области экономического развития, а по расцвету польской школы и образования.

Основная задача Краевого школьного совета сводилась к разработке такой организации народных школ, которая, порвав с принятой в Австрии моделью, основывалась бы на имевшихся в Галиции отношениях и национальных устремлениях. И такое стало возможным на основании принятого 23 мая 1895 года закона, которому посчастливилось не только быть изданным, но и осуществленным в ближайшие годы во всех подробностях. На его основе были составлены учебные планы и методические указания, изготовлены все необходимые школьные учебники, а также подготовлены учителя. Воспитателями же и надзирателями за ходом образования были назначены многочисленные повятовые и краевые инспекторы.

Реформа была призвана решить проблему, заключавшуюся в том, что и без того нерегулярно посещавшая школы сельская молодежь покидала их стены через шесть лет без необходимых элементарных знаний, а городская молодежь после окончания четвертого класса в случае, если она не переходила в среднюю школу, на этом обучение заканчивала. Поэтому закон предписал, что ребенок может прекратить посещение школы только тогда, когда получит необходимые знания, для чего продлил обязанность детей продолжать посещать школу после шести лет обучения, если в том возникнет необходимость.

Кроме того, реформа была призвана поднять уровень обучения в народных школах, связать его с практической жизнью и пробудить к нему интерес в более широких слоях общества. Поэтому обучение в сельских школах, особенно в старших классах, должно было основываться на сельских и сельскохозяйственных отношениях. Городские же школы, где большое количество учеников позволяло разделить их на пять, шесть или семь классов и назначить столько же учителей, могли выполнять двойную задачу. При этом в четырех младших классах, делая акцент на формально-грамматической стороне обучения, они должны были готовить молодежь к поступлению в средние школы. Для тех же школьников, которые это осилить не могли, предусматривалось дополнительное обучение для приобретения ими знаний, необходимых для практической жизни, то есть для торговой и производственной деятельности, для чего преподавались природоведение, основы счета и чтения чертежей.

Однако в полной мере такую задачу могли выполнить только занятия в трех специальных классах, которые закон предусмотрел открывать в крупных городах, продлив в них срок обязательного обучения до семи лет. Кроме того, спецшколы подготавливали своих учеников для продолжения обучения в профессиональных, промышленных и торговых училищах, а также в учительских семинариях.

Наконец, принимая во внимание тот факт, что молодые люди, окончившие народную школу, особенно в сельской местности, легко забывали изученное, для выпускников трехлетних школ законом была вменена обязанность посещать так называемые дополнительные занятия несколько часов в неделю с целью закрепления и расширения полученных знаний. Новые же оригинальные школьные учебники, написанные с учетом имевшихся отношений в крае и его прошлого, вдохнули в учебный процесс такую жизнь, которой раньше не существовало. И в целом обязательное школьное обучение, проводившееся все более и более строго, препятствовало преждевременному покиданию учениками школьных стен. Кроме того, был основан целый ряд новых семинарий для учителей. Однако численность школ и потребность в преподавателях росли так быстро, что их постоянно не хватало.

Конечно, данная реформа не избежала злобной критики. Причем она исходила не от «мракобесов», а от кругов, считавшихся прогрессивными и шедшими по пути нивелирования. Они ругали широкую массу народных учителей за то, что среди них образовалась более высокая и лучше оплачиваемая каста предметников, которые, окончив педучилища, продолжали совершенствоваться на отдельных курсах, одни в литературе и истории, другие – в естественных науках, а третьи – в рисовании и преподавании ручного труда, что нельзя отнести на счет реакционности и косности критиков.

Ультрадемократическая агитация пыталась убедить крестьян в том, что их обманули, аргументируя это тем, что крестьянские дети должны были учиться меньше, чем городские, посещавшие факультативы, а также тем, что далеко не в каждой сельской школе можно было организовать факультатив по семи предметам. Причем на основании этого делался вывод о том, что факультативные школы необходимо как можно скорее свернуть! Проще же всего этим критикам давалось обвинение в том, что школа не является «национальной», так как она занимается также австрийскими отношениями и информирует о них молодежь, а в школах с большим количеством классов организовано к тому же и преподавание немецкого языка. При этом в подобном обвинении совсем не учитывалось то, что национальный дух школе придают учителя. Ведь Галиции нельзя было отказать в любви к польской родине.

Тем не менее с каждым годом вся эта критика и обвинения слабели, а реформа народных школ развивалась вплоть до Первой мировой войны. Ее продолжили преемники Бобжиньского: Эдвин Плажек, Игнаций Дембовски и уже во время мировой войны Фредерик Цолль.

Результаты сорокалетней работы в области народного образования свелись к тому, что если в 1874 году насчитывалось 2362 народные школы, преимущественно одноклассные, то в 1913 году это число увеличилось до 5963. Причем количество классов в этих школах возросло так, что в них преподавали 17 097 учителей обоего пола. При этом если в 1874 году число посещавших школы детей составляло 172 506 человек, то к 1913 году оно увеличилось до 1 152 048 человек, учившихся ежедневно в государственных школах, идо216778 учеников на дополнительном обучении. Одновременно количество четырехклассных школ увеличилось до 626, пятиклассных – до 87, шестиклассных – до 114, а факультативных – до 115.

Распространению и популяризации образования в широких слоях населения способствовала также частная инициатива по созданию школ, читальных залов, организации лекций и выпуску популярных изданий. В этом плане особенно выделялись «Общество народной школы» и культурно-просветительская организация «Школьная мать» (Macierz Szkolna).

Средние общеобразовательные школы, гимназии и реальные училища находились на содержании у государства, и их число неуклонно росло. Их открывали также повятовые власти с тем, чтобы через несколько лет добиться перевода этих учебных заведений на содержание за счет бюджета государства. При этом их организация основывалась на превосходном австрийском учебном плане от 1848 года, что позволило долго не поддаваться на различные новаторские соблазны.

Своим прогрессом и царившим в них духом средние школы были обязаны учителям, получившим образование в университетах Львова и Кракова. Вступив в Общество учителей высших учебных заведений, они рьяно занимались научной и педагогической деятельностью. При этом Школьный совет сыграл в отношении средних школ важную роль, снабдив их оригинальными польскими учебниками, написанными университетскими профессорами при участии преподавателей гимназий, что позволило значительно поднять уровень обучения. Причем на первый план в нем были выдвинуты польская история и литература. Кроме того, благодаря принятому сеймом отдельному закону новую организацию получили также реальные училища.

Возникло общее стремление населения, особенно у крестьян, использовать средние школы для обеспечения своим детям лучшего положения не только среди духовенства, но и в учительской и чиновнической среде, а также среди представителей свободных профессий. Конечно, подобное явление было здоровым и повышало их интеллектуальный уровень. Однако оно вызывало и давление на учебные заведения с тем, чтобы понизить требования, предъявлявшиеся к уровню преподавания, и дать возможность окончить школу менее одаренной молодежи. Причем этому давлению ни преподавательский состав, ни Школьный совет эффективно противостоять оказались не в состоянии.

Не случайно университетские профессора во всеуслышание жаловались на низкий уровень знаний и умственного развития поступавших в университет абитуриентов. Тем не менее попытки ужесточения требований к качеству знаний выпускников школ не имели успеха, так как этому противопоставлялся аргумент о том, что и без того значительная часть учеников не могла окончить средние школы из-за отсутствия необходимых условий для учебы.

И все же если в 1874 году имелось 12 полных и 7 неполных гимназий, то в 1912 году число средних учебных заведений выросло до 56 государственных и 17 частных, а также 13 женских. Количество же реальных училищ дошло до 14. В результате возникла опасность перепроизводства интеллигенции без средств к существованию, что и произошло бы в Галиции, если бы для огромного слоя обучавшихся в гимназиях и университетах не открылось широкое поле деятельности в возрожденной Речи Посполитой. То, что грозило кризисом, оказалось благом.

Спасение от одностороннего переполнения гимназий власти искали в создании промышленных и коммерческих профессиональных училищ. К тому же по мере развития края учиться в таких школах изъявляла желание и значительная часть молодежи. Поэтому Школьный совет разработал для них образцовые учебные планы с соответствующей подготовкой преподавателей.

В 1885 году в Кракове была открыта высшая экономическая школа с факультетами строительства, механики, технической химии и художественной индустрии, а во Львове появилась низшая школа экономики в составе семи ремесленных училищ со своими мастерскими. Кроме того, во Львове и Кракове были основаны торговые академии. Затем по примеру этих школ в различных населенных пунктах края были созданы многочисленные промышленные и торговые низшие школы, а также расширены училища дополнительного профессионального обучения для нужд промышленности и торговли.

Развитие же сельскохозяйственных школ взяли на себя краевой сейм и министерство края. При этом их деятельность в данном направлении возглавили Сельскохозяйственная академия в Дублянах и средняя сельскохозяйственная школа в Чернихуве. В результате в крае стала расширяться сеть начальных сельскохозяйственных школ.

Постоянно развивались университеты и реорганизованная в 1874 году политехническая школа, открывалось все больше и больше факультетов, учебных корпусов и лабораторий. Так, в Краковском университете с 1889 года стали преподавать сельскохозяйственные науки, а во Львовском университете в 1894 году был основан медицинский факультет. В 1896 году во Львове открыли Ветеринарную академию, а в 1900 году Школа изящных искусств в Кракове была преобразована в академию.

Таким образом, в результате упорного труда двух поколений в благоприятных условиях благодаря усилиям правительства и края в Галиции была создана школьная система, представлявшая собой одно органическое целое, являвшаяся польской по своему духу и направленности преподавания и послужившая основой для развития и дальнейшего прогресса не только Галиции, но и всего народа.

Экономический подъем и развитие культуры отмечались прежде всего в крупных городах, где была сосредоточена интеллигенция. Используя широкое самоуправление, они успешно преодолевали последствия застоя и упадка. На повестку дня встало повсеместное возведение булыжных мостовых, оборудование освещения улиц и прокладка канализации. Были восстановлены древние памятники, построены новые общественные здания, созданы новые улицы и кварталы, а города расширились до пригородных поселков. При этом на расходы не скупились и брали значительные кредиты.

Причем многие финансовые учреждения упростили порядок их получения.

Наблюдался новый, здоровый приток горожан из числа купечества и ремесленников. Происходило дальнейшее ополячивание бывших немецких переселенцев. Причем в это движение полонизации все больше вовлекались евреи. Однако, как бы ни был велик их процент, не они задавали тон городской жизни, а если евреи и не ополячивались, продолжая придерживаться старых обычаев, то это не мешало польскости. На выборах, особенно на востоке края, против русской оппозиции они выступали вместе с поляками.

Менялся и однобокий аграрный социальный строй края, так как городское население занимало в нем все более серьезное положение и играло все более важную роль. Поэтому, принимая во внимание такое явление, в 1895 году сейм согласился увеличить число депутатов от городов и торговых палат до двадцати шести, а в 1900 году – до тридцати одного.

Согласно переписи населения 1880 года, когда впервые был отмечен язык людей, на котором они разговаривали, общая численность проживающих в Галиции составляла 5 925 904 человека, в том числе 3 053 631 поляк (51%), 2 550 047 русских¹⁴⁸ (43%) и 318 348 немцев (6%). При этом католиков римско-католической церкви насчитывалось 2 714 777, греко-католиков¹⁴⁹ – 2 510 408, а иудеев – 686 596, из чего следовало, что евреи, если не записались в качестве немцев, отметили себя как поляков и, пока они ополячивались, по сравнению с русинами перетягивали чашу весов на свою сторону. Однако хуже всего обстояли дела в восточной части края, где было сосредоточено русское население, а поляки составляли заметное меньшинство, отличаясь своей вековой культурой и обладая там ее очагами, которыми являлись римско-католическая церковь, крупные землевладения и города с преимущественно польским населением со столицей и университетом во Львове.

В разгар народной весны стремление к национальной самобытности пробудилось и у русских, проживавших в Восточной Галиции. Однако вскоре это стремление оказалось подавленным людьми, объявившими себя их вождями. Приняв опеку и перейдя на содержание австрийской бюрократии, они стали помогать ей в подавлении польского освободительного движения, став орудием воцарившейся повсеместно реакции и германизации. Причем в этом они дошли до того, что, прикрываясь неразвитостью народного русинского языка, предложили германизировать средние школы, чтобы не допустить введения в них польского языка.

Окопавшись в столичном кафедральном соборе Святого Юра во Львове (отсюда и название «святоюрцы»), небольшая кучка людей захватила в консистории власть над всем русским духовенством, используя ее главным образом в своих личных целях и в интересах своих семей. При этом неприятие русинского национального движения подтолкнуло их к панславистским лозунгам и утверждениям о том, что галицкие русины, равно как и русины, живущие на юге России, являются лишь ветвью великой русской нации, а их народный язык – диалектом русского литературного языка. Причем это не мешало им претендовать на роль вернейших подданных австрийского монарха и слуг его правительства, куда бы их ни поставили, будь то на государственных или преподавательских должностях.

Они стремились к разделению Галиции, чтобы облегчить размещение поляков в восточной части края, и добились этого в 1854 году, создав в Кракове отдельную губернаторскую комиссию, подчинявшуюся только губернатору. Овладев двумя учебными заведениями – старинным Ставропигийским институтом и недавно созданным Народным домом, святоюрцы начали воспитывать молодежь в русофильском духе.

Боясь ввести русский язык, которым они, впрочем, не владели, святоюрцы вынуждены были пользоваться народным языком, особенно в начальной школе, но при этом мешали его развитию, искажая его словами и фразами, заимствованными из старого церковного и из русского языка. При этом австрийские правительственные круги, наслаждаясь лояльностью и консерватизмом святоюрцев, долго смотрели сквозь пальцы на всю их русофильскую идеологию, не обращая внимания на ее политические последствия. Причем такое благоволение к святоюрцам продолжалось и тогда, когда наступила конституционная эра, так как немецкое центральное австрийское правительство нашло в депутатах Государственного совета из числа русинов послушное орудие против польских оппозиционных депутатов, требовавших отделения Галиции.

По незнанию святоюрцам помогали и поляки, а именно землевладельцы, поселившиеся среди тех русинов, которые, опираясь на вековые традиции, считали себя представителями Руси и не признавали национальной самобытности русинского народа. Однако, объясняя такое явление следствием агитации отдельных лиц, эти поляки не давали народному языку права употребления в общественной жизни, по-прежнему считая, что образованный русин, как и до той поры, должен стать поляком. Ведь имелось немало примеров, когда «благородные рутены¹⁵⁰» превращались в «идеальных поляков».

С подобным польским патриотизмом землевладельцев в Восточной Галиции были тесно связаны их сословные интересы, поскольку националисты из числа русинов, опираясь на сельское население, выступали против помещиков. Ведь, хотя крепостное право уже было отменено, между сельскими предпринимателями и наемными работниками нередко наблюдались различные стычки, в частности по вопросам использования лесов и пастбищ, а также по распределению общественных повинностей среди дворов гмины.

В такой обстановке святоюрцы проявляли настоящее мастерство. Выступая против социальных действий националистов, они во всеуслышание объявляли себя консерваторами, что сделать им было довольно легко, так как представители русского духовенства, имевшие обычно большие семьи, но вынужденные устраивать свои жилища в небольших приходах, зачастую безжалостно выжимали свои доходы из народа и не хотели обижать шляхтичей, выступавших в роли покровителей их приходов. С ними они старались установить дружеские отношения и говорить по-польски.

Видя враждебные устремления святоюрцев, губернатор Голуховский их ненавидел и выступал против них, одновременно пытаясь склонить их к использованию латиницы. Однако его намерение натолкнулось на твердое вето венских властей.

Впрочем, москвофильство русинов не представлялось полякам и польской бюрократии очень опасными, потому что введенная конституция предоставила им право противодействовать выборам кандидатов из числа русских, а несколько русинов-святоюрцев, вошедших в Государственный совет, не могли навредить политике польской фракции. Однако подобная позиция польских властей в Галиции не могла сохраняться вечно.

Когда после Берлинского конгресса отношения России с Австрией обострились, российская пропаганда обратилась к Галиции и нашла в ней готовых проводников своей политики. При этом хлынувшие широким потоком российские деньги делали настоящие чудеса. Не один русинский активист, обремененный своей семьей, всего за один день превращался в сторонника русского императора и православной церкви, как, например, протоиерей Наумович и преподобный Могильницкий или редакторы печатных изданий, менявшие их направление, такие как редактор политической газеты «Слово» Дидыцкий. Приносила свои плоды и теория культурно-языкового единства с русским народом.

В результате церковная уния с Римом теряла сторонников среди русинского духовенства, а православная церковь, наоборот, набирала вес. Нашлось немало отступников, которые ради своей карьеры устремились в Хелмскую епархию в Царстве Польском, служа властям и выступая в качестве орудия насильственного обращения местных униатов. Конечно, страдания сопротивлявшегося православию народа произвели тягостное впечатление на поляков, и многие униатские священники, отказавшиеся принять православие, бежали из Люблинского воеводства в Галицию, где были тепло встречены поляками.

Еще худшему испытанию подверглись симпатии подольских помещиков к святоюрцам в 1882 году, когда жителей галицкой гмины Гнилички¹⁵¹ удалось убедить перейти в православие. Это привело к судебному процессу, направленному в основном против приходского священника Гнилички Ивана Наумовича, отставного австрийского надворного советника Адольфа Добрянского и его дочери Ольги Грабарь.

Данный процесс обнажил всю опасность пропаганды и снисходительности к ней со стороны святоюрской консистории. Митрополит Иосиф Сембратович был вынужден оставить свой пост, а его место занял представитель Украинской греко-католической церкви его брат Сильвестр Сембратович. Однако было странно, что многие поляки не поняли важности происшедшего. Они почти радовались, что правительство, поняв, что представляют собой русины, заняло против них более жесткую позицию. Не считались они и с тем, что политика правительства по отношению к русинам осуществлялась прежде всего наместником и галицкими властями и что венские власти возлагали именно на них всю ответственность за допущение враждебной государству пропаганды и вообще за решение русинского вопроса.

Поляки же в западной части края, которые с русскими непосредственно не соприкасались, равно как и краковские консерваторы, а также демократы издавна были убеждены, что не только в интересах австрийского государства, но и в общих интересах польской национальной политики с русской пропагандой и осуществлявшими ее святоюрцами следует бороться, а национальное развитие русинов – поддерживать. Должно быть, оно представляло опасность для южных губерний России, так как в 1876 году российское правительство запретило печатать что-либо на русинском народном языке. Поэтому многие галицкие политики рассчитывали на то, что национальное самосознание русинского народа будет постоянно развиваться, и были готовы поддерживать его развитие в школах, не видя опасности для польскости в допущении русинского языка в средние школы и университетские кафедры.

Причем с момента создания новой исторической школы подобное широко обосновывалось в краковской публицистике, а Валерьян Калинка, используя опыт, уже накопленный четырехлетним сеймом в русинском вопросе, зашел в этом так далеко, что вместе с несколькими братьями католической монашеской конгрегации «Воскресения Господа нашего Иисуса Христа» основал русинскую школу-интернат во Львове и посвятил себя задаче воспитания русинской молодежи в духе принятия церковной унии и согласия с польским населением.

Уже в 1866 году известный публицист Станислав Тарновский писал: «Здесь, в Галиции, следует не истреблять, а, наоборот, культивировать и лелеять русинскую народность, а также укреплять ее на Днепре. Здесь, во Львове, она будет процветать и скоро начнет втягивать в себя соки из Волыни, Подолья и Украины… Это будет Русь, но Русь братская по отношению к Польше и преданная общему с ней делу».

Наряду с господством в русинской общественной жизни идеи о самостоятельном национальном развитии, чего добились русофилы-святоюрцы в русинском обществе, а именно среди его просвещенной и с каждым годом растущей интеллигенции, предпринимались также усилия по созданию письменного народного языка, опиравшиеся на изданные произведения народных поэтов. В Галиции таковым являлся Шашкевич, а в Киеве – Шевченко.

Впрочем, национальный вопрос был рассмотрен в парламенте всего один раз, когда известный видный деятель русофильского движения, народник русин Юлиан Лавровский выступил с проектом урегулирования польско-русинских отношений на основании единства края, его властей и учреждений, а также полного равенства обеих национальностей. Законопроект был внесен в сейм в 1869 году сразу после принятия Галицкой резолюции¹⁵², но после ее краха провалился. Тем не менее, хотя он и не заходил слишком далеко, многие его положения впоследствии стали реальностью, но по принципу все большего разделения двух народов. И все же русинское национальное движение продолжалось. Причем после возмущения, вызванного процессом над Наумовичем, оно настолько усилилось, что нескольким национальным кандидатам удалось получить мандаты в сейме и организовать национальную партию.

Воспользовавшись этим, наместник Бадени сделал решительный поворот в своей политике по отношению к русинам. По договоренности с преемником Иосифа Сембратовича митрополитом Сильвестром Сембратовичем, он призвал к себе нескольких депутатов из числа националистов и, заявив им о готовности правительства поддержать национальное движение русинов, добился от них согласия на принятие декларации, которую от имени националистов озвучил на сейме 24 ноября 1890 года их лидер профессор Юлиан Романчук. В ней, в частности, подчеркивалось, что галицкие русины будут и впредь отстаивать свою национальную самобытность, оставаясь верными династии Габсбургов и греко-католической вере.

Эта декларация вызвала у поляков ликование, они восприняли ее как заверение в том, что русины будут вместе с ними бороться с российской пропагандой в крае. Кроме того, благодаря ей большое одобрение получила в Вене и деятельность самого Бадени, который организовал ее принятие. Однако у подольских помещиков она пробудила опасения в том, что наместник купил ее уступками русинам, что отразится на их благополучии. Но Бадени опроверг эти опасения на сейме и на следующих выборах не поддержал русинских кандидатов против поляков. Тем не менее он сдержал свое слово в отношении поддержки борьбы русинов против русофилов за самостоятельность своей народности.

При этом Бадени в первую очередь поддержал митрополита Сембратовича в его борьбе за влияние на русинов, оплотом которого выступала святоюрская консистория. Это нашло отражение в вопросе назначения каноников и приходских священников из числа национальных кандидатов, а также выдвижения ярого националиста русина ксендза Чеховича на должность епархиального епископа Перемышля.

Важную роль в развитии национальной самостоятельности русинов сыграл также Краевой школьный совет во главе со сторонником краковской школы Бобжиньским, куда входил и писатель профессор Александр Барвинский. Этому совету всего за несколько лет удалось осуществить полную замену школьных учебников для начальных и средних школ, написанных уже на народном русинском языке с удалением всех наслоений церковного и русского языков. Были установлены технические термины для всех преподававшихся в школах отраслей наук, заменено написание взятых из русской азбуки букв на фонетическое написание, отличавшееся от русского и которое уже разрабатывалось ранее в Киеве.

Когда тминные советы определили своими постановлениями язык преподавания в начальных школах, в 1893 году в Галиции насчитывалось 2209 государственных и 131 частная польская школа, 2086 государственных и 4 частные русинские школы, а также 27 государственных и 99 частных немецких школ. При этом с согласия сейма, правда не без некоторого сопротивления, постоянно открывались гимназии с русинским языком обучения, а также утраквистические¹⁵³ польско-русинские семинарии для учителей. Причем правительство, равно как и сейм, при помощи ежегодно утверждаемых субсидий поддерживали культурные и экономические цели созданных русинскими националистами различных обществ, в частности просветительского общества «Просвита» и сельскохозяйственного общества «Сельский господарь».

Большую роль сыграл и приглашенный наместником Бадени в 1894 году из Киева на кафедру истории Львовского университета одаренный и трудолюбивый украинец профессор Грушевский, который заметно оживил русинский научный дух в Научном обществе имени Тараса Шевченко и убедил русинов в том, чтобы они стали называть себя украинцами для того, чтобы отличать себя от русских¹⁵⁴. При этом в борьбе с галицкими русофилами данный шаг являлся весьма важным, можно даже сказать, переломным. Ведь в результате этого фальшивая игра русофилов, основанная на вкладывании в слово «русский» значения «российский» и причислении на данном основании русинов к россиянам, утрачивала почву под ногами.

Однако подобные перемены в понимании русинов поляки приняли не без тревоги. Ведь это означало также, что русинское население Галиции начнет ощущать себя единым во всех своих этнографических границах, то есть на Волыни, в Подолье, Подляшье, Киевщине, Черниговщине, Полтаве и Харькове, а также смещение центра тяжести русинско-галицийского населения в Киев с его казачьими украинскими традициями, враждебными полякам и в особенности польской шляхте. К тому же русинская молодежь, обращаясь к своей исторической памяти и читая поэтов польско-украинской школы, перенимала ее идеалы. Казачьи герои говорили с ней со страниц повестей Чайковского¹⁵⁵, но, может быть, еще большее влияние оказывал на нее герой Колиивщины¹⁵⁶ из поэмы Гощинского.

В результате украинское национальное движение в Галиции все больше принимало направленность социальной борьбы между сельским населением и польской шляхтой. Тогда же от национальной партии стала отделяться ее радикальная фракция, враждебная католической церкви и ее иерархии. Становясь на позиции социализма, она видела возможности своего развития не в согласии с властями, а в открытом им противодействии. При этом борьба радикалов была направлена также против Юлиана Романчука и его соратников.

Тем временем в провинциях стали проходить многолюдные и бурные митинги, напору которых национальные русинские демократы уступили. Приняв программу-максимум, они нацелились на полное освоение Восточной Галиции, в реальность чего сами не верили, ив 1894 году под лозунгами этого перешли в «принципиальную» оппозицию. Так они хотели поддержать радикалов, но с правительством, поскольку речь шла о поддержке русинских интересов, свои связи полностью не рвали.

В 1895 году Бадени оставил пост наместника и возглавил кабинет министров в Вене. Решение же русинского вопроса перешло в ведение его преемника наместника князя Евстахия Станислава Сангушко, а после него в 1897 году – графа Леона Пининского. Последний же приверженцем украинского движения не являлся и соблазну использовать его не поддался. Однако он тоже не переставал поддерживать национальное развитие русинов.

Национальное, культурное и экономическое развитие русинов при опоре на правительство и сейм продолжал поддерживать и граф Андрей Шептицкий, который стал митрополитом после смерти Сембратовича. В его лице они нашли могущественного покровителя и решительного защитника от посягательств православной церкви. Однако в результате этого развития под лозунгом раздела земель фольварков между крестьянами стала нарастать социальная напряженность, которая в 1902 году вылилась в грозную забастовку сельских рабочих, совершенно расстроившую фермерское хозяйство. Причем ее последствия удалось преодолеть лишь благодаря титаническим усилиям помещиков при поддержке правительства.

На этом великий исторический процесс, конечно, не завершился и завершится еще не скоро. Ведь одни поляки, выступающие против поддержки национального развития украинцев, категорически заявляют, что украинцы всегда присоединятся к москалям в их борьбе с поляками. В то же время другие надеются, что украинский народ, по мере своего развития, станет все более поворачиваться против России, так как она сильнее Польши и более опасна для него, что для того, чтобы отделиться от России, он примет наконец латинский алфавит и безбрачие священников. Что ж, будущее покажет.

Прусское правительство воспользовалось борьбой в области культуры, чтобы вытеснить остатки польского языка из общественной жизни Великого герцогства Познаньского и одновременно подавить польское мышление у самых широких слоев населения. Не имея возможности вдаваться в подробности принятых для этого законов и постановлений, мы остановимся лишь на самом важном.

Прежде всего, в 1873 году в начальных и средних школах в качестве языка преподавания ввели немецкий язык. Польским же языком в начальных школах было разрешено пользоваться только в случае необходимости разъяснения немецких терминов. Причем на высших ступенях обучения религия и церковное пение преподавались только на немецком языке. В том же году чиновников из числа поляков из Великого герцогства Познаньского перевели в немецкие провинции Пруссии, а в следующем году переводу подверглись и профессора средних школ. В 1876 году польский язык был полностью исключен из всех учреждений и судов, а в 1877 году его исключили из начальных школ как предмет изучения.

В 1878 году учителям было запрещено вступать в сельскохозяйственные кружки и общества, а Общество народного просвещения было закрыто. Наконец, в 1885 году для ослабления польского элемента прусское правительство подвергло изгнанию за границу все тридцать тысяч поляков, не имевших немецкого гражданства, независимо от их возраста, пола и владения недвижимостью.

При этом Бисмарк, конечно, не питал иллюзий, что польский крестьянин перестанет говорить по-польски, но он был убежден, что сделает из него польскоязычного пруссака, если лишит его опоры, которую он имел в ксендзах и шляхте. Ему казалось, что в «культурной борьбе» (Kulturkampf) он подчинит католических священников воле властей, особенно после того, как ему удалось поставить во главе Гнезненского архиепископства немца Диндера и постепенно ввести немцев в состав кафедральных капитулов. Кроме того, не дожидаясь последствий этих распоряжений, Бисмарк решил сломить польских шляхтичей. Рассчитывая на их безрассудство, он вознамерился выкупить польские поместья государством и начать сдавать их в аренду зависимым от правительства доверенным лицам, которые стали бы его послушным орудием в отношении крестьянства.

При этом он полагал, что, ликвидировав или, по крайней мере, ослабив таким образом высший социальный класс, сохранявший польские национальные традиции и политические устремления, ему удастся довести социальные отношения в Великом герцогстве Познаньском и в Западной Пруссии до уровня Силезии, где германизация проходила с большим успехом. И все же Бисмарк вовсе не собирался разбивать купленные имения на мелкие участки и передавать их немцам, поскольку справедливо считал, что такое настроит польских крестьян против правительства и бросит их в объятия так называемой великопольской агитации.

Однако эту осторожность либеральные немцы не разделяли. Они провозгласили призыв о том, что провинция Позен и провинции Западной Пруссии должны быть окончательно германизированы путем пусть даже принудительного выкупа поместий и их раздела между немецкими колонистами. При этом пропаганду такой политики взяли на себя создавшие Союз Восточной марки (Ostmarkenverrein) три владельца поместий в провинции Позен немцы Ханнеман, Кеннеман и Тидеман. Взяв за основу первые буквы их фамилий, поляки назвали этот союз «Хаката».

Дальнейшие события показали, что министры, и в особенности министр финансов фон Микель, поддержали политику союза. Уступил ей в конечном итоге и Бисмарк. В результате 26 апреля 1886 года был издан закон о колонизации, по которому на покупку польских земель в Великом герцогстве Познаньском и в Западной Пруссии с целью поселения на них немецких крестьян выделялось 100 миллионов марок и учреждалась особая колонизационная комиссия. Причем, вступая в борьбу с польской шляхтой, Бисмарк позволил себе поиздеваться над ней в прусском парламенте, заявив, что это не повредит польской шляхте, которая сможет покрыть свои долги деньгами, вырученными от продажи имущества, и отправиться в Париж или Монако.

Одновременно парламент выделил в годовом бюджете более 3 миллионов марок на изучение немецкого языка в польских районах, для чего предусматривалась соответствующая подготовка преподавателей, выделение дополнительных выплат прибывшим из Германии учителям, а также строительство и расширение сети начальных школ. Причем бывшие покровители и сами гмины лишались всякого влияния на заполнение их педагогическими кадрами, а наказания за непосещение детьми немецких школ ужесточались. Кроме того, было введено дополнительное немецкое образование.

Однако вскоре данная политика германизации и преследований, казалось, сменилась усилиями по ее смягчению. В 1888 году умер во всем поддерживавший Бисмарка германский император Вильгельм I, а через несколько месяцев правления Фридриха III на престол взошел Вильгельм II, который уже в 1890 году снял Бисмарка с поста канцлера и через нового канцлера Каприви начал проводить политику умилостивления поляков, чтобы заполучить их голоса в парламенте по вопросу военных приготовлений.

После смерти же архиепископа Диндера его пост архиепископа Познаньского и Гнезненского, а также примаса Польши занял поляк Флориан Стаблевский. А в качестве руководителя политики примирения выступил поэт и драматург депутат Юзеф Косцельский.

В результате прекратились административные преследования поляков, а в качестве рычага хозяйственной жизни польского населения был создан Союз коммерческих обществ. Облегчилось также после разбивки имений на мелкие участки наделение землей польского населения, что компенсировало недовольство немецких фермеров отсутствием рабочих. Кроме того, для сезонных рабочих была открыта граница с Царством Польским и Галицией, разрешено обучение польскому языку в частном порядке, а правительство перестало выступать против польских кандидатов во время выборов. Взамен же этого польские депутаты в парламенте своими голосами помогли принятию военных законов.

Однако такое продолжалось недолго. Уже в 1894 году император Вильгельм II прервал этот короткий поворот к полякам, грубо отругав их в речи, произнесенной в тевтонской столице городе Мальборк. Он поддался давлению националистов, которые тогда подняли голову в Германии более, чем когда-либо. При этом журналисты и профессора оправдывали все их шаги, направленные на истребление польскости. В итоге вновь и даже с удвоенной силой началась проводиться враждебная по отношению к полякам политика, во главе которой в 1900 году встал канцлер фон Бюлов, пытавшийся превзойти Бисмарка.

Соглашательская политика со стороны поляков тоже больше не могла продолжаться. С ней боролось прежде всего движение, которое, называясь народным, выступало против покровительства народу со стороны двора и церковников. Однако победить оно не могло, так как стремление защититься от правительственной политики вынуждало всех объединяться. Перестали звучать также в сейме и парламенте речи, которые, провозглашая веру поляков в обретение независимости, лили воду на мельницу сторонников союза «Хаката».

Зато широкое распространение получила политика трезвого органического труда, которую лучше всего сформулировал известный покровитель сельскохозяйственных обществ Яковский. Он, в частности, утверждал, что «к вооруженному восстанию можно прибегать лишь при очень благоприятных обстоятельствах, поскольку среди препятствий в достижении независимости наиболее верным путем является непрерывное и мирное развитие гражданских и семейных добродетелей, усердная защита родной веры, а также сохранение языка и обычаев, улучшение экономического бытия, сохранение земли и, наконец, постоянный прогресс в миру, а также уважение национального достоинства». Именно такая программа в разгар тяжелейшей борьбы и должна была спасти общество.

Используя постоянно растущие миллионные кредиты, колонизационная комиссия развивала все более бурную деятельность, завозя на купленные поместья немецких протестантских колонистов и строя для них церкви. В городах же началась борьба с польским купечеством и промышленниками, когда чиновникам и офицерам запрещалось что-либо покупать у поляков, а немецким купцам и промышленникам предоставлялись значительные льготы.

При этом преследование поляков в народных школах приобретало поистине варварский характер. Когда польский язык был исключен из религиозного образования даже в первых классах начальных школ, противившихся немецкой молитве детей стали наказывать без всякой пощады. Тогда начались массовые протесты школьников, навлекшие на родителей различные наказания. Но результатов это не давало.

Нашумевшим стал случай в населенном пункте Вжесня, где в 1902 году родители стали отстаивать интересы своих детей, которых избивали учителя, за что государственный суд приговорил родителей к суровым наказаниям. За изучение же польского языка и польской истории в частном порядке родителей таких детей вообще подвергали тюремному заключению.

Против немецкой колонизации выступал Земельный банк, скупая выставленные на продажу поместья и расселяя в них польских крестьян. Поэтому, несмотря на то что располагаемые им ресурсы были невелики и предпринять более широкие действия он не мог, правительство решило ему воспрепятствовать. Для этого в 1904 году оно издало закон о порядке разбивки имений на мелкие участки, по которому разбивка земель и строительство домов на приобретенных крестьянами участках требовали разрешения административных властей, в чем они польским крестьянам постоянно отказывали. В этой связи стоит упомянуть хотя бы громко нашумевшее дело, получившее название «фургон Джималы», в котором, не получив разрешения на строительство дома, Джимала поселился.

В результате в борьбу против немецкого насилия включились и крестьяне – сбылось предсказание Бисмарка. Польские крестьяне, чьи религиозные чувства уже были задеты в ходе так называемой «культурной борьбы» (Kulturkampf), а теперь отстраненные от приобретения нарезаемой земли и оскорбленные чиновниками в канцеляриях и школах, не только не прониклись немецким патриотизмом, а, наоборот, восстали против него, почувствовав себя поляками, как никогда ранее.

Сильно увеличившись в своей численности, крестьяне, не найдя себе применения на польской земле, в большом количестве эмигрировали в Германию на вестфальские рудники и создавали там крупные поселения, придерживаясь своей веры и языка. Уезжали они также и в Америку.

Что же касается польских помещиков, то колонизационная комиссия в первое время не столкнулась с их противодействием, как того можно было ожидать. Ведь многие, слишком многие помещики, разоренные непомерными тратами, плохим хозяйствованием и влезшие в безрассудные долги, не устояли перед искушением продать свое имущество по высокой цене, поскольку само создание комиссии вызвало большой рост цены на землю. В результате польские владения сокращались.

Однако в польском обществе все сильнее пробуждался голос осуждения таких продавцов и набирало силу убеждение и понимание, что истинный патриотизм состоит не в декламациях и манифестациях, в заговорах и безрассудных драках, а в том, чтобы твердо стоять на своей земле даже при самых худших условиях. Между тем эти условия не являлись совсем уж плохими, поскольку сельскохозяйственная провинция, каковой являлась провинция Позен, имела открытый доступ к сбыту своей продукции в промышленных немецких провинциях и высокими таможенными пошлинами была ограждена от России или Америки. Поэтому для удержания земли в руках поляков требовалось лишь экономное и прилежное ведение хозяйства.

Огромные потери земли, утрата более половины участков, занятых под ведение фермерского хозяйства, и приобретение их немцами привели к тому, что те, кто их еще сохранял, легко поддавались искушению продать свои владения колонизационной комиссии. Когда же предложения по продаже польских имений прекратились, комиссия стала все чаще приобретать немецкие фермы и расселять в них своих колонистов. В конце концов, немцы посчитали, что комиссия должна иметь право на принудительную экспроприацию польской собственности, которое и было ей предоставлено по закону 1908 года, разрешившему приобретение на первое время 70 000 гектаров.

В результате над польскими помещиками нависла угроза экспроприации их поместий по более низкой цене, если они не согласятся продать их добровольно. И только начавшаяся мировая война помешала более широкому применению этого закона. Не хочется даже думать о том, чего достигла бы такая политика в прусском разделе без этой войны, если бы она продолжалась с такой же интенсивностью в течение нескольких десятков лет. При этом ради исторической справедливости следует отметить, что начатое Пруссией дело по национальному опустошению поляков внезапно обернулось своей противоположностью. Однако потребовались годы, чтобы восполнить нанесенный колонизацией ущерб. Но она имела также и хорошие последствия.

Бисмарк начал борьбу с католическими священниками и шляхтичами, но эта борьба натолкнулась на сопротивление польских крестьян. Религиозное и национальное притеснение объединило в единое целое все общественные слои. Та часть народа, которая сложилась из них в прусском разделе, приобрела некоторые своеобразные черты – утратила стремление руководствоваться в поступках своей фантазией и чувствами, исчезло безрассудство, и выработалось понимание бережливости, техника и самостоятельность в труде. Силы, отстраненные прусской политикой от предназначавшейся им роли, искали работу и средства к существованию в городах и поселках, в торговле и промышленности. Поэтому малые города и поселки ополячились, а евреи, не выдержавшие конкуренции, их покидали. Издавна переняв немецкий язык, они переезжали в Германию, в частности в Берлин.

Польское же общество показало, что вполне может обойтись без еврейского посредничества. Стали стихийно возникать кооперативы, коммерческие общества, сельскохозяйственные кружки, деревенские кооперативы, торговые компании, образцово работавшие под руководством священника Петра Вавжиняка и считавшиеся образцовыми даже у немцев. Были открыты народные банки в повятах и несколько крупных банков в Познани, находившиеся в руках профессионально образованных поляков. Появилась и промышленность, в основном сельскохозяйственная.

Что же касалось интеллигенции, которой было закрыто продвижение по чиновничьей и преподавательской карьерной лестнице, то она обратилась к деятельности в области экономики. Отдельные же ее представители искали должности в Галиции и прославили свою Великую Польшу, заняв высокие посты среди профессоров университета, депутатов сейма и Государственного совета, а также чиновников, включая министров.

К территориям, отошедшим к Пруссии после разделов Польши, помимо провинции Позен относилась и бывшая королевская Пруссия, называвшаяся Западной Пруссией, но польская жизнь в ней была менее бурной. В этой захваченной уже при первом разделе Польши вместе с Нетцким округом¹⁵⁷ земле до пробуждения польского народа на четырехлетием сейме поляки не сильно противостояли политике, проводившейся по отношению к ним Фридрихом Великим. Стремясь сломить самостоятельность духовенства, он отобрал у него церковные земельные владения и назначил ему мизерное жалованье. Польскую же шляхту Фридрих Великий обложил высоким налогом, забрал у нее староства и принялся онемечивать в офицерских училищах, а за счет деревенских жителей так нещадно осуществлял рекрутирование в солдаты, что те вынуждены были в массовом порядке бежать в Польшу. При этом казенные владения он раздал немцам или поселил в них немецких колонистов.

Второй раздел Польши позволил присоединить к прусской провинции достаточно онемеченный Торунь, а также Гданьск, который, хотя и был населен немцами, оказал захватчикам вооруженное сопротивление. Восстание же Костюшко распространилось и на Пруссию, которая впоследствии стала полем сражения в ходе Наполеоновских войн и польского восстания. Затем по Тильзитскому мирному договору от Западной Пруссии были отделены Наднотецкий район и Хелминская земля с Торунем, которые вошли в состав Варшавского герцогства, а Гданьск провозглашен вольным городом.

Изменение такого деления произошло в 1815 году, когда по решению Венского конгресса королю Пруссии был отдан Познаньский округ, а также Хелминский и Михаловский повяты, которые немедленно вошли в состав прусской провинции. Наднотецкий же район остался за Великим герцогством Познаньским. Обязавшись на конгрессе уважать польский народ, прусское правительство не распространило, однако, данное обещание на прусскую провинцию. Наоборот, там в полной мере стала осуществляться германизация учебных заведений и органов управления. Причем возглавлял это обер-президент Восточной и Западной Пруссии Шен, резиденция которого сначала находилась в Гданьске, а после слияния Западной Пруссии с Восточной Пруссией – в Королевце¹⁵⁸.

Занимаясь поднятием материального благосостояния края и отменой крепостного права крестьян, он с не меньшей энергией осуществлял немецкую колонизацию, связывая ее с выкупом владений у разоряемой аграрным кризисом шляхты. В свою очередь, эта шляхта, утрачивая связь со своим народом, начала соединяться семейными узами с немецкими дворянами и, живя с ними в тесном контакте, нередко онемечиваться. При этом кризис сельского хозяйства и приостановка выдачи займов правительством понуждали многих поляков продавать свои земельные владения. И так продолжалось до тех пор, пока склонный к примирению Фридрих Вильгельм IV¹⁵⁹ не отстранил Шена от управления провинцией.

Повстанческие настроения, охватившие Великое герцогство Познаньское в 1846 и 1848 годах, громким эхом отозвались также на поляках в прусских провинциях. В частности, под руководством Сулежиского была создана национальная организация, а польские депутаты из Пруссии вместе с депутатами из Великого герцогства Познаньского активно протестовали против включения их земель в состав Германской империи и присоединились к созданной Польской национальной лиге.

Последовавшая за революцией 1846 года реакция ограничила деятельность польской печати и обществ и настолько изменила избирательное законодательство, что в 1852 году от прусской провинции был избран только один депутат, а в 1859 году – вообще никто. Наступило общее уныние и упадок духа, а количество земли, остававшейся у поляков, уменьшилось настолько, что в 1856 году большая часть земель принадлежала уже немцам. Крестьяне же массовым порывом устремились в Америку, продавая свои наделы помещикам или колонистам. В результате численность поляков не дотягивала и до половины количества немцев.

В 1863 году определенная часть молодежи поднялась на восстание, а среди польских помещиков наметился коренной перелом в их личной и общественной жизни. И в целом население сосредоточилось на защите от онемечивания посредством культурной и экономической работы. Начали создаваться крестьянские кружки, ссудные кооперативы, сберегательные кассы, приходские библиотеки, появилась литература для простого народа.

Это движение возглавил великий патриот Игнаций Лысковский, выразивший его задачи следующими словами: «Следует, прежде всего, перестать надеяться на чудо или постороннюю помощь… Родину удастся спасти не одними лишь молитвами и мольбами, а только честным трудом перед Богом и на благо народа… В противном случае нам угрожает духовное и материальное банкротство… Заработав своим трудом то, что мы потеряли из-за своей праздности, мы вполне заслужим оправдание пред Богом и людьми, и тогда Бог в силу исторической необходимости наградит нас утраченной свободой, а люди вынуждены будут ее нам вернуть».

В этой органичной работе Западная Пруссия шла уже вместе с провинцией Позен и разделяла ее участь в ходе борьбы за культуру, а также за язык и землю.

Борьба за культуру привела к ликвидации немцами духовной семинарии в городе Пельплин, изгнанию монашеских конгрегаций и закрытию управляемых ими детских домов. Пожилой же епископ Марвич вообще был приговорен к денежному штрафу и конфискации имущества. Правда, один священник все же получил приход от правительства, за что его отлучили от церкви. Но в целом католическое и польское население только крепло в единодушном и упорном сопротивлении.

В 1878 году Восточная Пруссия была снова отделена от Западной Пруссии, чтобы создать для них в немецком городе Гданьск очаг германизации, а в 1902 году в бывшей тевтонской столице городе Мальборк император Вильгельм II заявил: «Наглость поляков снова угрожает немцам, и я вынужден призвать свой народ к защите наших национальных ценностей».

Деятельность колонизационной комиссии привела к тяжелым потерям у большинства польской земельной собственности в Западной Пруссии, но одновременно с этим вследствие сложившихся обстоятельств произошло и расслоение крупных немецких землевладений. В результате увеличились ранее незначительные по своей величине наделы польских крестьян, которые на сэкономленные деньги, выделявшиеся на переезд, приобретали польские и немецкие фермерские сельхозугодья. В итоге в борьбе за землю чистая прибыль поляков за 1896—1905 годы в Западной Пруссии исчислялась в 29 079 гектаров. Генеративная сила польского населения преодолела последствия его многочисленной эмиграции и изгнания поляков как иностранных подданных, благодаря чему в Западной Пруссии сохранилось 35% польского населения.

Натиску германизации, в ходе которой в учебных заведениях и государственных учреждениях польский язык был запрещен, поляки в Западной Пруссии точно так же, как и в Великом герцогстве Познаньском, противопоставили живую народную литературу и движение за всеобщее образование, что пробуждало в народе его национальное сознание. При этом Общество друзей науки в Торуни под руководством ксендза Куйота отличилось выпуском очень важных научных работ. Зазвучала также и древняя кашубская¹⁶⁰ речь, а юмористическая поэма Иеронима Дердовского «О пане Чорлинском, который в Пуцк за сетями ездил» стала настоящим литературным памятником.

Отдельно стоит сказать о Силезии, которую польское государство бросило еще в XIV веке, оставив на произвол судьбы. Расплодившиеся там пястовские князья, женившись на немках, онемечивались сами и онемечивали свои дворы. Вначале, чтобы увеличить свои доходы, они стали привлекать немецких колонистов, основывая города и сельские поселения в соответствии с германским правом. Кроме того, приглашая немецких монахов, эти князья онемечивали духовенство. Влиянию немецкого двора подвергалось также и рыцарство. В результате лишь поляки-простолюдины сохраняли свой язык и обычаи. Однако немецкая волна, пришедшая с запада, медленно, но неуклонно их вытесняла, и в XVIII веке вся западная часть страны, так называемая Нижняя Силезия, вместе с Вроцлавом, за исключением двух повятов, оказалась для Польши потерянной.

Перемены, и далеко не в лучшую сторону произошли в середине XVIII века, когда прусский король Фридрих II вторгся в Силезию и после кровопролитной войны удержал ее в своих руках. Лишь небольшие части территории на границе с Моравией – Опавское и Тешинское княжества – остались за Австрией, а вся Силезия – за Пруссией. Однако положение польского населения в обеих этих областях оставалось одинаковым.

Не имея традиций польского владычества, лишенное польского национального самосознания, поддаваясь давлению немецких властей, духовенства и знати, сельское население наполнялось прусским и частично австрийским патриотизмом. И если в первой половине XIX века оно и сохранило свой язык, то эта заслуга принадлежала народным учителям и священникам, которые создавали доступные народу литературные произведения и занимались их распространением. При этом в прусской Силезии особо отличился в данном вопросе преподаватель Юзеф Ломпа.

1848 год, пробудив к новой жизни различные угнетенные народности, привел к формированию национального самосознания и этой части польского народа. Но теперь между прусской и австрийской Силезией проявились некоторые различия.

В прусской Силезии все активнее выступали польские священники и учителя, пробуждая у людей польскость. Сюда из провинции Позен прибывало все больше интеллигенции – врачей и адвокатов, которые брали простолюдинов под свою опеку. Введенное же в 1867 году всеобщее избирательное право на выборах в берлинский парламент также способствовало усилению самосознания у поляков. К тому же «культурная борьба» заставляла духовенство, в том числе даже немецкое, призывать поляков к защите католической церкви и обращаться к ним по-польски.

Издаваемая учителем-патриотом Каролем Мяркой народная газета «Католик» расходилась десятками тысяч экземпляров и прививала народу понимание необходимости защиты двух наиболее важных ценностей религии и своей национальной принадлежности. Поэтому если раньше, подчиняясь в предвыборной борьбе призывам партии католического центра, поляки от своих избирательных округов выбирали немецких кандидатов, то в 1903 году они почувствовали себя уже достаточно сильными, чтобы избрать в парламент одного поляка, а затем и нескольких. Поляки в Силезии стали ощущать себя частью польского народа, а их интеллигенция – подпитываться польской литературой.

Бурное развитие горного дела и связанной с ним промышленности создало именно в польской части Силезии многочисленный рабочий класс, который перед лицом угрожавшего ему капитала приступил к созданию социалистической организации. В итоге национальная активность раскололась, но, к счастью, верх в этом движении взяла Польская социалистическая партия, отстаивавшая, в отличие от космополитической социал-демократии, идею польской независимости. Однако она все же не смогла сохранить свою независимость по отношению к немецкой социалистической организации.

В австрийской же Силезии Опавское княжество оказалось для Польши потерянным. И только ее восточная часть, а именно Тешинское княжество, сохранила польский народ, пробуждение которого было связано с именем Павла Стельмаха и его газетой «Тешинская звезда». Однако гармоничным действиям мешал тот факт, что одна часть населения состояла из католиков, а другая из протестантов, и им приходилось договариваться друг с другом, чтобы обеспечить избрание польского кандидата. При этом огромным препятствием являлось то, что полякам приходилось иметь дело не только с немцами, но и с чехами.

В руках немцев были латифундии, в основном эрцгерцога Альбрехта, а затем Фридриха, крупные угольные копи, леса и промышленность. Но должности директоров, техников и чиновников этих предприятий были заняты прибывшими в Силезию профессионально образованными чехами, которые со всей энергией взялись за чехизацию приграничной зоны путем создания чешских школ и даже замены польских учебных заведений на чешские. В результате борьба за сохранение своих школ и языка в судопроизводстве и государственных учреждениях стала занимать все усилия силезских поляков, которым поспешили на помощь члены организаций «Матеж школьна» («Школьная матерь») и «Школа людова» («Народная школа») из Галиции.

Их борьба увенчалась успехом, причем победе способствовали два обстоятельства.

Первым из них являлся большой наплыв поляков из Галиции для работ в копях и на фабриках, что значительно увеличило общий процент поляков в численности населения и способствовало заметному росту их национального самосознания, а также созданию национальной социалистической организации. При этом агитаторы Польской социалистической партии, во главе которой стоял Регер, смогли привлечь в нее основную массу польских рабочих.

Вторым обстоятельством послужило большое влияние польской фракции в парламенте Галиции на венские власти, которое она использовала для поддержки силезских требований. В результате сопротивление немцев и чехов, а вместе с ними и краевых силезских властей в отношении самых законных языковых притязаний постепенно ослабевало. Польский язык стал рабочим в судах и госучреждениях, народные школы получили патриотически настроенных учителей-поляков, а потом дело дошло и до основания двух польских гимназий, давших своим воспитанникам открытый доступ к свободным и чиновничьим профессиям. Народ же приобрел в них проводников в своем национальном труде.

На фоне органичной работы стали формироваться и возникать новые течения.

Как мы уже представили выше, наиболее сильно народное движение развилось в прусском разделе, где гнет германского правительства привел к объединению крестьян с духовенством и шляхтой в деле защиты своей веры и национальности. А вот в Царстве Польском дела обстояли иначе. Там Богуш и Поплавский подстрекали сельское население против шляхты и богатой буржуазии. Отделившись от позитивистов в 1886 году, они основали еженедельный журнал «Глос» («Голос»), в котором утверждали, что интересам простого народа должны быть подчинены интересы других слоев общества, так как будущее принадлежит самой здоровой его части – простолюдинам. Причем русская цензура вплоть до 1896 года, когда деятельность «Глоса» была приостановлена, охотно позволяла хулить шляхту и ее традиции.

В таком же направлении развивалось народное движение и в Галиции, где этому способствовали конституционные свободы, закрепленные в государственном и краевом законодательстве, а польская администрация и польские учебные заведения постоянно работали над подъемом культурного уровня и национального самосознания народа. Конечно, помещичье большинство сейма не забывало о себе, отстаивая свое право пропинации, и в определенной степени противодействовало требованиям полного уравнивания налогов, взимавшихся с территорий их дворов и гмин на содержание школ и дорог. И все же потом почти все постановления, какие оно приняло в интересах школ, здравоохранения и сельского хозяйства, пошли крестьянам на пользу.

При поддержке сейма и краевого департамента были созданы различные фермерские кооперативы, в том числе сельские сберегательно-кредитные кассы Райфайзена, которыми от имени департамента руководил Франтишек Стефчик. В 1905 же году сейм принял решение о создании так называемых рентных владений, то есть достаточно крупных крестьянских хозяйств, возникавших в результате разделения поместных земель, что свидетельствовало о том, что, несмотря на то что большинство сейма состояло из помещиков, оно часто считалось с мнением и даже предрассудками сельских жителей. В частности, оно не вносило предложений по улучшению сельских отношений, если это не пользовалось популярностью у народа, таких как об изменении закона о наследовании, о введении определенного ограничения в разделе земли и т. д.

Лучшей мерой оценки политики галицкого сейма являются ее результаты. Так, упрочились прогрессивные по методу хозяйствования латифундии, опиравшиеся на леса, лесопилки, пивоварни и винокурни. Зато были опорочены средние хозяйства, особенно на западе края, где земли являлись более плохими. Поэтому в результате непрерывного раздробления таких фольварков земельные владения крестьян стали расширяться. Кроме того, в средних школах и университетах начали преобладать крестьянские сыны, из которых по большей части стал формироваться слой учителей и служащих, сохранявших в первом поколении многие взгляды и симпатии, присущие классу, из которого они происходили.

Однако ошибка большинства сейма заключалась в том, что оно принимало польских крестьян за малолетних, способных развиваться только под опекой высшего класса, и чье участие в общественной жизни, по его мнению, должно было быть ограничено гминой и повятовыми советами, а также сельскохозяйственными кружками и кредитными кассами, но не выше.

Между тем среди крестьян все чаще раздавались голоса людей, окончивших не только начальные, но и частично средние школы и обладавших национальным самосознанием, чье избрание в сейм могло бы благотворно сказаться на его работе и завоевать ему понимание и симпатии крестьян. Однако этого не понимали даже помещики западной части края, которые, защищая свои владения, крепко держались за мандаты. В результате они не только не остановили политические брожения среди крестьян, а, наоборот, добились только того, что их политическое освобождение произошло не от имени, а вопреки классу помещиков.

Лозунгом, под которым народное движение могло выступить против помещиков, являлось требование отмены всех преград на пути трудовой эмиграции, вызванной тем, что у большого числа рабочих заработная плата упала ниже прожиточного минимума из-за большой перенаселенности в некоторых частях края. К этому добавлялось и требование такого же налогообложения помещичьих дворов, что и крестьянских, на содержание дорог, школ и т. д. Причем в кампании по агитации населения по данному вопросу больше всех выделялся ксендз Стояловский, утративший приход из-за своего распутного образа жизни. Будучи одаренным по природе и обладая страстным красноречием, он горел жаждой мести и находил возможности ее реализации в подстрекании народа против помещиков, духовной и светской власти.

Стояловский ездил от хаты к хате и посещал митинг за митингом, сближаясь с народом, не обращая внимания ни на политические, ни на судебные репрессии и цензуру со стороны духовенства, обрушившегося на него за проповедь противного церкви учения. Его демагогическая агитация грозила нарушить общественный порядок и, несмотря на сильные репрессии со стороны властей, привела к беспорядкам и антисемитским выходкам, которые удалось усмирить только благодаря мерам по устрашению непокорных, предпринятым чрезвычайными судами и палачами.

Однако, несмотря на это, на выборах Стояловский победил, найдя сочувствующих среди разбросанной по городам интеллигенции и встречая снисходительную доброту выходившего из народа низшего духовенства. С их помощью ему удалось протащить на выборах в сейм и в Государственный совет также и нескольких своих сторонников.

Между тем нашлись и просвещенные помещики, которые старались удовлетворить народные требования и жалобы, если они были справедливыми. В частности, брат наместника граф Станислав Бадени имел ясное представление о нуждах не только поляков, но и русинов, защищая крестьян от подольских помещиков. По его же инициативе как депутата, а затем и краевого маршалка сейм осуществил выравнивание величин налогов на дороги и школы. А председатель Краковского сельскохозяйственного общества граф Здислав Тарновский внес на рассмотрение сейма закон «О бюро по трудоустройству».

Случилось так, что граф Казимир Бадени, который как наместник боролся против Стояловского, будучи министром-президентом Цислейтании, смог привлечь последнего, уже избранного в Государственный совет, на свою сторону. Но тогда место Стояловского в руководстве народным движением со всей юношеской беспощадностью занял его ученик Ян Сталинский, обладавший талантом красноречия.

В результате борьба против помещиков и церковной иерархии обострилась еще больше. Предъявления реальных или мнимых жалоб со стороны крестьян уже было недостаточно. Цель, которую поставил перед народом Сталинский, заключалась в том, чтобы добиться идеальной для поляков народной власти. Этот идеал он перенял у иммигранта из Литвы Болеслава Выслоуха, который, поселившись во Львове, пропагандировал его в газете «Львовский курьер». Органом же галицкого крестьянства являлся журнал «Друг народа», а опорным пунктом служил Парцеллярный банк, поддерживавший семейно-индивидуальные крестьянские хозяйства и развивавшийся за счет вкладов трудовых эмигрантов, отправлявшихся на заработки за границу. Не случайно в 1895 году народники на выборах в сейм получили уже семь мандатов, в чем им помогли социалисты.

Учениями социалистов увлекались польские эмигранты во Франции и Англии. Им отдавали должное Ворцель, Лелевель и даже в конце своей жизни Мицкевич. Тем не менее на страну, пока в ней не сформировался многочисленный слой фабрично-заводских рабочих, эти учения влияния не оказывали. Однако базой, на которой развивался социализм, являлся именно рост фабрично-заводской промышленности, делавшей в Царстве Польском такие успехи, что если в 1871 году объем заводского производства составлял 66 700 000 рублей, то в 1900 году – уже 446 858 000 рублей, не считая продукции горно-металлургической промышленности, оценивавшейся в 60 млн рублей. При этом численность фабричных рабочих достигла 250 102, а горняков и металлургов – 39 000 человек. И это не считая ремесленников и занятых в домашнем промысле.

Наемный труд столкнулся лицом к лицу с капиталом. В других местах, в Германии и Австрии, чтобы предотвратить угрозу их столкновения, правительства выступили в роли посредников. Защищая капитал от насилия и одновременно заботясь о рабочих, они стали определять условия труда. А вот русское правительство об этом не думало, и в результате трудовые отношения в Царстве Польском начали обостряться, чему в значительной степени способствовало и то, что фабрики там находились в основном в руках иностранных капиталистов, которым до польских рабочих не было дела. Поэтому, чтобы добиться лучших условий, рабочие стали прибегать к подпольным методам сопротивления.

Первый их тайный союз был создан в Варшаве под руководством Варынского и под влиянием русских социалистов с интернациональной социалистической программой, провозгласившей переход средств и орудий труда из рук капиталистов в собственность рабочих, замену наемного труда коллективным и полное самоуправление политических групп, участие всех в законодательстве, равенство и самые крайние свободы. Стоя на интернациональной политической платформе, он отверг национальный патриотизм и стал призывать к революции, начав осуществлять террористические акции. И только процесс 1883 года в Варшаве над предводителями этой подпольной организации, закончившийся вынесением смертных приговоров, положили конец ее деятельности.

Однако остались другие союзы, пытавшиеся соединить социалистическое движение с народным. Причем осуществить это оказалось довольно легко, так как социалисты боролись с царизмом как с оплотом капиталистического строя. При этом главный предводитель такого народного социалистического движения Болеслав Лимановский выступал против мнения, что социальную революцию можно совершить без предварительного получения политических свобод, заявляя: «Признав однажды значение политических свобод для эффективной работы над социальными преобразованиями, уже нелепо отрицать дело национальной независимости. Для нас вопрос подчиненного существования является наиболее важным».

Когда в 1892 году социалистические союзы организовали уличную манифестацию в Лодзи, войска ее расстреляли и рассеяли. Однако в том же году представители этих союзов под председательством Лимановского собрались в Париже и образовали из них Польскую социалистическую партию¹⁶¹, которая как Заграничный союз польских социалистов стала представлять Польшу в общем социалистическом движении.

Новая партия, провозгласив себя борцом за рабочее дело, поставила перед собой цель завоевания политической власти в Польской демократической республике. При этом при положительном отзыве о постулатах русинов была детально определена ее политическая и экономическая организация и не забыты положения об отмене постоянной армии, о прогрессивном налоге на доходы, имущество и наследство, об отмене налога на продукты питания, о постепенном обобществлении земли, орудий производства и средств связи. В выдвижении этой программы заметную роль сыграли Станислав Мендельсон и Станислав Грабский.

Пропаганду в Царстве Польском возглавил издатель и распространитель газеты «Рабочий» («Robotnik») Юзеф Пилсудский, а несколько способных активистов вскоре обеспечили вышеназванной программе преимущество в рядах рабочих. Те же, кто за ними не последовал и остался на позициях международной социальной революции, объединились в политической партии Социал-демократия Королевства Польского и Литвы, которую возглавила страстная революционерка Роза Люксембург. Еврейские же социалисты организовались отдельно, создав чисто пророссийскую социалистическую партию «Бунд» (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России).

Преследуемые российскими властями предводители Польской социалистической партии обосновались за границей, в основном в Лондоне, где начали выпускать периодическое издание «Рассвет» («Przedświt»), контрабандой переправлявшееся в Польшу. Причем среди этих руководителей наиболее активными являлись Юзеф Пилсудский, Станислав Войцеховский и Игнаций Мосцицкий. Прожив там некоторое время в великой нищете, они даже не могли себе представить, что однажды им предстоит занять первые посты на возрожденной родине. В 1902 году, желая быть ближе к отчизне и облегчить управление движением, редакция «Рассвета» переехала в Краков.

Следует также отметить, что фабричные рабочие Галиции, число которых постоянно росло, боролись за лучшую жизнь в более легких условиях. По примеру соседних австрийских промышленных областей они для этой борьбы тоже создали свою социалистическую организацию, присоединившуюся затем к Польской социалистической партии. Найдя талантливых лидеров, в частности главного редактора газеты «Вперед» Игнация Дашиньского, рабочие начали осуществлять горячую агитацию, главным образом в западной части края, особенно в Кракове, и, используя уличные демонстрации, насилие и забастовки, стали доставлять назначенным для поддержания общественного порядка властям много хлопот и наводить страх на классы имущих.

Когда в Австрии социалистическая пропаганда стала настойчиво агитировать за допущение социалистов в состав Государственного совета путем проведения всеобщего голосования, император Франц Иосиф решил удовлетворить это требование, предполагая, что социальная борьба ослабит национальное противостояние в парламенте. Исполняя волю императора, министр Бадени в 1897 году провел закон, по которому наряду с уже существовавшими куриями была образована пятая курия с определенным числом мандатов, избиравшаяся всеобщим голосованием. В результате в Государственный совет вошло несколько социалистов из Галиции, среди которых был и Дашиньский, получив трибуну для обращения к правительству и стране.

Они воспользовались этим для борьбы за свою социальную программу и обретения широкого влияния путем отмены избирательных курий и проведения всеобщего, равного, прямого голосования на выборах в Государственный совет и в галицкий сейм. При этом в этой борьбе у них имелись громогласные союзники среди народников, которые, хотя и выступали против программы социалистов, не желая допускать их до деревни, видели в избирательной реформе средство для завоевания большого числа мандатов и влияния. Кроме того, социалисты пользовались лицемерной поддержкой городских демократов, которые, хотя и рисковали при всеобщем голосовании потерять ряд мандатов в пользу социалистов, в силу популярности данной идеи высказывались за нее, выдвигая, правда, различные условия, осложнявшие проведение таких выборов.

Если познаньские демократы в ходе «борьбы за культуру» и колонизационной политики поддались общему настрою общества, а галицкие демократы заняли серьезную политическую позицию по отношению к консерваторам, то демократы Царства Польского долго кидались из одной крайности в другую, прежде чем смогли выработать собственную программу и создать свою организацию. Одни, наиболее активные, примкнули к социалистам, другие пытались образовать какую-нибудь прогрессивную партию, а третьи цеплялись за Польскую лигу¹⁶², которая в замке Рапперсвил культивировала идею национальной независимости, отложив ее осуществление до лучших времен, но пропагандировать ее в крае из-за границы не имела возможности.

На эту лигу, а точнее, на собираемые ею народные финансовые средства, опирались те демократы Царства Польского, которые были готовы заняться этой пропагандой, но решили перенести ее организационный центр в Галицию, посчитав, что оттуда ее вести будет легче. С этой целью Дмовский, Поплавский и Балицкий учредили в 1895 году ежемесячный журнал «Всепольское обозрение» («Przegląd Wszechpolski») и стали на его страницах бороться за воплощение своей национально-демократической доктрины.

Они начали с тезиса о непрерывности восстания, сводившегося к тому, что лишенный своей независимости народ должен создать тайное польское правительство со своей казной и армией, которое станет проводить единую для всех разделов общенациональную политику. Правда, их помыслы тоже захватили надежды, которые возникли у поляков, восторженно принявших царя Николая II в 1897 году в Варшаве. Однако, когда политика примирения себя не оправдала, они резко обрушились на нее и в 1899 году выступили в качестве Центрального комитета Национальной лиги с требованием создания единой и независимой Польши.

Главным образом они занимались пропагандой среди крестьян, издавая для них в Галиции специальную газету «Поляк» и переправляя ее через границу. При этом они выдвинули теорию о том, что в политике народа допустим только национальный эгоизм, а не какие-то этические правила. Утверждалось также, что Пруссия выросла именно при опоре на политику эгоизма и что возродиться Польша может тоже только с ее помощью. Этим они порывали со всей прошлой политикой польского народа, гордившегося тем, что, уважая права соседних народов, он заключал с ними союз и укреплял таким образом свою мощь.

Такое изменение в политике в Рапперсвиле сразу осознали и начали протестовать против этого. Поняло его и все польское общество, не исключая народников и социалистов. Ведь политику с позиции силы, а не права мог осуществлять только тот, кто имел эту силу, то есть могущественные государства – Германия и Россия, которые безнаказанно угнетали народы, втянутые в их границы. Однако такая политика, проводимая слабым народом в отношении живущих среди него национальных меньшинств – русинов или евреев, ни в коем случае не могла увенчаться успехом и неизбежно должна была навлечь на польский народ только бедствия и позор.

Тем не менее национал-демократы выдвинули лозунг борьбы с русинами-народниками, которые, стремясь к своему национальному развитию и поддавшись веяниям, главенствовавшим в обществе, выступили против польских помещиков и их политического и экономического положения на востоке края. А ведь до того времени польская политика по отношению к ним заключалась в поиске взаимопонимания с теми националистами, которые проявляли к этому готовность и которые всегда находились, в результате чего борьба смягчалась уступками.

Национальная демократия, отказавшись от такой политики, не привлекла к себе ни консерваторов, ни краковских демократов, издавна представлявших будущее края только в гармонии с русинами, ни социалистов, ни народников, симпатизировавших русскому народному движению, но завоевала часть польской интеллигенции, готовой отстаивать свои официальные позиции, которым угрожала российская конкуренция. При этом наибольшее признание и поддержку национал-демократы нашли у многих помещиков восточной части края, чувствовавших угрозу со стороны социальной агитации русских националистов.

Конечно, национал-демократы могли иметь успех, если бы стали призывать проживавших среди русинов поляков к сотрудничеству с ними на ниве просвещения и возделывания земли, но, выдвинув лозунг борьбы с русинами, а также выступив против их национального развития и мешая любому договору с ними, они свели на нет все то хорошее, что было достигнуто ранее, и только стимулировали этим дальнейший накал страстей и разжигание противоборства. Союз же национал-демократов с подольскими помещиками не помог последним подавить забастовку аграрных рабочих, вспыхнувшую на востоке края в 1902 году. При этом честь и усилия по руководству борьбой с русинскими националистами подольские помещики предоставили национал-демократам, не вступая за некоторыми исключениями в их ряды, но всячески поддерживая деньгами, прикрываясь тем, что поляки растворились среди русинов, сохранив свою польскую идентичность и организацию.

Лозунг борьбы с русинами, столь живо подхваченный на востоке Галиции, оказался не столь актуальным для ее западной части и тем более для Царства Польского, где против русинов, подвергавшихся тяжелейшим церковным и национальным гонениям, было трудно организовать даже самых ярых польских шовинистов. Там польский шовинизм в качестве жертвы должен был получить нечто иное, более ему подходящее. И такой жертвой стали евреи.

Когда агитационные возможности Стояловского в Галиции иссякли, национал-демократы взяли его под опеку и приобрели у него его журналы «Венок» и «Пчелка», чтобы продолжить антисемитскую пропаганду. Правда, до беспорядков больше дело не доходило. Стояловский как депутат продолжал обрушиваться на евреев, а национал-демократы для завоевания сторонников среди низших классов и подрыва влияния польских демократов, шедших заодно с ассимилированными евреями, выступали против еврейского превосходства.

Это была игра с огнем, поскольку начиная от Львова и Кракова процент еврейского населения в городах и местечках являлся достаточно высоким. Добиться же освобождения от засилья евреев в экономике и особенно от ростовщичества и эксплуатации можно было на пути создания христианских кооперативов в торговле, по которому и шло развитие Галиции. Но борьба с евреями привела лишь к их закрытию от всего польского и к союзу со всем, что могло польскость ослабить. Причем в первую очередь это касалось русинов.

В Царстве же Польском евреи, которые во времена Велепольского сблизились с польским обществом и начали с ним ассимилироваться, когда польское восстание было подавлено, в значительной степени пошли за более сильным, то есть за русскими властями. Тем не менее они являлись в польском обществе слишком важным фактором, чтобы для завоевания благосклонности толпы им можно было пренебречь и оттолкнуть от себя, а для тех, кто хотел с ними сблизиться, данную задачу затруднить. Но национал-демократов это не беспокоило, и, по сути, они трудились над тем, чтобы польское общество, борясь против российской власти, все более делало евреев русским союзником и внутренним врагом.

Отказавшись от политики непрерывности восстания и перейдя к националистической политике, национал-демократия на съезде своей партии уже в 1903 году в качестве отправной точки своей деятельности приняла существующие отношения и государственный правовой уклад, поставив перед собой цель завоевать в каждом из трех разделов Польши позицию, обеспечивающую польскому элементу максимально возможную национальную самостоятельность, соответствующую его природной и исторической самобытности. В результате национал-демократы перешли на такую же позицию, какую в свое время занимали хваленые станчики.

В то время как польский народ в прусском разделе отчаянно защищал свой язык и землю, а в русском разделе, скованный оковами, с трудом оправлялся от поражения восстания 1863 года, в австрийском разделе, пользуясь благоприятными условиями, он принялся формировать свой социальный и политический строй. И именно тогда всю эту деятельность потрясли неожиданное поражение России в войне с Японией и последовавшая за ним революция.

Война началась 8 февраля 1904 года нападением японских кораблей и закончилась 5 сентября 1905 года подписанием мирного договора в Портсмуте¹⁶³. После нее силы царизма казались сломленными, и русский народ в ходе различных манифестаций стал требовать конституционных свобод, а на попытки репрессий отвечал всеобщими забастовками и убийством виднейших государственных деятелей. Поддавшись этому охватившему все слои народа стремлению, Николай II уступил. 25 декабря 1904 года он объявил о реформах, 2 марта 1905 года – о встрече представителей рабочих с председателем комиссии для выяснения причин недовольства рабочих в городе Санкт-Петербурге, 20 апреля издал «Указ о свободе вероисповедания», 19 августа подписал манифест об учреждении в России Государственной думы, а 30 октября после заключения мира в Портсмуте и под влиянием всеобщей забастовки рабочих огласил манифест об усовершенствовании государственного порядка и одновременно о свободе слова, собраний и союзов, а также о разрешении создания частных школ и указании в них языка обучения.

К такому повороту событий польский народ в русском захвате, естественно, не мог остаться равнодушным. При этом, рассчитывая на многое, польские партии решили использовать его для польского дела по-разному. Причем меньше всего изменениям в России доверяли недавние примиренцы, так называемые «реалисты», обжегшиеся на неудачных попытках примирения и ясно осознававшие русский национализм. Их руководители, стремясь к автономии, намеревались добиваться ее постепенно и поэтому ограничились требованиями уступок в использовании языка.

Национал-демократы же пошли дальше. Выступая против любых проявлений соглашения с Россией, в том числе и против организации санитарного поезда по инициативе архиепископа Феофила Винсента Попеля, они, правда, высказывались за сохранение мира. Однако, желая показать влияние своей агитации на крестьян и результаты провозглашенного ими национального сопротивления, они уже в феврале 1905 года начали убеждать гмины учреждать в ожидании разрешения правительства польские школы и вводить польский язык в своих учреждениях.

Участие в русской революции приняли только социалисты. Это были члены Социал-демократии Польши и Литвы, а также еврейского Бунда, которые не ставили чисто народные цели и выступали под лозунгами, выдвинутыми в ходе русской революции, тоже образовав Польскую социалистическую партию и выдвинув на передний план уже не лозунг достижения независимости Польши, а только ее автономии. Причем они сильно ограничили свою программу, чтобы не обидеть русских революционеров, которые в отношении Литвы и Руси были столь же ранимы, что и весь русский народ.

Польские социалисты не собирались выходить и за рамки своих прокламаций, организуя митинги, демонстрации и забастовки, особенно всеобщую забастовку, к которой призывались рабочие в ходе русской революции. Дальше пошел лишь Пилсудский, который 13 ноября 1904 года на площади Гжибовского в Варшаве устроил кровавое столкновение с полицией и войсками рабочих, протестовавших против военной мобилизации, затем предпринял попытки склонить на свою сторону лидеров социалистической партии, а потом и всех остальных польских партий для организации восстания.

Когда эти попытки не увенчались успехом, Пилсудский отправился в Токио, чтобы получить от японского правительства помощь для восстания, но встретился там с Дмовским¹⁶⁴, который успел предупредить японские власти о его намерениях. Японское правительство оказалось честнее английского, не раз пытавшегося использовать поляков в своих корыстных целях, но помочь отказалось.

Тем не менее Пилсудский неустрашимо взялся за борьбу с русским правительством, используя для этой цели небольшие группы боевиков, которых он вербовал из числа социалистов, заставляя их присягнуть ему и требуя от них безоговорочного послушания. В результате кровопролитные уличные столкновения с полицией возобновились. Однако борьба сводилась в основном к нападениям на русских сановников, полицейских и предателей, а также на почтовые отделения, монополии и железные дороги для экспроприации казенных денег. Политические же их выступления нацеливались на поддержку забастовок фабричных и аграрных рабочих в сочетании с нападениями на фабрикантов и директоров. Поэтому среди такой неразберихи появились и случаи обыкновенного бандитизма.

На это в феврале 1905 года русские власти отреагировали введением усиленных мер безопасности, а в августе – военного положения. Причем после временной приостановки этого положения варшавский генерал-губернатор генерал от кавалерии Скалой ввел его повторно, беспощадно используя войска и полицию для уничтожения боевиков, которые не дали себя запугать и продолжали сражаться, идя на верную смерть. В этих боях погибли сотни полицейских, а также тысячи поляков в городах, поселках и на виселицах. В целом же широкая публика отвернулась от этой бессмысленной борьбы, тем более что, борясь с властями, она стачками и насильственными действиями рушила результаты собственного фабричного и сельскохозяйственного труда.

Фабричное производство Царства Польского еще с 1901 года пребывало в вызванном войной с Японией кризисе, поскольку затормозилась отправка его текстильных изделий на Дальний Восток. Фабрики, рассчитывавшие на эти поставки, разорялись, в результате чего 20% рабочих потеряли работу. Другим же сокращали рабочее время и снижали заработную плату. Заметно снизилось и производство одежды, а также галантерейных товаров. В результате обрушилась торговля, замедлились движение по железным дорогам и вексельный оборот. Выжила только металлургическая промышленность, работавшая на нужды войны. Все это вело к росту социальной напряженности и всеобщей разрухе, из которой промышленность Царства вышла только после окончания смуты в 1909 году.

Подобным положением воспользовалась национал-демократия, которая, выдвинувшись на передний план общества, чьему существованию угрожало состояние экономики, создала для его защиты собственные боевые группы и развязала кровавую борьбу с социалистическими боевиками. Только в марте 1905 года в ходе братоубийственных боев в Варшаве и Лодзи ежедневно гибли десятки людей.

Консервативные же элементы из числа помещиков, сконцентрировавшиеся в партии реалистов, не желая прибегать к таким мерам в борьбе с социалистическим террором, симпатизируя национал-демократам, просто ожидали окончания борьбы. Окончательно силы борцов были исчерпаны в 1906 году, и их оставшиеся в живых лидеры бежали в Галицию, чтобы продолжить реализацию идеи независимости под крылом австрийского Генерального штаба.

Когда наступили выборы в российскую Государственную думу, поляки в Царстве Польском вручили свою судьбу в руки национал-демократов, доверив им все мандаты. Находившиеся же в абсолютном меньшинстве социалисты от выборов уклонились, выразив тем самым протест в отношении нарушавшего их права избирательного закона.

По примеру парламентских фракций в Берлине и Вене польские депутаты в Петербурге тоже создали собственную парламентскую фракцию и приняли программу реалистов по урегулированию взаимоотношений с Россией, которые за это предоставили им право ее осуществления. Затем от лица польской фракции в Думе Роман Дмовский заявил, что данная фракция придерживается российской государственности и что ее программа ограничивается лишь требованием предоставления автономии для Царства Польского и равноправия для поляков в России.

Эта программа шла не так далеко в достижении уступок, каких добился для Царства Польского Велепольский, когда оно было объединено с империей только династическим союзом, а требовала лишь такой же автономии, какую поляки получили в Галиции. При этом попытки сохранить ограниченность программы предпринимались настолько строго, что избранные в Литве польские депутаты не присоединились к польской парламентской фракции в Государственной думе и примкнули к русской Конституционно-демократической партии (партии кадетов), которая казалась им наиболее близкой в отношении польского вопроса.

В своей тактике польская парламентская фракция в Государственной думе тоже следовала примеру Галиции, стараясь стать нужной правительству и поддерживая его требования, чтобы добиться уступок для края и народа. Она считала, что, противодействуя революционным усилиям социалистов в Царстве и борясь с ними, польское общество снимет с себя ответственность за их действия. Однако все эти расчеты, к сожалению, не оправдались.

Русский народ быстро оправился от крупного военного поражения, так как счел его отправной точкой своего возрождения в новом конституционном строе. Он снова почувствовал себя могущественным, поскольку основывал свою силу не на царе, а на себе самом. Русские сосчитали свою численность, измерили территорию, которой владели на земном шаре, а затем, проникшись величием, решили претворить идею своего превосходства на всем протяжении Российского государства, ликвидировав любую обособленность так называемых инородцев.

Под давлением этих националистических устремлений и следуя примеру Берлина, Николай II еще до созыва Думы 6 мая (23 апреля) 1906 года утвердил свод «Основных государственных законов Российской империи», в которых провозгласил единство и неделимость России и сделал русский язык государственным, оставив автономию только Финляндии. При этом Царство Польское он даже не упомянул.

В свою очередь, не удовлетворившись этим, Первая Государственная дума тоже предложила радикальную политическую и социальную программу, но после нескольких недель ее обсуждения 21 июля 1906 года была распущена, а протест против этого, поднятый большинством ее членов в Выборге¹⁶⁵, так и остался без ответа. Не лучшая судьба постигла и Вторую думу, созванную после новых выборов в марте 1907 года, хотя она и приняла бюджет и объявила новый рекрутский набор.

Польская фракция тоже внесла значительный вклад в принятие этих законов, поскольку они получили одобрение лишь благодаря ее создавшим большинство тридцати семи голосам. В свою очередь, фракция ожидала, что правительство поддержит ее просьбу от 28 апреля о предоставлении автономии Царству. Однако произошло обратное. Более того. Предложение об автономии не прошло, а правительство почувствовало себя оскорбленным тем фактом, что самые важные вопросы были решены голосами поляков.

Поэтому царь, распустив манифестом от 16 июня 1907 года Вторую думу, повелел изменить ее устроение таким образом, чтобы инородцы не могли решать чисто русские вопросы. В результате количество депутатских мандатов от Царства сократилось до четырнадцати. При этом два из них были зарезервированы за русскими – один в Варшаве, а другой в Хелмщине. У правительственного руля встал министр Столыпин, который, сломив революцию железной рукой и проведя выборы в Третью думу на основе ограниченного избирательного закона, сделал ее послушным орудием своей основанной на далекоидущем российском национализме политики. В результате примиренческая политика польских национал-демократов потерпела крах. На выборах в Третью думу Дмовский в Варшаве проиграл и большинством голосов был избран еврейский кандидат Ягелло.

Ходатайство же о предоставлении Царству Польскому автономии было внесено в Думу как раз в тот момент, когда она оказалась охваченной националистическим угаром настолько, что даже ограничила обособленность Финляндии, хотя у той никакого восстания на совести не имелось. К тому же автономию в Царстве Польском требовалось строить практически заново с нуля, не говоря уже о царившей в нем анархии, вызванной нападениями и забастовками социалистов, а также военным положением, которое, несмотря на самые суровые наказания, не смогло быстро с ней покончить. Не оправдались и надежды национал-демократов на то, что, благодаря их противодействию социальной революции и лояльному поведению в Думе, царское правительство сохранит хотя бы то, чего им удалось добиться юридически или фактически в ходе общей борьбы за конституцию.

Все началось в начале 1906 года с наложения суровых наказаний на войтов и писарей гмин, а также штрафов на гмины, которые по указке национал-демократов самовольно ввели польский язык в канцеляриях и сельских школах, и за дозволение без разрешения домашнего обучения. За этим в сентябре последовало закрытие общества «Сокол»¹⁶⁶, а в 1907 году – «Матежи школьной» («Школьной матери»), которая за короткий промежуток времени развила бурную деятельность в области народного просвещения и показала, чего поляки могут достичь своими силами.

Эта «Матеж», собрав в общей сложности 800 000 рублей пожертвований, разместила в своих школах 63 000 детей и еще 24 000 в детских садах и начала подготовку к проведению учительских семинаров. Однако вся эта работа оказалась перечеркнутой одним росчерком пера. Причем подобное досадное поражение спровоцировала забастовка школьной молодежи, устроенная национал-демократами в начале 1905 года в университете и в русских средних школах Царства Польского, чтобы добиться их ополячивания.

Несмотря на многочисленные предостережения благоразумных людей о том, что забастовка нанесет лишь большой вред молодежи и к цели не приведет, она продолжалась до осени 1908 года. Тогда власти, чтобы заполнить студенческие скамьи, открыли доступ в Варшавский университет не окончившим средней школы русским семинаристам и, назначив им стипендию, привлекли в результате в Варшаву нежелательные элементы. В октябре того же года они закрыли некоторые польские частные средние школы и разрешили их открыть только тогда, когда представители трех польских легально действовавших общественных группировок – национал-демократов, реалистов и партии Польского прогрессивного союза – не выступили против забастовки.

О дальнейших нападках русского национализма на польскую национальность мы расскажем, повествуя о кануне мировой войны.

Галиция не могла отгородиться от развернувшейся в Царстве Польском борьбы между социалистическим и национально-демократическим лагерями за определение польской политики. Оба лагеря перенесли ее в край, где конституционные свободы, свобода собраний, объединений и печати позволяли работать в обществе лучше, чем на находившейся под российским гнетом территории.

Польская социалистическая партия имела здесь свое отделение, относившееся с симпатией к ее борьбе с царизмом, но не принимавшее в ней активного участия, ибо главной его целью являлось завоевание себе места в политической жизни, а также трибуны в парламенте и сейме. Поэтому данное отделение ожесточенно боролось против засилья в определении политики края имущих классов, в частности дворянством и помещиками. Руководил этой борьбой талантливый агитатор и оратор Игнацы Дашиньский, избранный еще в 1897 году депутатом венского парламента в ходе незадолго до этого введенного всенародного голосования.

В свою очередь, Национал-демократическая партия была импортирована в Галицию недавно. Ведь Национальная лига, из которой она возникла, никогда не имела там глубоких корней, поскольку против ее увлечения восстаниями и заговорами выступала не только консервативная, но и демократическая партия. Отдавая должное реальной политике, они занимались развитием органического труда и были готовы защищать его плоды. Однако сопротивление Галиции национал-демократам ослабло, когда их лидеры Поплавский и Балицкий приехали во Львов и начали издавать там журнал «Всепольское обозрение», а в 1902 году приобрели за значительные деньги уважаемую в народе демократическую газету «Польское слово» и нашли для нее страстного публициста Станислава Грабского. Но лидеры демократов Романович и Рутовский тщетно пытались издавать данную газету под измененным названием – средств на это у них не хватало.

Не помог им в этом вопросе и наместник, которым с 1898 года после непродолжительного правления князя Евстахия Сангушко стал граф Леон Пининский. Этот чрезвычайно образованный человек, профессор римского права во Львовском университете был, однако, глубоко убежден в правоте верований подольской знати, из которой он вышел. Поэтому русинско-украинское национальное движение имело в нем большого врага, так как, стремясь к равноправию русинов, он ограничивал тем самым польские владения и настраивал крестьян против помещиков. Своей же националистической политикой национал-демократия организовывала польское общество для борьбы с русинскими происками, выдвигаясь одновременно на передний план в борьбе против социалистического и народного движения. В результате она завоевала симпатии подольских консерваторов и генерал-губернатора Пининского и одержала верх над галицкими демократами, которые не позволяли использовать себя в национальной и социальной борьбе.

Сформировавшийся непосредственно по немецкому и русскому образцу польский национализм, привнесенный национал-демократией Берлина и Петербурга и обозначенный ею в Польше в виде политического, а также публичного лозунга, был направлен на обработку умов молодежи и большого числа поляков в Галиции, прежде всего судебных чиновников, которые видели в нем средство своей защиты от конкуренции со стороны украинцев. В качестве же противодействия украинцам национал-демократы использовали русинскую москалофильскую партию, которой противостоял польский патриотизм, недавно использовавшийся в «обращении» хелмских униатов. Однако теперь были предприняты усилия по всяческому их обелению. В борьбе с украинцами, видя в них консервативный элемент, которым они действительно являлись, их стали называть старорусинами, чтобы спровоцировать их на радикальные шаги. И эта политика в Галиции очень скоро принесла свои плоды, вылившись в 1902 году в восточной части края в крупную забастовку аграрных рабочих из числа украинцев, напугавшую подольскую шляхту и окончательно пошатнувшую положение Пининского.

Его преемником в 1903 году стал представитель уже давно стремившихся к достижению согласия с русинами краковских консерваторов граф Анджей Потоцкий, перед которым встала очень трудная задача по решению назревших общественных и народных проблем.

В основном это были вопросы, связанные с избирательной реформой выборов в венский парламент¹⁶⁷. В 1897 году в Австрии развалилось правительство, к участию в котором тогдашний министр Бадени небольшими языковыми уступками стремился привлечь чехов. Такое стремление возмутило составлявших в парламенте меньшинство спесивых немцев, сорвавших обсуждение данного вопроса. Тогда император принес Бадени в жертву, и обструкция каждого национального меньшинства стала парламентской догмой, сведшей на нет всю предшествующую политику австрийского правительства.

Императору казалось, что единственным средством выхода из создавшейся ситуации является введение всеобщего избирательного права на выборах депутатов парламента. Он считал, что тогда депутаты, избранные более низкими слоями населения, займутся социальными проблемами своих избирателей и откажутся от национальной борьбы. Однако проект избирательной реформы, представленный министром Паулем Гаучем фон Франкентурном в декабре 1905 года, был отклонен главным образом в результате твердого противодействия польской парламентской фракции, которой весьма умело руководил ее председатель граф Войцех Дзедушицкий.

Поляки выступили против вышеупомянутого проекта не только потому, что он полностью выбивал почву из-под ног консервативных элементов, но и из-за того, что он уменьшал число депутатов от Галиции в ущерб ее интересам. Тогда в Вену по просьбе императора прибыл Потоцкий и выступил в качестве посредника по урегулированию возникших разногласий между преемником фон Франкентурна князем Гогенлоэ и председателем польской парламентской фракции. В результате между ними было заключено соглашение, которое преемник Гогенлоэ барон фон Бек тоже принял и дополнил.

Поляки должны были отказаться от противодействия проведению реформы, а за это получить такое количество мест в парламенте, которое соответствовало бы числу жителей Галиции. При этом они получали право самим определять способ выборов, как в крае, так и в избирательных округах, приобретая расширение автономии Галиции в области образования и национальной культуры. Поэтому польская фракция разработала положения, касавшиеся непосредственно Галиции, и приняла для восточной ее части систему двухмандатных округов с пропорциональным голосованием, обеспечив представительство поляков и русинов. Причем округа были нарезаны так, чтобы из общего числа 106 мандатов русины получили 28 мест, а поляки – остальные.

Измененный проект реформы получил большинство в палате депутатов и был одобрен в верхней палате благодаря личному вмешательству императора. Архиепископы Бильчевский¹⁶⁸ и Теодорович¹⁶⁹, а также маршалок края Бадени, заседавшие в палате господ, были вызваны через генерал-губернатора на аудиенцию к императору и последовали его пожеланию. В результате в январе 1907 года избирательная реформа вступила в силу. Дзедушицкий стал государственным министром Галиции, а Витольд фон Корытовский – министром финансов.

Упразднив существовавшие курии и растворив их в округах всеобщего голосования, до которого большинство населения не доросло, избирательная реформа открыла широкие двери для самой худшей демагогии. В Галиции реформа нередко отождествлялась с разделом фермерских земель между крестьянами и с отменой налогов. Поэтому галицкий генерал-губернатор вынужден был бороться с подобными демагогическими тенденциями, поскольку от определенной ответственности за исход выборов уклониться он не мог. При этом об избирательных компромиссах не могло быть и речи, так как и социалисты, и народники, как, наконец, и русины, напрягали все силы, чтобы получить как можно больше мандатов.

Наиболее ожесточенная борьба развернулась на востоке края, где национал-демократия и связанные с ней подольские помещики были готовы взаимодействовать с москалофилами, чтобы отобрать у украинцев как можно больше мандатов, а украинцы, в свою очередь, не чурались самой острой агитации и компромисса с сионистами.

В ходе этой горячей избирательной кампании генерал-губернатор обеспечивал общественный порядок и поддерживал избрание кандидатов, выражавших солидарность с польской парламентской фракцией. Однако результат избрания кандидатов, стоявших на национальной почве и выражавших солидарность с польской парламентской фракцией, оказался плачевным. Социалисты получили шесть мест, народники, выступавшие от имени Сталинского, – двадцать один мандат, сионисты – три, а русины, в основном украинцы, – двадцать семь. Им противостояли одиннадцать консерваторов, шестнадцать национал-демократов, двенадцать польских демократов, восемь народников, выступавших от имени ксендза Пастора, и четверо от Стояловского. При этом знаменательным явилось поражение партии ксендза Пастора, так называемого центра, несмотря на поддержку, оказанную ему правительством и духовенством, а также победа Сталинского, стоявшего вне польской парламентской фракции. Сама же польская парламентская фракция насчитывала менее половины всех галицких депутатов и вынуждена была отражать страстные обвинения оппозиции в злоупотреблениях на выборах.

Результаты первых выборов заставили глубже смотревших на происходящее политиков, и прежде всего Потоцкого, задуматься. Он поставил перед собой задачу покончить по возможности с социальным и национальным противоборством и смело приступил к этому. При этом начинать следовало с народников.

Под влиянием Потоцкого краковские консерваторы создали политическую партию «Стронництво правицы народовой» и поставили перед собой задачу привлечь сельское население к позитивному труду. В свою очередь, и лидер народников Сталинский, добившись крупной победы на выборах, рассудил, что посредством позитивного труда можно принести сельским жителям большую пользу, укрепив одновременно свои позиции.

Воспользовавшись таким расположением противоборствовавших до той поры обеих сторон, Потоцкий добился от Сталинского обещания, что он уговорит свою партию отказаться от социальной борьбы и присоединиться к польской парламентской фракции. Поэтому на выборах в львовский сейм в 1908 году между Сталинским и партией «Стронництво правицы народовой» был достигнут компромисс, согласно которому округа были разделены между двумя сторонами, а их кандидаты обязались поддерживать друг друга.

В результате впервые по прошествии многих лет сельские выборы на западе края прошли в образцовом согласии, и это согласие проявилось также на выборах в повятовые советы и во взаимодействии по вопросам аграрного труда в Краковском сельскохозяйственном обществе и в сельскохозяйственных кружках. 10 апреля 1908 года депутаты от народников присоединились к польской парламентской фракции в Вене, значение которой неизмеримо возросло. Политика же Потоцкого получила всеобщее признание.

Однако большой ущерб его делу нанесла позиция тарновского епископа ксендза Валеги, который не удовлетворился заявлением народников о том, что они придерживаются католической веры, и потребовал от них официальных извинений, а также отмены всего, что они совершили против церкви. Народники с этим не согласились, и их отношения с духовенством в этой епархии, где они в основном действовали, так и не нормализовались.

С большими трудностями столкнулся Потоцкий и в своих попытках усмирить национальную борьбу русинов. Причем препятствия накапливались в обеих областях, в которых он с ними пытался договориться. Одной из них являлся вопрос об основании русского университета. Русские националисты, называвшие себя украинцами, хотели иметь его только во Львове, который был средоточием всей их политической и культурной жизни. При этом свои стремления они подкрепляли тем, что в уже существовавшем Львовском университете у них было несколько кафедр с русским языком преподавания и имелись определенные языковые права в отношениях университетских властей с русинскими студентами.

Русские националисты утверждали, что университет был утраквистичным¹⁷⁰, но не хотели ждать, пока в нем будет больше кафедр, и требовали разделения, подобного тому, что произошло в чешском университете в Праге, разделившемся на немецкий и чешский университеты. Причем если поляки считали необходимым защищать польскость Львовского университета, то национал-демократы, став во главе этого направления, стремились основать русский университет где угодно, лишь бы не в польском городе Львове.

В этом национал-демократов поддерживали не только жители Львова, но и подольские помещики. В результате научный вопрос превратился в политический, стал воплощением амбиций обоих народов и так и не разрешился. Однако хуже всего было то, что как польские, так и украинские национал-демократы вовлекли в борьбу за университет молодежь. Университет стал ареной демонстраций, во время которых украинская молодежь прибегла к насилию, разрушила актовый зал, порвала висевшие в нем ректорские портреты и ранила отговаривавшего ее от этого секретаря университета. Делом занялись суды, а наука пострадала.

С таким же препятствием, причем без перспектив его преодоления, столкнулся Потоцкий и во второй области своих отношений с русинами. Речь шла об избирательной реформе на выборах в галицкий сейм, чего по примеру реформы венского парламента требовали демократические силы, и прежде всего русины. Получив по закону о парламентских выборах двадцать восемь мандатов от Галиции из ста шести и сетуя на столь малое их количество в венском парламенте, они потребовали соблюдения хотя бы такого же соотношения мандатов в галицком сейме.

Однако, чего легко было добиться в системе всеобщего и равного голосования, того не удавалось достичь при голосовании по куриям. Когда курии крупных землевладельцев и городов находились в руках у поляков, русским мандаты могли быть отданы только в курии селян. Вот о такую загвоздку и разбились проекты избирательной реформы выборов в сейм, которые Потоцкий поддерживал.

Тем временем русинский вопрос все более настойчиво требовал своего решения. Войдя в парламент на выборах 1907 года в большем количестве, русины из числа националистов последовали примеру поляков при императоре и в правительстве, но пригрозили обструкцией, если их жалобы на польскую администрацию в Галиции и национальные требования не будут удовлетворены. Правительство опасалось этой обструкции, и генерал-губернатор Потоцкий решил, что умиротворение русинов является его первейшей задачей.

Переговоры, которые он провел в Вене с русскими депутатами при посредничестве министра Бека, закончились письменным соглашением от 20 ноября 1907 года, где русины отказались от обструкции, а взамен получили от правительства обещание изучить и урегулировать их жалобы, а также основать дополнительные средние школы, предоставить концессию ипотечному обществу, увеличить субсидии обществу «Просвита», распространить русский язык в отношениях между русинскими студентами и властями Львовского университета и основать в том же университете еще две русские кафедры. После долгой дискуссии в польской парламентской фракции, в которой принял участие Потоцкий, соглашение было принято к сведению.

Надежды на то, что польско-русский спор утихнет хотя бы на какое-то время, развеяли выборы в галицкий сейм, прошедшие в феврале 1908 года. В их ходе поляки и русские в восточной части края противостояли друг другу еще острее, чем раньше, так как старый закон о выборах не определял обеим национальностям число мандатов в сельской курии. О компромиссе же на выборах никто и думать не хотел – русины надеялись на свое численное большинство, а националисты сражались с москалофилами, которым промежуточные выборы открывали определенные перспективы.

Польская избирательная комиссия во главе со следовавшим курсу национальной демократии подольским консерватором Тадеушем Ценьским считала борьбу с русинскими националистами задачей своей жизни. Под его влиянием польская избирательная комиссия не постеснялась заключить предвыборный союз с москалофилами, выступавшими под именем старорусинов, и ради временного успеха подчинить этому основное направление польской политики.

В результате выборов половина мест в сельской курии на востоке досталась полякам, а половина – русинам, но из них русские националисты получили только пятнадцать, а москалофилы – девять. Причем первые сочли это своим большим поражением и возложили вину на Потоцкого, который, находясь между поляками и русинами, решал весьма трудную задачу. Но нескольким националистам победить он все же помог.

Однако большинство националистов посчитало, что в борьбе с русинами Потоцкий использовал москалофилов, а до сих пор поддерживавшие его венские правительственные круги осудили генерал-губернатора, в частности, за то, что он допустил избрание широко известного русского агента в Галиции Владимира Феофиловича Дудыкевича. Но Потоцкий себя виноватым в этом не чувствовал и опроверг выдвинутое Веной обвинение. Желая же открыто продемонстрировать, что он стоит на стороне русинских националистов, Потоцкий заявил об этом их руководителю Олесницкому, предложив поддержать его на посту вице-маршалка сейма.

Между тем зерна, посеянные клеветническими заявлениями, принесли свои страшные плоды. Студент Львовского университета Мирослав Сичинский, украинец по национальности, полагая, что совершает высокопатриотический поступок, во время аудиенции 12 апреля 1908 года несколькими выстрелами убил Потоцкого. В результате самые благородные его намерения по ликвидации социальной напряженности и национальной нетерпимости так в жизнь и не воплотились.

Польский народ напоминал о себе Европе своими восстаниями в стремлении восстановить утраченную независимость и пробуждал в ней сострадание и сочувствие к переносимым им бедствиям и страданиям. Он боролся за сохранение своей земли, языка и исторических традиций, но, насчитывая несколько десятков миллионов, не занял должного места в культурной жизни Запада. На Западе отклик нашла лишь великая поэзия некоторых польских эмигрантов, в основном Мицкевича, а также произвела впечатление и была принята музыка Шопена. Но этого было недостаточно. В то время как западные народы соперничали между собой в приобретении новых знаний, в открытиях и изобретениях, Польша, лишенная университетов, за исключением захудалого краковского, в котором отсутствовали соответствующие кабинеты и научные лаборатории, оставалась в стороне, не в состоянии обеспечить необходимым людей науки.

Попытки возродить польскую науку, главным образом в области исторических публикаций и исследований, были предприняты только в середине XIX века. Этим занялись Краковское научное общество и Общество друзей науки в Познани, библиотека Оссолинских во Львове, а также меценаты, такие как издатели знаменитой коллекции дипломатических документов «Акта Томициана» и актов унии из Курницкой библиотеки графы Титус и Ян Дзялынские, издатель трудов Длугоша граф Александр Пшедзецкий и издатель дипломатического кодекса в Варшаве Жишевский. Начал издавать сборник польских летописей «Памятники польской истории» («Monumenta Poloniae») Август Беловский. Приступил к изданию великолепно подготовленных «Памятников польского законодательства» Антони Зигмунт Хельцель. Появились также труды Кароля Шайнохи, отличавшиеся талантливым описанием событий, а Юзеф Шуйский и Валериан Калинка проложили новые пути в польской историографии. Однако это были лишь первые попытки.

Ополячивание университетов, окончательно произошедшее в Кракове в 1870 году и во Львове в 1873 году, а также политехнического училища и учреждение многочисленных средних школ в Галиции создали ряд должностей, на которых те, кто их занял, могли полностью посвятить себя научной работе. Это же позволило осуществлять более строгий отбор кандидатов на замещение должностей в университетских кафедрах и обучение преподавателей за границей, а также привлекать в эти учебные заведения наиболее одаренных и образованных людей из всех трех польских разделов. При этом университеты избегали налета провинциальности и являлись польскими не только по языку преподавания, но и по всей своей направленности и духу.

Однако сосредоточение научных усилий и их развитие во всех научных областях было предпринято только в Академии знаний, основанной в 1873 году в Кракове. К тому времени для заполнения вакансий преподавателей на трех ее факультетах – лингвистическом, историческом и математико-естественно-научном – уже имелось достаточное количество польских ученых, хотя их набору из русского раздела правительство России препятствовало.

Академия знаний выросла из Краковского научного общества под председательством заслуженного физиолога Юзефа Наджера, а ее первым секретарем был Юзеф Шуйский, который подготовил в польском обществе почву для ее строго научной и исследовательской работы. Правительство же предоставило ей постоянно возраставшую ежегодную субсидию. То же самое сделал сейм, а ее первый покровитель эрцгерцог Карл Людвик Австрийский пожертвовал на ее нужды немалую сумму. Его примеру последовали и другие благотворители, в результате чего годовой доход академии со временем вырос в несколько раз и достиг нескольких сотен тысяч австрийских крон, чего при определенной экономии хватало и на научную деятельность, и на издание научных трудов.

В Варшаве же до поры до времени об основании хотя бы частного научного общества не могло быть и речи. Однако группа просвещенных людей под руководством Титуса Халубинского получила наконец в 1883 году разрешение правительства основать кассу имени Йозефа Мьяновского. Эта касса хотя и носила благотворительный характер, предоставляла из своих доходов субвенции для осуществления научных работ и издательской деятельности, а получив многочисленные и значительные пожертвования, смогла выполнять данную задачу достаточно широко. Она исполняла ее, не только помогая печатать научные труды, но и издавая справочники, которые открывали доступ к необходимым знаниям на польском языке самым широким слоям населения.

Знаковым явлением того времени было то, что значительные средства в польскую академию и кассу Мьяновского в Варшаве поступали не только от наиболее зажиточных слоев польского общества, но и от представителей его интеллигенции, разбросанных по миру и считавших своим патриотическим долгом потратить накопленные деньги на польскую науку. Среди таких людей следует назвать, прежде всего, инженера Витольда Згленицкого, переводившего заработанные им деньги от разработки добычи нефти на Кавказе в кассу Мьяновского, а также находившегося в Париже эмигранта Ославского и пребывавшего в Америке эмигранта Ежмановского, перечислявших средства на счет академии. Не следует забывать и поляка по национальности ремесленника Эдварда Чабана, уехавшего в Моравию и сколотившего там крупное состояние, которое он в равных долях завещал академии и кассе Мьяновского.

Во Львове профессор Бальцер тоже нашел в лице Бронислава Ожеховича щедрого учредителя, а получив от него значительный капитал и земельные владения, основал Львовское научное общество с аналогичной, что и академия, целью, а затем быстро развил его.

Помимо научных изданий этих обществ, существовали также такие серьезные ежемесячные журналы, как «Варшавская библиотека», «Нива» и «Атенеум» в Варшаве, «Польское обозрение» и «Всеобщее обозрение» в Кракове, «Научно-литературный справочник» во Львове, которые не только популяризировали науку, но и обогатили ее рядом диссертаций.

При помощи всех этих учреждений и издательств в конце XIX века польская наука стала развиваться во всех направлениях. Причем труды по математике и естественным наукам, публиковавшиеся на иностранных языках в виде резюме, напоминали мировому ученому сообществу о развитости польской науки и открывали ей дорогу за границей. В этой связи достаточно упомянуть работы по сжижению газов Врублевского и Ольшевского, а также открытие радиоактивности, сделанное Марией Склодовской вместе с ее мужем французом Пьером Кюри. Знакомству с польской наукой способствовали и предпринимавшиеся работы по физиографии¹⁷¹ края и его географии.

Однако наибольшее значение для народа имели исторические исследования. После больших усилий, предпринятых Кольбергом и Блогером по сбору этнографических материалов, появились научные попытки создать польскую этнографию. Обращались и к доисторической археологии. Также предпринимались попытки извлечь из архивов и обработать первоисточники, что через несколько десятилетий привело к обнародованию большей части исторических документов польского Средневековья и наиболее важных первоисточников XVI века. В результате пути для выдвижения обманчивых гипотез и развития ошибочных политических течений были перекрыты множеством ранее неизвестных фактов. Историческая же конструкция начиная с истории XI века встала на твердую почву исторической правды и позволила глубоко проникнуть в жизнь, мысли и действия народа. При этом историческая работа не ограничивалась только политической историей, а распространялась на историю языка, литературы, экономики, права и искусства. В итоге иностранные исследователи, которые до той поры в этой области превосходили или опережали поляков, вынуждены были склониться перед результатами работы польских ученых.

В рамках этой книги мы просто не можем перечислить и оценить всех авторов. Поэтому стоит только упомянуть, что после Калинки и Шуйского на ниве исследований в области политической истории себя прекрасно проявили Войцеховский, Павинский, Винценты Закшевский, Корзон, Смолька, Смоленьский, Кубала и Левицкий. В области же истории права после Хельцеля и Губе вперед выдвинулись Пекосинский, Лагуна, Бобжиньски, Абрахам, Бальцер и Дунин, а в области истории литературы после Малецкого и Клачека – Тарновский, Спасович, Хмеловский, Брюкнер и Третяк. Кроме того, в области лингвистических исследований отличились Лучан Малиновский, Бодуэн де Куртенэ и Крыньский, а в области истории искусства – Лашкевич, Марьян Соколовский и Томкович. При этом здесь не названы имена представителей молодого поколения, продолживших их дело. Причем монументальный труд Кароля Эстрейхера «Польская библиография» связал ее со всей древней литературой, а в более узком смысле это сделала «Библиография польской истории» Финкеля.

В картине польской истории, до той поры довольно однообразной и представлявшей собой описание оборонительных войн, а также союзов соседних стран, разнообразную смену форм правления и правителей, теперь стали выразительно выделяться культурные и социальные перемены, основанные не на поэтических вымыслах, а на тщательном изучении недавно добытых источников. В результате совсем иным предстал генезис польского государства и общества, а также серьезные перемены, произошедшие в XIII веке. Иначе был представлен и освобожденный от романтических тонов процесс заключения унии с Литвой. Свое место занял также процесс утверждения гуманизма и Реформации, которая ранее исключалась из польской истории. Была возрождена и история обновления Речи Посполитой, предпринятого в XVI веке и постоянно осуществлявшегося с того времени вплоть до конституции 3 мая и восстания Костюшко.

В результате польская история, возникшая из пыли архивов такой, какой она была и какой она могла бы быть, открыла народу новые неожиданные сокровища бесценного опыта. При этом она не обескуражила молодое поколение, а, напротив, пробудила в нем желание обрести моральные и материальные силы, необходимые для того, чтобы сделать родину более здоровой и сильной, когда дело дойдет до ее восстановления.

Научная работа не ограничивалась людьми, относившимися к поколению, пережившему восстание и его последствия, отразившиеся на психике поляков. Бурно развивалась поэзия и проза, нашедшие свое отражение прежде всего в романах и драмах. Были опубликованы в гораздо большем количестве, чем когда-либо прежде, разнообразные произведения, авторы которых, правда, не поднялись до высот великих романтических провидцев. Таким образом, политическое и культурное движение, предшествовавшее восстанию, после его поражения не угасло, а само польское общество в российском разделе в материальном отношении быстро развивалось.

Промышленность и торговля набирали неслыханные обороты, а освободившееся от крепостного права и пережившее тяжелейший кризис сельское хозяйство последовало за прогрессом. Общественные же круги, представителям которых участие в публичной жизни было заказано, после своей повседневной работы искали просвещения и развлечения в журналах и художественной литературе. Причем число таких людей по мере роста их благосостояния постоянно увеличивалось. К тому же само достояние напрямую зависело от степени грамотности того или иного человека, и поэтому количество образованных поляков, особенно в Варшаве, с каждым годом росло.

Это способствовало пышному расцвету написания лирических сочинений, романов, исторических драм и нравственно-социальных комедий. Предпринимались также попытки возродить произведения если не с новым содержанием, то в новой форме. А это приводило к поспешному использованию всех тех направлений, которые поочередно проявлялись тогда в мировой литературе, – натурализма, импрессионизма, прометеизма¹⁷², декадентства, мистицизма и сатанизма, что нередко толкало широкие слои польской интеллигенции в объятия сторонников вредных или даже отвратительных взглядов. Но произведения, содержавшие нападки на религию вообще и католическую церковь в частности, в то время, когда эта церковь, защищая польскость, подвергалась гонениям, неизбежно оскорбляли читателей. Поэтому не случайно, когда Сенкевич, освободившись от уз позитивизма, в романе «Камо грядеши» создал глубоко трогающий за душу образ гонений на первых христиан во времена Нерона, то его ожидал настоящий триумф.

В рамках данной книги мы не можем разбирать все произведения и судить об их художественной ценности. Поэтому нам придется ограничиться лишь перечислением тех, которые являлись симптомом социального и политического развития польского народа и оказали на него наибольшее влияние.

Когда поляки избрали для себя путь органической работы, а политические писатели стали этот знаковый поворот оправдывать аргументами, почерпнутыми из истории или из позитивистской литературы, авторы романов поспешили последовать за ними. Это же сделали и те, кто уже ранее выступал на литературном поприще. Среди них следует назвать Крашевского, Захарьясевича, Ожешко и даже известного заговорщика Милковского, писавшего под псевдонимом Теодор Томаш Еж, к которым присоединился самый выдающийся из писателей-позитивистов Гловацкий, творивший под псевдонимом Болеслав Прус, а затем и целый ряд других писателей.

Подыскивая героев для своих романов и с трудом находя их среди тихих первопроходцев органического труда, писатели противопоставляли им тех, кто этим трудом пренебрегал и растрачивал благосостояние народа. Героев искали в новом, еще нетронутом, а потому популярном слое населения, то есть том, который был ближе к народу, а все недостатки приписывали лидирующим слоям – дворянству, фабрикантам, людям с ограниченным духовным кругозором, отличавшимся узким частнособственническим интересом, и прежде всего аристократии.

Наиболее ярко подобная антитеза проявилась в романе Ожешко «Над Неманом». В этом произведении в поте лица защищающему свою вотчину шляхтичу противопоставляется растративший за границей здоровье и большую часть крупного состояния магнат. Причем бедная родственница этого шляхтича отвергает руку вышеупомянутого магната, чтобы в упорном труде вместе с захолустным и нищим дворянином искать свое счастье. Крашевский же в романе «Моритури» изобразил аристократию как обреченный на исчезновение пережиток.

Другие следовали этому направлению, ища вырождавшихся персонажей, как, например, Сенкевич в романе «Без догмата» – Плошовского, а Вейсенгоф в романе «Жизнь Сигизмунда Подфилипского» – Подфилипского. Даже роман того же Вейсенгофа «Дело Доленги», носящий гораздо менее обличительный характер, обрисовывает тем не менее всю неспособность дворянства к творческому труду и содержанию своего имущества.

Большее внимание в романах уделялось сельским дворянам, которые держались за свою землю или возвращались на нее во втором поколении. Однако Поланецкий в романе Сенкевича «Семья Поланецких» достигает этой цели лишь благодаря счастливой коммерческой спекуляции в партнерстве с купцом Бигелем. А вот Боровицкий из романа Реймонта «Земля обетованная» оказался не столь счастливым и вынужден был уйти работать на фабрику в Лодзи, но затем спас свое положение, женившись на дочери богатого немецкого фабриканта. Зато в романе Вейсенгофа «Пуща» знатная девушка привозит потерпевшего крах за границей соседа, который за долги был готов продать наследственное имение. Однако с наиболее суровой критикой всего дворянского сословия выступил в романе «Потерпевшие кораблекрушение» Близинский. Не пощадили людей с ограниченным духовным кругозором и с узким частнособственническим интересом в своих комедиях Балуцкий и Запольский.

Обращаясь в основном к крестьянству, Конопницкая, Тетмайер, Рыдель, Дыгасиньский, Мацеевский, известный также под псевдонимами Север и Гриф, и многие другие изобразили его жизнь, чувства и мысли, суеверия и знания, и такой образ, отображенный на фоне сельской природы, поднял на вершину артистизма Владислав Реймонт в романе «Мужики». Однако описание деградировавшей и отсталой деревни Липки в Царстве Польском никак не соответствовало той роли, которую польское крестьянство должно было сыграть в развитии нации. Крестьяне отбивались от немецких колонистов точно так же, как и в романе Пруса «Форпост» крестьянин Слимак, который цеплялся за свою землю, когда шляхтич продал деревню по прихоти скучающей жены. Конопницкая же изобразила эмигрантскую лихорадку сельских жителей в эпической поэме «Пан Бальцер в Бразилии».

На этом роль крестьянства заканчивалась, и поэты, желавшие указать на то, что именно на крестьянине должно основываться возрождение нации, так и не смогли этого обосновать. Они прибегали к историческим аргументам и искали их в истории польских сельчан. При этом, найдя одну тему – крестьянское восстание Костки-Наперского в XVII веке, на нее набросились целых четыре автора – Тетмайер, Каспрович, Оркан¹⁷³ и Рапацкий. Однако то ли сама тема оказалась бесплодной, то ли у поэтов не хватило фантазии, но им так и не удалось сочинить что-либо выдающееся, чтобы затронуть умы и чувства общества, которое даже в демократических кругах еще жило традициями шляхетского прошлого.

Один за другим появлялись все новые романы о шляхетской истории Речи Посполитой, а Крашевский попытался даже написать целую серию романов, описывающих весь ход истории. Однако этот замысел не увенчался успехом, и только в романах, посвященных XVIII веку, Крашевскому удалось показать, что он проник в дух народа того времени. Зато необычайно талантливый Сенкевич после нескольких замечательных зарисовок из жизни сельского населения обратился к польским войнам XVII века и на их фоне создал великолепную трилогию, которая буквально потрясла чувства и воображение общества. Причем демократы простили ему даже прославление в ней рыцарской шляхты.

После героя романа Генрика Ржевуского «Воспоминания Соплицы» Яцека Соплицы в образе главного героя трилогии Анджея Кмицица Сенкевич создал второй тип дворянского бунтаря, искупившего преданностью делу отчизны свои грехи. Трилогия заканчивается тем, что защитники взрывают башню захваченного турками Каменца, который Сальватор Собеский так и не смог вернуть. Что же касается казачьего вопроса, то эпопея Сенкевича не поднялась выше призыва к беспощадной борьбе и разрушениям, которые и погубили Речь Посполитую и которые после возрождения отечества не могут поддерживаться. Роман же «Крестоносцы» был опубликован как ответ на то истребление, каковым грозил полякам достойный потомок германских рыцарей Бисмарк.

Затем были опробованы более близкие исторические темы, в которых сельские жители играли уже значительную роль, – восстание Костюшко, боевые действия легионов и Наполеоновские войны. Это сделал в своем неоконченном романе Сенкевич, предпринял попытку в данном направлении, правда без особого успеха, в исторической трилогии «1794 год» и Владислав Реймонт. Однако больше всех блеснул своим талантом Стефан Жеромский, который в романе «Пепел» и исторической драме «Сулковский» на фоне ужасов войны изобразил влияние Наполеоновских войн на изменение отношения в польском обществе к уже участвовавшему в войне крестьянству. Подобным содержанием наполнена и эпическая поэма Адама Мицкевича «Пан Тадеуш».

В плеяде поэтов особняком находился Станислав Выспяньский. Он жил в Кракове, дышал его воздухом и любовался памятниками его прошлого, оживавшими в сознании современников под влиянием новых исторических исследований и картин живописца Яна Матейко. В этой атмосфере пышно расцветали поэзия Мальчевского и живопись Коссака. Выспяньский же выступал как художник и поэт, создавший образ королей, которые силой своего духа хотели поднять народ с колен и указать ему путь к могуществу и славе. Он написал дополнявшую обширную эпическую поэму «Король-Дух» Словацкого великую рапсодию о короле Кракусе и его дочери Ванде, о Болеславе 11 Смелом и Казимире III Великом. Жаль только, что по форме она оказалась трудной для понимания и недоступной для широких слоев населения. К тому же Выспяньский взял на себя смелость ответить на вопрос, достаточно ли поляки доросли до того, чтобы вернуть себе независимость, а также созрели ли сельские жители для того, чтобы возглавить нацию и привести ее к возрождению своей родины. Причем в своей фантастической пьесе «Свадьба» на данный вопрос он ответил отрицательно.

В драматической же пьесе «Освобождение» Выспяньский утверждал, что романтизм Мицкевича также не ведет к этой цели. Еще в одной пьесе «Акрополь» после всех поэтов, искавших дух народа на Немане или на Днепре, он пытался его найти в окруженном нимбом славного прошлого Вавеле, ослабив при этом воздействие своего произведения на читателей тем, что, воскрешая памятники Вавеля, пренебрег воскрешением королевских памятников и ограничился лишь воскрешением третичных памятников и гобеленов. Кроме того, Выспяньский не сподобился указать иного пути возрождения Польши, кроме как мистического, изобразив спускающегося с арфой в руках в лучах луны из хора Вавельского собора царя Давида.

Позиция, которую в отношении самых широких слоев населения занимала литература, была продиктована идеями гуманизма, глубоким состраданием к нищете и человеческой ущербности, где бы они ни проявлялись – в стране или на чужбине. Это сочувствие продиктовало Шиманскому и Серошевскому содержание трогательных романов о жизни сибирских ссыльных и нашло свое глубочайшее выражение в нравственных и социальных романах Жеромского. Однако, защищая бесправных и ставших жертвами эксплуатации фабрикантов трудящихся в Царстве Польском, авторы, творившие в стихах и прозе, даже не подозревали вначале о той социальной борьбе, что развернется в этом контексте.

Тем не менее революция 1905 года заставила их занять в ее отношении собственную позицию. Причем это далось им нелегко. Ведь в этой революции столкнулись друг с другом противоречивые направления, которые расшатывали польское общество. Поэтому тому или иному автору романа было трудно критически подняться над этой борьбой и изобразить ее во всем ее ужасе.

В лагере, выдвинувшем лозунг для борьбы, социалистический фактор так тесно переплелся с идеей независимости, что из такого гибрида было нелегко выковать героя романа. И такое давалось тем более трудно из-за того, что вся эта борьба закончилась беспросветной анархией. Поэтому авторы, писавшие романы на фоне подобных печальных пассажей, кидались из одной крайности в другую, не находя из них выхода и ограничиваясь разрозненными образами. Причем такое относится как к Жеромскому, так и к Анджею Струге и Густаву Даниловскому, которые призывали к преданности делу людей, бросавшихся в водоворот борьбы. А вот Болеслав Прус, напротив, в романе «Дети» обратил внимание на денационализирующий характер революционного движения. Осудил его в своем произведении «Омуты» и Сенкевич. Ведь даже самая буйная фантазия писателей и поэтов не могла себе представить, какую роль предстояло сыграть народникам и социалистам в будущей Польше.

Оттесненная в результате поражения в войне с Японией с Дальнего Востока, Россия снова обратила свои устремления к Балканам и в 1907 году заключила союз с Англией, чтобы сломать военное превосходство Германии и противостоять ее экономической и политической экспансии в отношении Турции. Орудием же этой политики являлись балканские народы, недовольные результатами, достигнутыми ими на Берлинском конгрессе 1878 года¹⁷⁴ по турецкому вопросу. Это недовольство вылилось в появление у них идеи выдворения с полуострова Турции и Австрии.

Соперничество между Россией и Австрией вновь вступило в острую стадию. Желая закрепить свои позиции на Балканах, Австрия в 1908 году объявила об аннексии Боснии и Герцеговины, то есть территорий, которые она до той поры оккупировала по мандату Берлинского конгресса. Надеясь же на свой союз с Германией, она, не колеблясь, подкрепила свой шаг угрозой войны и в 1909 году добилась его одобрения от Турции, а от России и Сербии – прекращения протестов против аннексии.

Однако на горизонте европейской политики возникла угроза войны между Австрией и Россией, и она довлела над их отношениями, пока наконец не вспыхнула. Между союзом Англии, Франции и России, с одной стороны, и, с другой стороны, союзом Германии и Австрии, к которым примыкали Италия и Румыния, развернулась борьба, смягченная для того, чтобы более тщательно подготовиться к мировой войне. В таких условиях становилось все более очевидным, что вскоре на польской земле развернется смертельная схватка между державами, разделившими Польшу, а перед поляками возникла необходимость ответить на вопрос, на чьей стороне в той бойне им выступить – Австро-Венгрии или России?

Ответ на этот вопрос казался очевидным, ибо все прошлое поляков настраивало их против России, а национальные свободы, дарованные Галиции Австрией, вызывали у них благодарность и симпатии. И все же такой вопрос возникал, чему было несколько причин. Одной из таких причин являлась борьба населения Царства против истребительной политики союзницы Австрии Германии, казавшейся страшнее русского гнета. Кроме этого следует назвать и преклонение перед мощью России, от которой не было спасения. Конечно, Россия потерпела поражение в войне с Японией, но в результате принятой конституции и подъема националистических настроений, поддерживавшихся всем русским народом, она возродилась. Не стоит также забывать и о материальных выгодах для польской промышленности и торговли от связей с Россией. Наконец, необходимо учитывать и влияние русских школ и русской литературы на умы подраставшего польского поколения.

Все это, вместе взятое, привело к тому, что в польском обществе в российском разделе произошел поворот в сторону России. Причем ему прокладывала путь соглашательская политика, разработанная на основе российской государственности польскими депутатами в российской Думе. Но эта политика являлась лишь тактикой для достижения определенной автономии Царства Польского.

Вместе с тем польская фракция в Думе пошла еще дальше. Ее председатель и лидер национал-демократов Роман Дмовский в книге «Германия, Россия и мы», изданной в 1908 году, пустился в запутанные и пространные рассуждения о том, что задача польского государства заключается в том, чтобы стать оплотом России против Германии. Главным врагом Польши, утверждал он, были и есть немцы, а русские угнетают поляков лишь под их влиянием. Но когда Германия вступит в войну с Россией, продолжал Дмовский, то поляки, встав на сторону победоносной России, добьются объединения трех разделов и широкой автономии в составе Российской империи.

Однако этим Дмовский не умаслил Россию, которая в случае войны хотела иметь Польшу ослабленной и раздавленной и напрягала для этого все свои силы таким образом, чтобы все фракции Думы соревновались с правительством по данному вопросу.

Важным шагом в этом направлении явился проект создания отдельной Хелмской губернии в составе Царства Польского, где наряду с поляками проживали и русские, а также введения в ней православия после ликвидации унии.

Между тем, пользуясь манифестом об укреплении основ веротерпимости 1904 года, большая часть населения данной территории перешла в католицизм, что стало еще одним поводом для российского правительства по ускорению ее русификации. По планам российских властей Хелмская губерния, став русской, должна была подчиняться всем законам, которые действовали в захваченных губерниях. Дума же не только приняла проект, но и, расширив территорию новой губернии, включила в нее еще больше поляков. В 1912 году проект стал законом.

В награду за лояльное поведение поляки должны были получить местное самоуправление, но не губернское, как было принято в России, а только городское. И такой проект правительство подготовило, предусмотрев, однако, создание отдельных русских курий в ходе выборов в городские советы для малочисленных меньшинств в городах Царства Польского. Одновременно планировалось предоставить русскому языку широкие права в учреждениях и ограничить влияние на учебные заведения городских советов с одновременным предоставлением органам государственной власти возможности всестороннего вмешательства и контроля. Дума же это влияние не только расширила, но и ввела русский язык во внутреннем документообороте в учреждениях городских властей в качестве обязательного с разрешением параллельного использования польского.

Однако даже такое решение Государственному совету Российской империи не понравилось, и он полностью убрал польский язык из документооборота, а также запретил его использование во время заседаний. В результате проект, который должен был стать для поляков уступкой, обернулся для них одним из худших ударов.

Передача в 1912 году в государственную собственность железной дороги между Варшавой и Веной привела к увольнению оттуда всех поляков. Их отстранили также от работы в органах юстиции. Была ужесточена и цензура.

Остатки польскости сохранились в очень немногих губерниях, отошедших к России. Правда, стремление получить польское образование возродилось, когда конституция 1904 года провозгласила свободу организаций. Появилось множество образовательных обществ, основавших частные польские школы, а польским учащимся в государственных школах разрешили факультативное обучение польскому языку и изучение религиозных догматов на польском языке. Однако вскоре все это было свернуто и упразднено – использование польского языка в общественных местах вновь подверглось полицейским запретам. Для ограничения же числа польских депутатов в Третьей думе от Царства Польского в польских губерниях избирательный регламент был изменен таким образом, чтобы от них в Думу не прошел ни один поляк.

При этом русских юристов смущало то, что западные губернии еще отличались от исконно российских отсутствием в них дворянских собраний и земского самоуправления. Оказалось, что ввести такое там весьма непросто, поскольку в этом случае поляки в данных губерниях могли использовать вышеназванные институты для усиления своего влияния. Поэтому от проведения дворянских собраний, в которых польские помещики имели бы преимущество, отказались и вместо этого разработали настолько русскую организацию земств, что поляки попросили отменить принятие законопроекта. Однако вопреки этому в 1911 году он был введен в шести губерниях и только в трех, а именно в Ковенской, Виленской и Гродненской губерниях, в которых русский элемент для контроля над ними оказался слишком слабым, его введение отменили.

Тем не менее все эти удары по польскости не смогли отвратить подавляющее большинство польского общества в русском разделе от возложения всех надежд на Россию. Поляки надеялись, что начало войны заставит русское правительство изменить свою позицию по отношению к ним, а проявление пламенного русского патриотизма убедит в лояльности поляков наиболее враждебно настроенные к ним элементы.

В таком ключе стали действовать помещики, объединившиеся в организацию реалистов, которых толкнула в объятия национал -демократов социальная революция 1905 года. Не отставали от них и крестьяне. Причем ожесточение в такой политике зашло так далеко, что состояние Галиции рисовалось в самых мрачных красках. И это тогда, когда польская культура, уничтожаемая в двух других разделах, росла в ней и поддерживалась в интересах всего польского народа.

При этом те, кто бросался в объятия России без взаимности с ее стороны, осуждали политику Галиции как раболепную и с удовольствием обвиняли ее в коррупции. Причем большую роль в этом играл бульварный варшавский патриотизм, ярким представителем которого являлся в первую очередь Дмовский.

Русский национализм чувствовал себя уже настолько сильным, что, не дожидаясь войны с Австрией, решил мирно завоевывать Галицию, найдя в ней соответствующие инструменты и союзников.

Сторонников он ковал какое-то время из русофильских русинов. Привлекая русинскую молодежь, причем не только юношей, но и девушек, к работе в русских научно-исследовательских институтах, ее воспитывали в русском духе, а потом возвращали в Галицию в качестве проводников русской нации и православия. Одновременно, не скупясь на большие расходы на пропаганду, была основана ежедневная газета «Прикарпатская Русь», издававшаяся чуть ли не на русском языке, а ее редактор Дудыкевич стал главным руководителем всего движения.

Эта пропаганда нашла себе союзников и в Австрии. Причем одним из таких союзников являлась чешская национал-демократия, которую возглавлял влиятельный депутат австрийского Государственного совета Карел Крамарж, а другим – польская национал-демократия. Их совместными усилиями в июле 1908 года в Праге был созван славянский съезд, на котором задумывалось похоронить якобы устаревший панславизм и открыть дорогу неославизму.

Съезд высказался за объединение славянских народов с сохранением их национальной самостоятельности. При этом представитель наиболее оголтелых русских панславистов граф Владимир Бобринский сказал на нем добрые слова в отношении поляков. Однако польские лидеры из Галиции в этом съезде участия не приняли, зная, какую ценность имеют любые заявления русских в пользу поляков, и понимая необходимость возвращения прежних границ Польши. Вместе с тем из-за того, что их соотечественники находились под властью России, ставить под сомнение российские заявления было неуместно. К тому же большинство поляков в крае принимали их за чистую монету и поэтому тепло встретили возвращавшихся из Праги через Краков и Львов графа Бобринского и его спутников. Но шила в мешке не утаишь. Так и случилось, когда во Львове они вошли в контакт с русинскими москалофилами и обратились к русинам как коренному населению России. После этого правительство края попросило их покинуть его территорию.

Это не помешало национал-демократам продемонстрировать смену своей личины. Причем возможность сделать это открыло избрание члена краевого отделения на сейме 1908 года. Рассчитывая на негодование поляков в отношении русинских националистов, не осудивших преступный поступок Сичинского, убившего наместника Галиции, национал-демократы решили форсировать избрание москалофила и нашли в этом поддержку у многих подольских помещиков. Однако этому намерению решительно воспротивился наместник, каковым после смерти стал Михал Бобжиньский, да и политическая сила польского большинства сейма одержала победу над болезненным чувством.

Выбор пал на русина-националиста, и сейм в ряде решений проявил готовность к компромиссу. Ввиду такого отношения большинства сейма национал-демократы не посмели выступить против вывешенного Дмовским знамени, но лозунгом их действий стал «обмен мозгами», подразумевавший отстранение от руля консерваторов. Поэтому перед Веной они выказывали себя как лучшие австрийцы, а их лидер Гломбиньский не постеснялся заявить о себе как таковом как устно, так и письменно.

Чтобы добиться власти, они переманили на свою сторону польских демократов, избрав их лидера профессора Лео председателем объединенной Социал-демократической партии Галиции. Еще проще это удалось провернуть в отношении народников, уже заседавших в составе польской фракции. Получив в ней большинство и вынудив консерватора Абрагамовича уйти с поста ее председателя, они организовали избрание вместо него Гломбиньского.

В этом, используя свое влияние, им помог министр финансов Леон фон Билинский, который, будучи консерватором, всегда держал нос по ветру и видел будущее за демократами. В ходе же последовавших в Австрии один за другим министерских кризисов в 1910 году министром железных дорог стал Гломбиньский, который начал прикрывать своей лояльностью политику, проводившуюся галицкими национал-демократами в отношении Австрии. Причем ее лозунги являлись крайне националистическими и направленными против русинов и евреев. Когда же наместник Бобжиньский попытался эту политику прекратить и постепенно претворять в жизнь договор, заключенный с русинами Потоцким, то против него была развязана самая яростная борьба с обвинением в утрате чувства польскости и побуждением к выступлениям молодежи и уличной стихии.

При этом их задачу чрезвычайно облегчала полная безнаказанность прессы, преступления которой выносились на суд присяжных. Возглавляла же данную кампанию ежедневная газета «Польское слово» («Słowo Polskie») под редакцией Станислава Грабского, которая обеспечивала национал-демократам монополию на польский патриотизм и отлучала от него всех тех, кто ему не поддавался. Однако, как известно, преувеличение имеет и противоположный эффект.

Бобжиньского, помимо краковских консерваторов, решительно поддержали польские демократы, за исключением национал-демократов. На его сторону встали также народники, подвергаясь за это самым яростным демагогическим атакам. Консерваторы же Восточной Галиции начали колебаться и раскололись. В результате на заседаниях сейма Бобжиньский имел уверенное большинство. В Галиции он предотвращал опасные столкновения, энергично подавляя насильственные действия русинов, стремился к беспристрастности в управлении и поддерживал мирное развитие обеих национальностей, в чем ему эффективно помогал маршалок края Бадени. Однако все их попытки добиться на заседаниях сейма соглашения между поляками и русинами разбивались о все более возраставшие разногласия сторон.

Так, включение в государственный бюджет дотаций на две новые русские кафедры Львовского университета, обещанные еще Потоцким, послужило для национал-демократов уже в 1908 году поводом для поднятия настоящей бури. Поэтому очередной сейм 1909 года отклонил просьбы о создании двух новых русских гимназий и похоронил идею учреждения Национального культурного совета, который должен был объединить поляков и русинов в ходе совместной экономической деятельности. Рассмотрение же вопроса о проведении парламентской избирательной реформы затянулось и продолжалось после декабря. Соответственно, желая принудить к ней большинство польского сейма, русские депутаты от националистов на сейме 1910 года прибегли к такому средству, как шумная обструкция, чтобы помешать принятию каких-либо резолюций, в частности по утверждению бюджета.

В любом здоровом государстве такое безобразие закончилось бы быстрым выдворением из зала срывающих заседания манифестантов. Однако маршалок Бадени прибегать к такой мере не хотел, и никто ему это сделать не посоветовал. Пример Вены, где удаление немецких демонстрантов из зала заседаний парламента не увенчалось успехом, по сути, узаконил обструкцию, и она стала обычным правилом, которое поляки по отношению к русинам на львовском сейме не хотели нарушать. При этом учитывался также тот факт, что европейское общественное мнение наверняка встало бы на сторону «угнетаемых» поляками русинов.

Поляки в Галиции имели свое собственное правительство, но за его решения они должны были нести ответственность. Удаление же с заседания сейма русинов послужило бы доказательством того, что править они не могут. К тому же при их жалобах на национальное угнетение в Пруссии и в России они сами бы подверглись обвинению в том, что прибегают к насилию по отношению к русинскому национальному меньшинству. При этом прусские власти, не ограничиваясь денационализацией поляков и экспроприацией их имущества в своем разделе, подстрекали русинов к сопротивлению польскому правлению в Галиции, одновременно обливая грязью в европейской прессе галицкое польское правительство.

Между тем польское большинство в сейме терпеливо выдержало русинские скандалы и все-таки приняло бюджет, а затем все его фракции согласились на компромисс по парламентской избирательной реформе. Однако русинов это тоже не удовлетворило.

Тем временем в 1911 году венский парламент был распущен, и дело дошло до новых выборов. В таких условиях требовалось прояснить ситуацию. Наместником в крае являлся Бобжиньский, которого поддерживало большинство депутатов сейма и который пользовался доверием правительства и монарха. Против него яростную борьбу вела партия национал-демократов во главе с заседавшим в правительстве министром Гломбиньским, поддерживавшим ее кандидатов. Однако, хотя национал-демократы и заручились поддержкой определенной части подольских консерваторов, составивших партию центра, они потерпели крупное поражение. Русины же получили то количество мандатов, которые им отводил закон о выборах.

При этом характерным на этих выборах являлось участие в них евреев. До той поры польские избирательные комитеты шли с ними на компромиссы, предоставляя им определенные места в городах, благодаря которым они получали свои голоса в других округах, особенно в сельских, в восточной части края, где по сравнению с русинами польское население составляло меньшинство. Однако антисемитская политика национал-демократии такой компромисс поддерживать не желала, и поэтому против еврейских кандидатур в различных городских округах разгорелась ожесточенная борьба. Тем не менее кандидатуры ополяченных евреев нашли поддержку у православных и в порядке компромисса у польских демократов, в результате чего они победили. При этом ни один сионист не прошел, зато прошли десять социалистов.

Образовательный уровень и политический опыт депутатов, избранных в ходе общего голосования на этих выборах, как правило, был высоким, и поэтому сложилось общее мнение, что польская фракция справится с возложенными на нее трудными задачами. Бобжиньский победил, и, считаясь с этим, министр Гломбиньский подал в отставку, которую сразу и получил.

Все это происходило на фоне ширящегося антагонизма между Австро-Венгрией и Россией. И в тот момент, когда необходимость польско-русского урегулирования стала всем очевидна, путь к соглашению был открыт. Между тем столкновение интересов противоборствовавших союзов европейских государств переместилось в оккупированное Францией Марокко, и в 1911 году после различных перипетий достигнутые в ходе Альхесирасской конференции¹⁷⁵ соглашения утратили свою силу.

В 1912 году началась победоносная война Сербии, Черногории и Болгарии с Турцией, а затем, на время приостановленная, в следующем году вспыхнула снова и вылилась в войну между названными государствами и Румынией за раздел турецких трофеев, окончившийся серьезным урезанием болгарской территории. При этом в ходе всех тех вооруженных и дипломатических столкновений призрак приближавшейся мировой войны с каждым годом становился все отчетливее.

Не было сомнений в том, что в случае ее начала Австро-Венгрии предстояла смертельная схватка с Россией, понимавшей, что дойти до Константинополя она сможет только через Вену. К тому же антагонизм между обоими государствами постоянно обострялся, вследствие чего положение достаточно крупного края – Галиции приобрело двойное значение. Ведь Австро-Венгрия должна была принять меры не только по своей военной подготовке, строя крепости и пересекающие Карпаты железные дороги, но и озаботиться вопросами поддержки целей войны населением, то есть поляками и русинами. А для этого требовалось их согласие, достижение которого стало задачей поляков, в чьи руки государство передало управление краем. И поляки, принимавшие участие в работе органов власти, а также подавляющее большинство политиков и населения это понимали.

Такой ситуацией воспользовались русины, стремившиеся к своему национальному и экономическому развитию, и особенно к получению собственного университета во Львове и более широкому участию в галицком сейме. В то же время урегулирование этих вопросов и заключение сделки с русинами-националистами в преддверии опасной войны с Россией представлялось полякам, верным исторической миссии Польши в ее борьбе против России, патриотическим долгом.

Польское общество в Галиции даже начало готовиться к этой борьбе в военном отношении, считая, что она уже не за горами. Причем инициатива в этом принадлежала эмигрантам из Царства, а точнее, остаткам боевиков социалистической ориентации, которые, потерпев поражение в революционных действиях в Царстве Польском, укрылись в Галиции. Их лидер Пилсудский начал формировать из галицких социалистов стрелковые отряды, которые, будучи до поры законсервированными, обучались военному делу, практиковались в изготовлении оружия и готовились к борьбе с царизмом.

Такое не укрылось от российского правительства, и оно неоднократно подавало жалобы на это в Вену. Однако наместник Бобжиньский, исходя из целей данных тайных стрелковых союзов, не хотел заниматься их поиском.

Лозунги о близкой войне с Россией оказали влияние и на крестьянскую партию, в результате чего стали формироваться и проходить соответствующее обучение специальные стрелковые бригады. Между тем длительная напряженная работа по народному просвещению уже принесла свои плоды, пробудив в широких народных слоях национальное самосознание и польский патриотизм. Кроме того, многочисленные сезонные рабочие и эмигранты в Германию и Америку пробуждали у польского народа чувство предприимчивости, а деньги, присылавшиеся с заграничных заработков, повышали его достаток, позволяли покупать земли разбивавшихся на мелкие участки фольварков, вызывали чувство собственной силы, а также осознание своего положения в общественной жизни.

Не избежали воздействия призывов к борьбе с Россией и распространенные в крае гимнастические объединения «Сокол», которые благодаря влиянию Юзефа Халлера¹⁷⁶ сменили свои спортивные упражнения на военные. Наконец, и национал-демократия, опасаясь изоляции, начала формировать отряды военизированной крестьянской организации «Дружины Бартоша».

Между тем ситуация изменилась. Страны, готовившиеся к войне, начали во всей Европе популяризировать военные учения молодежи перед ее призывом в армию, обеспечивали ее оружием и открывали стрельбища. В 1910 году это сделала и Австрия. Поэтому стрелковые союзы, развивавшиеся до той поры тайно, смогли действовать открыто при поддержке австрийского Генерального штаба. Причем для обеспечения этой поддержки польские стрелковые союзы приняли участие в национальных стрельбах, проводившихся в честь императора Франца Иосифа на фестивале по стрельбе Венской ассоциации стрельбы.

Участвовавшие во всем этом движения, рассчитывая на скорое начало войны, образовали Конфедерацию независимых партий, чтобы эффективнее воздействовать на умы поляков. При этом консервативные круги даже не собирались ей противодействовать, хотя и опасались, что если в ближайшее время дело до войны не дойдет, то подобные военные приготовления могут закончиться какими-нибудь непредсказуемыми выходками и повлечь за собой репрессии. Поэтому охватывавшая всех польских депутатов польская парламентская фракция на сейме 1912 года постановила, что руководство всем движением должно быть в руках Национального совета, состоящего из делегатов от всех партий. Одновременно было также заявлено о необходимости в случае войны с Россией поддержать Австрию по всем вопросам, за исключением обязательной воинской повинности.

По вопросу же достижения согласия между поляками и русинами подготовка края к войне осложнялась. Те, кто понимал его значение в войне, были готовы пойти на определенные жертвы. Другие же, возбужденные националистической политикой национал-демократов, пытались этому помешать.

Такое проявилось прежде всего во время переговоров венского правительства с польской парламентской фракцией и русинским Национальным клубом по вопросу открытия русинского университета во Львове. Следует заметить, что дело продвинулось достаточно далеко и проект постепенного создания русинского университета с учетом польского характера уже имевшегося университета во Львове был уже сверстан. Однако все старания так и закончились ничем из-за требования русинов оставить во Львове только их университет и сопротивления подобному подходу поляков, которых в этом отношении возглавлял бывший наместник Галиции Леон Пининский.

Тогда переговоры переключились на избирательную реформу выборов в галицкий сейм. Было решено отказаться от промежуточного голосования в сельской курии и ввести в ней всеобщие выборы. Но при этом их хотели организовать так, чтобы русины могли выбирать своих кандидатов отдельно, а поляки отдельно. В ходе переговоров проект реформы в этом направлении разработал Бобжиньский при поддержке маршалка Бадени, но вопрос продвигался с большим скрипом. И тому было две основные причины.

Русины не удовлетворились предложенным им числом мандатов, увеличивать которое поляки не хотели. Между тем необходимо было иметь согласие почти всех депутатов, так как решение о проведении реформы сейма могло быть принято только большинством в две трети голосов при наличии трех четвертей от общего числа депутатов. Причем значительная часть подольских консерваторов выступала против обособления русинских мандатов, предаваясь иллюзорной надежде на то, что с помощью правительства при выборах русинских кандидатов они смогут должным образом смобилизоваться.

После преодоления многих трудностей весной 1913 года проект реформы был готов. Его поддерживало подавляющее большинство депутатов сейма, но оно не насчитывало полных три четверти от общего их числа. Поэтому задача заключалась в том, чтобы получить хотя бы их четверть, чтобы не допустить отмену голосования. И тогда случилось непредвиденное – в одной ежедневной газете появилась заметка о том, что у епископов имеются принципиальные сомнения в целесообразности принятия предложенной реформы. В ответ униатский митрополит Шептицкий заявил, что проект не содержит ничего противоречащего вере, тогда как польские епископы в открытом письме осудили проект за его радикальную направленность. О том же, какую роль сыграла в этом неприязнь, каковую латинский архиепископ Бильчевский традиционно питал в отношении митрополита Шептицкого, и какую роль сыграла деятельность примкнувшего к национал-демократам архиепископа армяно-католического обряда Теодоровича, сказать трудно.

Бобжиньский, понимая, что, как консерватор, он не сможет действовать, имея против себя епископов, ушел с поста наместника. Его сменил бывший министр финансов Витольд фон Корытовский, который распустил сейм и провел новые выборы. В результате русины прошли в сейм в большем количестве и, не удовлетворившись шумной обструкцией в галицком сейме, продолжили ее в венском парламенте, из-за чего его заседания были временно прерваны.

В то же время польская оппозиция поняла, что натянутая струна может лопнуть и тогда положение поляков в крае пошатнется. Поэтому Корытовский сблизился с национал-демократами и с помощью Гломбиньского добился, чтобы поляки, а вслед за ними и русины согласились с заранее подготовленным и слегка измененным в демократическом направлении проектом реформ. Епископы же, не желая оставаться в одиночестве, тоже полностью ее поддержали.

Здесь следует отметить, что данная реформа, последовавшая после стольких столкновений, явилась скорее победой русинов, чем урегулированием всего спектра вопросов. К тому же она пришла слишком поздно и, не успев вступить в силу и принести свои плоды, бесследно сгорела в горниле начавшейся мировой войны.

Перед лицом же этой войны польский народ разделился на два направления, одно из которых стремилось к объединению всех трех разделов в этнографических границах Польши, ограничившись автономией в составе Российской империи. Другое же тяготело к возрождению польского государства при тесной связи с Австрией.

В начале августа 1914 года союз, который более ста лет после разделов Польши связывал воедино три разделившие ее державы для защиты общих польских завоеваний, окончательно распался. Теперь их армии бросились друг на друга под лозунгом освобождения поляков, причем одни от русского, а другие от немецкого и австрийского ига. При этом каждая из сторон конфликта, стремясь найти поддержку у польского народа, обращалась к польскому вопросу. Однако когда война стала затягиваться, а их силы ослабевать, то для достижения заветного мира они были готовы воспользоваться польским вопросом в своих интересах и им пожертвовать.

Начало войны, как уже отмечалось выше, застало польское общество в русском разделе в готовности участвовать в ней на стороне России. Об этом в вызвавших бурю аплодисментов торжественных заявлениях польские депутаты заверили российскую Думу и Государственный совет Российской империи уже 8 августа.

Эти заявления привели к обращению к полякам главнокомандующего русской армией великого князя Николая Николаевича, в котором он объявил об объединении польского народа под скипетром российского императора и о возрождении под этим скипетром Польши, свободной в своей вере, языке и самоуправлении. И хотя данное воззвание не предвещало восстановления польского государства, оно произвело на стонущих под русским игом поляков весьма благоприятное впечатление, привело к появлению благодарственных постановлений различных политических сил и такому благосклонному отношению населения к мобилизации войск, что вызвало слова особой благодарности царя.

Зато в австрийском разделе поляки приветствовали войну как долгожданное объявление об освобождении родины. Народ, призванный на войну, шел на нее с убеждением, что идет биться за Польшу. Причем президиум польской парламентской фракции заявил следующее: «Мы готовы понести большие жертвы и верим, что народ вернется к своим всегда живым правам».

Возглавлявший же союзы стрелков Пилсудский, ни на кого не оглядываясь, 6 августа выступил из Кракова с первым отрядом и перешел границы Царства Польского, бросив клич борьбы польского народа с Россией. Причем данная партизанская экспедиция была осуществлена с согласия и при поддержке австрийских военных кругов, которые включили польское восстание в свои планы войны с Российской империей. При этом, не зная о коренных изменениях, произошедших в сознании поляков в Царстве за последние годы, они были убеждены, что при первых же известиях об объявлении войны польские земли в русском разделе покроются, как и в 1863 году, целой сетью повстанческих отрядов, которые, разрушая мосты и телеграфную связь, а также подрывая военные склады, окажут огромную услугу вторгнувшимся в Царство Польское австрийским войскам. Однако, рассчитывая на польских партизан, они ни к чему себя не обязывали и оставили себе лазейку, чтобы опровергнуть это при первой же возможности.

При этом плохо вооруженные и еще хуже экипированные партизанские отряды Пилсудского были вынуждены выживать вразрез с международным правом за счет реквизиций у местного неохотно на это идущего населения Царства. А такое грозило потерей перспектив привлечения на сторону партизан многочисленных групп молодежи, не имевших перед собой никаких целей и отличавшихся отсутствием четко выраженной точки зрения, а кроме того, могло настроить сельское население Царства Польского против повстанцев и против идеи, которую они с собой несли. И тогда политики, стоявшие в то время у руля польских дел в Австрии, решили эту опасность устранить.

Один из них, а именно тогдашний общеимперский министр финансов Австро-Венгрии Леон фон Билинский, предложил, чтобы монарх издал манифест и объявил в нем о слиянии Царства Польского с Галицией в едином Польском королевстве, управление которым с учетом высших интересов и требований монархии было бы поручено национальному правительству, ответственному перед сеймом в Варшаве. Данный проект был согласован с министром иностранных дел графом Леопольдом фон Берхтольдом и императором Францом Иосифом. Однако против него категорически выступил венгерский министр Иштван Тиса, который был против войны и не хотел провозглашением польского государства нарушать мирные договоры с Россией.

Другой же политик – председатель польской парламентской фракции Юлиуш Лео – выразил намерение спасти бесцельно гибнувших партизан Пилсудского от разгрома. С этой целью он созвал большое собрание депутатов в Кракове, и 6 августа оно приняло постановление о преобразовании неорганизованных партизан в регулярные воинские формирования – польские легионы, которые стали бы сражаться под польскими знаменами и польским командованием вместе с австрийской армией.

Было решено объединить все политические силы в едином Главном национальном комитете как высшем органе в сфере военной, финансовой и политической организации вооруженных сил Польши, а также создать два польских легиона – один в Западной, а второй – в Восточной Галиции. При этом на первые нужды легионов из общих взносов были выделены значительные средства, исчислявшиеся миллионами.

В результате добровольцы стали прибывать толпами, и их поставлял даже галицкий «Сокол», находившийся под влиянием львовских национал-демократов. 27 августа формирование двух легионов получило одобрение австро-венгерского Верховного командования, оставившего за собой назначение командиров легионов в лице двух австрийских генералов и взявшее на себя содержание этих легионов.

Добровольцы, вступившие в легионы, и партизаны, отправившиеся с Пилсудским в Царство Польское, 3 и 4 сентября принесли военную присягу императору Австрии и королю Венгрии, к титулу которого¹⁷⁷ отряд Пилсудского добавил «и королю Польскому». При этом после вступления в должность назначенных командиров и принесения присяги императору солдаты легионов стали удовлетворять условиям обращения с ними как с воюющей стороной, что оградило их от угроз великого князя Николая Николаевича, который хотел видеть в них бандитов и желал относиться к ним как к таковым.

Однако легионы и краковский Главный комитет с их опиравшейся на Австрию политикой уже 28 августа натолкнулись на серьезный протест политических партий Царства Польского, которые, не сомневаясь в победе России, опасались ее мести и отказа от обещаний, данных великим князем. Сопротивлению легионам со стороны населения Царства Польского во многом способствовало и то, что их первые отряды возглавляли Пилсудский и другие известные в Царстве и ненавидимые многими лидеры социальной революции 1905 года, которые, воспользовавшись отступлением русских войск, попытались образовать в Кельце социалистическое правительство, от какового командование легионов вынуждено было отречься и упразднить его. К тому же эти деятели не постеснялись предложить даже свои разведывательные услуги немецким войскам.

Однако сильнее всего в пользу политики противостояния легионам и их призывам говорили сами события на полях мировой войны. Ведь план Центральных держав¹⁷⁸ заключался в том, чтобы Германия, оставив на востоке лишь слабую оборону в Восточной Пруссии, всей своей могучей силой обрушилась на Францию и, нанеся по ней решающий удар, повернула затем значительную часть своих войск против России. В результате вся тяжесть отражения России сразу же легла на Австрию.

Однако этот план полностью провалился. Немцы, внезапно сокрушив бельгийские опорные пункты, победоносно ворвались во Францию, но столкнулись со всеми французскими силами, тогда как ожидали, что часть их оттянет на себя принадлежавшая Тройственному союзу¹⁷⁹ Италия. На морском побережье они встретились к тому же с английскими войсками. Битва на реке Марна закончилась поражением германской армии, до которой дошли вести о великих бедствиях немецких войск на востоке. Это заставило Германию ограничиться удержанием линии обороны во Франции, а все что можно было собрать, – отправить на восток, так как русская армия вторглась в Восточную Пруссию. В результате Германии пришлось отозвать из Франции несколько корпусов как раз в тот момент, когда они больше всего были нужны в сражениях на Марне.

В свою очередь, это предопределило и поражение Австро-Венгрии, которая две пятых своих сил бросила на Сербию. Ослабленные действиями союзных немцев, австрийские войска, упреждая российское вторжение, устремились в Люблинское воеводство, одержали победу под Красником и при Комарове, но под давлением превосходящих сил русских были разбиты подо Львовом и были вынуждены срочно отступить. Уже 3 сентября Львов оказался потерянным, а австрийские войска смогли закрепиться только на реке Вислока. В результате российские войска заняли Галицию.

Ее население охватила небывалая паника, а национал-демократы, вынужденные до той поры следовать общему курсу и принимать участие в работе Главного национального комитета, решили, что лучше последовать веяниям, исходившим из Царства Польского, и открыть забрало. Когда русские войска подходили к Львову, делегаты восточной секции национального комитета выслали из Львова и отправили в Мшану несколько тысяч легионеров, где их и распустили. В результате к формировавшемуся в Кракове легиону присоединились только 1500 человек, последовавших за Юзефом Халлером.

При этом роспуск легионеров был осуществлен под тем предлогом, что Австрия не дала никаких гарантий по польскому вопросу. Ведь комитет, поддерживая идею возрождения связанного с Австро-Венгрией польского государства, рассчитывал, что в конечном итоге ему удастся сломить сопротивление этой идее. Но когда на заседании Главного национального комитета инициаторов роспуска легионеров обвинили в государственной измене, национал-демократы и их сторонники из Подолья посчитали себя оскорбленными и вышли из комитета, усилив в нем тем самым влияние социалистов.

Тем временем назначенный генерал-губернатором Галиции граф Бобринский объявил Восточную Галицию и даже населенную русинами ее западную часть русской землей и приступил к ее русификации. Униатский митрополит Шептицкий был выслан в Россию, и прибывший в Галицию архиепископ Евлогий начал обращать униатов в православие. Сам царь Николай II, прибыв во Львов, с балкона дворца наместника торжественно объявил о присоединении Восточной Галиции к России как исконно русской земли.

Это открыло глаза галицким полякам, и, когда национал-демократы, и особенно Станислав Грабский, попытались склонить их лидеров к принятию программы объединения польских земель и пожертвованию Восточной Галиции, они не дали себя в этом отношении использовать, а для оправдания своих действий в глазах генерал-губернатора подписали лишь осуждение легионеров как подчиненных социалистам.

В пику краковскому Главному комитету был образован аналогичный Национальный комитет в Варшаве, который 25 ноября объявил о громком провале краковской программы, а также созданных краковским Главным комитетом легионов и предпринял попытку создать аналогичный легион в связке с русской армией. К такому решению варшавского комитета подтолкнули новые поражения Австрии и Германии на полях сражений.

Однако первые военные неудачи в Восточной Пруссии и даже во Франции австрийцев и немцев нисколько не сломили. На помощь войскам в Восточной Пруссии поспешил гениальный полководец Гинденбург, который под Танненбергом разгромил одну из русских армий. На помощь же Австрии пришли немецкие войска из Франции, а в конце сентября началось новое совместное австро-немецкое наступление на российские войска, в ходе которого Гинденбург достиг Варшавы, а австрийские войска – Демблина. Тем временем другая австрийская армия, прибывшая с Сербского фронта, проследовав Восточные Карпаты, устремилась к Львову. Но военное счастье австрийцам и немцам улыбнулось ненадолго – крупные силы российской армии вытеснили немцев из-под Варшавы, в результате чего австрийцам пришлось отступить до самого Кракова. В результате в середине ноября русские войска стояли на границе Силезии, тогда как другие их части стали переходить Карпаты.

Складывалось впечатление, что для Австрии пробил ее последний час. И тогда краковский комитет был вынужден из-за угрозы захвата русскими войсками Кракова на время перебраться в Вену, продолжая под руководством Владислава Яворского упорствовать в своей политике опоры на Австрию, будучи убежденным в том, что отход от Австрии передаст решение польского вопроса на откуп Германии.

Краковскому комитету позволила сделать это беспримерная храбрость легионов. Так, первая бригада под командованием Пилсудского при выдвижении австрийской армии шла на марше в авангарде, а затем прикрывала ее отход, а также увлекала за собой в атаку расстроенные австрийские части, проявив в ряде сражений мужество, стойкость и боевое мастерство. Вторая же бригада, только-только организованная военным отделом комитета, не завершив боевую подготовку, внезапно была брошена на оборону Венгрии. Во главе с командующим легионами генералом Дурским она очистила от русских войск венгерский комитат Сигету-Мармаци-ей¹⁸⁰, проложила австрийцам дорогу через Карпаты, а затем, разделившись на две бригады под командованием Зелинского и Юзефа Халлера, в кровопролитных боях стойко их обороняла.

22 декабря для покрытия потерь в легионах Верховное командование австрийской армии дало согласие на создание батальона по приему добровольцев, которых после соответствующей подготовки надлежало направлять в легионы. Кроме того, оно разрешило перевести военный отдел комитета в Сосновец в Царстве с предоставлением ему права осуществлять там вербовку в этот батальон через своих эмиссаров. А 31 декабря министр иностранных дел уполномочил также комитет направлять в Царство политических делегатов.

Тем временем обстановка на полях сражений вновь изменилась. Когда русские войска, отогнав немцев от Варшавы, вышли на границу с Силезией, они натолкнулись на австрийскую армию. Гинденбург же, сосредоточив немецкие силы под Торунем, ударил по ним с севера и в кровопролитном сражении под Лодзью в конце ноября 1914 года нанес им крупное поражение, заняв всю западную часть Царства Польского. Затем через несколько дней и австрийская армия после победоносной битвы при Лиманове отбросила русских на рубеж по рекам Дунаец и Нида.

Однако боевые действия на этом не закончились. Главнокомандующий русскими войсками, остановив наступление на Берлин, перешел через Карпаты и крупными силами обрушился на Венгрию, чтобы дойти до Будапешта и соединиться с Сербией. 19 марта 1915 года пал Перемышль, а еще зимой развернулись упорные бои вдоль всего хребта Карпат, который австрийцы обороняли ценой величайших усилий.

Тем не менее немцы и австрийцы воспользовались увязкой русских войск в Карпатах и в начале мая объединенными силами ударили в тыл русской армии на реке Дунаец, нанеся России под Горлицами такое поражение, что от него она по-настоящему оправиться уже не смогла. Ее армия постоянно отступала, потеряв 3 июня 1915 года Перемышль, 22 июня Львов, 19 июля Радом, 30 июля Люблин и 5 августа Варшаву. Когда же 19 августа генерал Безелер взял штурмом Модлин, русские войска из Царства были вытеснены.

Еще до этого генерал Гинденбург остановил у Мазурских озер новое русское наступление на Восточную Пруссию, а затем немецкие войска продвинулись к Курляндии и Литве. 7 мая они захватили Либаву, 2 сентября – Гродно, а в середине сентября – Вильно. В результате угроза со стороны России была предотвращена.

Царство Польское, освобожденное от российского господства, перешло под оккупацию немецких войск в северной его части со столицей в Варшаве и австрийских в южной со столицей в Люблине.

В момент ухода России из Варшавы и Царства Польского для польского народа пробил час, когда он всего лишь одним великим порывом мог решить свою судьбу. Ожидалось, что к этому его призовет Варшава, но такого не случилось. После ухода русских войск и армии чиновников, после исчезновения охранки и открытия пугавшего всех 10-го павильона варшавской цитадели миллионный город предоставил легионам всего несколько сотен добровольцев. Варшавский же Национальный комитет и вовсе переехал в Санкт-Петербург, в результате чего подавляющее большинство польского населения в Царстве, поддавшись воле национал-демократов и реалистов, объединившихся в Межпартийный союз, заняло пассивную позицию, предоставив оккупантам право решать свою участь.

Тем временем между оккупантами началось соперничество. Поставленный во главе немецкой оккупационной администрации в Варшаве генерал Безелер, надеясь расположить к себе поляков, ввел польский язык в школах и вновь открыл в Варшаве польский университет, а также польский технический университет, разрешил в определенной степени использовать польский язык в государственных учреждениях и назначил в администрацию нескольких поляков из Познани.

Однако, заботясь о своих интересах, немцы вывезли из Царства весь собранный урожай и древесину, а также повредили фабричные машины, чтобы обеспечить немецкие заводы польскими рабочими. Кроме того, они задержали всех польских сельскохозяйственных рабочих, уехавших перед войной в Германию на заработки на сезонных работах, и стали поддерживать евангелистов и евреев.

Германской пропаганде Австро-Венгрия поначалу не могла помешать. Более того, начальник Генерального штаба австро-венгерских войск генерал Франц Ксавьер Иосиф Конрад фон Хетцендорф, уловив направленность политики, поляков не жаловал и поддерживал украинцев. Во время же австрийской оккупации Царства Польского он препятствовал введению гражданской администрации и ввел военное управление, привлекая немецких, чешских и еврейских офицеров, которые вызывали возмущение населения своей коррупцией и произволом. Этот генерал заменил также наместника Галиции Корытовского своим слепым орудием в лице говорившего по-польски генерала Колларда. Вернувшиеся же в Галицию австрийские войска жестоко мстили предполагаемым шпионам. И так продолжалось до тех пор, пока по просьбе графа Агенора Голуховского император Франц Иосиф не запретил дальнейшие расследования, а именно во Львове.

К тому же правительства Германии и Австрии никак не могли договориться о том, что делать с освобожденной Польшей. Рождались самые странные идеи. В Германии все сильнее укреплялось мнение о необходимости отодвинуть границы Пруссии вглубь Царства, а боязнь возникновения недовольства поляков, которая при этом возникнет, ликвидировать безжалостной немецкой колонизацией. В Австро-Венгрии же преобладало мнение венгров в лице министра Тисы, который выступал против триализма, то есть против присоединения польского государства в качестве третьей равноправной стороны к союзу Австрии с Венгрией.

Не заглядывая дальше, Тиса беспокоился только о том, чтобы влияние Венгрии в монархии за счет прироста польского государства не уменьшилось. В результате в Австрии разрабатывались проекты присоединения состоящей из Галиции и Царства Польского Польши к самой Австрии в качестве ее автономной провинции.

Эти проекты было трудно воспринимать всерьез, потому что провинция с 18 миллионами поляков неизбежно стала бы управлять австрийским государством, а на это ни немцы, ни другие австрийские народы ни за что бы не согласились. Поляков же подобные проекты тоже не беспокоили, так как если бы триализм не осуществился, то единственной формой присоединения польского государства к Габсбургской монархии стала бы сугубо личная уния, что означало бы в дальнейшем его полную независимость.

Зимой 1915 года был момент, когда рейхсканцлер Германской империи Теобальд фон Бетман-Гольвег согласился на передачу Царства Австрии при условии соблюдения германских военных и экономических интересов, которые он, однако, не сформулировал, так как в немецком обществе по этому вопросу наткнулся на сопротивление. При этом министр иностранных дел Австро-Венгрии барон Иштван Буриан фон Райец не стал слишком давить на него, ибо не без оснований опасался, что Германия захочет своими условиями поставить от себя в зависимость не только Польшу, но и Австро-Венгрию.

Не в силах освободиться от давления, которое на оба государства по польскому вопросу оказывали различные политические круги и партии, их правительства вообще отказались что-либо говорить и публиковать о целях войны. Решение должно было прийти с полей сражений.

В середине 1915 года Италия объявила войну Австрии и начала бесконечные штурмы Карстового плато, чтобы овладеть Триестом. Однако Австрия не только отбила все атаки итальянцев, но и вместе с Германией и Болгарией сокрушила Сербию и Черногорию и заняла их земли.

Весной 1916 года Германия нанесла удар по Вердену, а Австрия через Тироль предприняла наступление на Италию. И их победа казалась неизбежной. Однако для ее достижения Центральные державы оттянули значительные силы, в частности артиллерию, с Восточного фронта и ослабили его так, что Россия возобновила наступление по всей линии.

Немецкая армия с большим трудом удержала Литовский фронт, но командующий австрийской армией на Волыни эрцгерцог Иосиф Фердинанд своей безрассудностью деморализовал ее. В результате в мае 1916 года у Луцка она была атакована генералом Брусиловым и по большей части попала в плен, а ее остатки в панике отступили. Поэтому для избежания полного поражения на востоке австрийцам и немцам пришлось срочно перебрасывать туда войска из Италии и из Франции. С их помощью прорыв на Восточном фронте был ликвидирован, но наступление во Франции и Италии провалилось.

Итальянцы снова перешли в наступление на Триест, а Румыния, объявив войну, вторглась в конце августа в Трансильванию. Осенью же французы и англичане начали кровопролитные сражения на реке Сомма. В результате положение Центральных держав оказалось катастрофическим.

Тогда, трезво оценив положение, Генеральный штаб Германии на совместных совещаниях с Австрией заявил, что силы Центральных держав истощаются, тогда как коалиция могла бы черпать их из необъятных ресурсов. При этом существенную помощь Германии и Австрии могли оказать только поляки из бывшего российского раздела, где Россия не смогла осуществить полную мобилизацию, которые могли собрать армию численностью до миллиона человек. В частности, варшавский генерал-губернатор Безелер, опираясь на то, что он неоднократно слышал от поляков, заявил, что они готовы создать армию, если им будет обещано независимое государство.

Для пруссаков и главного немецкого командования, в котором они играли главенствующую роль, это было жестким условием, но они его приняли, так как другого выхода не существовало. В результате немцы предложили проект создания из русского раздела польского государства, но потребовали, чтобы это государство было связано с Германским рейхом. Рассчитывая на участие польской армии в боях с Россией, они были даже готовы перенести границы Польши далеко на восток, включив в них Вильно, но за это, исходя из военных соображений, выдвинули требование по исправлению своей границы с польским государством.

Однако Австро-Венгрия понимала, чем ей грозит такое предложение, и поэтому против него возражала. При этом министр Иштван Буриан фон Райец после поражения под Луцком смог освободиться от влияния военных кругов и решил привлечь поляков на свою сторону. Для этого 5 июня 1916 года он признал Хелмскую губернию частью Царства и в том же месяце на территории, находившейся под австрийской оккупацией, организовал гражданскую администрацию из числа чиновников-поляков под руководством Мадейского и передал ей значительную часть вопросов, находившихся ранее в ведении военной администрации.

Между тем именно в этот момент поляки, ориентировавшиеся до той поры на Австрию, разбились на два противоположных друг другу направления. В частности, командир первой бригады легионов Пилсудский, проявив незаурядный полководческий талант и дар объединения вокруг себя офицеров и солдат, не удовлетворился должностью и задачами бригадира и пожелал стать командующим легионов, то есть фактически независимой от оккупантов польской армией. При этом лозунг независимости, направленный против союза с Австро-Венгрией, на деле ослаблял союзные связи и в отношении Германии, побуждая ее требовать от Польши опоры на Германский рейх.

Когда после занятия Варшавы в легионы вступили только триста добровольцев, Пилсудский, скрывая свое поражение, запретил осуществлять в них вербовку и приказал производить набор добровольцев в подпольную и слепо ему преданную Польскую военную организацию (ПОВ), а также начал переманивать в нее легионеров. В конце концов, он пригрозил уйти в отставку и, перестав подчиняться приказам на фронте, в июле 1916 года ее получил.

С Главным комитетом, не пожелавшим стать его послушным орудием, он уже давно порвал и создавал враждебные ему различные радикальные союзы, ведя страстную полемику с военным отделом комитета, который под командованием Сикорского осуществлял вербовку добровольцев в Царстве, набрав две другие бригады легионов. При этом комитет, отвечая пожеланиям легионеров, 20 сентября добился от австрийского императора, чтобы легионы стали называться польским вспомогательным корпусом, расширились до двух полных пехотных дивизий, получили национальные польские знамена, а назначенные в легионы австрийские офицеры носили форму легионеров.

Командиры бригад Юзеф Халлер, Зелинский и Янушайтис призвали легионеров к стойкости, и попытки разгрома легионов на этот раз не увенчались успехом. Переброшенные с Волыни на Литовский фронт под Барановичи, они упорно держались и стояли с оружием в руках как раз в тот момент, когда призыв к независимости Польши стал исходить от Центральных держав.

Спасенная германской армией после поражения под Луцком Австро-Венгрия уже не имела сил поддерживать свое намерение в отношении Польши. Поэтому появилось мнение о том, что если идея объединения Царства и Галиции в польское государство в тесной связи с Австро-Венгерской монархией отпала, то тогда пусть Царство Польское создаст самостоятельное государство со своей армией и собственной таможенной территорией в союзе с обеими державами,

Соглашаясь при этом передать руководство войсками Германии, Буриан, впрочем, оставлял за Австро-Венгрией полное равноправие и защищал его настолько, что если бы граница Царства с Германией по военным соображениям была выпрямлена на ее территории, то в этом случае она стала бы настаивать на таких же права и для Австрии. Для обеспечения ее влияния он также настаивал на сохранении австрийской оккупации Царства Польского. Сделка состоялась.

5 ноября 1916 года был торжественно объявлен манифест, в котором монархи Австро-Венгрии и Германии заявили о своем решении создать из вырванных из-под русского владычества польских земель самостоятельное государство с наследственной и конституционной формой правления. При этом оговаривалось, что его границы будут обозначены позже. Присоединение же данного государства к обеим союзным державам толковалось как гарантия для нового королевства, в которой оно нуждалось для своего свободного развития.

В манифесте подчеркивалось, что давние знаменитые традиции польских войск, как и память о тех поляках, которые принимали участие в последней великой войне, до сих пор живут в их собственной армии. Предусматривалось также, что организация, обучение и управление этой армией будут осуществляться по общему согласию.

Кроме того, в данном документе говорилось, что союзные монархи твердо надеются на то, что пожелания государственного и национального развития Польского королевства отныне будут исполняться при необходимом учете как общих политических отношений в Европе, так и исходя из процветания и безопасности их собственных стран и народов. Великие же державы, соседствующие с Польским королевством на западе, в свою очередь, с радостью будут наблюдать, как на их восточной границе формируется и расцветает новое свободное, счастливое и наслаждающееся своей национальной жизнью государство.

Отложив реализацию манифеста до завершения переговоров, великие державы приступили к немедленному созданию польской армии. Уже 9 февраля было опубликовано воззвание обоих генерал-губернаторов, в котором они заявили, что «ужас и опасность этого тяжелого военного времени, а также забота о наших стоящих лицом к лицу с неприятелем войсках вынуждают нас держать управление вашим государством в своих руках. Тем не менее мы с радостью хотим с вашей помощью уже сейчас постепенно вводить в этом государстве те государственные учреждения, которые должны гарантировать его крепкое становление, его строительство и безопасность. При этом на первый план выходит польская армия. Ведь борьба с Россией еще не окончена, а вы желаете принять в ней участие… Под вашими любимыми цветами и знаменами вы станете защищать свою родину… Соберите своих способных носить оружие мужчин по примеру вашего польского легиона и в совместной работе с армиями Германии и союзной с ней Австро-Венгрии заложите основы будущей польской армии».

Выпустив данное воззвание, немцы были уверены в том, что поляки, услышав об обещании создания их независимого государства, поспешат формировать свою армию, не выдвигая каких-либо условий. При этом немцы намеревались заняться организацией государства только после создания армии, на которую это государство должно было опереться. Однако, быстро осознав, что поляки ставят на первое место создание органов власти, а не формирование войска, генерал-губернатор Безелер, которому была поручена организация этой армии, уже в ближайшие дни после опубликования воззвания, не колеблясь, пошел полякам на возможные уступки.

В обращении от 15 ноября, регулировавшем прием добровольцев в польскую армию в тминных учреждениях, он разъяснил, что для того, чтобы придать польскому войску статус армии воюющего государства, его необходимо временно присоединить к немецкой армии для обеспечения верховного командования с ее стороны и соблюдения соответствующих правовых отношений, по которым солдаты польской армии станут иметь такие же права и привилегии, какими обладали солдаты немецкой армии в вопросах денежного содержания, пропитания, обеспечения обмундированием и снаряжением, пенсиями по инвалидности, а также заботы об их семьях и сиротах.

В опубликованном 18 ноября коммюнике разъяснялось, что развертывание польской армии будет осуществлено Германией с участием австро-венгерских офицеров. При этом сами польские легионы (польский вспомогательный корпус) будут сформированы из польских кадров, которые император Франц Иосиф передал в ведение польской армии. Безелер по просьбе легионерского командования тоже согласился с признанием легионов в качестве кадровых частей польской армии с тем, чтобы набор в них солдат был отдан легионерским властям, а сами легионы были размещены в Варшаве и в других городах бывшего Царства. Затем легионы были переброшены с Литовского фронта под Барановичи и развернуты по всему Царству, чтобы за счет притока добровольцев сформировать из их рот батальоны, из батальонов полки и т. д. Командующим же легионами 14 ноября стал генерал граф Шептицкий.

Видя, что без участия поляков организовать эту армию невозможно, Безелер 13 ноября поспешил огласить постановления о сейме и Государственном совете. Однако понимая, что проведение выборов займет достаточно много времени, по согласованию с австро-венгерскими властями было принято решение о скорейшем создании в Царстве Польском временного Государственного совета. Объяснялось это тем, что тогда настоятельно требовалось создать учреждение, составлявшее ядро польского правительства, которое могло бы взаимодействовать с Безелером по вопросам организации польской армии.

В середине января 1917 года состоялось заседание Государственного совета под председательством Вацлава Немоевского, которому планировалось присвоить титул коронного маршалка. При данном совете в качестве комиссаров были заявлены: от Германии – граф Лерхенфельд и от Австро-Венгрии – член краковской консервативной партии барон Ян Конопка. Совет принял воззвание, в котором провозгласил создание армии, но дальше этого воззвания дело не сдвинулось.

Провозглашение независимого польского государства укрепило и умножило ряды активистов. Они рассудили, что польская армия, даже находясь под немецким командованием, усилит польские требования к Германии и Австрии во время войны и, более того, в случае их победы расширит границы польского государства на восток, то есть вглубь оккупированных провинций, где проживает немало поляков и имеется много памятников польской культуры, но которые не будут признаны за Польшей ни по одному мирному договору, если поляки сами не займут их с оружием в руках. Ведь в таком случае при победе коалиции западных стран отношение к Польше, предоставившей ей готовое правительство и сильную армию, будет иным, чем к Польше, которую этой коалиции самой придется создавать в условиях неразберихи, вызванной разорением разделивших ранее Речь Посполитую государств.

Однако все эти доводы не подействовали на тех, кто возлагал надежды на Россию и опасался, что победившие страны Антанты отомстят Польше за создание армии, воюющей против России. Лагерь пассивистов¹⁸¹ также упорствовал в своей оппозиции, выдвинув лозунг нейтралитета, суть которого сводилась к тому, что поляки могут принять то, что им дают Центральные державы, и принять в этом участие, но только до тех пор, пока их нейтралитет по отношению к Антанте не подвергается испытанию. То есть они могут принимать участие в благотворительных, экономических, образовательных институтах, органах самоуправления, судебных учреждениях и т. п. Ведь в таком случае даже Россия не сможет воспринимать это как что-то плохое. При этом полякам, однако, не следует участвовать в правительстве, которое заключит союз с Центральными державами и вступит в войну с Россией.

В возникшем по этому вопросу споре проиграли активисты, которые были организованы в Лиге государственности и Союзе государственников, поскольку в обществе они составляли абсолютное меньшинство. Победили же с большим преимуществом организовавшиеся в Межпартийном союзе пассивисты, которые ставили все новые и новые условия формирования армии, чтобы задержать и сорвать этот процесс. В частности, они затеяли спор с Безелером о формуле присяги солдат. В результате был отложен даже прием и приведение к присяге уже подавших заявления добровольцев, что отразилось на событиях, происходивших на полях сражений мировой войны в конце 1916 года.

Центральные державы вышли победителями из того бедственного положения, в котором они оказались в предыдущем году. Немцы отразили крупное наступление союзников по Антанте на Сомме, Австрия не допустила вход итальянцев в Триест, и, кроме того, оба государства с помощью болгар опустошили Румынию, а заняв 6 декабря 1916 года Бухарест, обеспечили себя ее хлебными запасами.

Тем не менее конца войны видно не было. Блокада Центральных держав, со всей беспощадностью возглавляемая Англией, поставила в трудное положение не только их войска, но и население. Поэтому не только в Австрии, но и в Германии все громче стали раздаваться голоса с требованием мира. Учитывая такие настроения населения, правительства Германии и Австрии обратились к президенту США Вильсону с просьбой о посредничестве в деле заключения мира и в декабре 1916 года прямо предложили Антанте начать мирные переговоры. Однако их предложение было встречено абсолютным отказом Антанты, решившей диктовать условия мира на полях сражений. В конце января 1917 года, не дожидаясь результатов посредничества Вильсона, Германия прибегла к мере, которая должна была урегулировать войну, – блокаде морских берегов Антанты подводными лодками, беспощадно топившими все корабли государств Согласия¹⁸² или нейтральных стран, пересекавших линию блокады.

На подобный шаг западная коалиция ответила не только уничтожением подводных лодок, но и такой политической пропагандой, какую свет еще не видел. Причем толчок к ней дала декларация Вильсона от 23 января 1917 года, в которой он развил свою позицию в отношении мира. Постоянный мир, утверждал Вильсон, должен основываться на равенстве прав без различия между великими и малыми народами. Мир заключается в признании того принципа, что правители получают власть от народов, которые сами собой управляют, и что нет такого закона, который позволял бы отдавать народы из одного правления под другое, как если бы они были чьей-то собственностью. Каждый народ, независимо от того, является ли он великим или малым, должен обладать свободой определения формы правления и своего дальнейшего развития без каких-либо преград и угроз.

Значение этих принципов для Польши было выделено в отдельном посвященном ей абзаце, в котором значилось следующее: «Следует признать принятым, если мне будет дозволено привести один пример, когда государственные деятели повсюду согласятся с тем, чтобы Польша была единой и независимой, и что народам, которые до сих пор находились под властью несовместимых с их убеждениями правительств, преследовавших противоположные им политические цели, необходимо обеспечить неприкосновенность их жизни, чести, экономического и социального развития». При этом Вильсон добавил, что «каждой великой нации, борющейся в настоящее время за полное освоение своих ресурсов и сил, в пределах возможностей необходимо обеспечить прямой доступ к великим морским путям, а там, где этого отказом от территории достичь невозможно, цель должна быть достигнута формальной нейтрализацией путей, дающих доступ к морю».

Вскоре этому призыву последовала и Россия. 15 марта 1917 года¹⁸³ революция свергла русский царизм, и на его месте возникла республика, которая намеревалась порвать с системой жестокого угнетения и, опираясь на освобожденные силы русского народа, с удвоенным рвением взяться за борьбу с Германией и Австрией. 30 марта революционное правительство выпустило воззвание к полякам, где обещания, данные старым русским правительством, были названы лицемерными, соблюдать которые оно не собиралось. Далее в воззвании говорилось:

«Братья поляки! Настает и для вас час великих решений. Свободная Россия зовет вас в ряды борцов за свободу народов. Сбросивший иго русский народ признает и за польским народом всю полноту права собственною волей определить судьбу свою. Верное соглашениям с союзниками, верное общему с ними плану борьбы с воинствующим германизмом, Временное правительство считает создание независимого польского государства, образованного из всех земель, населенных в большинстве польским народом, надежным залогом прочного мира в будущей обновленной Европе. Соединенное с Россией свободным военным союзом, польское государство будет твердым оплотом против напора срединных держав на славянство. Освобожденный польский народ сам определит государственный строй свой, высказав волю свою через учредительное собрание, созванное в столице Польши и избранное всеобщим голосованием. Россия верит, что связанные с Польшей веками совместной жизни народы получат при этом прочное обеспечение своего гражданского и национального существования.

Российскому учредительному собранию предстоит скрепить окончательно новый братский союз и дать свое согласие на те изменения в государственной территории России, которые необходимы для образования свободной Польши из всех ныне разрозненных частей ее»¹⁸⁴.

Наибольший эффект этого воззвания проявился в том, что оно развязало руки западным странам по польскому вопросу. Ведь еще когда Дмовский, приехав во Францию, высказал мысль о независимости Польши и наивно доверился русскому послу в Париже Извольскому, тот немедленно доложил об этом своему правительству. В результате в марте 1916 года между российским и французским правительствами было обговорено, что Россия оставляет Франции свободу в обозначении своей границы с Германией. В свою очередь, и Франция поступит так же по отношению к России в обозначении ее западной границы с немцами. В феврале 1917 года данное правило по просьбе Франции было утверждено еще раз.

При этом правительства стран Антанты, которые ранее поддержали по телеграфу русский протест в отношении манифеста Центральных держав и при формулировке своих военных целей ограничились в отношении Польши замечанием о том, что намерение его императорского величества достаточно полно разъяснено в воззвании к его армии от 25 декабря о создании свободной Польши из всех трех ее частей, теперь, после признания польской независимости русской революцией, высказали свои поздравления российскому правительству в связи с признанием им независимости Польши.

Вдобавок польские политики, организовавшиеся под руководством Дмовского в Лозанне и напрасно пытавшиеся достучаться до соответствующих кабинетов, теперь дождались того, что 5 июня 1917 года французское правительство издало указ о создании польской армии во Франции и в июле 1917 года разрешило политикам Лозанского комитета официально организоваться в Национальный комитет в Париже, с которым правительства стран Антанты установили тесные отношения.

Все это оказало огромное влияние на поляков в самой Польше и усилило тот лагерь, который до сих пор ориентировался на Россию, тщетно защищаясь от обвинений в русофилии до тех пор, пока Антанта рассматривала польский вопрос как внутреннее дело России. Теперь же он начал блистать в лучах западноевропейской и американской коалиции. При этом если национал-демократы и реалисты эксплуатировали русскую революцию в интересах своей программы как событие, пришедшее им на помощь извне, то социалистические партии оказались ослепленными ее блеском. С той стороны, с которой они ожидали лишь кровавые репрессии, пришла весть о политических и социальных потрясениях.

Социал-демократическая же партия национал-демократам и реалистам уступила, сразу же заявив, что боролась с русским царизмом, а не с Россией и поэтому была на стороне революционной России. Зато взгляды активистов красноречиво выразила Лига польской государственности в своей декларации от 4 апреля 1917 года. Отвергая все наносившие ущерб истинной польской независимости связи с Россией, она заявила, что идея независимости должна быть воплощена прежде всего в прочно построенном фундаменте, а само польское государство основываться на сильном правительстве и сильной армии. Ибо без такой армии независимость будет всего лишь фикцией, а возрожденное польское государство станет предметом торга и взаимных уступок при заключении мира.

Призыв, брошенный Вильсоном в связи с русской революцией, отразился сначала на польской парламентской фракции в Вене. А вот вступившие в нее и принимавшие ревностное участие в работе по расширению автономии Галиции социалисты его не поддержали. С революционной Россией, выдвигавшей теперь республиканские и социалистические призывы, воевать они не хотели и не смели. До той же поры они поддерживали Габсбургов и видели будущее Польши в союзе с Австрией. Однако теперь их уже не устраивал не только акт от 5 ноября¹⁸⁵, но и австро-польская программа соединения королевства с Галицией. Во фракции они перешли в оппозицию и тут же нашли себе помощников в лице национал-демократов, которые раньше хотя и притихли, но не сдались.

15 мая в польской фракции в Вене началась дискуссия, которая затем перетекла в парламентскую фракцию в Кракове. 28 мая 1917 года на ней была единогласно принята резолюция о том, что единственным стремлением польского народа является восстановление единой, независимой Польши с выходом к морю. Подтвердив международный характер данного вопроса и признав его гарантией прочного мира, резолюция выражала в конце надежду на то, что благожелательный к полякам император Австрии возьмет это дело в свои руки, а возрождение польского государства с помощью Австрии обеспечит ему естественного и надежного союзника.

Конечно, принимая данную резолюцию, депутаты не подозревали, что император Карл I, который взошел на престол после смерти императора Франца Иосифа в ноябре 1916 года, стал полностью сомневаться в силе Австро-Венгрии и стремиться во что бы то ни стало закончить войну, для чего начал хвататься за различные методы и бросаться из крайности в крайность. В переговорах с Германией он был готов отказаться от своего влияния во вновь созданном королевстве¹⁸⁶, а однажды даже уступить Галицию, чтобы облегчить присоединение к Германии Эльзаса и Лотарингии. При этом он хотел получить компенсацию за счет Румынии и вновь возвращался к идее о создании связанного с австро-венгерской монархией польского государства, а в итоге остановился на формировании украинского государства в ходе заключения Брестского мира, о чем мы поведаем несколько позже.

Между тем в Варшаве дело дошло до разгона легионов. Призванный участвовать в работе Временного Государственного совета и избранный военным референтом Пилсудский выступил в Совете против создания из легионов регулярной армии и стал ратовать за развитие подчинявшейся его приказам Польской военной организации. К тому времени 1-я бригада, состоявшая из первого и пятого полков, уже следовала распоряжениям руководства Польской военной организации, а под ее влиянием находилось значительное количество офицеров и солдат 3-й бригады. В этих полках были образованы офицерские и унтер-офицерские советы, проводились митинги, а также шествия с красными знаменами и распеванием социалистических песен. Солдаты и офицеры отказывались выполнять приказы командования легионов, а те из них, которые, как подданные польского государства, должны были после согласования текста присяги между Государственным советом и Безелером принести ее, отказались сделать это, выдвинув свои условия. Другие же, являвшиеся австрийскими подданными и кто не должен был приносить присягу, в знак солидарности с первыми потребовали перевода в австрийскую армию.

Безелер такого не стерпел и приказал интернировать всех легионеров, являвшихся подданными королевства и отказавшихся от принятия присяги, в особых лагерях – офицеров в Беньяминове и солдат в Щиперно, а Пилсудского и его начальника штаба Соснковского арестовать и отправить в одну из немецких крепостей. Такое решение он обосновал в послании к Государственному совету от 21 июля 1917 года, подчеркнув, что возглавляемая Пилсудским Польская военная организация несет угрозу возникновения беспорядков и бунтов. При этом он считал, что необходимо воспользоваться случаем и отправить обратно в Австрию всех ав-стрийскоподданных легионеров вне зависимости от того, соблюдали ли они военную дисциплину или нет. Оставить же Безелер хотел только легионеров, являвшихся подданными королевства и принявших присягу, а также новых добровольцев, из которых можно было бы выделить и разместить в Варшаве небольшие, численностью около трех тысяч человек, карательные Польские вооруженные силы (Polska Siła Zbrojna).

Враждебное отношение польского общества к немцам, их военным и политическим планам оказало влияние на политику Германии в отношении поляков. До тех пор пока она надеялась на то, что Польша выставит свою армию, она была готова отодвинуть ее границы на восток. Не случайно воззвание Безелера от 9 ноября 1916 года о призыве добровольцев в польскую армию было отправлено также и полякам в Литву. Когда же надежды заполучить это войско рухнули, о присоединении к королевству завоеванных на востоке территорий уже не было и речи – Германия стала строго придерживаться границ этнографической Польши, каковые мирящиеся с Россией поляки признавали. Те же земли, которые лежали восточнее, находились непосредственно в ведении военных властей германского командования на востоке, а эти власти, вводя немецкую администрацию, по сути, не допускали до нее поляков, решив основательно подорвать их экономическое и политическое влияние. Причем для этого они намеревались использовать литовцев и белорусов.

Литовцы, у которых сепаратистские течения против поляков уже давно проснулись, оказались орудием действенным и усердным. Поэтому немцы и принялись воплощать в жизнь идею о создании связанного с ними и подчиненного Германии литовского государства.

Для этого Вильгельм II со своим окружением скроил из польских и литовских земель отдельный административный округ и при помощи знати, созванной на так называемую тарибу¹⁸⁷, считавшуюся главным органом представительной власти в Литве, провозгласил образование из него литовского государства. Причем полякам открывать школы не разрешили. Было им отказано и в требовании восстановить университет в Вильно. Крупные же землевладельцы из числа поляков оказались лишенными всякого влияния и доходов от своих владений путем отнятия многих поместий под предлогом того, что владелец не умеет управлять своим имуществом. При этом варшавский Государственный совет тщетно выдвигал требование о возобновлении исторической унии Польши с Литвой, создававшей условия существования независимого государства.

Немцы хотели также использовать против поляков русинов. Правда, желающих они нашли только в южных повятах и поэтому поддерживали намеренно завезенных туда украинских агитаторов. А вот с белорусами дело не заладилось. Начальник германского Полевого генерального штаба Людендорф с большим удивлением обнаружил, что они подвержены польскому влиянию и находятся под влиянием польского католического духовенства и что российское правительство не смогло этому помешать. Поэтому, сохраняя в Белоруссии военное правление и вытягивая из нее, особенно из Беловежской Пущи, все, что можно, немецкое главное командование было готово при заключении мира вернуть этот край России, лишь бы не отдавать его полякам.

Урезав волевым решением территорию провозглашенного 5 ноября 1916 года польского государства, Германия тем не менее не могла решиться на отмену этого акта. Ведь такое неизбежно укрепило бы во всем мире мнение о том, что причина всех зол кроется в прусском милитаризме, и поэтому подобное решение не нашло бы поддержки даже в парламенте Германской империи, который, стремясь к миру, ясно высказался против политики разделов Польши. Немцы не хотели доводить дело до открытого с ней разрыва.

Их противоборство с армиями Антанты, хотя все еще победоносное, заставляло их пощадить народ, не желавший доверять им свою судьбу, но сохранявший в тылу германских войск порядок и спокойствие, позволявший законно или незаконно брать все на нужды войны и даже отправлять сельскохозяйственных и промышленных рабочих на поля и фабрики Германии. К тому же отход немцев от поляков играл бы на руку Австро-Венгрии, которая, возобновив рассмотрение проекта присоединения королевства к монархии, уступками привлекла бы к себе поляков, а вину за затягивание решения по выдвигаемым поляками вопросам охотно возложила бы на немецкое правительство и германское командование.

Поэтому немецкое командование во главе с генералами Гинденбургом и Людендорфом утешало себя тем, что при заключении мира оно, исходя из военных соображений, заберет себе всю требуемую Германией зону. Однако Австро-Венгрия на это соглашаться не хотела, а немецкий канцлер давить на нее не спешил.

Ко всему этому следует добавить изменение у поляков отношения к Антанте, которая 5 июня 1917 года также провозгласила независимость Польши, причем объединенной, и то ли создала, то ли признала Польский комитет в Париже, приступив к формированию польской армии во Франции. При этом можно было предвидеть, что решение данной задачи не встретит больших препятствий, а впечатление от акта от 5 ноября 1916 года, и без того уже сильно поблекшее в результате торгов с Государственным советом, совершенно сойдет на нет.

Поэтому этот акт нужно было оживить и повысить его значение, а удовлетворяя требования поляков, найти и уважаемого за границей главу польского государства. Причем на регента великие державы согласиться не могли, так как регент, назначенный из правящей австрийской или одной из немецких династий, автоматически предопределял бы будущие отношения польского государства с этими странами. Следовательно, выходом из таких трудностей являлось создание регентства, состоящего из нескольких поляков.

12 сентября 1917 года в соответствии с пожеланиями поляков монархи Германии и Австрии выдали патент, по которому высшая государственная власть в Королевстве Польском до передачи ее королю возлагалась на Регентский совет, состоявший из трех членов, назначаемых на должность монархами оккупационных держав. При этом власть должна была осуществляться Регентским советом при взаимодействии с Государственным советом, а издаваемые им акты обязательно заверяться подписью ответственного министра-президента.

Создавая подобным образом верховный орган и правительство независимого польского государства, монархи Центральных государств намеренно ставили его законодательную, исполнительную и даже судебную власть в зависимость от оккупационных генерал-губернаторов, которым они оставляли фактическую власть. Передавая в ведение Регентского совета образовательную и судебную систему, они прямо оговорили, что право представлять польское государство на международной арене и заключать договоры будет ему передано только после окончания оккупации. Регентами же императоры назначили представленных им Временным государственным советом варшавского архиепископа Александра Каковского, президента города Варшава Здислава Любомирского и землевладельца Юзефа Островского.

Регентский совет, несмотря на все заверения в преданности различных учреждений и корпораций, не объединил вокруг себя польское общество. Радикальные партии и Польская военная организация ушли в оппозицию и начали против него беспощадную борьбу. Причиной же этого явилось то, что регенты были назначены не из их рядов, а власть терять им не хотелось. Поэтому они и бойкотировали правительство и армию. Левые же вообще не хотели участвовать в работе Государственного совета, который впоследствии был преобразован в законодательный орган.

Объявленным врагом Регентского совета была национальная демократия, не признававшая его продуктом деятельности Центральных держав и слепо следовавшая указаниям от имени стран Антанты Парижского комитета. В то же время Регентский совет поддерживал лагерь активистов, и прежде всего партию Центра, которая 18 сентября 1917 года высказалась за политический союз с Центральными державами, видя в нем в сложившихся условиях надежное и эффективное средство восстановления подлинной независимости.

При таких настроениях и позициях, представлявших большинство общественного мнения партий Регентскому совету, если бы он захотел что-либо создать, пришлось бы пойти против них, но тогда такое в планы регентов не входило. Поэтому они назначили активиста Кухажевского главой кабинета, состоявшего из девяти министров, а затем добились, чтобы этот выдающийся активист проводил политику, не вызывающую противодействия пассивистов и не приводящую к появлению ярко выраженной оппозиции. В целом же Регентский совет отличился тем, что собрал все негативные последствия союза польского государства с Центральными державами, не добившись при этом никаких положительных результатов ни в создании польской армии, ни в организации правительственной исполнительной власти.

Зато его правление ознаменовалось двумя бедствиями, предотвратить которые он не мог, – Брестским миром и разгромом польских воинских формирований.

Подводная война привела к тому, что 6 апреля 1917 года в войну вступили Соединенные Штаты. Немцы такое предвидели, но грозящую опасность с этой стороны проигнорировали, так как были убеждены, что подводные лодки лишат Англию продовольствия и помешают переброске на континент американских войск. Однако эти войска, сорганизовавшись в Америке, на поля сражений прибыли. Надеялись немцы и на то, что им удастся сокрушить Францию и Англию. Но это им, несмотря на большие усилия и одержанные победы, не удалось. Точно так же и Австрия, нанеся с помощью немецких войск в ноябре 1917 года поражение Италии и отразив ее войска на реке Пьяве, сломить итальянцев не смогла.

Зато на востоке для Центральных держав открылись большие перспективы. Летом 1917 года русская революция еще раз мобилизовала русские войска для наступления на Галицию, но, когда оно было отражено, российская армия распалась и утратила боевой дух. А 6 ноября 1917 года грянула новая революция, уже коммунистическая и известная как большевистская, которая погрузила Российское государство и общество в анархию, прекратив все союзнические отношения с западной коалицией.

Большевистское правительство объявило всем народам России о предоставлении им свободы распоряжаться своей судьбой вплоть до отделения от России, а главное, объявило русскому народу о выходе из войны. Этим решили воспользоваться Центральные державы, чтобы получить обильные продовольственные ресурсы из плодородных районов России для предотвращения голода в своих странах и одновременно облегчить себе возможности заключения мира, а возможно, и дальнейшей войны с Антантой.

В то же время совершенно истощенная Австро-Венгрия стремилась к миру любой ценой. Не случайно ее министр иностранных дел граф Оттокар Чернин, когда переговоры с делегацией большевистского правительства в Бресте затянулись, выдвинул идею воспользоваться проявившимся на Украине и подпитывавшимся Галицкими русинами сепаратистским течением, оторвать Украину от России, признать ее отдельным государством и заключить с ней «хлебный» мир.

9 февраля 1918 года Центральные державы заключили сепаратный мир с делегатами признанной ими Украинской Народной Республики, хотя в длительное ее существование они и не особо верили. Такая мера себя полностью оправдала, поскольку 3 марта был заключен мирный договор с Россией, который в 3-й статье предусматривал, что Россия отказывается от территорий, расположенных к западу от линии, начинающейся севернее Риги и исключающей из состава России Курляндию, а также собственно Литву с Вильно и Гродно, а на юге – Украину с Подляшьем.

Этот мир с Россией был продиктован явной враждебностью Германии по отношению к Польше, которую, несмотря на провозглашение независимости и учреждение Регентского совета, ей к себе привязать не удалось. Однако его положения принесли Польше окончательное освобождение от России. Мир с Украиной в открытом договоре был куплен дарованием ей Хелмской губернии, границы которой были отодвинуты на запад, а также обещанием в секретном договоре, о котором, однако, вскоре стало известно, разделить Галицию на польскую западную и украинскую восточную части.

При известии об этом из груди поляков вырвался единодушный возглас возмущения. Протестовали все во всех трех разделах, все корпорации и учреждения, начиная с Регентского совета и польской фракции в венском парламенте. В результате Чернин был отправлен в отставку и министерство иностранных дел снова возглавил Буриан фон Райец, который отозвал договор с украинцами о разделе Галиции, успокоил поляков перспективами слияния Галиции с королевством в государство, связанное личной унией¹⁸⁸ с австро-венгерской монархией, и постоянно противодействовал требованиям Германии об усечении границ этого королевства.

Брестский мир обеспечил Центральные державы миллионами центнеров зерна, в которых они так нуждались, но для этого требовалось отправить на Украину войска, чтобы вывести ее из социальной неурядицы, в которую она попала. Ведь революция подорвала у русского народа уважение к власти, и он бросился грабить поместья и убивать их хозяев. Поэтому многочисленная немецкая армия по договору с украинским правительством вошла на Волынь, а затем продвинулась к Киеву. Несколько позже австрийская армия заняла Подолье.

Эти армии поддержали украинское правительство, которое должно было облегчить им заготовку зерна, и захватили железные дороги, но только в той мере, в какой это было необходимо для приобретения и вывоза хлеба. Во внутренние же отношения, в захват помещичьих земель крестьянами и в работу органов правосудия они не вмешивались. Причем проживавшие на Украине поляки, большинство которых бежало из сельской местности в города и поселки, защиты от них так и не дождались.

Русская революция вызвала раскол польской общины в России, в Москве и Санкт-Петербурге, усиленный эвакуацией из Царства Польского и Литвы. Она состояла из связанных с реалистами национал-демократов, образовавших отдельную партию демократов, а также социалистов. Причем до того времени их политические силы были сосредоточены в Национальном комитете в Петербурге, но его члены во главе с Велепольским и Станиславом Грабским оказались слишком дискредитированными своими отношениями с царским режимом и его правительством, чтобы иметь возможность успешно защищать польские интересы в революционном правительстве.

С людьми, которые сформировали это правительство в марте 1917 года, и особенно с его душой Керенским, тесные отношения поддерживал Александр Ледницкий, возглавивший тогда польскую колонию в России. По его инициативе в Москве был создан Польский демократический клуб, который отделился от национал-демократов и петербургского комитета и выступал с призывами создать независимую Польшу. Именно под его влиянием российское правительство 28 марта 1917 года распорядилось ликвидировать администрацию Царства Польского, то есть уволить покинувших его пределы чиновников и всех официальных лиц, которых правительство поддерживало и оплачивало для того, чтобы они могли вернуться в Царство после его восстановления русскими войсками.

Тем не менее революционное правительство поставило все эти десятки тысяч чиновников на должности в России и одновременно учредило ликвидационную комиссию, усилия которой оно направило на урегулирование отношений до образования польского государства. Возглавил же ее Ледницкий с правами министра. При этом его действия вызвали яростный протест со стороны национал-демократов во главе со Станиславом Грабским.

Революция не смогла наладить дисциплину в армии. В ней возникли комитеты, которые взяли в свои руки военную администрацию и стали контролировать командиров. Не желая погрязнуть в этой неразберихе, остававшиеся в российской армии польские офицеры и солдаты начали объединяться в отдельные отряды, стали создавать свои комитеты и устраивать офицерские и солдатские съезды.

Тогда они с удовлетворением заметили, что их достаточно много, чтобы образовать отдельную армию. Эту идею немедленно подхватили объединившиеся с реалистами в петербургском комитете национал-демократы, и под их влиянием в мае 1917 года в Петербурге был образован военный союз, призывавший к созданию польской армии. При этом депутаты от национал-демократов Новодворский и Гарусевич настаивали на отправке ее на завоевание Царства, а Велепольский – еще и на захват Галиции.

Однако эта идея была встречена яростным протестом со стороны Демократического клуба, Социалистического клуба и других различных польских объединений в России, которые не могли смириться с предложением создания польской армии без согласия польского правительства в Варшаве, вздрагивая от одной только мысли, что такая сформированная в России армия пойдет на захват Варшавы, защищаемой Войском польским.

Спор закончился тем, что Верховное командование российской армии согласилось на создание польского корпуса и 26 июля 1917 года назначило его командиром генерала Иосифа Довбор-Мусницкого. Организацией его занимался военный комитет, избранный военным съездом поляков и утвержденный министерством. Позднее, в августе, Верховное командование согласилось и на создание второго польского корпуса.

Однако все это Войско польское, как и борьба вокруг него различных польских партий в России, утонуло в новой разразившейся осенью 1917 года революции, которая повергла все, что Россия завоевала за всю свою историю, в одну огромную большевистскую руину. К тому же под влиянием большевистской пропаганды не все польские солдаты и офицеры вступали в польские части. Многие из них, зараженные большевизмом, уже давно выступали против продолжения войны с Германией и склонялись к участию в социальной революции в России. Поэтому вместо того, чтобы вступить в ряды Войска польского, они желали войти в состав большевистских армий и разделить их судьбу. Те же, кто влился в польские части, сочувствовали большевистским устремлениям, и поэтому для поддержания дисциплины командование было вынуждено прибегать к суровым мерам. В результате под угрозой подвергнуться таким наказаниям многие из тех, кто согласился записаться в польские части, просто сбегали. И вместо заявленных трех корпусов остался только корпус Довбор-Мусницкого, первоначальная численность которого в 29 000 человек вскоре сократилась до 12 000, а также два воинских формирования по нескольку тысяч человек в каждом под командованием генералов Михаэлиса и Станкевича на юге.

Генерал Довбор-Мусницкий не допускал введения в своем корпусе солдатских комитетов и выборов командиров и, располагаясь в Белоруссии, защищал граждан от грабежей и убийств крестьянскими бандами. Отсюда между корпусом и армией большевиков произошли столкновения. Тогда Довбор-Мусницкий сконцентрировал свои силы и захватил Бобруйск с огромными запасами оружия и боеприпасов, мужественно противостоя большевистским войскам. При этом западнее реки Березина он встретился не с польской, а с немецкой армией.

К тому времени лозунг борьбы с Германией, под которым был организован корпус, уже утратил свою актуальность, ибо большевистская Россия готовилась любой ценой заключить с немцами мир. Поэтому вместо того, чтобы с помощью России свергнуть варшавское правительство, корпус Мусницкого стал видеть свое единственное спасение в том, чтобы прийти к соглашению с немцами. В результате 25 февраля 1918 года Мусницкий заключил договор с командующим германской армией, по которому за корпусом для управления была закреплена территория между Днепром и Березиной. Затем делегация от генерала прибыла в Варшаву и согласилась подчиняться приказам Регентского совета. Вследствие этого корпус перешел под командование главнокомандующего польскими вооруженными силами генерала Безелера, который 21 мая объявил о принудительном его роспуске и отправке офицеров и солдат по домам.

Ликвидацию корпуса Мусницкого ускорили события, произошедшие незадолго до этого с польской армией на Украине.

Узнав о Брестском мире, бригадный генерал Халлер, стоявший со своим легионом в Буковине, решил порвать с Австрией и, перейдя около Раранча пограничную линию, которую должен был защищать, присоединился к войскам генералов Михаэлиса и Станкевича. Затем 18 апреля 1918 года с украинским правительством было заключено соглашение, согласно которому польские войска должны были сосредоточиться в Черниговской губернии. Однако немногочисленный польский корпус, собравшийся под Каневом, столкнулся с немецкой армией, которая потребовала от него капитуляции. Когда же его командование заявило, что может сложить оружие только по приказу польского правительства, 10 мая немецкие войска корпус атаковали. Завязался двухдневный бой, продолжавшийся до тех пор, пока не закончились продовольствие и боеприпасы, после чего часть корпуса вместе с бригадным генералом Халлером прорвалась на другую сторону Днепра. Остальные же польские подразделения сдались.

В конечном итоге все надежды стали возлагаться на польскую армию, которая с середины 1917 года формировалась во Франции.

Для ее организации была создана франко-польская миссия, а решение организационных вопросов возложено на французского генерала Луи Аршинара. При этом предполагалось, что ее личный состав будет набран из числа поляков, служивших в то время во французской армии, и из поляков другого происхождения. Значительный контингент был предоставлен также польскими эмигрантами в Америке. Командующим же всем этим формировавшимся во Франции войском стал генерал Халлер, который, бежав из Канева в Мурманск, с отрядом примерно в тысячу солдат и офицеров прибыл морем во Францию.

В результате появления брестского договора о мире польский кабинет министров Яна Кухажевского, тяготевший к Австро-Венгрии, ушел в отставку, и на его место Регентский совет назначил кабинет Яна Стечковского, который безуспешно пытался вести переговоры с Германией. Между тем мировая война подходила к концу, и ее судьбы окончательно решались на полях сражений во Франции, где на стороне Франции и Англии уже приняли участие Соединенные Штаты.

После вступления в войну с Центральными державами в своем обращении к конгрессу Соединенных Штатов Америки от 8 января 1918 года президент Вильсон изложил условия мира, сформулированные на основе принципов, которые он объявил еще 23 января 1917 года. В их число входило освобождение и восстановление стран, которые Германия и Австрия оккупировали и разрушили в ходе войны, то есть французских департаментов, Бельгии, Румынии, Сербии, Черногории, Польши и России, свобода морского судоходства, снятие экономических ограничений, самостоятельное развитие народов Австро-Венгрии и Турции, а также условие под пунктом номер 13 следующего содержания: «Должно быть образовано независимое польское государство, которое будет включать территории с бесспорно польским населением. Этому государству предоставляется беспрепятственный и безопасный выход к морю и гарантируется политическая и экономическая независимость. Его территориальная целостность должна быть гарантирована международным соглашением».

3 июня на съезде премьер-министров Франции, Великобритании и Италии была принята резолюция о том, что «создание единого, объединенного и независимого польского государства со свободным выходом к морю является одним из условий прочного и справедливого мира, а также торжеством справедливости в Европе».

В июле 1918 года победоносная до того времени немецкая армия, вторично стоявшая почти у ворот Парижа, потерпела поражение во второй уже битве на Марне. За четыре года войны и побед энергия ставившего силу выше закона немецкого народа истощилась. Морская блокада ослабила его материально, а брошенный Антантой лозунг свободы народов подорвал его морально, глубоко пустив корни в общественном мнении даже самих немцев. Поэтому, когда Клемансо во Франции и Ллойд Джордж в Англии, беспощадно разгромив пацифистов, смогли привести силы нации и одновременно армии к максимальному напряжению, в Германии большинство парламента заговорило о мире без аннексий и контрибуций и выдвинуло обвинение против главного армейского командования, хотевшего сражаться до конца.

Пропаганда необходимости заключения мира и идеи русского большевизма проникли в ряды немецких войск, удивлявших до того времени весь свет своей дисциплинированностью и патриотизмом, и начали разрушать их изнутри. В результате поставленный во главе объединенных армий Антанты французский маршал Фош начал теснить немецкие вооруженные силы, занимая одну позицию за другой. Отступление же болгарской армии от Салоник, а затем и разгром австрийских войск после их поражения на реке Пьяве окончательно определили полную победу Антанты, и в сентябре Германия и Австро-Венгрия запросили мира.

4 октября 1918 года, запросив мира, Германия согласилась на условия, оглашенные в послании конгрессу США президентом Вильсоном 8 января того же года, all ноября было подписано соглашение о прекращении военных действий. При этом его вполне понятным положением являлось обязательство Германии без промедления покинуть занятую ею территорию в России, что и должно было быть продиктовано победившей коалицией. Однако Польский комитет в Париже расценил такое решение иначе, заявив, что в этом случае большевистские войска немедленно захватят беззащитную Польшу, и добился, чтобы текст 12-й статьи перемирия выглядел следующим образом:

«Все германские войска, находящиеся в настоящее время на территориях, входивших до войны в состав Австро-Венгрии, Румынии и Турции, должны немедленно вернуться в границы Германии, как они были до 1 августа 1914 года.

Все германские войска, находящиеся в настоящее время на территориях, входивших до войны в состав России, должны также вернуться в границы Германии, как указано выше, в указанное союзниками время, учитывая внутреннее положение этих территорий».

В подобном черном изображении Польским комитетом в Париже польского бессилия крылась мысль о том, что наступит момент, когда комитет вместе с дивизиями созданной во Франции армии сможет отправиться на родину, а коалиция, управляя отступлением немецких войск, откроет ей ворота Польши, создав условия для взятия власти. Однако призыв Германии к более позднему выводу войск с польских территорий был отклонен, поскольку 11 ноября, то есть уже в день подписания перемирия, эти войска в результате полного разложения покинули Варшаву, а еще раньше из королевства ушла австрийская армия. После же роспуска легионов и срыва создания собственного польского войска Польша при отсутствии армии не могла занять намеченные границы, выходя за пределы строго этнографического ареала, но нашла достаточно сил, чтобы сразу же занять оставленную немцами и австрийцами территорию королевства и там закрепиться.

Этому способствовало то обстоятельство, что уже с 5 ноября 1916 года на данной территории существовало формально независимое польское государство, центром которого являлись Регентский совет и польское министерство и которое обладало своим судопроизводством, образовательной системой, а также зачатками собственной армии. Не поддавшийся призыву к роспуску легионов трехтысячный отряд так называемых Польских вооруженных сил (Polska Siła Zbrojna) в момент крушения германского господства встал в Варшаве на страже общественного порядка. Вот на него и оперлось польское правительство.

До тех пор пока продолжалась оккупация польской территории Германией и Австро-Венгрией, независимость государства являлась чисто теоретической, а его власть – слабой и ограниченной. Однако с момента ухода оккупантов эта независимость стала фактической, а правительство вошло в свои полные права.

Однако за то, кому достанется власть и кто сформирует правительство, началась яростная борьба, поскольку все общественные и политические элементы с момента прекращения давления извне проявились с удвоенной силой, а польский Парижский комитет не только не прекратил эту борьбу, но, наоборот, сам вступил в нее и чрезвычайно ее обострил.

Регентский совет, как только Центральные державы запросили мира, не дожидаясь ни его заключения, ни даже перемирия, учитывая победу Антанты, уже 7 октября 1918 года объявил об объединении польских земель и независимости Польши. Сместив прежний кабинет, который надеялся на победу Центральных держав, совет решил вручить бразды правления кабинету, который состоял бы из представителей всех польских партий, но, когда партии не смогли примириться друг с другом, заменил его на кабинет из партий, объединившихся в Межпартийный союз.

Этот кабинет возглавил член партии реалистов помещик Свежинский, а министром иностранных дел стал национал-демократ Гломбиньский, от которого ожидалось, что он установит отношения с Парижским комитетом и через отправку к нему польской правительственной делегации их нормализует. Для успокоения же радикальных элементов и привлечения на свою сторону тайной Польской военной организации военным министром был назначен находившийся в заключении в Магдебурге Пилсудский.

23 октября Свежинский уведомил канцлера Германии о создании нового кабинета министров и потребовал освобождения Пилсудского. Не дожидаясь его прибытия, уже 27 октября он распорядился приступить к формированию регулярной армии, основываясь на временном законе о всеобщей воинской повинности, который тогда же ввел Регентский совет.

29 октября Свежинский зачитал представителям варшавской прессы программу нового правительства. Она предусматривала ликвидацию условий оккупации по договоренности с оккупантами, созыв сейма по принятию конституции, объявление внутреннего займа, формирование армии путем набора добровольцев и проведения призыва, решение административных вопросов, поддержание порядка и спокойствия и, наконец, осуществление подготовительных работ по проведению аграрных реформ и по улучшению условий жизни трудящихся слоев населения. При этом, признавая необходимость требуемых членами крестьянской партии и социалистами социальных реформ, кабинет министров рассчитывал остаться у руля власти, но просчитался, что наглядно показали произошедшие вскоре события в Галиции.

Дело заключалось в том, что на свои предложения о прекращении огня и мире Австро-Венгрия в духе послания Вильсона получила ответ, что народы, входящие в состав монархии, должны сами решить свою судьбу. Император и австрийское правительство подчинились этому вердикту, означавшему конец империи. В частности, сначала появился соответствующий приказ, а затем 2 ноября было официально объявлено о том, что входившие в состав Австро-Венгрии национальные государства станут формировать собственные армии и что необходимые для преобразования имперских вооруженных сил в национальные армии армейские инстанции сохранят управление подведомственными учреждениями. При этом все военнослужащие, находившиеся в глубине империи или в поле, последние, естественно, после возвращения на родину, должны были явиться к начальству тех формирующихся национальных армий, в которые они намеревались вступить, после чего им разрешалось принести новую присягу.

Незадолго до этого текст данного документа вместе с призывом выделить депутатов для решения военных вопросов в Западной Галиции был вручен военным министром председателю венской польской парламентской фракции доктору Тадеушу Тертилю. На основании этого 27 октября доктор Тертиль образовал ликвидационную комиссию, тон в которой задавали социалист Дашиньский, один из основателей и руководителей крестьянской партии «Пяст» Витое, а также национал-демократ граф Скарбек, а уже 30 октября эта комиссия приняла на себя военную власть в Кракове, передав ее затем бывшему командиру легиона бригадному генералу Йозефу Рою.

Все органы власти и ведомства, состоявшие из поляков, подчинились ликвидационной комиссии и польскому правительству, ибо ожидалось, что комиссия ему немедленно подчинится, ликвидировав границу разделительного кордона. Тогда же назначенный правительством комиссар Здановский привел к присяге офицеров Люблинского гарнизона, а князь Витольд Леон Кароль Адам Ярослав Ежи Чарторыйский, назначенный правительственным комиссаром в Галиции, после нескольких дней бесплодных переговоров с ликвидационной комиссией 4 ноября, ничего не добившись, уехал. В результате господином положения стал представитель Кракова Дашиньский.

В России победила политическая и социальная революция, и поэтому социалисты решили воспользоваться переживавшимся Польшей тяжелым, переломным моментом для более легкого осуществления своей социальной программы. За ними пошли члены крестьянской партии, для которых экспроприация крупной земельной собственности в пользу крестьян являлась самым близким для них требованием. Тем не менее достижению без особых усилий своих целей в Кракове Дашиньский с Витосом были обязаны национал-демократам, для которых ликвидация любого влияния еще недавно руководивших польской политикой в Австрии консерваторов являлась первейшей задачей.

Первый удар по кабинету Свежинского нанесли члены крестьянской партии, которые потребовали почти половину министерских портфелей в соответствии с численностью сельских жителей в государстве. К этому добавилась оппозиция социалистов, проявившаяся в протестах против формирования армии до созыва сейма или формирования пользующего доверием народа правительства. В результате вес набрала Польская военная организация и на первый план выступил Пилсудский.

Столкнувшись с подобным давлением, кабинет министров для своего спасения решил отдать социалистам и крестьянской партии на съедение Регентский совет под тем предлогом, что он якобы был навязан оккупантами. Поэтому 4 ноября появилось единственное в своем роде обращение к народу, в котором находившееся у власти правительство заявило, что оно берет на себя инициативу немедленно сформировать национальное правительство с тем, чтобы воспользоваться всей полнотой власти до созыва законодательного сейма. При этом под «полнотой власти» подразумевалось отстранение от нее Регентского совета.

Конечно, данное обращение явилось революционным актом, но и вместе с тем демагогической программой, поскольку национал-демократы для сохранения своей политики в отношении Регентского совета, апеллируя к «трудящемуся польскому народу», сами ввели в этом обращении термин «народной Польши». Кроме того, они заявили, что «народное правительство будет создано самими польскими трудящимися при согласии политических партий» и что «в такой исторический час интересы привилегированных слоев должны быть пожертвованы на благо отечества».

В результате в пику программы Регентского совета по построению польского государства на общенациональной основе возникла программа, основанная на партийно-национальной и насквозь демагогической основе. Но пока национал-демократы занимались словоблудием, члены Регентского совета, узнав о революционном обращении своего собственного кабинета, немедленно отправили его в отставку.

К этой отставке трудящиеся массы отнеслись спокойно, но вскоре четко показали, каким путем они намерены построить народную Польшу. Дашиньский отправился в Люблин и 8 ноября сформировал там правительство, после чего выступил с заявлением, в котором подчеркнул, что результатом мировой войны является не разгром разделивших Польшу государств, а крушение власти капиталистов, фабрикантов и помещиков, правительств военного угнетения и социальной эксплуатации трудящихся масс.

Данное воззвание Дашиньского от имени народной Польши явилось провозглашением передовой социалистической, практически большевистской программы. Она требовала передачи в собственность государства всех наследуемых земельных угодий и лесов, независимо от того, являются ли они правительственными или частными, экспроприации крупных и средних поместий с передачей их в руки трудящихся под контролем государства, национализации рудников, соляных, нефтяных промыслов, путей сообщения и других отраслей промышленности, а также немедленного введения, где это возможно, восьмичасового рабочего дня в промышленности, ремеслах, торговле и т. д.

Программа возвещала о создании народной милиции для поддержания внутреннего порядка и обеспечения безопасности населения, а также о формировании регулярной армии для отпора немецким оккупантам. Характерной же чертой программы явился призыв к восстановлению литовского государства в его прежних исторических границах и воззвание к проживавшим в этих границах полякам стремиться к этой цели в братском согласии с литовским и белорусским народами, а также призыв к полякам в Восточной Галиции мирно урегулировать споры с украинским народом до их окончательного разрешения авторитетными представителями обоих народов.

Эта программа люблинского правительства, построенная по образцу большевистских программ, готовила Польшу к присоединению Украины и Литвы к российским Советам. Не было также и недостатка в угрозах. В частности, в нем содержалось обещание объявить Регентский совет и сформированное им правительство вне закона, если они не подчинятся воле польского народа. При этом в таком случае их преследование и взятие в свои руки исполнительной власти провозглашалось обязанностью каждого гражданина польского государства. Таким образом, путь к террору и кровавым репрессиям был открыт.

Данное воззвание как члены временного правительства польской республики наряду с Дашиньским подписали Енджей Морачевский, Вацлав Серошевский и Станислав Тугут. Поставили под ним и подпись Витоса, который выразил по этому поводу протест. Кроме того, воззвание подписал также в качестве военного министра и Верховного главнокомандующего польскими вооруженными силами заместитель Пилсудского легионерский полковник Эдвард Рыдз-Смиглы.

Такое сводило значение воззвания к прокладыванию дороги к власти Пилсудскому. Освобожденный из магдебургской тюрьмы, он 10 ноября прибыл в Варшаву и обозначил себя спасителем люблинского правительства. Однако, несмотря на свою принадлежность к социалистическому лагерю, Пилсудский обладал слишком большим авторитетом и был чересчур озабочен своей миссией борьбы с Россией, чтобы следовать примеру Советов и вести к ним Польшу. Со своей стороны как спасителя его приветствовал и Регентский совет, который не смог создать правительство, способное в ходе борьбы с национал-демократами противостоять социалистам.

Член Регентского совета князь Здислав Любомирский отправился на вокзал встречать прибывавшего в Варшаву Пилсудского, а Регентский совет декретом от 11 ноября 1918 года передал ему военную власть и верховное командование польскими войсками. В тот же день Пилсудскому легко удалось договориться с совершенно разложившейся и стремившейся как можно скорее вернуться на родину немецкой армией об условиях ее максимально спокойного отбытия домой, что облегчило Безелеру покидание Польши.

В результате авторитет Пилсудского вырос еще больше, а Регентский совет окончательно утратил почву под ногами. Прокатившаяся же по улицам Варшавы демонстрация с криками «Долой Регентский совет!» и брошенные во двор дома архиепископа Варшавского и члена Регентского совета Каковского петарды сделали все остальное. 14 ноября Регентский совет самораспустился и передал свои обязанности Пилсудскому, возложив на него ответственность перед польским народом за «передачу власти в руки народного правительства», то есть правительства, установленного законодательным сеймом.

Вот так к верховной власти в Польше и пришел человек, который, покинув социалистический лагерь, вознамерился увлечь за собой народ для активного участия в мировой войне, но за которым в данном отношении последовала лишь малая его часть. Человек, который, создав легионы, позже распустил их, но имел за собой тайную Польскую военную организацию и поддержку социалистов, а также радикальных элементов. Единственный человек, чьего влияния боялись оккупировавшие Польшу немцы и которому они, бросив его в узилище в Магдебурге, уготовили ореол мученика.

Те же, кто во время войны отличался лишь пассивностью и только все отрицал, в погоне за властью проиграли, усыпив своими призывами многочисленный лагерь своих сторонников и выдвинув в последний момент демагогическую программу вместо того, чтобы предложить свою программу и ее отстаивать. При этом помещики в правительстве Свежинского, сформулировав идею создания народной Польши, ясно продемонстрировали, что их социальный слой перестал быть самостоятельным фактором в построении государства и что историческая польская традиция и консервативные принципы в предложенном ими варианте государственного строительства надежного защитника себе не найдут. Подчинившись Пилсудскому, они спасли себя от большевизма, но их надежды на него оправдались лишь отчасти. Пилсудский рассудил, что передавший ему бразды правления социальный слой слишком слаб, чтобы на него опереться, и поэтому оперся на лагерь, которым он до той поры руководил и на чью поддержку рассчитывал. Придя к власти неожиданно, он стал ее защищать от любой подрывной деятельности, охраняя тем самым общественный порядок, но при этом отказался от борьбы с радикальными элементами в деле защиты имущих классов, и в первую очередь помещиков.

Получив полную власть, Пилсудский объявил, что, принимая во внимание побеждающие на западе и востоке Европы мощные течения, он решил назначить председателем кабинета министров тогдашнего председателя временного правительства польской республики в Люблине Дашиньского, и оно немедленно ему подчинилось и самораспустилось. При этом Дашиньский получил от Пилсудского указание сотрудничать со всеми социальными элементами и поручение повысить эффективность работы своего кабинета за счет участия в нем выдающихся профессионалов, независимо от их политических убеждений.

Однако наиболее важным было его заявление о том, что сама суть временного правительства не допускает проведения глубоких социальных изменений, которые может принять только законодательный сейм. Поэтому это правительство обязано созвать в короткие, в несколько месяцев, сроки сейм и представить ему на рассмотрение проект создания высшей представительной власти, распространяющейся на все три раздела.

Содержание программы, однако, не сыграло большой роли в передаче поста главы правительства Дашиньскому, скомпрометировавшему себя новой легкомысленной выходкой в Люблине. Эта выходка привела к большому возмущению в Варшаве, вылившемуся в массовые уличные демонстрации и протесты прибывших накануне из Познани депутатов. Поэтому Дашиньский отказался принять на себя предложенный ему пост председателя кабинета министров, а вот ближайший соратник Пилсудского и бывший офицер польских легионов Морачевский на это согласился. При этом Пилсудский, полагая, что коалиционное правительство из-за разногласий политических партий создать невозможно и что оно, если и будет сформировано, не станет для него опорой, предпочел опереться на дисциплинированную и преданную ему партию социалистов и близкого к ней радикального крыла крестьянской партии.

22 ноября вышел в свет декрет, в котором Пилсудский объявил, что, как временный глава государства, берет на себя всю полноту власти в польской республике вплоть до созыва законодательного сейма. При этом коротко и ясно оглашенная им организация верховной власти носила явно диктаторский характер. Кроме социалистов, в кабинет министров вошли только представители радикального крыла крестьянской партии, так как галицкие ее члены во главе с Витосом от участия в правительстве отказались, потребовав, чтобы в кабинет вошли представители крестьянских, рабочих и подлинно демократических партий от всех польских земель.

Однако главное заключалось в их заявлении о том, что они оставляют за собой право на участие в правительстве, которое соответствовало бы значению и силе народа. Причем больше всего их раздражало присутствие в объявленном составе кабинета министров Станислава Тугута, вызывавшего опасение, что он не станет уважать право крестьян на владение индивидуальным хозяйством. Кроме того, в оппозицию ушли национал-демократы и все связанные с ними организации, которые немедленно заявили протест и свое несогласие с составом кабинета вынесли на улицу.

Между тем опиравшийся на Пилсудского кабинет министров не делал никаких выводов из критики в свой адрес и требований реконструкции или отставки и продолжал идти прежним курсом. Чтобы привлечь на свою сторону рабочих, он ввел восьмичасовой рабочий день и, не зная, как долго пробудет у руля власти, поспешил опубликовать 28 ноября закон о выборах в сейм.

Этот закон был основан на самых демократических принципах всеобщего равного избирательного права для мужчин и женщин с двадцати одного года со дня рождения. Голосование же по спискам кандидатов, сведения о которых предварительно должны были сообщаться в избирательных комиссиях, и распределение мандатов между отдельными списками на основании результатов голосования обеспечивали подавляющее большинство мест крестьянской и социалистической партиям. К тому же отказ от создания отдельных избирательных городских округов, за исключением Варшавы, приводил к тому, что городская интеллигенция растворялась в большой массе сельских избирателей.

Забегая вперед, следует заметить, что Польская республика возникла, не имея в своем названии слова «народная»¹⁸⁹, а Пилсудский, соглашаясь на вышеупомянутый избирательный закон, видимо, не понимал, что он не обеспечит его правлению постоянной поддержки крестьян, хотя они, ощущая помощь со стороны рабочих-социалистов, и почувствовали себя хозяевами положения. Ведь крупные и средние землевладельцы, а также буржуазия по новому избирательному закону лишились возможности избирать депутатов, поскольку не желали присягать демагогической политике и использовать в своих интересах остававшиеся социальные антагонизмы.

Между тем импровизировать с армией так же легко, как с избирательным законом, было невозможно. Еще Регентский совет убедился, что всеобщая воинская повинность поставленной задачи не решает. Поэтому 4 ноября он постановил призвать всех годных к ношению оружия польских офицеров в иностранных войсках, на территории Польши продолжать принимать добровольцев по всей стране и наполнять своими бойцами находившиеся ранее в составе австрийских войск польские линейные формирования, создавать из них более боеспособные воинские подразделения и начать организовывать в соответствующих военных округах полки и добровольческие эскадроны.

На этой основе по мере вывода немецких и австрийских войск и началось создание польской армии. Пилсудский же, придя к власти и став главнокомандующим, нашел себе помощника в лице некогда австрийского, а затем легионного генерала Станислава Шептицкого и учредил пять главных военных округов, командовать которыми назначил частично легионных полковников и частично генералов австрийской армии из числа поляков.

Такая организация должна была способствовать преодолению нехватки оружия, боеприпасов и снаряжения, поскольку удовлетворение нужд создаваемой польской армии ограничивалось запасами, остававшимися от покидавших территорию Польши немецких и австрийских войск. Ввоз же необходимых материалов из-за границы, особенно при отсутствии денег, представлял величайшую трудность. Кроме того, большую сложность представляла собой задача по объединению в монолитное войско составлявших его бывших легионов, австрийских и русских частей, отличавшихся друг от друга военной выучкой, и прежде всего боевым духом.

Поэтому для создания товарищеской атмосферы в войсках и облегчения службы Пилсудский распорядился сделать упор на устранение различий и трений между солдатами, а также на преодоление земляческих настроений в армии. Однако на практике все пошло иначе.

Дело заключалось в том, что Польская военная организация обеспечила ему многочисленный контингент добровольцев из числа офицеров и солдат, к которому присоединились многие бывшие легионеры после разгрома легионов. Естественно, что на них Пилсудский полагался больше всего и поэтому приказал создать из них отдельные воинские части. Кроме того, 29 декабря он распорядился провести на территории краковского главного военного округа обязательный набор в армию призывников четырех призывных возрастов для пополнения армии, воевавшей с украинцами в восточной части страны.

Польская армия формировалась в тяжелых условиях среди лишений и трений, но все же дело двигалось. Буквально через несколько месяцев после ухода немецких оккупантов польские вооруженные силы насчитывали уже несколько десятков тысяч человек, а каждый день сопровождался улучшением их организационной структуры. Однако до тех пор, пока армия не сформировалась, польские земли являлись ареной разгула бандитизма, погромов и беспорядков.

Наиболее ярко это проявилось в Галиции. Группа лиц, захватившая под видом ликвидационной комиссии власть в Кракове и развернувшая знамя уездного сепаратизма, не смогла удержать под контролем польские полки, возвращавшиеся из разбитой австрийской армии, не решилась начать вербовку личного состава, ввести и собирать соответствующие налоги и выступить на защиту оккупированного украинцами Львова. Эту заботу она переложила на плечи правительства в Варшаве, передав ему решение военных вопросов и возложив на него за них ответственность. При этом свою задачу она видела лишь в разрушении «австрийского» господства в Галиции, на которую распространялась ее власть, не понимая, что национальные интересы требуют сохранения находившейся в руках польских чиновников прежней администрации до тех пор, пока ее не заменит лучшая. Крестьянская же партия, следуя своим давним устремлениям, вообще решила передать власть крестьянскому правлению в каждом повяте.

В результате по требованию безответственных местных деятелей многие административные чиновники были уволены и заменены на людей, чья единственная квалификация порой заключалась лишь в умении служить инструментом какой-либо местной группировки. При этом в первую очередь разогнали австрийскую жандармерию, которая во время войны хотя и сурово обращалась с населением, но поддерживала порядок и общественную безопасность. Естественно, что такая реформа не добавила властям авторитета в глазах низших слоев общества. Ведь она способствовала появлению преступных банд, состоявших в основном из дезертиров, которые грабили жителей деревень и поселков, и в первую очередь евреев. Бандиты не щадили также товарные поезда, вследствие чего движение по железным дорогам, даже между Краковом и Львовом, часто останавливалось.

Пышным цветом расцвела и анархия. Причем наиболее ярким проявлением анархистского движения явилось создание крестьянами народного правительства в Тарнобжеге по наущению радикальных депутатов преподобного Оконя и Домбаля¹⁹⁰. Организованный ими сход уволил в округе всех чиновников прежней администрации и заменил их на своих людей. Усмирение же анархии стоило войскам немалых трудов.

Такая же картина наблюдалась и на территории бывшего Царства, где социалистические власти увольняли немецких и австрийских чиновников, иногда и поляков, и заменяли их своими сторонниками. Там анархия зашла так далеко, что стали наблюдаться даже набеги на поселки, где после удаления полицейских происходили сплошные грабежи торговых складов, преимущественно принадлежавших евреям.

В конце ноября в бывшем Люблинском воеводстве появились рабоче-крестьянские советы, а дворовая челядь начала захватывать земельные владения под видом раздела крупных имений. Некий же Лиссовский провозгласил в городе Пиньчув народную республику, спровоцировав там грабежи. Правительство, конечно, положило этому конец, но при этом проявило большую медлительность, избегая, насколько это было возможно, применения жестких мер.

Однако наиболее плачевным проявлением анархии в Царстве Польском явилось формирование групп боевиков, действовавших в интересах политических партий. Причем на одной стороне выступали боевики социалистической партии, а на другой – большевистской социал-демократии. Подобные боевые группы были созданы и действовали почти открыто даже в Варшаве. 29 декабря там прокатилась коммунистическая демонстрация, которая закончилась ее разгоном войсками с применением огнестрельного оружия, в результате чего было убито и ранено более десяти демонстрантов. Причем партии, выступавшие против социалистического кабинета, обвиняли его во всех этих проявлениях анархии, а кабинет, в свою очередь, хвастался тем, что только ему удалось сдержать анархистские элементы и предотвратить такие же потрясения, какие пережила Россия и даже Германия.

Самой большой раной на теле Польши была Восточная Галиция. Стоявшие на ее границе польские легионы под командованием Халлера свои позиции покинули, а часть их легионеров попала в австрийские тюрьмы. Австрийское же Верховное командование, передав управление войсками полякам в Кракове, передало одновременно 30 октября русинских солдат Украинскому национальному совету во Львове¹⁹¹. В результате уже 1 ноября этот совет с преданным ему войском с большой легкостью овладел Львовом, а затем и всеми повятами Восточной Галиции.

Во Львове украинскому правительству активное сопротивление оказала группа польской молодежи, которая, захватив у неприятеля оружие и боеприпасы, в кровопролитном бою овладела частью городской территории и, будучи полностью отрезанной от контактов с польским правительством и обществом в Кракове и Варшаве, героически ее защищала. Только 11 ноября достаточно крупная воинская часть польской армии при поддержке бронепоезда и артиллерии переправилась по мосту через реку Сан в Перемышле, а 23 ноября Львов был взят польскими войсками с применением тяжелой артиллерии.

Однако эта армия не была достаточно сильной, чтобы одним ударом занять остальную часть края. Связь Перемышля со Львовом еще не раз находилась под угрозой, а в конце декабря украинцы вновь предприняли наступление на Львов с целью его захвата. В результате Восточная Галиция превратилась в арену длительной и кровавой гражданской войны, в которой принимал участие русинский народ и в ходе которой от грабежей и убийств больше всего страдали польские меньшинства, оказавшиеся за пределами украинского фронта. При этом ситуация усугублялась тем, что образовавшаяся на Днепре Украинская республика в стремлении объединить все украинские земли отправляла свои вооруженные силы для вторжения в Волынь, Полесье и Холмщину.

При восстановлении польского контроля над Львовом выявилось одно весьма неприятное обстоятельство. Дело заключалось в том, что во время мировой войны евреи Галиции в своей ориентации раскололись. Одни продолжали идти вместе с поляками, а другие склонились на сторону украинцев, а когда те оккупировали Львов и Восточную Галицию, открыто их поддержали. Это вызвало возмущение у поляков, которые на протяжении всего своего правления в Галиции придерживались принципа равноправия по отношению к евреям и ожидали их ассимиляции. И когда украинцев вытеснили из Львова, возмущение против их союзников евреев достигло своего предела, вызвав в замутненном сознании поляков настоящий взрыв. Толпа напала на еврейский квартал, грабя и убивая евреев и поджигая их дома. Через некоторое время армия положила конец погрому, грабители были схвачены и отданы под суд. Однако львовский погром наложил мрачный отпечаток на народ, который сам под лозунгом предоставления свободы народам освобождался от многолетних страданий и угнетения.

Той неразберихой, в которой пребывала Польша, лучше всего воспользовалась провинция Позен. При известии о революции в Берлине и создании солдатских советов в германских войсках немецкую армию в провинции тоже охватило волнение, и ее солдаты перестали слушать свое начальство. Тогда 14 ноября польские депутаты германского и прусского парламентов сформировали комитет, который достиг соглашения с солдатскими советами германской армии в провинции Позен и получил допуск к ним польских делегатов.

Эти взбунтовавшиеся против немецкого правительства и его националистической политики советы заняли примиренческую позицию по отношению к польскому народу. С их согласия началась замена чиновников из числа скомпрометировавших себя хакатистов¹⁹² на поляков, включение поляков в состав городских советов и так далее.

Затем вышеназванный комитет расширился и был преобразован в Верховный народный совет, комиссариат которого 17 ноября издал воззвание, где объявил, что желает создать единую Польшу мирным путем. Причем еще до вывода разложившейся прусской армии польская организация стала настолько прочной, что 7 декабря в Познани вполне открыто начал работу окружной сейм, состоявший из депутатов прусского и немецкого парламентов, а также делегатов от до этого момента тайной организации Содружество польского народа.

Этот сейм в целом ряде резолюций высказался за создание коалиционного правительства, которому поручалось формирование армии и административных органов власти. Было принято также решение о проведении социальных реформ эволюционным путем без революционных встрясок. Причем было подчеркнуто, что, ожидая от западной коалиции скорейшего присоединения польских земель прусского раздела к польскому государству, депутаты считают, что без согласия поляков и без их сотрудничества вопрос о крае решен быть не может. В конце же своей работы сейм избрал Национальный совет в качестве исполнительного органа.

Этот совет призвал к созданию во всех повятах специальной «стражи» якобы для поддержания порядка. Однако, когда формирование этой «стражи» было завершено, он воспользовался первым же конфликтом с немецкими солдатами в Познани и 27 декабря 1918 года призвал к разоружению и выводу германских войск. Но эти войска были готовы к тому, что провинция Позен отпадет от Германии, и оказали решительное сопротивление на ее сильно онемеченных окраинах. При этом потери оказались относительно небольшими, и провинция Позен полностью перешла под контроль поляков. В Верхней же Силезии и Померании германский элемент был слишком силен, чтобы поляки решились на такую попытку, тем более что немцы не теряли надежды на то, что Антанта оставит им эти провинции.

Интенсивная борьба за власть, наиболее ослабившая государство в первые месяцы после его освобождения от иноземного гнета, велась, однако, не между польскими партиями в самой Польше, а между польским правительством в Варшаве и его противником Парижским комитетом. Франция, создав польскую армию, 20 марта 1918 года подчинила ее этому комитету, признав его законным представителем Польши с правом отправлять своих представителей в другие страны коалиции, а также правом выдачи паспортов и отказа в них полякам. Правительства Антанты принимали представителей комитета и получали от них информацию о Польше и условиях ее восстановления. Поэтому в связи с тем, что на Западе информация о Польше была весьма скудной и расплывчатой, комитет выполнял очень важную задачу. Кроме того, в случае победы западных государств он мог служить также и связующим звеном между польским правительством в Варшаве и правительствами Антанты.

Однако Парижский комитет и его руководитель Дмовский не понимали своего предназначения. Комитет, считая себя единственным полномочным польским правительством, не признал варшавское правительство и отказался выдвинуть в Польшу находившиеся в его распоряжении во Франции две дивизии в тот момент, когда она в них остро нуждалась. Он предавался иллюзиям, что как признанное за границей правительство вернется в Польшу вместе с созданной во Франции армией и возьмет власть в свои руки.

Однако правительства стран Антанты не поддержали стремление комитета начать борьбу с главой польского государства и стали настаивать на достижении между ними согласия. Ведь эти правительства не только не боялись бывших активистов, изображавшихся комитетом сторонниками побежденной Германии и уже не существовавшей к тому времени Австро-Венгрии, а, наоборот, видели для себя выгоду в привлечении их на свою сторону. Тем более что сразу же после вступления в должность Пилсудский, желая наладить отношения с зарубежными странами, уведомил все государства о существовании независимого польского государства, охватывающего все территории объединенной Польши, не забыв подчеркнуть, что это явилось результатом блестящих побед союзных армий.

Пилсудский тоже просил направить в Польшу созданную во Франции армию и не требовал абсолютного признания и подчинения со стороны Парижского комитета и его отделений в Лондоне и США. Вместо этого он настаивал на достижении согласия, предлагая комитету прислать своих уполномоченных. Причем в основу достижения согласия Пилсудский предлагал положить забвение и устранение всех разделивших поляков во время войны разногласий.

Однако Парижский комитет воспрепятствовал принятию французским правительством отправленной Пилсудским миссии и удержал польскую армию во Франции. Вместо этого он направил в Польшу в качестве своего делегата Станислава Грабского, но не с целью признать польское правительство и выступить в качестве его представительства в странах Антанты, а для того, чтобы ознакомить непосредственно самих поляков с задачами комитета. В результате после прибытия Грабского в Польшу противоборство национал-демократов не только с Пилсудским и находившимся у власти социалистическим правительством, но и со всеми прежними активистами партий консерваторов и демократов неизмеримо возросло. При этом поляков пытались убедить в необходимости их ликвидации, чтобы не пугать Антанту.

Между тем общественное мнение в Польше требовало установления отношений с государствами Антанты. Так, 20 декабря все партии, за исключением социалистов и радикального крыла Крестьянской партии, заявили, что «нерушимой волей и твердым требованием всего польского народа, связанного с союзными государствами общностью идей и исторической традицией, является его тесный союз с государствами коалиции, установленный во время войны и скрепленный братским оружием и пролитой братской кровью победоносного воинства, который остается в полной силе и после заключения мира». Затем по просьбе французского правительства, добивавшегося установления согласия в Польше, Пилсудский для переговоров с французским правительством и Парижским комитетом отправил в Париж новую миссию.

Тем временем обстановка в стране обострялась, а партийные страсти накалялись. При этом кабинет министров, когда внутренний заем потерпел неудачу и трудности со снабжением усилились, собрал последние силы, но не капитулировал. Правда, 29 декабря Морачевский для укрепления своих позиций частично изменил состав кабинета, включив в него нескольких последователей Сталинского из галицкого радикального крыла Крестьянской партии. Но это не добавило ему ни уважения в народе, ни силы.

В такой обстановке в Гданьск на французском корабле прибыл член польского Парижского комитета Падеревский, откуда отправился в Познань, где его торжественно приняли, а затем, также торжественно встречаемый на всех крупных станциях, поехал в Варшаву. 4 января он явился к Пилсудскому, но разговор не состоялся, и вечером того же дня Падеревский на несколько дней уехал в Краков. Тем временем в ночь с 4 на 5 января 1919 года в Варшаве вспыхнул путч.

Во главе этого заговора стояли национал-демократы князь Евстафий Сапега, доктор Дымовский и Ежи Здзиховский, которые использовали для достижения своих целей бывшего легионера полковника Янушайтиса и некоторое число офицеров. Под их командованием подразделения 21-го пехотного полка и кадетского училища заняли под штаб-квартиру заговорщиков здание комендатуры и отправились арестовывать начальника Генерального штаба Шептицкого, преданных Пилсудскому офицеров и министров. При этом в отданном им приказе говорилось, что главнокомандующим Войска польского является Халлер, а начальником его штаба – генерал Довбор-Мусницкий.

Им действительно удалось арестовать премьер-министра Морачевского и министров Василевского и Тугута и запереть их в помещении национал-демократического союза «Развитие». А вот генералов взять под стражу у них не получилось. Солдаты, осознав, что путч направлен против Пилсудского, отказались выполнять приказы заговорщиков. Комендант города Завадский вырвался на свободу и поднял гарнизон по тревоге. Генерал же Шептицкий просто обратился к пришедшим его арестовывать в гостинице «Бристоль» солдатам и убедил их не участвовать в бунте. Затем во главе этих солдат он прибыл к зданию комендатуры и, подчинив себе стоявшие перед ним подразделения, занял здание и арестовал находившихся в нем заговорщиков. В итоге путч провалился, а затеявшие его политики оказались в глупом положении.

Между тем общественному мнению стран Антанты противоборство двух польских правительств стало надоедать. В результате Падеревскому и главе государства Пилсудскому удалось прийти к соглашению. 16 января Пилсудский отправил кабинет Морачевского в отставку и поручил Падеревскому сформировать правительство из не имевших к политике отношения профессионалов. В свою очередь, Парижский комитет признал польское правительство в Варшаве. При этом Падеревский и Дмовский получили мандат от польского правительства на участие в мирной конференции в качестве официальных посланников. Заместителем же Падеревского Пилсудский назначил социалиста Длуского, а сам Парижский комитет пополнился несколькими назначенными Пил судским членами. Кроме того, было принято решение о возвращении польской армии из Франции на родину.

21 января Парижский комитет уведомил правительства стран Антанты о признании им сформированного Падеревским в Польше правительства, а Падеревский, в свою очередь, уже как министр иностранных дел поставил в известность комитет о том, что признает его представителем интересов страны при правительствах стран Антанты и Швейцарии. На этом вопрос никому не нужного и столь вредного противоборства с главой государства был улажен, и государства коалиции немедленно направили свои миссии в Польшу.

Назначенные ранее на 26 января выборы депутатов в сейм прошли спокойно и без нарушений. И уже 10 февраля 1919 года сейм собрался в Варшаве в полном составе, единогласно приняв 20 февраля резолюцию о главе государства.

В этой резолюции сейм рассмотрел заявление Юзефа Пилсудского о том, что он передает в руки сейма должность главы государства, выразил ему благодарность за его усилия по выполнению своих обязанностей на службе отечеству и поручил ему продолжать исполнять обязанности главы государства до законного принятия конституции, которая определит основные положения об организации высшей власти государства. В то же время полномочия главы государства сейм весьма существенно ограничил следующими положениями:

1) верховной и законодательной властью в государстве является законодательный сейм. Законы обнародуются маршалком с контрассигнацией председателя кабинета министров и соответствующего министра-специалиста;

2) глава государства является представителем страны и высшим должностным лицом по исполнению постановлений сейма по гражданским и военным вопросам;

3) глава государства назначает правительство в полном составе по соглашению с сеймом;

4) глава государства, а также правительство отвечают перед сеймом за исполнение своих должностных обязанностей;

5) каждый государственный акт главы государства требует наличия подписи соответствующего министра.

23 февраля сейм дополнил вышеупомянутую резолюцию постановлением о том, что выдача билетов польской ссудной кассы или других билетов, обременяющих государственную казну, как и получение государственных займов, а также принятие государством финансовых гарантий не может осуществляться без предварительного разрешения сейма.

Таким образом, Пилсудский перестал быть диктатором. Отстраненный от издания законов, он превратился в чиновника исполнительной власти, ограниченного исполнением принятых сеймом законов и ответственного перед ним, ограниченным деятельностью правительства, назначение которого необходимо было согласовывать с сеймом. Принцип равновесия властей был нарушен в пользу всевластия сейма.

В принятии подобной резолюции, получившей название «малой конституции» и которая должна была быть временной, но действовала более двух лет, четко проявилось стремление ультрадемокра-тических депутатов и партий к вседозволенности сейма, а также недоверие национал-демократов к Пилсудскому, что толкало их к ограничению власти главы государства. При этом озабоченный поддержанием своей популярности Падеревский и его правительство не осмеливались противостоять таким устремлениям.

Тем не менее принятие «малой конституции» способствовало признанию польского государства правительствами стран Антанты. Таким образом, какими бы ни были ошибки Пилсудского, но за три месяца после прихода к власти он через все бури, которым подвергалась Польша снаружи и внутри, привел страну в ту гавань, каковой для нее должен был стать законодательный, а точнее, конституционный сейм. Все устремления и борьба храбрецов, партий и людей подчинились воле народа, который, оправившись от разделов, хотел видеть выражение своего единства и силы в сейме и главе государства. И не было вины народа в том, что гавань, в которую пришел государственный корабль, в результате изданного указом Пилсудского избирательного закона оказалась лишенной дамбы, которой порты защищаются от напора бурных волн.

18 января 1919 года начала работу Парижская мирная конференция, При этом допущенная на нее наряду с другими миссиями союзнических государств польская делегация равными с ними правами не обладала. Право голоса на ней имели только главные державы: Франция, Англия, Италия, США и Япония. Они образовали так называемый Верховный совет, в который вошли президент США и премьер-министры других правительств. Однако все основные вопросы решал совет, состоявший из глав пяти вышеназванных стран. Представители же других государств допускались на заседания только по вопросам, непосредственно их касавшимся.

Они выдвигали и отстаивали там свои требования, но решение принималось в их отсутствие. Их просто вызывали на торжественные собрания, на которых они должны были без обсуждения соглашаться с уже принятыми Верховным советом решениями и подписывать соответствующие документы.

Таким представителем от Польши являлся Дмовский, который еще перед открытием конференции как председатель Парижского комитета в обширных докладных записках излагал польские требования и пожелания коалиционным правительствам и более или менее успешно их обосновывал. В записке же от 8 октября, уже не выдвигая на первый план этнографический принцип, на который он прежде опирался, Дмовский сделал ставку на необходимость создания сильного, вполне самостоятельного и способного позаботиться о себе польского государства, с тем «чтобы оно стало бастионом против немецкого натиска и в то же время защищало себя от стремящихся разделить его сил». Под последними подразумевалась, вероятно, Россия.

Для этого, как значилось в записке, «Польша должна была обладать обширной территорией с большим населением, а ее границы отвечать географическим требованиям по обеспечению независимости от соседей». Однако польское население при этом в таком государстве должно было быть достаточно монолитным. Ведь поляки тогда были слишком слабыми, чтобы успешно управлять всей территорией соседних восточных округов. А поскольку там не было достаточно сильного другого культурного элемента, то политическая программа этих восточных польских губерний становилась почти неразрешимой – создание независимого литовского (в исторических границах) и украинского государства означало бы либо анархию, либо господство немцев-иноземцев. Возвращение же этих земель России повлекло бы за собой анархию в интеллектуальном и экономическом плане. А восстановление Польши на всей территории обременило бы польское государство непосильной задачей и лишило бы его внутренней сплоченности, необходимой для каждого государства, и в особенности для Польши, ближайшего соседа Германии.

Таким образом, у этой проблемы не было хорошего решения и требовалось выбрать то, что несло бы с собой наименьшее количество недостатков. Такое могло быть достигнуто путем разделения территории восточных польских провинций на две части. При этом западную часть, где польский элемент являлся более многочисленным, а польское влияние подавляющим, требовалось отнести к польскому государству, а восточную часть оставить во владении России. Причем территорию, в северной части которой большинство жителей говорило на литовском языке, надлежало организовать как отдельную страну, связанную с польским государством на основе автономии.

Конечно, такое предложение, нашедшее отражение в записке Дмовского, противоречило принципу самоопределения каждой нации, являвшемуся краеугольным камнем политики и просветительской деятельности Вильсона. Ведь восстановление Великой Польши вопреки принципам Вильсона неизбежно затрагивало несколько миллионов немцев и еще больше белорусов и малороссов. Поэтому выход из такого трудного положения был только один – возврат к исторической польской традиции, то есть к автономии и федерации объединившихся с Польшей народов.

Под таким соусом она могла требовать возврата Данцига, а также, выходя за пределы своих исторических границ, Верхнюю Силезию, как необходимый ей угольный бассейн и несущую угрозу Польше и всему миру территорию, пока она находится у Германии. При этом, отражая вторжение большевиков и освобождая от их власти белорусов или украинцев, под лозунгом их автономии или федерации с ними Польша могла рассчитывать на симпатии Антанты и на удовлетворение своих требований. Однако Дмовский вместе со всем своим национал-демократическим лагерем не принимал во внимание подобные политические веяния и начисто исключал возможность федерации или автономии требуемых Польшей на конференции земель, выдвигая во внутренней политике постулат о беспощадном ополячивании русинов.

Следует заметить, что польские требования, выходившие за рамки выдвинутых Вильсоном принципов мира, не были для конференции чем-то экстраординарным. Конгресс неоднократно учитывал требования, продиктованные политическими интересами государств и народов. Так, Англия и Франция взяли под свой протекторат различные германские колонии и турецкие провинции, а Италия после занятия австрийского Тироля, полуострова Истрия и Далмации¹⁹³ вышла за этнографические границы. Наилучшим же примером учета политических требований явилось присоединение к чешскому государству немецких, польских, словенских и даже русских областей, причем последних для того, чтобы открыть чехам прямое сообщение с Россией через Восточную Галицию.

Однако если лидер чешской нации Масарик смог договориться с коалицией обо всех этих требованиях, то предложения Дмовского натолкнулись на упорное сопротивление со стороны того или иного участника конференции. Так, английский премьер-министр Ллойд Джордж не желал, чтобы Польша стала сильной и великой, так как знал, что она вступит в союз с Францией, которая господствовала на континенте. Поэтому он и выступил против присоединения к Польше Гданьска и немецких округов на правом берегу Вислы, соглашаясь только на предоставление Польше строго ограниченного протектората над «вольным городом» Гданьском. По этой же причине Ллойд Джордж препятствовал передаче Польше Верхней Силезии и округов Восточной Пруссии, требуя, чтобы данный вопрос был решен в ходе голосования проживавших там людей.

Французский же премьер-министр Клемансо не оказал твердого сопротивления требованиям англичан, так как боялся, что они выступят против французских требований. При этом меньше всего подлежит пониманию то, что французское правительство, вероятно не осознавая этого, еще перед началом конференции заявило о передаче чехам всей Тешинской Силезии, за исключением одного заселенного поляками округа, и продолжало упорно придерживаться этого обещания уже в ходе конференции.

Наряду с этим и французский, и английский премьер-министры проявили большую заботу о том, чтобы не оттолкнуть своего недавнего союзника Россию, хотя, заключив мир с Германией в Брест-Литовске, она от них отвернулась. При этом, поддерживая контрреволюцию царских генералов, боровшихся за реставрацию царизма, они рассчитывали на их скорую победу. Поэтому Клемансо и Ллойд Джордж и не хотели предоставлять Польше другую границу, кроме той, на которую Россия согласилась в своем воззвании к полякам от 30 марта 1917 года. В результате на конференции по польскому вопросу победила позиция об установлении границ Польши по этнографическому принципу, с которой Вильсон, несомненно, был согласен.

Когда до Польши дошла весть о том, что Дмовский проигрывает по всем пунктам, Падеревский, чьи обязанности председателя кабинета министров удерживали его в Варшаве, отправился в Париж. Там он убедился в том, что заявление Пилсудского о предоставлении проживавшим в Литве народам свободы по решению своей судьбы произвело на коалицию наилучшее впечатление. Однако оно было испорчено резолюцией сейма, содержавшей требование объединения Литвы с Польшей в единое государство. Тогда Падеревский без всяких колебаний вернулся в Варшаву и, представив сейму весь ужас грозившей стране опасности, 23 мая добился принятия новой резолюции, предоставившей каждой нации право решать свою судьбу.

Однако эта резолюция была принята слишком поздно, и Падеревскому не удалось добиться изменения уже принятых решений.

Плебисцит в Силезии, против которого он выступал наиболее решительно, было решено провести. Конечно, Гданьск и польскую Померанию, соединявшую Германию с Восточной Пруссией, немцы не получили, но Гданьск должен был стать «вольным городом» под польским протекторатом. Границы же Польши и Германии были скорректированы по этнографическому признаку.

28 июня 1919 года коалиция подписала в Версале договор с Германией. Под ним поставили свои подписи также Дмовский и Падеревский. Кроме того, коалиция навязала Польше дополнительный договор, в котором были закреплены различные национальные и конфессиональные права проживавших на территории Польши немцев и евреев, то есть меньшинств.

Прорабатывая договор с Германской империей, конференция занималась также разделом объединенной Австро-Венгрии между соседними государствами: Италией, Сербией, Румынией – и созданием чехословацкого государства. Результаты этой деятельности были облечены в форму договора, заключенного в Сен-Жермен-ан-Лей 10 сентября 1919 года с усеченной Германо-Австрийской республикой, и договора, заключенного в Большом Трианонском дворце Версаля 4 июня 1920 года с тоже усеченной Венгрией. Эти оба договора касались Польши напрямую, потому что мирная конференция должна была решить в них вопрос о передаче Польше Галиции и урегулировать спор между Польшей и Чехословакией по поводу Тешинской Силезии, Оравы¹⁹⁴ и Спиша¹⁹⁵.

Чехи, явно не уверенные в своей победе, но видя, что польская армия занята отражением украинских атак на Львов, стычками на границе бывшей провинции Позен и подготовкой к походу на Литву, решили этим воспользоваться и захватить Тешин. Их армия, сформированная так же, как и польская, во Франции, частично под командованием французских офицеров поспешно вернулась на родину, а затем атаковала железнодорожную станцию в городе Богумин. Польские войска, оказывая ожесточенное сопротивление, отступили и от Тешина, но 30 января столкновение у города Скочув переломило ситуацию в их пользу.

Тогда польское правительство выразило протест по поводу чешского вторжения и обратилось к конференции с просьбой вмешаться. Со своей стороны конференция приложила все усилия, чтобы уладить дело, и, в конце концов, решила доверить судьбу Силезии, Спиша и Оравы плебисциту.

Труднее всего было добиться от конференции присоединения к Польше Восточной Галиции, так как там с момента передачи ее Австрией украинцам шла кровопролитная гражданская война. Польское правительство, изгнав украинцев из Львова и отстояв его связь через Перемышль с польской территорией на западе Галиции, долго не могло положить конец этой войне. И связано это было с тем, что оно направило новообразованную армию главным образом на север, чтобы отбить у России и вернуть себе Вильно и Литву. Лишь когда в мае 1919 года в Польшу прибыла сформированная во Франции польская армия под командованием Халлера, польскому правительству удалось заставить украинцев прекратить боевые действия. Однако это не убедило конференцию передать Польше территорию, где шла война. Все усилия, предпринимавшиеся польскими делегатами по данному вопросу, разбились о требования наделения Восточной Галиции настолько широкой политической автономией, что она предоставляла преимущество украинцам. Тогда Падеревский, не зная подлинной сути дела, представил проект, который это преимущество не ликвидировал. Хорошо еще, что в декабре 1919 года решение по этому вопросу было отложено.

Не удалось польской делегации продвинуться и в решении вопроса по определению границы, которая отделяла бы Польшу от России. Конференция не решалась выйти за рамки этнографической границы, но и не спешила ее устанавливать, так как в течение года положение дел в зоне боевых действий на востоке оставалось неопределенным. Русская контрреволюция обещанной победы не добилась, а большевистские власти, с которыми коалиция разорвала отношения, укрепились.

В феврале 1919 года, когда после установления отношений с Францией из нее в Польшу стали поступать военные материалы, польская армия укрепилась настолько, что могла приступить к оккупации восточных окраин, ломая любое сопротивление там большевиков, которым с другой стороны угрожали войска контрреволюции. Уже в феврале, продвигаясь несколькими группами, Войско польское заняло Брест-Литовск и Белосток, в марте Пинск, в апреле Лиду и Новогрудок, а 19 апреля Вильно. В мае оно продвинулось к Березине и захватило Швенченис и на юге Луцк, дойдя до реки Стыр. В июле польские войска в Полесье дошли до города Лунинец, проведя перегруппировку и укрепившись по всей границе.

Однако эти успехи польского оружия не нашли полной поддержки у западной коалиции, поскольку Польша стремилась закрепить за собой завоеванные территории. Поэтому дальнейшее увязывание вопросов относительно обозначения границы, которую конференция обозначила в Версальском договоре, стало ее компрометировать, и тогда Верховный совет Антанты окончательно рассмотрел проект, принятый еще в апреле комиссией по польским делам, и 8 декабря 1919 года вынес решение следующего содержания: «Признавая, что нынешнее состояние политической неопределенности, в которой находится польский народ, должно быть прекращено как можно скорее, и не предрешая дальнейших решений, которые окончательно определят границы Польши, главные союзные и объединившиеся державы заявляют, что с этого момента они признают за польским правительством право… организовать надлежащее управление территориями бывшей Российской империи, расположенными к западу от описанной ниже линии».

Границы этой линии включали в себя Царство Польское, за исключением населенной литовцами северной части Сувалкской губернии, и три польских уезда Гродненской губернии: Белостокский, Бельский и Сокольский. Таким образом, это была строго этнографическая граница, названная по фамилии ее автора «линией Керзона».

Однако, читая в принятой на конференции резолюции о том, что коалиция не предрешает «дальнейших решений, которые окончательно определят границы Польши» на востоке, поляки понимали, что эти решения будут зависеть от исхода их противоборства с Россией.

В течение года работа по совершенствованию организационной структуры армии ознаменовалась большими успехами. Исчезли, влившись в нее, различные войсковые формирования. Вошла в ее состав и армия Халлера, предварительно демобилизовав отслуживших свои сроки солдат, а также сформировавшаяся по собственному почину на территории бывшей провинции Позен армия Довбор-Мусницкого. Влились в Войско польское и различные польские воинские части, сформированные в России во время революции и контрреволюции. Из последних самыми крупными являлись соединение под командованием генерала Желиговского, а также формирования из Сибири и Мурманска.

В результате возникла единая польская армия, удовлетворявшая, не считаясь с затратами, все свои без исключения потребности в вооружении и обмундировании за счет поставок из-за границы. В обучении же ее помогала военная миссия во главе с генералом Анри, присланная из Франции. В итоге в начале 1920 года польские вооруженные силы насчитывали уже двадцать пехотных дивизий и семь конных бригад.

Пилсудский, как глава государства и главнокомандующий, полагал, что с такой армией он сможет сломить Россию и помочь украинцам и белорусам создать отдельные федеративно связанные с Польшей государства, а также склонить литовцев к вступлению в эту федерацию. Это была уходившая корнями в историю Польши великая цель, которая однозначно решила бы задачу по обеспечению ее внутреннего спокойствия и безопасности от восточных соседей. Однако добиться такого можно было только ценой огромных патриотических усилий и постановкой всего на карту. Но ни национал-демократы, ни социалисты допускать до этого не хотели.

При этом национал-демократы призывали установить контакты с лидерами русской контрреволюции Колчаком и Деникиным, утверждая, что, пока Россия нуждается в помощи поляков в борьбе с большевиками, с ней будет легко договориться по многим деликатным и спорным вопросам. Социалистическая же партия, влияние которой на трудящиеся массы грозило заметно снизиться из-за коммунистической пропаганды и желавшая переиграть эту пропаганду, в момент взятия польской армией Минска 19 сентября 1919 года выступила с призывом «Долой войну!», призывая к немедленному разоружению и роспуску войска. При этом социалисты утверждали, что польская армия воюет не за обеспечение границ и независимость Польши, а за интересы «зубров», то есть польской шляхты, владеющей землями на российских окраинах и радеющей о новых территориях для колонизации и прибылях польских и иностранных капиталистов. Одновременно они заверяли, что большевики уважают стремление к самоопределению украинцев, литовцев, латышей и поляков, проживавших к востоку от польских границ.

Эти настроения нашли отклик в ходе широкой дискуссии по обсуждению вопросов вступления в мирные переговоры на образованной совместной комиссии по иностранным и военным делам, а также в принятом ей решении о создании подкомиссии по формулированию целей войны. При этом Пилсудский приложил немало усилий, чтобы отговорить комиссию от подобных пацифистских выводов как раз тогда, когда польские войска обороняли переправы через Двину и Березину в суровых условиях северной зимы.

Между тем Литва со столицей в Ковно (Каунасе), домогаясь Вильно (Вильнюса), вела себя по отношению к Польше вызывающе, и все попытки Пилсудского через Лигу Наций склонить ее к вступлению в федерацию не давали никакого эффекта.

Зато с Приднепровской Украиной для федерации с Польшей открылись достаточно большие перспективы. Ее армия, зажатая в огневые клещи с севера большевистской Россией и контрреволюционным генералом Деникиным с юга, оставила Киев и Одессу, и ее командующий атаман Петлюра начал искать поддержку у польских войск на Волыни и на реке Збруч. Поэтому Пилсудский, не считаясь с мнением национал-демократов, поддерживал с ним отношения и, оговорив в договоре, что граница между Польшей и Украиной впредь будет пролегать по реке Збруч, помог Петлюре сформировать вспомогательную армию. Точно так же на севере он оказал помощь генералу Балаховичу¹⁹⁶ в формировании белорусской армии.

Закончив военные приготовления, Пилсудский в конце апреля 1920 года начал мощное наступление на Волыни и, разгромив войска Советов, занял Житомир, где обратился с воззванием ко всем жителям Украины. В этом воззвании он заявил, что польские войска выгонят иноземных захватчиков с территории проживания украинского народа и тогда украинцы сами определят свою дальнейшую судьбу. Польские же солдаты вернутся в пределы Польской республики сразу после того, как национальное правительство Украинской Народной Республики вернет к жизни государственную власть и сформирует украинскую армию, способную защитить страну от нового вторжения. Аналогичное воззвание озвучил и главный атаман Петлюра.

Польская армия быстрыми темпами продвигалась вперед и уже 8 мая во главе с Пилсудским вместе с украинской воинской частью заняла Киев и овладела плацдармом на левом берегу Днепра.

Однако национал-демократы, продолжая критиковать в сейме и прессе продолжение войны и в особенности наступление на Киев, ослабляли боевой дух в сражавшихся частях, поскольку их газеты попадали на фронт. В результате изнуренная суровой зимой и затяжными боями армия, не чувствуя поддержки в обществе, была деморализована и утратила способность обороняться. Советы же, разгромив Деникина, неожиданно ударили с такой силой, какой поляки от них не ожидали. Они направили свои лучшие соединения, преимущественно кавалерийские, под командованием Буденного на освобождение Киева. Эта армия, прорвав слабую линию обороны польских войск, вышла им в тыл и заставила их отступить из Киева. Заняв город 11 июня, она неудержимо двинулась дальше по Волыни, дойдя до самого Львова.

Ранее, в мае, северная польская армия под командованием генерала Шептицкого, заняв позиции вдоль Двины и Березены, смогла отразить наступление российских войск, но сдержать их новый натиск крупными силами, предпринятый в июне, оказалась уже не в состоянии. Часть ее, постоянно отступая, еще пыталась обороняться, но другая ее часть на западе была рассеяна, что позволило армии Советов занять 14 июля Вильно, а 20 июля Гродно. Польские же солдаты, которые раньше бодро и смело шли вперед, теперь, утратив боевой дух, с боями отступали, а порой в панике бежали.

В результате план Пилсудского по созданию федеративного государства из-за поражения польских войск провалился. Не нашел он и понимания в польском обществе, расколотом под воздействием доктрины национал-демократов.

Страшные известия о катастрофе польской армии, о переходе противником границ Польши и грозящей Варшаве угрозе положили конец пацифистским дискуссиям и отрезвили общество, которое только тогда осознало, что означает для народа война и как ее следует вести.

1 июля 1920 года сейм создал Государственный совет обороны, в состав которого вошли глава государства, маршалок сейма, десять назначенных сеймом депутатов, премьер-министр, три министра, а также три армейских представителя по назначению главнокомандующего польскими войсками. Этому совету сейм предоставил право принимать решения по всем вопросам, связанным с ведением войны и заключением мира.

Его первым актом явился указ о призыве добровольцев в сражающуюся армию, и эта мера в борьбе с поразившими войска пороками оказалась очень эффективной – отсутствием или исчезновением патриотической самоотдачи и рвения. Добровольцы, в основном из числа интеллигенции, вступавшие в ряды деморализованных вооруженных сил, привносили в них столь необходимое чувство патриотизма. Причем во главе процесса вербовки был поставлен популярный командующий прибывшими из Франции войсками Юзеф Халлер.

Когда же депутаты от Крестьянской партии во главе с Витосом выдвинули проведение аграрной реформы в качестве условия привлечения для защиты отечества всего сельского населения, сейм 10 июля единогласно принял решение ее осуществить. Затем, чуть позже, при смене кабинета министров сейм поставил во главе правительства депутата от Крестьянской партии Витоса, назначив его заместителем социалиста Дашинского.

В ходе организации обороны польское правительство обратилось за помощью к Антанте, Верховный совет которой заседал в бельгийском городе Спа. Тот же, воспользовавшись тяжелым положением Польши, поставил оказание помощи, в основном военной техникой, в зависимость от принятия польским правительством трех условий:

1. Согласия на перемирие с одновременным отходом польской армии к этнографической границе, установленной 8 декабря 1919 года (возврат Вильно литовцам), а в Восточной Галиции – с остановкой на рубеже, достигнутом ко дню заключения перемирия.

2. Отправки своего полномочного представителя на конференцию в Лондоне для обсуждения вопросов, связанных с установлением мира между Россией и ее европейскими соседями.

3. Согласия с решениями Верховного совета по литовской границе, будущему Восточной Галиции, тешинскому вопросу и условиями предстоящего гданьско-польского договора.

Эти тяжелые для Польши условия польский представитель Владислав Грабский, занимавший тогда должность премьер-министра, подписал, чем Антанта незамедлительно воспользовалась. Уже 11 июля были определены принципы союза вольного города Данцига с Польшей, а 28 июля обозначена граница между Польшей и Чехословакией в Тешинской Силезии, по которой чехам передавалась заселенная поляками территория, шахта в районе города Карвина и идущая через Тешин в Словакию железная дорога. Когда же Россия отвергла предложенное Англией перемирие, Антанта стала переправлять в Польшу через Данциг военное снаряжение и боеприпасы, а Франция направила ей в помощь генерала Вейгана с многочисленным отрядом французских офицеров.

Под председательством главнокомандующего Пилсудского стали проводиться совещания по планированию отпора наступавшим советским войскам, в которых принимали участие генерал Вейган, начальник Генерального штаба генерал Розвадовский и военный министр Соснковский.

Найдя в лице Розвадовского опытного помощника, 6 августа Пилсудский принял решение по ведению кампании. План состоял в том, чтобы в окопах возле Варшавы оказать сопротивление наступавшим русским, выиграв тем самым время для формирования отдельной армии возле реки Вепш, а затем ударить в тыл штурмовавшим Варшаву русским войскам. Поставив генерала Юзефа Халлера во главе оборонявших город сил, Пилсудский принял командование над армией, создаваемой возле реки Вепш.

План казался блестящим, но требовавшим тесного сотрудничества всех генералов, командовавших войсками на нескольких участках предстоящего сражения. Причем неудача на одном участке могла привести к общему поражению. Однако все генералы отлично справились со своей задачей.

Российский полководец Тухачевский направил свои главные силы на северный фланг Польского фронта, а одной из своих армий приказал обойти Варшаву и переправиться через Вислу в районе города Плоцк. Двум же другим армиям он приказал нанести удар непосредственно по Варшаве. При этом генерал Владислав Сикорский, стоявший со своими войсками возле крепости Модлин, не имел достаточно сил, чтобы помешать прорыву русских на запад. Однако, получив подкрепление, он ударил на реке Вкра во фланг штурмовавшим Варшаву русским армиям и помог генералам Латинику и Желиговскому отразить атаку уже ворвавшихся через город Радзымин в польские окопы русских. На подступах к польским позициям в четырехдневном сражении, продолжавшемся с 12 по 16 августа, русская армия была обескровлена.

К тому времени польские войска закончили сосредоточение на реке Вепш, а генерал Зелинский разбил угрожавшие с востока русские части, вытеснил их за реку Буг и соединился с основными силами на реке Вепш. Затем поляки под личным командованием Пилсудского четырьмя колоннами устремились на север и, ударив русским в тыл под Варшавой, полностью их разгромили. Одновременно генерал Сикорский, повернув на север, перерезал пути отхода русской армии, подошедшей к городу Плоцк, и поставил ее перед выбором – либо сдаться, либо перейти прусскую границу.

Между тем тылам войск Пилсудского начал угрожать русский генерал Буденный, который, наступая из-под Киева на Львов, внезапно устремился на север, к городу Замосць, где, встретив сопротивление, был остановлен. Его догнал оставленный для защиты Львова генерал Станислав Халлер, а с севера на него устремился генерал Сикорский. В результате Буденному лишь с большим трудом удалось избежать грозящего окружения, отойдя в сторону Волыни.

На этот раз поляки смогли не только одержать победу, но и воспользоваться ее плодами. Отступавшие разбитые советские войска польская армия преследовала и в Литве, и в Полесье, и на Волыни. В нескольких местах она встретила сопротивление и, не считая мелких стычек, провела два крупных сражения. В частности, на Волыни 12 сентября 1920 года произошел кровопролитный бой с армией Буденного, закончившийся ее разгромом и захватом треугольника крепостей. Однако наиболее крупное сражение провела северная польская армия под командованием Пилсудского. Возле города Неман и главным образом Лида она столкнулась с наскоро сформированной русской армией и разбила ее, заняв не только рубеж от Немана до Лиды, но и продвинувшись значительно дальше. При этом польские войска в ходе крупных сражений и мелких стычек брали тысячи пленных и захватывали много боевой техники. Город же Вильно, который во время большевистского нашествия захватили союзные с Советами власти литовского государства, 8 октября занял генерал Желиговский.

Однако прежде, чем польские войска продвинулись дальше, советская делегация согласилась на условия мира и перемирия с 18 октября 1920 года. Затем на их основе уже 18 марта 1921 года в Риге был заключен окончательный мир. По этому договору Польше передавалась значительная площадь земли, потому что теперь граница между Польшей и Россией стала проходить от реки Збруч на север вплоть до Даугавы, пересекая Волынь, Подляшье и Белоруссию.

В результате Польша с тридцатью миллионами человек населения превратилась в крупное государство на севере Восточной Европы, а ее положение среди европейских стран в корне изменилось. Ведь если до той поры, возрожденная не собственными усилиями, а решением победившей западной коалиции, она не внушала уверенности в своих силах и жизнеспособности, то теперь весь мир стал смотреть на нее по-иному. Едва возродившись, Польша уже одержала победу над своим могущественным соседом и отразила натиск большевизма, угрожавшего всему Западу и его цивилизации.

Первой это поняла Франция и 19 февраля 1921 года подписала с Польшей договор, по которому оба государства обязывались проводить согласованную внешнюю политику, оказывать друг другу помощь в решении экономических вопросов и в случае нападения совместно оборонять свою территорию. Подобный союз затем был заключен с Румынией, а с Прибалтийскими странами – установлены отношения.

Заметно усилилась Польша после присоединения к ней Силезии. Однако в Тешинской Силезии к ней перешли не все польские земли, так как 28 июля 1920 года в самый горький для Польши час Антанта признала значительную ее часть за Чехией. При этом Франция, связанная предыдущим договором, действовала в данном вопросе в ее пользу, но в случае с Верхней Силезией выступала на стороне Польши. Причем нежелание Англии и следующих за ней итальянцев передать Польше Силезию и ее богатые угольные копи проявилось во время организованного Антантой плебисцита настолько ясно, что польское население трижды хваталось за оружие в порядке самообороны, а после плебисцита 20 марта 1921 года силой заняло территорию, где поляки составляли большинство.

Тогда Антанта, предотвратив войну между Польшей и Германией, 19 октября 1921 года с небольшими изменениями все же передала эту территорию Польше, которая в результате получила крупное угольное месторождение, ставшее важным фактором ее экспорта и основой польской металлургической промышленности. При этом чуть раньше, в январе 1920 года, польское государство приобрело вторую основу своей державной позиции – выход к морю.

На основании положений Версальского мирного договора немецкие войска ушли, а польские заняли польскую Померанию, а также несколько поселков на правом берегу Вислы. Из всего этого было образовано Поморское воеводство со столицей в городе Торунь. Однако Вольный город Гданьск закрывал устье Вислы, и польская сторона была вынуждена довольствоваться предоставленными ей Антантой правами в порту Гданьска.

Однако, постоянно сталкиваясь с нежеланием обслуживать польские суда в немецком городе и постоянными спорами с целью ограничения прав Польши, польское правительство уже в 1922 году решило построить на польском берегу в рыбацкой деревне Гдыня свой собственный порт и за несколько лет претворило эту идею в жизнь. В результате необходимость ориентироваться на Гданьск отпала, а польская торговля стала развиваться сразу в двух портах. Силезский уголь направлялся в заморские страны, Польша получила выход к морю, а строя собственный флот, и к океанам.

Вместе с тем, чтобы реально занять положение державного государства и обеспечить его безопасность от угроз, исходивших со стороны двух соседних держав – Германии и России, Польше надлежало создать такое внутреннее устройство, которое позволяло бы концентрировать и увеличивать собственные силы. Однако этому препятствовали два течения в общественном мнении, подталкивавшие польское общество к тому, чтобы пойти по неправильному пути развития.

Выразителем одного из таких течений являлись ультрадемократы, стремившиеся передать всю полноту власти в стране в руки самых широких слоев общества, вовсе не способных и не умеющих управлять крупным государством. Такие слои, организованные в Польской социалистической партии и крестьянских партиях¹⁹⁷, ставили свои интересы выше интересов государства. Созданная же интеллигенцией Национально-демократическая партия вместо отстаивания здоровых принципов стремилась захватить власть любой ценой и, чтобы ее достичь, проводила демагогическую политику для получения дополнительных мандатов через сторонников крестьянских партий.

В результате в сейме не могло сформироваться никакое большинство депутатов с постоянной программой, да и ни одно правительство было не в состоянии снискать большинства голосов для своей программы. Ведь идеей объединения парламентских партий являлась сеймократия¹⁹⁸, желавшая сделать правительство слепым орудием партий для осуществления их намерений и целей.

После многих слушаний 17 марта 1921 года сейм наконец принял конституцию. Причем наибольшие усилия в ее принятии приложила национал-демократия, которая сделала все возможное, чтобы по максимуму ограничить власть президента республики, стремясь к тому, чтобы избранный президентом Пилсудский ничего не мог осуществить. Не наученная горьким опытом шляхетской Польши, народная Польша так и не создала крепкую структуру власти, и борьба за «восстановление Речи Посполитой» вновь вышла на сцену национальной истории.

Вторым вышеупоминавшимся течением, разъедавшим польское общество, был централизм, стремившийся собрать под одной крышей все силы и учреждения государства, сконцентрировав их в Варшаве, даже если для этого пришлось бы стерилизовать всю страну за пределами столицы. Конечно, объединение разрозненных земель и ликвидация оставшихся в них иноземных влияний было делом, несомненно, необходимым. Поэтому нельзя ругать сейм за то, что он упразднил галицкую ликвидационную комиссию и, разделив Галицию на четыре воеводства, подчинил их правительству в Варшаве. Но отмену при этом местного самоуправления трудно оправдать. Нельзя также осуждать власти и за упразднение сформировавшегося в Познани самостоятельного правительства, хотя оно и сохранило хорошие стороны прусских органов власти.

В стране не было недостатка в людях, которые считали абсолютную централизацию вредной и требовали известной степени автономии, а также самоуправления воеводств для привлечения к общественному труду населения в каждом из них. Причем принципы такой автономии уже были определены в ходе анкетного опроса, проведенного в 1919 году для разработки конституции, но тогда правительство выступило против предоставления воеводствам автономии и самоуправления. Эти принципы сохранились в конституции, принятой в 1921 году, но и тогда ни правительство, ни парламентское большинство не предприняли никаких усилий по их реализации.

Тогда на помощь движению по достижению автономии пришли державы Антанты, которые не хотели признавать восточные польские границы до тех пор, пока сейм не примет далекоидущее решение по предоставлению автономии и самоуправления Литве и Восточной Галиции. При этом виленская Литва, когда Желиговский занял Вильно, получила от него отдельную правительственную комиссию и свой отдельный сейм в Вильно, в котором, однако, белорусы и литовцы принимать участие воздержались. Но несмотря на это, даже состоявший из одних поляков сейм требовал предоставления для виленской земли статуса отдельной автономии.

Долгие переговоры завершились 26 ноября 1921 года включением этой земли в состав государства, и сейм объявил о принятии для нее такого статуса. Позднее, 26 сентября 1922 года, сейм принял и положение об автономии Восточной Галиции исходя из идеи, что и польское, и русинское население будут иметь отдельные сеймики и отдельные органы местного самоуправления.

Антанту это удовлетворило. Прислушавшись к заверениям польского министра иностранных дел графа Александра Скшиньского и убедившись в миролюбивой политике Польши, 15 марта 1923 года на конференции послов основных союзных и объединившихся держав она признала польско-российскую границу, обозначенную Рижским договором, вместе с границей по реке Збруч, затвердив тем самым за Польшей земли не только с польским, но и с белорусским, а также украинским населением.

Однако до реального осуществления автономии виленской земли и Восточной Галиции дело так и не дошло, потому что началась борьба за исправление конституции и построение сильной власти, которая, неоднократно потрясая государство, еще не подошла к концу. И до того, пока это не произойдет, ее сложно должным образом представить и оценить. Тем не менее борьба шла не только за высвобождение правительственной власти от всевластия сейма, но и за устройство польских восточных окраин и объединение русских с населением Польши.

При этом граница, проведенная по условиям Рижского мирного договора, опиралась на провозглашенную национал-демократа-ми политику извлечения из русских земель только того, что Польша могла переварить. Причем Станислав Грабский защищал эту политику на мирных конференциях настолько хорошо, что Польша и Россия признали независимость связанных с Россией Белоруссии и Украины, хотя центр белорусской жизни в Минске и остался за пределами польской границы.

Между тем белорусы и украинцы, оказавшиеся на территории Польши, неизбежно тяготеют к своим признанным Рижским мирным договором странам.