Она наносит косметику — слой за слоем. Большой стол и зеркало похожи на футуристичный алтарь с идолом-ромбом. Она по-прежнему путается в краске: первый слой — основа, плотные белила с запахом свежей грунтовки для стен, следующий — тональный крем, похожий оттенком на человеческую кожу.

Всё вместе скорее сродни театральному гриму. В семнадцать лет она выступала в школьной пьесе и играла Клариссу Маклеллан. В той постановке «451° по Фаренгейту» Монтэгом был долговязый Филипп Уивер, заикающийся в обычной жизни, который на сцене с лёгкостью превращался в мятежного «пожарника». Зато Кларисса оставалась холодной и погружённой в себя, до сих пор непонятно, почему ей всё-таки оставили роль.

В том школьном спектакле было кое-что поинтереснее прыщавого Уивера, что запомнилось лучше липкого грима: огонь. Настоящий, хотя и совершенно безопасный — это они с братом придумали, как сделать спецэффекты на уровне бродвейских постановок. Может, поэтому ей и досталась Кларисса.

«Ярко и безопасно». Спирт, борная и серная кислота. Ничего сложного.

Слой грима вырисовывает лицо, шею. Капля тонального крема капает на плечо, пачкая чёрный костюм. Парик приходится натягивать прямо поверх того, что осталось от волос.

В комнате становится немного меньше света, и она выдыхает, решаясь посмотреть в зеркало.

— Уже лучше, да?

Нужно вставить линзы. Она выбирает бесцветные с затемнением. Преломление лучей должно дать естественный серый оттенок. На губы стоило бы нанести хоть немного помады. Чёрт с ней, надоело возиться, хватит; сойдёт и тональный крем поверх старых добрых плотных белил-штукатурки.

Свет гаснет, если не считать пары лампочек под потолком.

В зеркале — молодая женщина: резковатые черты лица, возраст неопределим — около тридцати, может быть, чуть меньше или больше. Глаза получились скорее голубыми, но ничего не поделаешь, очень трудно подобрать правильные линзы. Тёмно-каштановый парик-каре из натуральных волос пока не пахнет палёной шерстью, это хорошо.

Тело спрятано под одеждой: от горла до плотных туфель на низком каблуке. Брючный костюм подчёркивает худощавую фигуру. Перчатки из латекса тоже окрашены бело-розовым тинтом, ногтей на них нет — и уже поздновато приклеивать.

Она прислушивается к тишине. Спальня уютная: двуспальная кровать — покрывало в розовых и жёлтых кроликах на синем фоне, телевизор-плазма на стене, шкаф и письменный стол. Напротив окна — постер с рекламой технологий «Ме-Лем Компани», будто острозубая ухмылка. Жалюзи задёрнуты, словно намекая: не отвлекайся.

— Я готова.

Она пытается прислушаться к вестибулярным ощущениям: поднимается ли пол, покачивается ли, словно океанский лайнер. Вряд ли: брата укачивало на воде, он должен был позаботиться о гравитационной подушке и стабилизаторах.

Пора его навестить.

Луч прорывается на уровне шеи. Она поспешно закрывает его верхней пуговицей.

— Ярко и безопасно, — она смеётся. Достает из бара-холодильника бутылку шампанского — это «Вдова Клико», а фужеров нет и льда тоже. Это неважно. Вряд ли брат будет пить.

Она опасается, что ему уже нечем пить. В последние дни становилось хуже; накануне вечером он едва мог говорить.

Пора идти.

Она ступает по длинному коридору — глянцевитая розовато-серая штукатурка на стенах бликует, под ногами какой-то специальный пластик. Глаза камер под потолком следят за ней, но они слепы уже много месяцев. Потом прозреют, всё подготовлено.

Низкие каблуки касаются пола, но стука всё равно нет. Туфли лгут, как грим и тональная пудра, как перчатки-руки-без-ногтей. Бутылка контрастно-плотная, материальная. Холодная.

Нужно пройти два коридора, подняться по короткому пролёту ступеней — на стене там ещё висит экспрессионистская картина, название которой она не помнит. Хромированный лифт поймает в зеркала, но пусть: она в чёрном брючном костюме, с аккуратно расчёсанными волосами, идёт по полу, у неё есть лицо.

Пять этажей вверх. Башня бесконечна. На самой её вершине — лаборатория, которая когда-то была их любимым местом.

Брат в своей комнате.

Она прислушивается в лифте: обычно он кричит так громко, что можно разобрать невнятные мольбы и проклятия до того, как тихое «дзынь» оповестит: приехали.

Криков нет.

Она едва не роняет бутылку — неужели всё-таки, он же не… Он кричал столько дней, недель, месяцев. Агония затянулась, могла ли она закончиться тем, чем обычно завершается агония?

Нет, не так.

Он не умрёт. Никто не умрёт — кроме «допустимых жертв», статистической погрешности, брат придумал всё, это его идея, лучше не думать о цене. Они оба хотели анекдотичного «как лучше». Всё ещё есть надежда, что-то получится.

Она толкает незапертую дверь. Комната — копия её собственной, только без зеркала, никаких зеркал уже много месяцев — беспомощный акт милосердия, словно попытка затушить лесной пожар стаканом воды. Пахнет несвежей сукровицей, нагретым железом.

Она подходит ближе к низкой кровати. Хлопчатобумажное покрывало съехало на пол, оно насквозь мокрое, в желтоватых пятнах гноя и лимфы и красных — крови.

Почему-то она старается смотреть куда угодно — на тряпку, на засохшие тёмно-багровые потёки, в сторону работающего вполголоса телевизора, в полуоткрытое окно, оттуда тянет прохладным вечерним воздухом. Только не на него.

Не на бесформенный конгломерат плоти. Ещё пару дней назад голову можно было отличить от всего остального, а теперь понятно, почему искорёженное создание больше не кричит — лепестки мяса закрыли рот, деформированные копии губ похожи на неестественно огромную розу с беспорядочными вкраплениями зубов. Тело напоминает сырой рубленый стейк — куски плоти раскиданы по кровати, десятки пальцев переплетаются с тем, что когда-то было хребтом, влажный глянец печени пульсирует поверх натянутой плёнки желудка.

— Прости, — говорит она, словно лишь её вина в том, что брат выглядит так, словно его разодрали на части живьём, скрепили какими-то плёнками или жилами, а потом срастили с ещё дюжиной несчастных.

Он пытается кивнуть. Она ставит бутылку на грязный пол, подходит ближе и решительно снимает перчатку. Мясное месиво подаётся назад, вздрагивает даже водяночно распухшая гроздь ступней на краю кровати.

В зелёном свете всё смотрится ещё хуже, но она решительно прочерчивает в изуродованной плоти дыру. Он говорил ей: не трать на это силы, есть вещи поважнее. Даже сейчас единственный различимый и узнаваемый глаз смотрит с неодобрением.

Зато у него теперь снова есть рот.

— Это было… — звучит вместо «спасибо».

— Необходимо, — перебивает она и быстро добавляет: — Уже всё. Верно?

Фрагмент, похожий на полусгнившую дыню, вздрагивает, шевелятся какие-то наросты и мембраны. Должно быть, это кивок. Она пытается вспомнить, как выглядел брат прежде — они близнецы, родились с разницей в два часа, но он всегда выглядел старше: рослый, широкоплечий, в юности был спортивным, с возрастом располнел, стал тяжеловесным и грузным, но всё равно, пожалуй, располагал к себе — у него получалось убеждать людей лучше, чем у неё. Если бы не он, сейчас не осталось бы вовсе никакой надежды.

Её свет способен вернуть ему прежний облик.

До сих пор он не хотел вмешательства: «Есть нечто более важное».

«Уже нет».

— Всё ведь закончено, да? — словно в ответ, пол под ногами в очередной раз вздрагивает. Она подходит к окну, убирает жалюзи, впускает ночь, свежий воздух и напряжённую темноту.

Он медлит.

Он хотел бы сделать больше, сестра хорошо знает брата, хотел бы спасти всех, даже запретил лечить его, пока люди готовились к неминуемой катастрофе, а она — сдерживала спрогнозированный апокалипсис из последних сил.

— Пожалуй, — произносит он с усилием. — Ты ведь пришла сказать, что…

— Больше не могу. Вот.

Рукав тёмного костюма скользит по лицу, размазывает верхний слой грима вместе с нижним, выпуская наружу слепящее зарево.

— Сколько укрылось в городах? — прорезь рта распахивается глубокой раной.

— Около двадцати миллионов. Это мало, знаю. И всё же…

— Человечество выживет.

Она кивает.

Смотрит в темноту, где уже начинают зажигаться изуродованными разросшимися звёздами ярко-зелёные шары. За несколько минут вспышки заполняют небо. Мгновение — и рухнут вниз фотонами-переростками, частицами размером с футбольный мяч, внезапно обретшими массу покоя; невозможное с точки зрения физики явление.

Она снимает перчатки — её руки тоже свет.

«Невозможное».

— Базы данных по этой твоей «всеобщей истории всего» спрятаны под землёй. Техника сработала. Мы наверху. В смысле… в воздухе. Купола полисов активированы. У тебя получилось. Ты спас мир.

Груда мяса булькает. Вероятно, это усмешка.

— Всё-таки мы виноваты.

— Могло быть хуже. Ядерная война, например.

— Ты оптимистка.

— Да. Я знаю, что впереди. Всё изменится, но продолжит существовать — благодаря тебе, благодаря… нам.

Без всякого перехода она срывается на визг:

— Я больше не могу сдерживать их!

Она хватает бутылку шампанского и швыряет её в стену. Стекло застывает причудливыми расплавленными формами, сомкнутыми каплями. Самый крупный осколок бьёт её в лицо, должен рассечь — но под гримом ничего, кроме света. Острый фрагмент летит сквозь неё и падает на пол.

Сполох заполняет комнату, вырывается в окно. Шары падают с небес. В эпицентре светящейся взвеси она протягивает брату руку, чтобы счистить уродливые наросты и освободить его — мы не умрём, ни ты, ни я, обещаю.

Он бы сказал: отлично, но что насчёт других?

Придётся пообещать и это: большинство выживет. Мир изменится, но не исчезнет — пока.

Снаружи переполняются, падают и лопаются шары. Трассы и поля, горы и каньоны, города, автозаправки, Диснейленды, военные базы и одинокие трейлеры на дорогах — всё залито зелёным заревом.

Так красиво.

Нейт проснулся с гортанным вскриком. Снилась опять какая-то чушь, козоверьево дерьмо — иначе не скажешь. Он сел в своём гамаке из брезента. Одеяло сползло почти до пола, наверное, давно скулил. Чудом не перебудил домашних.

Пахло горьким нефтяным «жиром», в носу свербело и хотелось чихнуть. Нейт оглянулся на спящих в соседних гамаках Курицу Кэти и Милли и нырнул под одеяло. Чихать расхотелось, но вскоре он выбрался, привычно собирая в хвост растрепавшиеся волосы, рыжие даже в полумраке почти погасшей лампы. Над головой привычно скрипели от ветра железные балки и болты, вон тот, десятый справа, того и гляди отвалится, но это не сегодня и не через месяц, ещё есть время поправить.

Нейт завозился. Желание выпрыгнуть из гамака и отлить боролось с мутными неприятными ошмётками кошмара: призрачные тени, сполохи неприятного жёлто-зелёного цвета, цвета аладовой травы. Невысокая сухопарая женщина обнимала его, прижималась маленькой грудью с торчащими сосками, и этот сон заставил бы семнадцатилетнего Нейта испачкать исподние штаны, но женщина была жестокой, с ножами вместо рук, с отравой на губах. Она поцеловала Нейта, не обращая внимания на крики, и он умер.

«Тьфу».

«Приснится же экая херня».

Он спрыгнул на пол: нужно сходить до ветру, умыться вчерашней, уже немного прелой водой, пока генератор не накачает свежую из грунта, а потом приниматься за повседневную работу: залить сырую нефть, «земляное масло», в колючую махину генератора, проверить, не сожрала ли кур поед-трава, подоить козоверку Хворостину и задать ей корму — ряски с охрянкой. Неплохо бы подкрутить и сам генератор, рычаг совсем разболтался. Курица — в смысле Кэти — его даже похвалит за такое старание. Кэти — не настоящая мать Нейта, но его родители погибли давно, обоих сожрали алады, поэтому подруга матери взяла на себя заботу о сироте. Родная дочь Курицы Кэти, Тощая Милли, приготовит завтрак. Приятно завалиться после всей работы обратно в дом — как раз к омлету с козоверьим беконом и выменянному у рейдеров цикорию с мёдом. Как раз вчера улей мурапчел «ограбили», эти ядовитые твари даже никого всерьёз не покусали.

Этот идеальный план прервался, когда Нейт окатил себя ведром воды. Стоя посреди двора, голый и дрожащий от утренней прохлады, он вдруг вспомнил: накануне Мордоворот Такер рассказывал, что приказавший было долго жить городской телепорт снова зашевелился, выплёвывает разные полезные штуки. Мордоворот поделился и с Милли, но та обозвала Такера придурком, вскинула цветастую, в жёлтых и синих пятнах, юбку, и ушла. Её тёмные кудрявые волосы вились возмущённым шлейфом.

Вообще-то Нейту уже не стоило соревноваться с Такером или пытаться обскакать того на хромом козовере. Пройдёт пара месяцев — и Змейкин Лог, в котором из всех змей водилась только поед-трава, пускай и впрямь на змей похожа, забудет про сироту Нейтана Уиллса. Зато у Синих Варанов, банды, что охраняла это селение и ещё несколько, появится новый авгур. Доказывать, что ты круче какого-то там дурацкого Такера, вся жизнь которого так и пройдёт в обществе козоверов, мурапчел и старых генераторов, просто тупо.

И всё-таки мысль о телепорте — снова ожившем телепорте — не давала покоя. Пускай и треплются — мол, вещи оттуда «скверные», но только потому что якобы все города заражены аладовой травой, не такой, как на камнях растёт, а невидимой, тонкой, как паутина. Телепорт часто выплёвывал полезные вещи. Генератор Курицы Кэти был собран из запчастей, большая часть которых вывалилась оттуда.

«Курица мне уши надерёт», — подумал Нейт, но переубедить себя было трудно. Он решительно поставил жестяное ведро на землю и сдёрнул с покосившегося колышка забора жёсткую камышовую рубаху.

Кэти и Милли ещё спят, отметил он, когда выходил на улицу. Обычно те просыпались раньше, а Милли ещё и расталкивала его, грозила облить водой прямо в гамаке. Пару раз так и сделала под ворчание Курицы, что Нейт лентяй и олух, и пора бы ему уже вырасти.

Нейт поёжился, вспомнив, почему проснулся первым. Ночной кошмар быстро выцветал с предрассветными лучами: первые проблески солнца ложились от горизонта до жестяных домиков маленькой деревни. Большой петух запрыгнул на забор рядом с Нейтом и пронзительно заорал.

— Цыц, суп сварю, — Нейт спихнул петуха на землю. Тот попытался отомстить, клюнул, но толстую резину высокого сапога не пробил.

Телепорт. Такер и телепорт. Милли оценит. Он принесёт ей какую-нибудь по-настоящему крутую штуку; вот прямо чувствовал: там нынче вывалилось нечто особенное. Почему бы ему и не чуять? Будущий авгур он или нет, в конце концов?

Синие Вараны ещё не скоро, а рассвет — вот он, и до телепорта всего полчаса быстрым шагов — во-он в ту сторону, где заросшие ряской холмы рыжеют прогалинами аладовой травы. Нейт успеет туда-обратно. А потом подоит Хворостину и всё остальное.

Показать Милли за завтраком находку из города — разве не стоит ради этого рискнуть ушами? Нудная брань Кэти Курицы его всё равно не проймёт.

«Я быстро», — Нейт перемахнул через забор и в несколько сотен больших шагов оставил Змейкин Лог позади.

Издалека телепорт разглядеть было непросто: платформа лежала в небольшом провале, как раз где холм спускался к мелкой речке, которую все называли просто Речкой. Выдавала место только буйно разросшаяся трава, но она же и прятала круг из металла, который никогда не ржавел и напоминал бледно-серебристую в голубизну лужу. Никто в деревне не помнил, когда местные обнаружили этот кусок «заразного» города так близко от жилья. Нейт спрашивал Курицу Кэти, старейшину Гартона, старуху Мамашу Кейбл — ей прошлой весной исполнилось девяносто лет, она всё помнила, — откуда телепорт взялся, когда это сюда приходили городские и зачем поставили одну из своих «невозможных дорог» посредине Пологих Земель. Ему не отвечали. Про городских вообще не любили говорить. Заразные, больные. Мамаша Кейбл, когда выяснилось, что Нейта алады не видят и он годится в авгуры, и на него самого стала плеваться.

«Отмеченный он. Не к добру это».

Она шамкала складками морщинистого рта и часто облизывала губы бледным языком. Зубов у Мамаши Кейбл осталось штук восемь, но этого хватало ещё и оскалиться вслед. Нейт её в детстве побаивался, особенно суковатой палки, а теперь скорее обижался.

Не к добру? Вон его рейдеры заберут. И будет он там авгуром.

Что именно это означает, Нейт представлял плохо. Наверное, как-то связано с аладами.

Как бы то ни было, про телепорт никто ему не отвечал, про города тоже, от того же Такера, Одноухого Бенни и Милли он слышал про всяческие чудеса с летающими внутри куполов машинами и волшебными кнопками: нажмёшь — отправит тебе в голову картинки, никаких книг читать не надо. Верил через пять баек на шестую. Как будто ровесники знали больше.

Телепорт Нейту нравился не только «плевками». Заражённые или нет, а штуками оттуда пользовались все. Ему нравилось подходить ближе, тогда привычная упругая ряска становилась реже, а жёсткая и одновременно какая-то бесплотная аладова трава норовила зацепиться за брезентовую штанину. В детстве Нейт, Такер и Милли швырялись в аладову траву камнями, пару раз подожгли и страшно собой гордились — аладов отгоняют, герои. Потом уже Шляпа Дональд, хозяин улья мурапчел, объяснил: аладова трава не привлекает тварей, просто вырастает там, где они водятся. А водятся они рядом с городскими штуками. С телепортом вот.

Шляпа Дональд был отцом Такера, он тогда не просто объяснил, а здорово всем всыпал. Мол, нечего шататься к «заражённому» месту. «Тебе — особенно», — сверкал он на Нейта прозрачными глазами навыкате, подразумевая: ты ведь не хочешь отправиться за горизонт вслед за отцом и матерью?

Нейт всегда знал, что с ними случилось. Телепорт его пугал несколько лет, даже затихший. А теперь вот ожил, да и «сопляк» подрос, но самое главное — другое.

«Алады меня не чуют».

«Я авгур».

Нейт всё-таки замедлил шаг по мере того, как приближался к матово поблёскивающей глади. Диск был всё таким же чистым, точно нарочно отмытым. Год назад Такер подарил Милли зеркало — та страшно дорожила подарком, Нейту даже прикоснуться не давала: «Разобьёшь ещё, Рыжий!»

Телепорт казался похожим на это зеркало — огромное зеркало, которое ничего не отражало, но как будто готовилось принять смельчака, что решится сделать пару шагов дальше кромки аладовой травы.

Такер наврал. Вокруг ничего не валялось — ни на расстоянии в сто шагов, ни в десять. Нейт разочарованно шмыгнул носом, поправил выбившуюся из хвоста прядь волос. Они успели высохнуть, пока бежал, а ещё стало жарко от поднявшегося над далёкими силуэтами гор солнца.

— Наврал, — произнёс Нейт вслух, словно подтверждая вывод. И провёл тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот. Врезать бы Такеру, но это успеется, всё равно нужно возвращаться. Нейт помялся, балансируя с пятки на носок, а потом сделал ещё пару шагов к телепорту.

«Эй, эй».

Так близко нельзя подходить. Штуковины выплёвывают куски городов, словно сожрали своих же создателей и сыто отрыгивают комки шерсти и мелкие кости. Нельзя пересекать невидимую черту.

Нейт демонстративно развернулся всем телом.

Его ударило в спину. Он отпрыгнул, покатился в неприятно-мягкой траве, выхватил нож, который всегда носил на поясе.

— Тьфу ты.

Фляга. Удобная большая фляга — на вид хорошая, обитая каким-то материалом, вроде кожи козовера, а то и бизона, только ещё прочнее. Нейт сцапал добычу, встряхнул: даже не пустая.

Надо же. Такер не наврал!

Нейт сунул флягу в накладной карман штанов. Прищурился на телепорт: от слабого ветра к диску склонялись мягкие стебли аладовой травы, похожие на плохо расчёсанные волосы. Несколько волос коснулись диска. Тот ответил «плевком»: большим болтом, который мог бы рассечь лоб или вообще выбить глаз, но упал в нескольких метрах от Нейта. Резьба оказалась причудливой и незнакомой.

«Пригодится», — болт лёг в карман рядом с флягой. Нейт сел на траву и стал дожидаться новых подарков.

Но больше ничего не происходило. Аладова трава послушно гладила голубоватый металл, телепорт словно понял, что за ним наблюдают, и больше ничем делиться не собирался. Солнце медленно ползло по небу, блики отражались на гладкой поверхности и противно жгли глаза — Нейт жмурился, моргал. Под веками оставались бело-зелёные с черной каймой пятна.

Он поглядывал и на домики Змейкиного Лога. Вот теперь точно все проснулись, его наверняка потеряли и бранят на чём свет стоит. Фляга хороша, болт похуже, но тоже сойдёт. Оправдается. Пора уходить.

«А если…»

Нейт поскрёб рыжеволосую макушку. Ничего подобного в голову не приходило ещё никому, и он аж задохнулся от гениальности своей идеи.

— Ну-ка. Попробуем.

Он кинул в телепорт камень — на пробу. Ничего, конечно, покатился, как плоский «прыгун» по глади воды, соскользнул в траву. Это пробовали и другие.

Нейт достал болт. Заражённый, как сказала бы Мамаша Кейбл. Или кто-нибудь другой из суеверных стариков, но не ему, будущему авгуру, бояться городов или аладов.

Заражённый к заражённому.

Нейт швырнул болт на телепорт. Тот остался лежать на поверхности.

— Да ла-адно.

Телепорт полыхнул и «выстрелил» чем-то большим — Нейт едва не заорал от ужаса, человеческая нога это была, вот что такое, — а потом осознал: искусственная. Что-то вроде сапога, в который нужно засунуть собственную. Люди в городах такими пользуются, чтобы сделать себя сильнее.

Он читал в какой-то книге — не слишком-то старой, в ней было многое о «полисах», но мало понятного.

«Экзопротез», — вспомнил нужное слово Нейт. Нога, с которой можно бегать втрое быстрее. Не уставать.

— Охренеть.

Экзопротез был тяжелее фляжки и болта, поэтому упал недалеко от диска. Нейт неуютно передёрнул плечами, несмотря на быстро накаляющийся зной, его бросило в холод. Надо подойти ближе. Не бросать же такую полезную вещь! С ней можно работать целый день и не уставать. Или прикрутить к трактору — может, она вообще сумеет заменить человека-водителя.

Телепорт лежал чуть ниже места, где стоял Нейт; наклон был всего каких-нибудь десять-двенадцать градусов, но спускался тот, словно по отвесной скале.

— Фух.

Сел рядом с неестественно-белой ногой. Коснулся: на ощупь похоже на металл, но не совсем, неизвестный материал казался прочным и приятным, гладким, лёгким. Это тебе не ржавый генератор.

— Вот это круто, ага? Милли, ты оценишь. И Кэти оценит. И…

Нейт поднял ногу — была она не тяжёлая, только очень гладкая и скользкая, как юркая рыбёшка из Речки.

Потому и вывалилась из руки, а Нейт кинулся за драгоценной находкой прежде, чем осознал ошибку. Телепорт исказил воздух голубоватой дымкой. Он отшвырнул ногу-протез в заросли аладовой травы и померк, будто довольный собой, охотой и ловушкой, в которую попался незадачливый «авгур».

Головная боль растеклась по лбу до переносицы, заставив очнуться и резко — до звёзд перед глазами — перевернуться вниз лицом. Он скатился по упругой ряске с небольшого холма, расслабленные мышцы почти не сопротивлялись.

Заставил себя разжать веки. Солнечный свет обжёг горячечной болью, зато высветил нить желтоватой мутной воды. Вода оказалась холодной и приятно успокаивала больную голову.

Пролежал он так несколько часов. Солнце ярилось — стоило уползти от неумолимых лучей, сгорал-то он быстро, светлая кожа отражала небесную злость большими веснушками в отпечаток пальца величиной, а ещё ожогами, тонкой плёнкой сползающей кожи.

Вода спасала от жара. Сил спрятаться не было.

Он закрылся курткой, которую благоразумно накинул поверх камышовой футболки ещё в деревне. Это значило: вспомнить. Его зовут Нейтан «Рыжий» Уиллс из Змейкиного Лога. Или просто Нейт. Всю жизнь он прожил в селении, хотя лет с девяти и мечтал оттуда выбраться. Он подобрался к телепорту, нашёл там ногу, а потом…

Потом телепорт сожрал его самого.

Не совсем сожрал. Не так, как алады — до пульсирующего на костях мяса, до костей, пока ничего совсем не останется. Он живой, не за горизонтом — хотя в горизонт и жизнь после смерти особо и не верил. Зато вряд ли у мёртвых болит голова и стучит в переносице, как будто заело генератор. Если открыть глаза — Пологие Земли.

Просто закинуло куда-то. Нейт предположил: телепорт сработал неправильно. Обычно он выплёвывал предметы, но вообще-то мог перемещать и людей, а поскольку давным-давно сломался, то и кинул не в полис, а чёрт знает куда.

Нейт подполз на карачках к грязноватому ручью и жадно, как давно не поенный козовер, принялся хлебать. От воды или вечерних сумерек полегчало. Головная боль отпустила, вот только живот свело голодным спазмом. Воды он набрал и в свою найденную флягу.

«Херня, — подумал Нейт. — Не могло же далеко закинуть, да? Я найду дом!»

Ничего сложного. В его представлении Пологие Земли были чем-то вроде большого круга, в середине которого — маленький Змейкин Лог, родная деревня. Нейту приходилось читать книги, в которых описывались города, а то и жизнь людей до того, как Всё Изменилось, но все мысленные картинки сводились к простым картам. Пустыня — снаружи. Змейкин Лог — внутри.

Ничего сложного.

Речка напоминала ту же самую, что текла, огибая телепорт, и прибивалась к их поселению. Нейт сделал вывод: нужно идти вдоль русла, и подберёшься к дому. Чего тут сложного — ну, помимо того, что есть хотелось страшно.

Поймаю кого-нибудь, решил он. Поднял голову: где-то далеко в лиловом и уже темнеющем небе виднелись силуэты зайцев. Жирные твари годились на целый пир, их можно сбить камнем из хорошей рогатки. Но рогатки с собой не было.

«Ладно, чего-нибудь придумаю», — Нейт потёр лоб, борясь со страхом. В желудке поднялась горечь до горла, призывая исторгнуть пустую кислоту и слюну. Он сделал глоток воды.

Он выживет. Его собирались взять к Синим Варанам — и он почти авгур.

Голодный спазм заставил остановиться и согнуться пополам. Нейт наелся ряски — пытался заглушить боль, которая ввинчивалась в желудок всё злее с каждым часом, но от ряски легче не стало. Спазм протолкнуло к пищеводу. Полупереваренная ряска вышла горлом.

— Бля, — Нейт вытер кислую рвоту тыльной стороной ладони. Зачерпнул вонючей воды — хоть её хватало, шёл он вдоль ручья, совершенно не похожего на чистую речку Речку, которая текла рядом с домом. Он держал курс на массивы каких-то древних развалин. Ржавые трубы в десять человеческих ростов, рукотворные валуны с остатками заросшего все той же ряской стекла. Он никогда не уходил далеко от Змейкиного Лога, а эта местность была одновременно похожа на родные края и совершенно чужая. Серые в синеву тени на горизонте не обещали еды. В лучшем случае — защиту.

Нейт вообще-то умел выживать. И первые дня два ему везло, он находил дикие бананоягоды, кислолук, один раз довелось зажарить крупного, больше ступни, таракана. Так себе пища, но лучше ряски. Уже три дня — только она.

Нейт видел в ответвлении большой трубы — словно ветка дерева, идущая от ствола, — нескольких крыс, но твари сбежали, когда он запустил в них камнем. Попадались хитрющие твари-голуби, наглые и крупные, как будто дразнили пернатыми задницами, противно курлыкали.

Пару часов назад Нейт приметил стадо бизонов, от вида огромных туш желудок заныл сильнее прежнего, но он не настолько сошёл с ума, чтобы лезть к весящим под тонну стадным тварям. В ручье рыбы не водилось. Вот тебе и авгур, вот тебе и особенный. Попадёшь в телепорт, оставленный кем-то из этих самодовольных уродов из полисов — и выбирайся, как знаешь.

Нейт задрал грязную и рваную футболку, потрогал живот — тот совсем прижался куда-то аж к позвоночнику. Рёбра торчали, как у дохлого цыплёнка, провалявшегося на жаре неделю или две.

От боли в пустом желудке и жалости к себе Нейт тихонько заскулил, как будто это могло помочь. Нужно идти. В серых развалинах наверняка есть гнёзда, голубиные — точно, а может, и заячьи, если повезет — он найдёт яйца, или птенцов, или маленьких, ещё не покрытых толстой кожей зайчат, которых можно даже сожрать сырыми. Он потёр впадину живота, заставляя себя идти дальше. Большая труба упёрлась в холм — когда-то здесь был, похоже, тоннель, но теперь он зарос вездесущей ряской так плотно, что пришлось бы продираться с ножом. Сил не хватало. Нейт поднял голову, жмурясь в красновато-жёлтых лучах солнца: скоро закат, как раз успеть обойти холм. Или — он не такой уж и высокий — забраться наверх и спуститься с другой стороны. Вроде холм должен быть пологим, без отвесных скал. Ещё бы сил хватило.

Нейт зачерпнул ряски — зелёная водянистая трава расползлась по пальцам, как плевок, — и стал подниматься. Из-под подошв дырявых башмаков выкатывались камни. Сизые громады заброшенного города нависли как будто ближе. Что-то прохладное ткнулось в пятку — прямо в дыру над подошвой. Нейт вскрикнул. Ядовитый паук, дикая муропчела — да мало ли дряни в Пологих землях! Он отпрыгнул — чтобы получить ещё один характерный «тычок», как будто тонкие пальцы норовили пощекотать кожу, а потом, скребясь тупыми ногтями, воткнуться внутрь. Поед-трава.

— Ма-ать твою, — простонал Нейт. Дикая поед-трава, рассказывали дома, может даже человека сожрать. Тут её никто кислотой не поливает.

Надо вернуться и обогнуть полянку, заросли не слишком обширны: эта штука всегда растёт от одного «корня», а значит… Нейт сделал пару шагов и уставился в центр небольшой ямки, покрытой действительно похожими на иссохшие пальцы коричневато-красными колючками. Поед-трава сегодня, в отличие от него, не осталась без добычи. Прямо посередине лунки бился огромный жирный заяц, пытался взлететь, но побеги уже разорвали кожистые крылья, быстро проникали в брюшко — рыжевато-белая шерсть стала тёмной от крови, из дыры выглядывала петля кишок. Поед-трава особенно любила потроха.

«Еда», — подумал Нейт. Жирнющего зайца ему хватило бы на несколько дней. Несмотря на медный запах крови с явной примесью заячьего дерьма, рот наполнился слюной.

«Дикая поед-трава»… Но уступать добычу какой-то дурацкой траве Нейтан не собирался.

— Ладно, щас посмотрим.

Поед-трава реагирует на живое. На тёплую кровь, на мясо.

Нейт её тысячу раз выпалывал с огорода Курицы, где она время от времени разрасталась на крысах и начинала охотиться уже на кур. Надеваешь сапоги с особо толстыми подошвами — и вперёд. Главное, чтобы побольше резины — не как на «обычных» сапогах, в которых он по дури сбежал к телепорту. Нужны толстые подошвы, чтобы поед-трава не пыталась выклюнуться из-под земли. Те, что на нём — не годятся, они новыми уже лет пять как не были, а за долгий путь изорвались до дыр.

Взгляд Нейта упал на плоский камень и какой-то ржавый кусок железа — чем ближе к остаткам старых городов, тем больше такого валялось.

— Прощай, футболка.

Ничего, ещё куртка есть. Она хоть согревает, а от футболки и толку-то особо нет. Не жалко. Он оборвал два длинных куска-верёвки. Подцепил ножом добротную, несмотря на заплаты и дыры, ткань. Вместо длинной футболки осталось что-то совсем несуразное, даже живот не прикрывало — сверкал пупком теперь на все Пологие земли, если бы ещё кому было смотреть. Камень и арматурина весили по-разному. Камень тяжелее, арматурина полегче. К ногам они прицепились так себе. Ничего, сойдёт.

Нейт сделал первый шаг — работает, не хуже резиновых подошв. Второй и третий. Поед-трава ковырялась в зайце, методично высасывала его заживо; тот дрыгал крыльями — «пальцы» уже ободрали кожистую плоть до хрупких, тёмно-розовых от потёков крови костей. Потроха впитались в землю, тёмные «ногти» поднимались выше.

Заяц в тупой агонии таращился на Нейта красноватыми глазами. Однако туша всё ещё была цела, мясо у зайцев плотное, поед-трава так просто не сожрёт…

— Попался.

Нейт чикнул ножом по сгустку поед-травы. Заячья туша отделилась. Он издал гортанный клич. «Пальцы» схватили за руку. Это было быстро — как будто вцепилась настоящая иссохшая лапа мертвеца, что-то вроде одержимого аладами трупа. Нейт закачался на своих подпорках и рухнул прямо в центр поляны с поед-травой. Голым животом на «пальцы». «Ногти» завозились — мелкие лапки, как будто сотня насекомых, вроде комаров — и боль, пока несильная, сцарапывала верхний слой кожи, медленно погружаясь внутрь. Человек крупнее зайца, но беззащитный живот — лёгкая добыча. Нейт не кричал. Покатился, ударил ножом. Ещё раз, дважды. Камень и железяка отвалились с ног. Он двинул арматуриной по крупному побегу, целой «ладони» — та едва не заползла в рот, уже тронула губы и нос. Ещё один удар достался тонкой завязи, ткнувшейся в ухо до звенящей боли в барабанной перепонке. Промазал — голова наполнилась шумом и, кажется, по щеке потекла кровь.

Нейт рассёк сгусток с приглушённым воплем — нет уж, он не сдохнет здесь, как глупый заяц, не будет кормить поед-траву своими кишками и тощим мясом. Удалось перевернуться на спину — куртка из плотной кожи защищала, такие же плотные брезентовые штаны — тоже. На миг Нейт представил: если стебель заберётся за пояс, в штаны, ох, проклятье, только не это. Он выронил арматурину и просто карабкался прочь. Он кричал и полз. От ударов взмётывалась сухая серая почва, словно фонтаны воды, где плескались лягушки. «Пальцы» поед-травы шуршали и нападали снова с бессмысленным упорством безмозглой твари.

Нейт закричал — и продолжал кричать, уже когда выбрался на безопасное место, а затем замолк. Стёр тыльной стороной ладони кровь — в раненом ухе шумело, боль трещала в голове, но он вроде бы слышал.

А потом засмеялся, осознав, что держит в руках не только нож, но и заячью тушу. Добыча тянула килограммов на пять. Обожраться можно, а если подсушить мясо на огне — он дойдёт до какого-нибудь поселения.

— Удачной охоты, — сказал Нейт и показал поляне с поед-травой средний палец.

Заброшенный город как будто ждал его.

Нейт бродил по нему несколько дней. Прежде он только слышал, что такие бывают — словно огромные туши павших бизонов, только от бизона за неделю ничего не останется: мясо обглодают койоты и дикие кошки-манулы, потом подберутся насекомые, от мурапчел до тараканов, кости — и те растащат, кроме самых крупных. Иное дело — труп из камня, стекла и ржавых труб.

Нейт поднимался по щербатым лестницам. Иногда выбитыми зубами щерились целые пустые пролеты. Он нашёл где-то верёвку и поднимался всё равно. Разыскивал что-то с не свойственным ему упорством, но будь здесь чернокожая авгур, которая обещала забрать его и сделать подобным себе среди Синих Варанов, она сказала бы: таковы все отмеченные, дети Инанны, они ищут прошлое, подобно голодным зверям, вынюхивающим добычу. Еды в городе было мало — только тот заяц, которого Нейт отбил у поед-травы, несколько кустов бананоягод, мелких и зелёных, совсем несъедобных по сравнению с теми, что выращивались в деревне.

Нейт мучился животом после того, как решился поужинать ими, но сам виноват, ободрал сразу несколько десятков. Нужно было идти дальше; но он не мог себя заставить покинуть город — скелет города — бродил по улицам, заглядывал в разбитые стёкла зеркал. Подобрал куклу: когда-то она была яркой и красиво одетой, наверное, но платье истлело, остался чёрно-розовый пластик, много дыр на груди и спине, ещё одна — вместо нижней челюсти, и ярко-голубые, очень живые глаза. Почти лысый череп с парой золотых прядей помогал представить, как выглядела кукла прежде. До неё добрались алады? Она умерла вместе с городом?

Нейт положил куклу в карман. В другом месте он нашёл книги на незнакомом языке, обнаружил картинки, целую историю в картинках. Она рассказывала об избранных, о детях Инанны, как сказала бы авгур, которые были наделены огромной силой: поднимали целые ржавые сваи, разбивали землю ударом, часто — полыхали светом. Ужасным сиянием аладов. Люди знали о них до того, как всё поменялось? Нейт пытался понять по картинкам, не мог, сбивался и злился. Еда у него заканчивалась, но город не отпускал.

Он собрал коллекцию обрывков историй про древних детей Инанны, много блестящих камней и странную штуку — плотный железный кругляш с двумя «усиками» и разметкой на двенадцать делений. Нейт встряхнул последнюю находку, покрутил какое-то колёсико сбоку, и усики задвигались.

Древний механизм сообщал: «Я жив» монотонными звуками. Нужно уходить, иначе я умру здесь, понимал Нейт, когда доедал своего зайца, приправленного всё теми же бананоягодами. Он всегда был худощавым парнем, но сейчас штаны вообще сваливались, верёвка-пояс больше не могла их удержать. Но уходить он не хотел — ржавая вода в трубах помогала против рези в желудке, а мир этого скелета слишком цельный и законченный, нельзя его бросить. А снаружи Нейта ждут Пологие земли — бесконечные километры поросшей ряской, заваленной скалами и прогалинами земли и ни единого шанса вернуться домой.

От слабости мутило. Голод выгрызал в пустом животе знакомую дыру, но снова идти искать зайцев, тараканов, варанов или дикий батат — значило бросить картинки, бросить клацающую штуковину. Такую никогда не выплёвывали телепорты, ничего похожего в деревне не было, но Нейт сообразил: это вроде часов странной конструкции, без песка и или вспышек, чистая механика, примитивнее нефтяных генераторов, но удивительно надёжная штука. Он набрал ещё воды, текущей из огромной трубы, которая и привела Нейта сюда. В ней плавали хлопья ржавчины и каких-то водорослей. Нейт сделал большой глоток и закрыл глаза. Завтра он найдёт что-нибудь ещё. Бананоягоды кончились — он обчистил с куста даже листья и кору. Завтра город покажет новое чудо. Нейт заставлял себя вставать, выпрямляться, искать. Заставлял себя бродить по городу, собирать цветное стекло, обрывки картинок, странные предметы, назначения которых он не знал и никогда не узнает; и почти смирился с тем, что маленький скелет Нейта сокроется в большом остове, словно ключ в шкатулке.

Однажды на горизонте он увидел движущиеся фигуры. Это были не рейдеры — рапторы и пилоты, и Нейт, который почти не вставал уже третий день, только перебирал добытые сокровища, подумал: они сюда? Ко мне?

«Пусть уходят». «Пусть не доберутся».

Рапторов в деревне опасались. Они были частью полиса — и полис словно запускал длинные руки с телепортами и своими людьми в чужой мир.

Нейт уже ничего не мог бояться.

Он закрыл глаза, устраивая голову на колючих рёбрах камней, но потом подскочил от звуков монотонного механизма — «тиц-тиц-тиц», и прокричал:

— Помогите мне! Пожалуйста, помогите, я здесь!

Мёртвый город не простит его — твой голод оказался сильнее, глупая ты тварь из плоти, что всё равно сгниет, растащат ли её койоты с мурапчелами или сожгут, а пеплом удобрят батат.

Нейт смял лживую картинку с прекрасным и сияющим «отпрыском Инанны».

«Я хочу жить», — думал он, наблюдая, как силуэты рапторов, охотников на аладов из обитаемых городов под куполами, приближаются на крик.

«Я жутко голоден и хочу жить».

Леони обогнала Дрейка и ушла почти за горизонт — её раптор-механизм был пёстрой точкой, маячившей далеко впереди. Стоило бы ей сбросить скорость: местность опасная, руины одного из безымянных древних городов. Здесь могут водиться алады, но их-то они почуют, а вот какую-нибудь агрессивную живность с пустошей — не обязательно. Теоретически механизм мог выдержать даже столкновение со стадом взбесившихся бизонов и гигантским матриархом во главе, но проверять не хотелось.

Дрейк вызвал глазами дополненную реальность экрана, чтобы послать най-рисалдару Триш предупредительный сигнал, но передумал. Ладно, Кислотную Бабку видно, вон она маячит «хвостом» невообразимых оттенков фуксии, розового, синего и золотого. Эта пестрядь даже радует на фоне однообразного зелёно-ржаво-серого пейзажа. Леони и сама такая же аляпистая со своей раскрашенной механической рукой и наполовину выбритым черепом. А вторая половина — жёсткие волосы всё в тех же нереальных оттенках. Тёмная кожа только подчёркивает буйство красок. В отряде шутили, что старшие по званию — субедары — ставят этих двоих в пару специально. Для контраста. Ерунда, конечно, кому в Пологих Землях есть дело, альбинос ли Дрейк и любит ли Леони свои «кислотные» краски? Аладам, что ли? Так они слепые и вообще безмозглые.

Он снова переключил внимание на поиски. Местность та же. Поблизости ничего крупнее зайца в небе и нескольких койотов, глодающих чьи-то кости.

— Докладывает най-рисалдар Норт. Всё спокойно. Следуем вдоль остаточных конструкций сегмента эф-три сорок восемь дробь восемнадцать, — отправил он за них обоих обязательный пеленгующий сигнал.

Один из городов-мертвецов, эта груда металла, бетона и камня, давно потерял своё имя. Если вернуться в часть и поднять карты, то можно и отыскать, как этот несъедобный скелет раньше назывался, данные остались, но кому это надо? Дрейку — точно нет, не любил он эти старые развалины, в которых серо-ржавыми остовами выпирала древняя тоска. Развалины домов с битым стеклом, кое-где — пластик, так и не разрушившийся за полтора века. Хуже всего обнаруживать скелеты и какие-то дурацкие штуки из прежнего мира, вроде детских игрушек и остатков одежды — тоже то ли пластиковой, то ли достаточно добротной, чтобы не сгнить целиком. Порой попадались и скелеты, почему-то они не превратились в труху. Учитель Дрейка, най-рисалдар Гвинера, рассказывала: мол, алады просто явились в один миг, а где они обрушились метеоритным дождём из кармана другого мира, замерло и само время.

Никакой опасности на развалинах не было, по статистике — и Дрейк знал, что это правда, у него тридцать пять засечек на корпусе раптора, — сейчас здесь зелёных тварей почти не встретишь. Почему же ему не по себе? Да пойди разбери…

Стоило вспомнить о задании, а не забивать себе голову ерундой. Не обращать внимания на стук большой железной вывески о камни, точно крики какого-то зверя. Не всматриваться в частокол каменных остовов и заросшую неизменной ряской пещеру трубы.

С другой стороны…

— Леони.

Та ответила почти сразу.

— Чего тебе?

Они давно работали вместе, были в одном звании и «тыкали» друг другу без лишних церемоний.

— Я подумал, может, он тут прячется?

Дополненный экран с задумчивым лицом Леони дрогнул. Работа мысли была заметна даже на голограмме.

— Чего бы ему здесь делать?

— Убежище, — рассудил логичный Дрейк. — А ещё он мог именно на то и рассчитывать, что мы в подобные дыры редко суёмся. Вот и пройдём мимо.

Он даже хмыкнул, довольный своими выводами. Леони проворчала что-то насчёт ловли зайцев в небе, но решительно тряхнула цветастыми прядями правой стороны причёски.

— Давай проверим, хуже не будет. Машина-то протиснется?

Дрейк прикинул на глаз, подключил автоматику.

— Нет. Придётся выбраться.

— Вот чёрт. Ладно, пешком пройтись тоже полезно. Валяй.

Дрейк кивнул. Леони опередила его и первая выбралась из своего раптора. Когда он подошёл, она уже пробиралась прямо в раскрытый рот трубы.

— Вход здесь, по-моему, — сказала Леони. Эхо гулко разнесло голос. Под ногами хлюпала жижа, она пахла зацветшим болотом и горечью ржавчины. Покорёженное нутро пропускало солнечные лучи сквозь непрочное от древности железо, а кое-где сыпался песок или мелкие камни. Звук голосов потревожил мертвый город, тот дрожал гнилыми кишками труб и колючим панцирем на поверхности. Дрейк держал наготове мономолекулярный нож — оружие против аладов способно справиться не только с ними. Универсальная штука, лучше любого лазера и аннигилятора. Тот, кого им нужно найти — не алад, хотя…

Долгая история. Думать о ней прямо сейчас Дрейку не хотелось.

Леони просто шла вперёд, даже от запаха не кривилась.

Труба тянулась километра два, потом начала сужаться — Леони чуть наклонилась, а ему с его почти двумя метрами роста пришлось пригнуться. Дрейк не собирался предлагать повернуть назад, замкнутое пространство его не пугало, чёрная плесень и вездесущая ряска — тоже; что снаружи, что внутри, она растёт одинаково и без воды, и с водой. Другое дело — тут не было никого и ничего интересного, фонарик на лбу выхватывал пятна прогнившего металла, штыри и сваи, похожие на скрюченные пальцы великанов. По-настоящему сжаться труба не успела, они выбрались в серую мглу между разрушенных домов, вздыбленных комьев асфальта, остовов каких-то статуй или заборов, а может, могил. Давным-давно весь мир превратился в кладбище, могилы тоже. Дрейку казалось, что они провалились в кадры хроники, их уцелело около дюжины, но уж рапторам-то это показывали — мол, вот почему вы ловите аладов. Вот что будет, если не носиться по Пологим Землям и не отслеживать сигнатуры. Вот что случилось с людьми прошлого — если бы не Ме-Лем, то никаких куполов и полисов тоже не существовало бы, так что скажите спасибо тем двоим, Мальморам, создавшим Ме-Лем, поначалу просто компанию, потом — нечто вроде религии. Вы живы, полисы живы. Смотрите и запоминайте.

Действовало в три-дэ голограмме неплохо.

— По-моему, что-то есть, — не очень уверенно предположила Леони и вызвала дополненный экран на «браслете», встроенном прямо в бионическую левую руку. Живую лет пять или семь назад отъели алады. Дрейк слышал, ей удалось остановить сразу сдвоенную «трёшку», но за всё приходится платить. Интакт попытался возместить потерю, и Леони не жалела о протезе вместо плоти и крови.

— Стандартное состояние покинутых территорий, — Дрейк сел на корточки, перевернул лист железа. Поблёкшая синяя краска и белый схематичный человечек. Какой-то знак — наверное, в единой базе можно его найти, но смысла никакого. Провал просевшего под собственным весом многоэтажного дома напоминал улей мурапчёл, только не подземный, а вытащенный со всеми сотами наружу. За ним шёл почти целый, поменьше, разбитая дорога слева упиралась в наваленные друг на друга будки или какие-то металлические коробки, в каждую могло поместиться человек двести или триста. От древности, дождей и коррозии они сплавились в нечто цельное, и Дрейк некстати подумал о копирующих себя же аладах — научно их называют «фрактальными сигнатурами». Ни один раптор так не говорит, конечно. Алады — демоны, они и есть алады.

«И здесь их нет. Они вот это всё сделали, но здесь их нет».

Два раптора бы почуяли.

— Пройдём туда, — предложила Леони, продолжая озираться, и заглянула во вздыбленную дыру — асфальт и камни выломало, внутри была темнота, ещё одна ржавая труба древней канализации. — Да не вниз, вон туда, — она указала вперёд. Одинаковые бесцветные остовы ложились друг на друга.

— По-моему, там что-то есть. Живое. Пеленгатор не уверен, но…

— Ну, заяц залетел. Какой-нибудь дикий кот забрался. Койоты.

— Нет. Человек.

Среди древней серости Леони была почти вызывающе-яркой — и вызывающе-решительной. Белому призраку-альбиносу Дрейку Норту оставалось только плестись следом, аккуратно переступая через трещины и стараясь не трогать бугров. Их цель тут не прячется, он это точно знал, как собственное имя, но приказ был — обыскать всё в окрестностях, так что Леони его исполняет верно, не поспоришь.

— Слышишь?

Леони остановилась под опасно нависшим куском арматурины, на котором ещё оставался большой кусок серого цемента, как недогнившее мясо на кости. Дрейк потянул её за руку и глазами указал на опасность.

— Слышишь? — повторила она, дёрнув плечом.

Дрейк прислушался. Кто-то возился на втором или третьем этаже очередного здания, «второй» или «третий» — условно, они тут все провалились и схлопнулись, попробуй разбери, где что. Лестниц не осталось. Если они захотят туда забраться, придётся цепляться за вон те балки и выступы.

— Это не он, — проговорил Дрейк с сомнением. Опасный беглец. Монстр. Так его называли — и на него охотились рапторы, отдельный приказ гласил: брать живым. Ловцам, которые обычно уничтожали тупых и равнодушных к собственной судьбе аладов, трудновато оказалось настроиться на разумное существо.

— Ты так уверен?

Дрейк заранее знал, что сдастся.

— Окей, проверим. Я тебя подсажу, а сам… — он с сомнением прикинул, выдержит ли эта хлипкая штука мужика почти за центнер весом, учитывая оборудование и амуницию. Худощавая жилистая Леони — одно дело, а вот здоровяк-Дрейк…

— Не лезь. Страхуй здесь.

— Ты с ним не справишься, если это Монстр.

Леони погрозила цветным аугментатом-кулаком.

— Я?! Не справлюсь?!

Обычно Дрейк не спорил, но сейчас отрезал.

— Нет. Вон там обход, кажется, — он кивнул в сторону провала, который подпирал то ли кусок забора, то ли останки обвалившейся стены. Он сумеет взобраться и перепрыгнуть сразу на нужный этаж. — Без меня не иди дальше и не атакуй.

Дрейк без труда подсадил Леони. Та с опаской оперлась на уступ, проверяя— выдержит ли обломок того, что когда-то было куском пола и, наверное, оконной рамы. Несущая стена выглядела прочной, а вот перегородки — не особенно. Она подтянулась на руках, вскарабкалась и отряхнула поднявшиеся клубы серой пыли.

— Нормально, — ответила Леони на немой вопрос. Дрейк последовал за ней, как и планировал: сначала то ли забор, то ли торчащая из груды мусора стена, потом перелез к напарнице.

— Он здесь, — сказала Леони, когда Дрейк добрался до неё. Она дожидалась с не характерным для себя терпением. Может, правда решила, что Монстр прячется именно тут, хотя, зная её, скорее попыталась бы самостоятельно его одолеть. Ладно, может, та история с рукой чему-то её и научила.

Дрейк углубился в темноту разрушенного здания. Вдоль несущей стены сохранился бортик, который всё ещё выглядел относительно надёжным. Перед каждым шагом он пробовал этот бортик на прочность. Выдержит.

Пеленгатор и впрямь указывал на гуманоида поблизости.

— Иди сюда, — Леони вновь опередила его и теперь звала из провала темноты, очень резкого и похожего на кляксу из-за контраста с внешним ярким светом. Голос у неё был немного растерянным, но спокойным. Дрейк послушно подобрался ближе.

Он заметил человеческую фигуру — никакого не Монстра, а всего лишь тощего паренька лет пятнадцати-семнадцати. У мальчишки была очень светлая кожа, вся в пятнах веснушек, и рыжие волосы, которые свалялись и стали сероватыми от грязи. Парень лежал в позе зародыша, прижав острые колени к подбородку, голый до пояса — все кости торчали так, что казалось — он уже мёртв, проще уйти и не трогать тело.

— Он жив, — сказал Дрейк.

Мальчишка сжался на бетонной платформе, окружённый объедками фруктов, которые называют бананоягодами, рядом валялась шкурка зайца, полуистлевшие книжки с картинками, обугленная кукла. Дрейк поднял его голову, проверил на шее пульс. Рыжеволосый чуть дёрнулся, прикрывая какие-то свои сокровища тощей лапкой, но Дрейк не обращал на это внимания.

— Он истощён и болен.

Дрейк отстегнул от пояса флягу с высококалорийной и легкоусвояемой смесью, которую каждый раптор брал с собой на любую вылазку. По вкусу месиво напоминало чуть подсахаренный мел, так что он не удивился, когда парень закашлялся и скривился, прежде чем с инстинктивной жадностью голодного существа присосаться к горлышку.

— Эй-эй. Больше нельзя. Не всё сразу.

Дрейк убрал флягу, а парень потянулся за ней с хныканьем.

— Это его показывали приборы, — с неудовольствием произнесла Леони. Наверняка она уже представляла, как изловила Монстра, набросила на него энергосеть и тянет за собой, словно громадного бизона на привязи, а потом предъявит то ли субедарам в части, либо сразу потащит в Интакт, Благословенный Город, Летучий Город.

«Извини, не повезло».

Дрейк не жалел, на самом деле. Он знал, что нужно поймать Монстра, что за ним отправили не только их двоих, но и других рапторов, но он помнил прошлое имя того, кого Интакт назвал врагом и объявил охоту. Лучше бы они не ввязывались в это. Лучше бы по-прежнему ловили только аладов, безмозглых и очевидно опасных.

Как бы то ни было, найденный грязный, тощий рыжеволосый сопляк — не Монстр и вообще не из города.

— Он деревенский, — предположил Дрейк. Леони села на корточки.

— Да. Ну, если хочешь, оставим ему немного еды, и…

— Леони.

— Что? — та вскинулась, блестя глазами, яркие пряди и разводы на искусственной руке вспыхивали глубинным неоном.

— Мы ведь не можем его бросить тут?

— Дрейк, мы…

— Знаю.

Оба переглянулись. Рапторы выполняют свою работу. Рапторы не имеют права отвлекаться от задания, и уж точно никто не поблагодарит их за притащенного в часть мальчишку-дикаря.

— Мы не можем его тут бросить, — повторил Дрейк, уже не вопросом, а утверждением, с которым можно поспорить, но лучше не нужно. Леони выпрямилась. Сделала несколько шагов взад-вперёд, под мягкими прочными сапогами осыпалась древняя штукатурка и где-то заунывно выли ржавые сваи, поймавшие резонанс движения ветра.

— Ладно. Давай я его к себе.

— Нет, — Дрейк покачал головой. — Я о нём позабочусь.

— Субедар Аро тебя на гауптвахту отправит, а этого мелкого — выкинет куда-нибудь посреди Пологих Земель, аладам на корм.

Дрейк поморщился. Субедар Эркки Аро, долговязый и почти такой же белёсый, как альбинос, при всей своей выдержке умел наводить страх на вверенные ему отряды. Аро исполнилось лет сорок, он охотился на аладов с пятнадцати, поэтому его всё равно уважали, несмотря на жестокие порой решения.

— Попробую его уговорить.

Дрейк подхватил почти неподвижное, несмотря на спасительную калорийную смесь, тело.

— Давай возвращаться. Скажем, что прочесали всё по периметру в сотню километров. Никаких монстров и даже аладов.

Леони покачала головой.

— Тот ещё доклад. На тебя это не похоже.

«На тебя тоже», — они оба были известны своим почти фанатичным рвением исполнять приказы максимально точно. Обоих ценило начальство не только на уровне субедаров, но и выше — генералов, майоров. Леони вроде бы встречалась в Интакте с кем-то из высшего командования, где ей пожаловали награду заодно с новой рукой.

— Мы призваны защищать людей. Чем дикари хуже?

Леони выставила ладони вперёд.

— Я не спорю. Но мальчишку сам предъявишь, раз уж так за задницу укусило. Ещё не факт, что он выживет, кстати.

— Выживет, — хмуро откликнулся Дрейк. Он не признался бы вслух, но был рад уже тому, что они возвращаются, покидают этот проеденный ржавчиной и прогнивший до последнего камня город-остов с его остатками древних домов, вспученным асфальтом и ржавыми кишками труб. Дрейк заметил, как Леони подхватила что-то с серой, заляпанной грязью плиты — то ли одну из обугленных книжек, то ли куклу. Но промолчал.

В рапторе-механизме хватало места только на одного, но Дрейк сумел разместить и странного «пассажира», благо тощий подросток места почти не занимал, скрючился снова в позе зародыша, тяжело дышал и пару раз глухо простонал во сне. Дрейк задерживал механизм, вливал ему ещё смеси в рот, наблюдая за подёргивающимся светлым кадыком — даже на шее мелькала пара веснушек, не говоря уж о носе и щеках. Внешность у парня была необычная.

Пока ехали, пришла мысль: показать его медикам. Всех «необычных» проверяли в первую очередь, разве он сам, в конце концов, не был альбиносом?

Дрейк не стал делиться идеей с Леони. Та снова обогнала его на своей Кислотной Бабке, но теперь смутные догадки оформились во вполне подходящий план. Который мог даже сработать, если мальчишка доживёт до части, до медиков, если его редкое дыхание не остановится, а тёплая кожа не станет холодной. Дрейк вколол своей «находке» два стимулятора, и на всякий случай — регенерант, хотя внешних повреждений не заметил. Парень всё никак не просыпался, но вроде и умирать передумал.

Всё будет хорошо, говорил Дрейк. Он не ловил себя на том, что обещает это найденному в мёртвом городе бедолаге. Микрофон с дополненной реальностью монитора фиксировал речь, а Дрейк морщился: да что такого? Помочь человеку — разве это не святая обязанность раптора?

Спустя примерно сутки они миновали большой разрыв — однообразную равнину, поросшую неизбежной ряской. Аладова трава вспыхивала ярко-желтоватым всё чаще, указывая на постоянное размещение рапторов. Дикари, некстати вспомнил Дрейк, считают траву плохим знамением. Ерунда, конечно.

Когда они въехали в лагерь, Дрейк спешился вслед за Леони и решительно направился в корпус медиков со своей лохматой рыжеволосой добычей на плече.

— Доктор Таннер?

Голос заставил слегка передёрнуть плечами, но не отвлечься от зрелища: в автоклаве шевелилась масса, похожая то ли на морскую губку, то ли на начавшую распадаться опухоль. Раствор изначально был прозрачным, но преломление зелёного света и красно-коричневой основы сделало всё вместе тёмно-болотным. Свет прорывался и словно бы отрезал куски неравномерно разрастающегося мяса.

— Доктор…

Эшворт Таннер спрятал руки в карманы сине-белой униформы. Ему доводилось переживать не лучшие времена, и до сих пор, почти двадцать лет спустя, осталась напряжённая настороженность: кто здесь? Враги. Опасно. Его «плохие времена» продлились не так уж долго, всего пару лет, да и «плохими» они могли считаться лишь по меркам идеального «благословенного города», но даже полевые выезды с рапторами и охота на «живые» сигнатуры не оставили столько шрамов, как отвержение едва закончившего Академию учёного. Он, вероятно, первым в Интакте и Объединённых Полисах Ме-Лем предложил изучать аладов не как чудовищ, не только уничтожать их, но и попытаться понять, использовать, сделать с ними что-то. Тупицы из Академии оказались сродни разбегающимся от огня тараканам. Если бы не случай…

«Нет, не случай».

Таннер стал, если угодно, избранным, но он заслужил это. Возможно, он не самый первый, кто заинтересовался аладами, но у него получилось продвинуться дальше других.

Мальчишка Сорен Рац считал иначе, но он мог поцеловать костлявый зад Эшворта Таннера.

Эта лаборатория на Лазуритовом уровне — выше только Башня Анзе, — его собственность, его вотчина, он добился такой власти с нуля, заслужил, никто не может ему здесь угрожать. И обращался к нему сейчас всего лишь Вереш, Патрик Вереш, его аспирант и помощник. Вереш был лет на пять младше Таннера, но оставался лишь чуть более, чем просто исполнителем, одним из тех, кого можно заменить дронами и ботами. Зато Вереш не боялся фрактальных сигнатур, хотя и упорно называл их аладами. Но, может, у него кто-то из родственников в рапторах — а те, в свою очередь, нахватались от дикарей. Работал Вереш послушно, порой даже подавал неплохие идеи — например, посоветовал добавить в раствор больше питательных веществ на основе чистой глюкозы. Это сработало не совсем так, как предполагалось: стабильность культур клеток не улучшилась, но и дохнуть они стали как будто медленнее.

Может, предложит что-то ещё.

— Я вас слушаю, Патрик.

Таннер посмотрел на помощника чуть искоса и одновременно свысока. Рассеянный свет ламп, отражавшийся от глянцевых бело-синих стен лаборатории, не украсил бы ничью внешность, но Вереш и без этого часто выглядел больным и несчастным, а может быть, уставшим. Он был среднего роста и комплекции, но постоянно сутулился, лицо было смуглое, но какое-то выцветшее, и невыразительные карие глаза. Иногда в докторе Таннере даже просыпалась совесть: может, думал он, это моя вина, что Вереш так скверно выглядит? Но подобные мысли быстро гасли.

— Ваш агент из рапторов сообщила, что они так и не нашли нужного вам человека. Она пыталась связаться с вами, но ваш личный комм не отвечал.

Таннер вздохнул.

«Агент» однажды сопровождала его на охоте… вернее, именно она помогла добыть первую сигнатуру для дальнейших исследований. И так и не узнала, что если бы ничего не получилось, если бы заготовленная доктором Таннером культура не стабилизировала алада, то они оба превратились бы в груду ошмётков. Впрочем, сработало же. И Таннер до сих пор поддерживал с ней связь. Не потому, что «агент» интересовалась наукой — просто он умел общаться с простыми людьми, вроде тех же рапторов; не то, что этот малолетний идиот Рац, который только и знает, что свои эксперименты проводить. Из-за него, между прочим, и из-за его безумных опытов вот эти облавы сейчас и понадобились.

Но благодаря этому идиоту Таннер может сейчас получить преимущество.

А ещё ему, Таннеру, доводилось своими глазами видеть Пологие Земли — он был одним из немногих учёных, кто рисковал выбираться за пределы безопасных куполов. И поэтому прекрасно понимал: очень непросто найти там того, кто достаточно умён, чтобы прятаться. Это тебе не вечно голодные энергосгустки-алады, которые сами лезут ко всему живому.

— Спасибо, Патрик. Я с ней свяжусь. У вас есть что-то по образцам?

— Нет, сэр, — Вереш покачал головой, его взгляд привычно скользнул куда-то влево и вбок, была у него малоприятная привычка избегать прямого зрительного контакта. — Все результаты примерно одинаковы. Образцы выживают по несколько недель, как правило, до восьми — как раз когда активно должна формироваться ЦНС. Если удалять нервную систему, как вы пробовали сначала, то можно дожать до двадцати и дальше, но…

— Я помню результаты, Патрик. Не нужно повторять.

Таннер сделал рукой отстраняющий жест, как будто в стерильной, сияющей лаборатории из пластика, металла и стекла завелась противная навозная муха, а он её отгонял.

— Вы говорили, что новая партия должна приспособиться, сэр. Что у них получится выжить дольше, — напомнил Патрик, и это внезапное проявление инициативы, такое редкое, последний раз случавшееся несколько лет назад, когда тот придумал модифицировать формулу раствора в автоклаве, заставило Эшворта Таннера снова дёрнуться. Будто помощник и подчинённый стал одним из тех обвинителей, которые загнали юного самонадеянного умника на самое дно Интакта.

«Чёрт».

— Это лишь временные неудачи. Мы на верном пути, у нас есть контролируемые образцы сигнатур, и «ужасный свет» вполне неплохо подчиняется. Вереш?

— Да, сэр?

— Вы хорошо себя чувствуете? — этот вопрос стоило задать раньше. Мешки под глазами у Патрика аж сползали по скулам, цвет лица был землистым. — Здоровы?

— Да, сэр.

Таннер покачал головой. Он не умел ни о ком заботиться, дожил до сорока одного года одиночкой. У Патрика, слышал Таннер, есть дочь, которую тот забрал из общего инкубатора и решил воспитывать лично. В Интакте такое редкость, люди не любят ответственности, слишком заняты собой, своей карьерой, предпочитают поручать воспитание детей интернатам. Может, с девочкой что-то случилось, поэтому Вереш уже не первый день такой странный.

Выяснять это не хотелось.

— Идите, Патрик. Отдохните, я ещё поработаю, надо кое-что проверить, а потом… — он недовольно поморщился, потому что «потом» означало: надо доложить тому, кто даёт средства на лабораторию, на все исследования, кто в принципе управляет городом — да и всем миром, если на то пошло. Мир считал его ИИ. Таннер знал, что это не совсем так.

Энси, Хозяин. Не совсем человек. Он когда-то лично вытащил Таннера со дна и теперь вполне логично требовал результатов.

— Сэр.

— Что ещё?

Патрик помялся, покачался взад-вперёд на каблуках мягких туфель. Он был одет в такую же бело-голубую униформу, и его смуглая кожа на фоне светлой обстановки лаборатории — стен, потолка, пультов с настройками и автоклавов — казалась негативом старого фильма из хранилища Подземного Интакта.

— Доктор Рац говорил…

«Что?» — руки Таннера сжали мягкую прорезиненную ткань карманов. Патрик сглотнул.

— Извините. Я столкнулся с ним в его отсеке лаборатории. Доктор Рац просил передать, чтобы вы потом к нему заглянули. Кажется, у него есть какие-то персональные новости. Для вас.

Потолок был зелёным, на нём рябило пятно в форме большого таракана — с две человеческие ступни, настоящий тараканий король. Поначалу казалось, что это и есть притаившийся жук, а может, дохлый, кто-то его прихлопнул давным-давно, внутренности приклеились, и постепенно труп насекомого превратился в собственную тень.

Потом стало понятно: никакой это не таракан, просто пятно — более тёмное, чем окрашенный невзрачным оттенком разбавленной ряски потолок. В окно на стене падал свет, отчего несуществующий таракан шевелил «усами» и «лапками», словно пытаясь выбраться, стать настоящим. У него ничего не получалось.

По движениям пятна можно было опознавать вечер-день. Утро. Ночью темно, никаких пятен, даже встать и добраться до стоящей рядом кабинки биотуалета не так просто, нужно заставлять себя смотреть во тьму, пока предметы не согласятся обозначить свои контуры, но потом проще. К самому туалету привыкнуть оказалось сложнее: сложное устройство не только уничтожало все отходы, но ещё и мыло во всех местах с жутковатыми булькающими звуками. Пару раз Нейтан попытался выбраться наружу, как-то оно было привычнее, но его задержала непроницаемая сенсорная дверь на входе.

Нейту и вставать-то поначалу не разрешали, не то что уходить из комнаты с зелёным потолком, окнами-дырами, закрытыми чем-то вроде плотного полупрозрачного пластика и с выдуманным тараканом на потолке. Кровать была твёрдой по сравнению с привычным гамаком, одеяло «кусалось», а одежду отобрали, оставили только какую-то длинную рубаху ниже колен. Возле кровати и вокруг самого Нейта всё время сновали железные жуки, похожие на мурапчел, только с длинными, как у водомерок, лапками. Поначалу Нейт испугался «жуков», а потом понял — они вообще не живые. Иногда куски подобных штуковин вываливались из того самого телепорта, хотя никто не знал, как именно их заставить работать.

«Водомерки» трогали своими сегментированными блестящими лапками лоб, кололи сгиб руки — всё время их хотелось стряхнуть, словно надоедливых комаров. Зато они приносили еду. Много еды. Вкусной и ни на что не похожей еды: жёлтая каша с кусочками ярко пахнущего мяса и жгучей присыпкой. Ломтики кисло-сладких фруктов. Горячий суп с кольцами крахмалистых овощей, как батат, но плотнее. Оголодавший Нейт требовал вторые и третьи порции, поначалу «водомерки» его не слушались, а потом стали подчиняться.

Ещё в этой запертой комнате с ненастоящим тараканом было ужасно скучно, но потом Нейт нашёл на кровати чёрные горошины наушников. Выяснилось, что если их потыкать — можно включить книгу или даже фильм, повисающий в воздухе прямо перед носом. Что такое фильмы, он знал, в деревне хранился в специально запечатанном сарае целый один проектор с плёнкой. Его надо было настраивать, направлять на стену с висящей простыней, но результат того не очень стоил — одна и та же короткая череда сцен: люди из незнакомого мира шли в большое здание, подходили к другим людям, забирали сумки. Потом ели в странно выглядящем сарае или доме, где сразу собиралась целая толпа. Звук давно не работал, поэтому смысл происходящего никто не понимал. Был ещё один ролик, рисованный: там существо, похожее на прямоходящую рысь, всё гонялось за такой же ненастоящей крысой.

Книги нравились Нейту намного больше, но здесь наушники и трёхмерные картинки показывали чудеса, о которых он и помыслить не мог — истории про красивых мужчин и женщин, а ещё о рапторах, охотниках на аладов.

Некоторые из них были похожи на те древние книги, что он нашёл в мёртвом городе. Полисы как будто поклонялись посвящённым Инанне не меньше рейдеров. Нейт снова понимал не всё, но тут уж оставалось ждать, когда выпустят — должны же когда-то, — и тогда он задаст все вопросы людям, притащившим его сюда.

Людям из полиса. Рапторам. Это он уже понял — и то, что оказался в каком-то лазарете, тоже. Почему они его выхаживали? Что вообще случилось в том городе?

Вопросы могли обождать.

Ему бы хотелось вернуть те вещи, которые он нашёл. Куклу. Ту штуку, которая издавала странные звуки — вроде часов, но не совсем. У него забрали всё, даже драные штаны, выдали эту нелепую рубаху и ещё пластиковые, судя по ощущению, шлёпанцы.

Нейт, конечно, сказал бы спасибо спасителям: в мёртвом городе он почти умер от голода и какого-то дурацкого наваждения: будто включил нефтяной генератор, а сам лёг под выхлопную трубу. Но благодетели никак не приходили, только присылали своих железных «водомерок». Нейт облазил весь «сарай» — несмотря на пятна на потолках и кое-где облезшую краску, стены казались прочными. Окна узкие — даже такой тощий парень, как он, не пролезет, плюс закрыты какими-то «пузырями», которые пропускали воздух и служили чем-то вроде вентиляционных отверстий, но сломать мембраны не вышло.

Что они собираются с ним делать? Точно не убить — слишком много возни, жёлтой каши, лекарств, коричневого напитка с приятным горько-сладким вкусом и свежего мыла в туалете-душе. Мыться Нейта заставляли помимо воли — хоть углы меть вместо того, чтобы очередной раз отфыркиваться от пахнущей какими-то незнакомыми ягодами пены.

Точно не убьют.

Он повторял эту фразу, успокаивал себя же, несколько раз попытался зацепиться за водомерок и выскользнуть в хитро запечатанную дверь, похожую на круглый рот. Ничего не вышло.

Ещё немного — и таракан на потолке ожил бы, принялся гонять Нейта по его «камере», заставляя перепрыгивать концентрические круги старых пятен на всегда как будто липковатом полу, или пленник расшиб бы себе лоб в попытке вырваться. Но прежде этого вместе с водомерками вошли сразу трое.

Двоих Нейт как будто смутно помнил. Огромный мужик лет тридцати — широкоплечий атлет с неестественно белой кожей и белыми же волосами. Розовые глаза без ресниц и даже бровей делали его похожим на зайца — того самого, отбитого у поед-травы. Ростом он был не меньше двух метров, выглядел мрачным и чем-то недовольным. Его чернокожая спутница с яркими волосами, пирсингом и раскрашенной в десятки оттенков механической рукой смотрелась полной ему противоположностью.

«Они меня спасли», — вот откуда он их знал. Белый мужчина и женщина с протезом были одеты в одинаковую униформу — комбинезоны с нашивками. Рапторы.

С ними вошла женщина немного постарше «яркой»: довольно смуглая, с жёсткими тёмными волосами и тёмными глазами. Одежда у неё была странная, такую Нейт прежде не видел: бело-синяя, сшитая из прочной гладкой плёнки.

— Доктор Ван сказала, что к тебе уже можно, — раптор с механической рукой улыбнулась Нейту. Довольно неприятно: не с издёвкой или чем-то таким, а скорее как младенцу или упрямому козоверу, который никак не хочет слушаться хозяина.

— Зачем я вам? — Нейт завернулся в колючее одеяло по плечи. Не хотелось, чтобы на него таращились.

— Это ты его спрашивай, — внезапно интонация «механической руки» изменилась и стала нормальной, а кивнула она на спутника. — Дрейк тебя спас. По мне, толку от тебя мало…

— Най-рисалдар Триш, — перебила её смуглая доктор Ван. Нейт внезапно осознал: да она же настоящий человек из полиса. Все трое, строго говоря, из полиса, но рапторов всё-таки ему доводилось и раньше видеть, пускай издалека. «Доктор Ван» — не раптор; наверное, здесь работает.

«Здесь», кстати. А где?

— Изначально мы планировали оказать вам первую помощь и затем выдворить за пределы базы. Посторонним тут не место.

— Доктор Ван, — впервые заговорил белый. — Он же…

— Да. Раптор, как и вы оба. Хотя я по-прежнему не вижу смысла брать парня из дикарской деревни и обучать его, но это ваша инициатива, най-рисалдар Норт. Формально я не могу вам запретить этого, более того, рекруты всегда ценны и важны.

— Ещё бы, — фыркнула Триш. Най-рисалдар, насколько понял Нейт, это что-то вроде общего имени. Про него как будто забыли, вернее — обсуждали, как какой-то предмет, словно делили вывалившуюся из телепорта пружину для генератора. — Всегда пригодится мясо, которое можно натравить на аладов.

— Леони, прекрати.

Дрейк сложил руки за спиной и полуобернулся, закрывая крупной фигурой Нейта:

— Так точно, доктор Ван. Я беру на себя тренировки новобранца по имени…

«Белый» Дрейк покосился на него. Напарница и доктор Ван уставились следом.

— Рыжий… то есть, Нейт. Нейтан. Уиллс, — на последнем слоге голос осип: давно не разговаривал, а ещё и запутался. «Стойте, а зачем моё имя?»

— Нейтан Уиллс, — повторил Дрейк Норт. — В течение полугода представлю его как полноценного рекрута с дальнейшим получением ранга сипая.

— Э-эй, в смысле? — Нейт откинул одеяло и спрыгнул на пол. — Куда? Какой ещё ранг? Вы там как, меня спросить не хотите? Нахрена оно мне?! Я не из ваших городов! Отпустите!

На плечо ему легла ладонь Леони Триш — не механическая, из плоти и крови. Нейт её скинул. Доктор Ван насмешливо покачала головой:

— Вы сами на это подписались, най-рисалдар Норт. Что ж, дрессируйте тогда зверушку. «Рыжий». Неплохая кличка — можете её и оставить.

— По-моему он помер, — Леони скептично поджала губы. Дрейк одарил её хмурым взглядом, всегда розовые веки успели немного сгореть на солнце. Они выбрались из механизмов с полчаса назад, потому что Дрейк всё твердил: «Он не мог далеко уйти, да и здесь чёртова пустыня, невозможно пропустить». Прогулка будет стоить ему нескольких мазков кремом-регенерантом по векам, ушам и щекам.

Ну вот, зато нашли.

Леони склонилась над тщедушным мальчишкой. Нейт упоминал, что ему семнадцать, но на вид казался не то чтобы младше — просто недокормленным по сравнению с рекрутами из полисов. Кожа у него была почти такая же светлая, как у Альбиноса, тоже сгорала, только не шелушилась, а отвечала крупными возмущёнными пятнами веснушек.

Сейчас он лежал в траве, обморочный и размякший, как переваренная спагетти.

— Здесь был алад, — сказала Леони. — Ты же его тоже чувствовал. Двойка, не меньше.

Дрейк неохотно кивнул. Не почуять «второй уровень» невозможно.

— Жертвы аладов выглядят иначе. Кроме того, он раптор.

— Тогда куда делась тварь? Тоже пожалела этот тупой мешок с костями, покрутила у виска, да решила прогуляться, искупаться в ближайшей речке?

Речек поблизости не было, они оба это знали.

Тем не менее Леони вслед за Дрейком потрогала пульс Рыжего — почему-то в голове она называла его так. Прозвище подходило деревенскому сопляку лучше почти нормального имени.

— И вообще, он дезертир, — напомнила она. — Аро его обратно не пустит.

Эркки Аро и так не очень-то был в восторге от «неправильного» рекрута, но разрешил — мол, раз уж притащили, не убивать же его. Причем, Леони не сомневалась: субедар Аро приказал бы вышвырнуть мальчишку прочь, не вступись за него ещё и доктор Рина Ван. Она спасла ему жизнь в первый раз: программировала своих врачебных дроидов, чтобы восстановить повреждённые истощением органы, восполняла многодневный авитаминоз и так далее. Сопляк оказался неблагодарным: махнул рыжим хвостом и убежал, как детёныш дикой рыси. Идиот малолетний.

Ну что ж, второй раз шансов не дают, сдох — туда и дорога.

Дрейк снова мрачно зыркнул на Леони. Парень был жив, хотя и валялся в позе томной городской барышни, увидевшей таракана-мутанта и хлопнувшейся в обморок. Алад — исчез, и они оба никак не могли объяснить то и другое.

— Ты ведь знаешь… — начал Дрейк.

— Знаю, — перебила его Леони, потому что этот тормоз соображал бы ещё минут пять, и его замедленные вне боя и всего, что касалось дисциплины, реакции бесили отдельно. Чувствовалось, что он родом из Табулы, «Доски», полиса, где добывают полезные ископаемые, в основном металлы, а инкубаторы как будто на уровне программного кода вшивают некоторую… Пускай будет заторможенность. Другой бы сказал: тупость. «Ты чего, с Доски приехал?» — Дрейк слышал подначку тысячу раз и был идеальной иллюстрацией «досочника». Леони ему старалась об этом не напоминать. Они всё-таки давно работали вместе, дружили. — Алады либо видят, либо нет. Алады никуда не исчезают, потому что, чёрт их подери, они вообще не живые. Зато он удивительно везуч для безмозглого костлявого щенка.

Ей на миг очень захотелось пнуть Рыжего. Не сильно и не со злостью, скорее будто ворох грязного тряпья. Ишь, разлёгся посреди перекрученной характерными спиралями полянки — почва, трава, камни и какие-то мелкие жучки, всё превратилось в однообразную воронку. Эти штуки называются ещё «поцелуями», алады оставляют их на теле земли и на теле человека. Им всё равно, что жрать — железо, плоть, минералы или растения. Там, где «поцелуев» много, ничего не растёт потом, кроме так называемой «аладовой травы», поэтому она так и называется. Земля-то потом восстанавливается, а вот живым сложнее — Леони руку отгрызли, например. Быстрее, чем она успела закричать или по-настоящему почувствовать боль. Превратили в свою пустую «воронку» кусок кабины раптора, приборную панель, кожу, мясо и кости.

Почему жуткие штуковины, к которым нельзя привыкнуть хоть за десятки лет охоты, должны сделать исключение для деревенского дурачка?

— Здесь был алад, здесь нету алада. Да нахрен такие загадки, — Леони хотела встряхнуть Рыжего. Дрейк загородил его своим телом. Он снова поливал и смачивал ему губы из собственной фляги, просто удивительная забота о мелкой живности.

— Вот этот факт Арро заинтересует точно.

«Досочник» или нет, но в данном случае Дрейк рассуждал верно.

Леони нехотя кивнула.

— Ван тоже.

Доктор наверняка тоже кому-то докладывала. Ерунда, будто рапторы сами себе хозяева, подчиняются только командованию Ирая — города-защиты, что отделяет обитаемые Пологие Земли от совсем мёртвой пустыни Тальталь, а что за ней — никто не знает. На самом деле, рапторы были инструментами. Леони связывалась со своим «умником» в обмен на разные полезные штуки, вроде улучшений для механической руки или накладного окуляра для глаза. Кто-то продавался дороже или дешевле. Впрочем, почему «продавался»? Они так или иначе служили общему делу.

Ну не на сторону же аладов переходили, а остальное — так ли значимо?

Вот только учёные чего-то там делили, грызлись между собой, и эта история с Монстром воняла, как не стиранные недели две портянки. Леони не хотела разбираться в политике полисов. Просто расскажет, пока Ван её не опередила.

Дрейку лучше не знать.

— И её, — согласился тот, словно услышав мысли. Леони даже передёрнула плечами, синтетические нервы приняли импульс.

— Хрень всё равно. Так не бывает. Чёрт, ну алады… они же… Тупые! Мозгов у них меньше, чем у пучка травы. Мне вон этот городской умник всё рассказывал про вирусы, про размножение по принципу самокопирования. «Фрактальные сигнатуры», — передразнила Леони доктора из Интакта, которому когда-то помогала ловить «кузнечика», да и сейчас он ей порой подкидывал задачки.

«Он тоже заинтересуется парнем», — подумала она.

Дрейк решился влить немного воды парню в рот. Глотательный рефлекс сработал, Рыжий даже вяло захныкал.

— Вероятно, Нейтан сумел справиться с сигнатурой или управлять ей.

Леони прикусила язык на очередном «хрень». Дрейк не смотрел на неё, но оба слышали россказни дикарей про рейдерских «авгуров», про тех, кто якобы поклонялся «Инанне из Небесного Шатра», а она давала власть над своими перворождёнными. Бред, конечно, но в каждом явившемся из дыма тенелиста бреду можно найти рациональное зерно.

«Доку понравится».

Монстра-то они так и не нашли, надо того чем-то порадовать, а то последние разы, когда Леони с ним связывалась по голо, умник из Интакта выглядел мятым, жёлтым и злым, как выползшая из облитого кипятком улья муропчела. Будто это он лично за пропажей по всем Пологим Землям мотался.

— Он удерёт и второй раз. Щенка койота нельзя приручить.

— Нет, — Дрейк уже каким-то привычным жестом поднял длинное тощее тело. Висящий на нём Рыжийсмотрелся удивительно гармонично. Длинные волосы опять растрепались и свешивались до пояса Дрейка. — Я с ним поговорю. И я обещал сделать из него настоящего раптора. Может, получится что-то большее.

— Может быть, — вопреки обыкновению Леони не спорила.

Алад просто взял и растворился в никуда, и Рыжий совершенно точно не пользовался мономолекулярным ножом, хотя бы потому, что не умел толком, ещё не успели научить. Оружие осталось в ножнах. Выглядело всё так, будто парень сожрал потустороннюю хреновину, а должно ведь было быть наоборот.

Да уж. Стоило раскусить орешек — и поскорее доложить тоже. Несколько лет назад Леони Триш потеряла руку в бою с аладом-«трёшкой», третьего уровня; её отправили лечиться в Интакт, где она и познакомилась с «умником». Тот попросил об услуге, не слыханной прежде: поймать «живого» алада.

У них получилось. С тех пор, кажется, всё и началось; хотя Леони знала — не теперь. Почти все обитатели охотничьих «баз» сотрудничали с кем-то из городских «покровителей», равно как и торговали с дикарями. Это была норма — баланс между двумя мирами.

Мальчишка Рыжий попался не вовремя и куда-то его сдвинул — или ещё нет.

«Не моё дело».

Пускай доктор Таннер решает.

Патрик выжидал после работы пару часов в баре «Игла», прежде чем пойти домой. Ему всё казалось: следят. Может, не лично Таннер, не стал бы практически единовластный повелитель лаборатории на Лазуритовом уровне — ладно, половины, но это тоже больше, чем добивался кто-либо ещё, — шпионить за помощником. Патрик считал, что Таннер ему доверяет. А вот кто-то из менее удачливых учёных и лаборантов, вынужденных довольствоваться Яшмовым, Гранатовым или вовсе Родонитовым уровнем — другое дело.

Люди везде одинаковы. Патрик прожил в Интакте всю жизнь, почти двадцать лет проработал в Комплексе — сначала в лаборатории техники, первая специальность — конструировал дроны, придумывал им новые функции и прошивки, превращал удобные дома, глайдеры, только что не «умные» ботинки в ещё более удобные и полезные. Потом его назначили помогать Таннеру — наверняка тот сам выбрал среди нескольких подходящих досье. Патрик согласился.

Он один из немногих сам воспитывал свою дочь, Хезер, не полагаясь на интернаты и не отдавая всё в руки искусственного интеллекта, распределителей сперматозоидов, яйцеклеток, а потом и результата пробирочного зачатия. Матери Хезер он никогда не видел, но дочь была похожа на него, ей исполнилось девять, она быстро росла, хорошо училась. Дома, потому что Патрик не отдавал её в общую школу.

Хезер была не совсем обычной.

Таких людей отправляли в рапторы — самая почётная миссия, какая только может быть у человека. Пилоты механизмов, способные уничтожать жутких тварей из иномирья. Каждый второй ребёнок мечтал, чтобы тесты показали его пригодность.

Патрик знал, что рапторы не так уж везучи. В конце концов, ему доводилось — всего раза три или четыре, но вполне хватило, — заглядывать на территорию Раца. И аладов, запертых в сгустки клонированных клеток, зародышей с недосформированной нервной системой, он наблюдал не раз.

Пусть пилоты спасают мир, но его дочь останется с ним. К сожалению, становиться раптором или нет — не выбор, поэтому Патрик скрывался, врал, умалчивал и проверял «хвосты». В баре он пил якобы пиво или виски с содовой, но на самом деле большую часть выливал мимо, чтобы сохранить трезвую голову. Потом уходил и ещё какое-то время бродил по улицам, иногда заходил на Яшмовый уровень, иногда спускался до Родонитового, а потом вновь поднимался до высоты Лазурита — отсюда, залитая светом и бесконечными сполохами огней, особенно красивой была башня Анзе, что возвышалась над Интактом, подобно какой-то свае, опоре, некому столбу, на котором держался весь «летучий благословенный полис». Лёгкие лифты двигались по уровням вверх и вниз, улицы и дома невольно копировали башню Анзе — Интакт словно не терпел монолитности или приземлённости. Город между небом и землёй будто пытался подняться ещё выше, в стратосферу, а может, стать космическим кораблём. Когда-то давно, до катастрофы, до появления аладов, люди почти покорили космос. Будто оплакивая неудачу человечества, архитекторы всё тянули и тянули дома на несколько уровней, делая их похожими на шпили или на электропроводку в дроиде — множество тонких витых ванадиево-титановых нитей. Огни делили город на уровни: синий лазурит, мягко-коричневая яшма. Чёрно-розовый Родонитовый уровень был домом Патрика и Хезер. Убедившись, что никто не следит, Патрик решался скрыться в одном из тонких небоскрёбов и подняться в свою квартиру.

Он не оставлял Хезер одну по-настоящему. Не зря всё-таки начинал электронщиком — переделал дроиды, настроил защитные экраны снаружи и внутри. Окна были непроницаемы, если заглядывать с улицы, но показывали поддельные картинки. Стены обиты жаропрочным материалом на основе псевдоорганического пластика. Патрик пытался воспитывать дочь, учил её держать «свет» внутри, но он всё равно прорывался — словно из бесформенных зародышей Таннера. Это сходство пугало до тошноты.

Моя дочь — не уродливый сгусток патологически разросшегося мяса без ЦНС, думал Патрик. Хезер была обычной девятилетней девочкой. Любила гулять и ныла, что ей редко разрешают кататься на пневмокачелях или ловить голографических белок в парке на персональный браслет. Браслет ей Патрик тоже перепрошил так, чтобы Хезер вроде и числилась в системе Интакта, а вроде и оставалась невидимкой. Оставаясь без присмотра, она норовила переключить обучающий канал на мультики, и это получалось у неё всё чаще — хакер будущий растёт, ухмылялся Патрик. От неизбежной домашней работы и экзаменов по вечерам это её не спасало, впрочем, Хезер неплохо справлялась, а в награду получала шоколадный шарик или ванильное мороженое на ужин. Наверняка она бы с удовольствием играла с другими детьми, да и частенько стала спрашивать: «Почему я не в школе», «Почему ты не отдашь меня в интернат», но этого Патрик пока не мог ей объяснить.

Всё дело в свете, говорил он. Мы будем больше гулять, и я отпущу тебя поиграть с другими, когда ты научишься его прятать.

Никакого света, понятно?

Хезер кивала. Несколько недель или месяцев ничего не происходило.

А потом случалось что-нибудь. В этот день, знал Патрик, точно что-то будет. Разговор с Таннером по поводу его агента из рапторов, неприятный взгляд Раца — всё это кололось, словно под униформу насыпался колючий песок или он рухнул голым телом в стекловату. Зря он подозревал Таннера, Рац опаснее. Он имеет дело с людьми, если угодно.

«Он не тронет Хезер».

Патрик поймал себя на том, что сжимает кулаки до спазма в мышцах. Смуглые руки, белые костяшки. Он заставил себя принять расслабленную позу, не стоит пугать дочь; даже набрал перед последним этажом и своей лестничной площадкой вызов автоматической доставки — да, эклеры со сливовым кремом. Даже если Хезер сегодня не выучила законы Менделя и не решила задачки по алгебре, всё равно она заслужила десерт.

Гладкая металлическая дверь с традиционным для их уровня чёрно-розовым рисунком поддалась слишком легко. Патрик застыл с полуоткрытым ртом, слюна пересохла. Сердце забилось в горле.

— Хезер?

Он заставил себя вдохнуть и понял, что несёт гарью. Сильно несёт гарью. На гладком пластике пола, изображавшем морское дно с ракушками, — ещё одна простенькая и фальшивая даже на вид голограмма — лежали останки двух дроидов. Паучьи лапки подёргивались отдельно от круглых тел. Окуляры уставились на Патрика с тупым машинным изумлением.

— Хезер!

— Привет, пап, — та осторожно высунулась из своей комнаты. Автоматический свет среагировал на голос и показал дорожки слёз, уже подсохшие. Хезер держала большой жёлтый леденец на палочке, но не торопилась сунуть его в рот. — Прости. Я опять тут натворила.

— Чёрт.

Патрик привалился к стене. На ней висело зеркало с функцией биометрии. Механический голос выдал «ошибка обработки данных».

— Ты… ты… Всё хорошо? — Патрик обнял дочь, прижимая к себе. На домашних штанах и футболке мелькали пятна копоти. Та отстранилась.

— Норм. В смысле, я точно не ранена и ничего такого. Только это.

Она со вздохом обвела взглядом коридор, ведущий в её комнату — чёрные следы копоти лежали на потолке, закоптили стены, покрыли фальшивый «морской» пол жирным слоем гари. Стянутые в «хвост» кудрявые тёмные волосы плохо удерживались ярко-оранжевой резинкой. Прядь выбилась и легла на лицо. Хезер убрала её за ухо.

— Знаю. Свет. Ты его не сдержала. Ничего страшного, Хезер. Я поставлю новую защиту, — сейчас Патрик даже не думал, что случилось со старой, почему она, мать её, не сработала; или сработала, но не остановила чудовищный выплеск энергии.

— Пап, мне помогли с этой штукой справиться. Ну, со «светом».

— Помогли?

Теперь он снова уставился на леденец. Он не оставлял Хезер таких конфет. Сердце снова пропустило удар, и Патрик так и не начал дышать, когда из детской показалась невысокая субтильная фигурка; этого человека можно было издалека принять за подростка, да и вблизи он смотрелся от силы лет на двадцать.

— Добрый вечер, доктор Вереш. Задерживаетесь? Таннер вас совсем замучил, да? Ничего, мы тут с Хезер отлично поиграли, — со своей обычной обаятельной улыбкой сказал доктор Сорен Рац.

Патрик застыл с открытым ртом.

«Как он попал сюда?»

Патрик запрограммировал дверь, чтобы она реагировала только на его отпечаток пальца и снимок сетчатки — и никак иначе. С другой стороны, если Хезер устроила пожар, то сигнал отправился прямиком по единой сети, опутывающей Интакт. Искусственный интеллект — Башня Анзе, бесплотный разум «Энси» в ней следит за человеческими судьбами и ошибками; скромному технарю не сравниться с чудом инженерной и программистской мысли. «Это для вашей безопасности».

Конечно. Никто не вмешивается в частную жизнь горожан. Пожар — другое дело, это опасно, и всё же…

— Что вы здесь делаете? — Патрик прижал Хезер к себе и расправил плечи. Шаг навстречу Рацу дался, как прыжок через пропасть. Обувь оставляла отпечатки на чёрном слое грязи. Обломки какого-то дроида издали пищащий звук. — Это мой дом. Моя дочь. Я вызову охранные системы.

Рац покачал головой:

— Я думал, вы мне скажете спасибо, Вереш. Ваша дочь подвергла опасности себя в первую очередь. Очень неосмотрительно с вашей стороны оставлять её одну.

«Я не оставлял».

«Лезвие» ножа-прерывателя только слегка светилось, невидимое, если не приглядываться. Нейт так до конца и не понял, как эта штука работает. Дрейк ему долго и нудно объяснял что-то о высокоэнергетичных протонах, реакции скалывания и перераспределении энергии. Несколько недель назад он заставил прочитать учебник от корки до корки, изучить трёхмерные чертежи и формулы, от которых у Нейта немедленно начинала трещать голова.

— Долбануться можно, — скулил Нейт. — Я эту херню никогда не запомню.

Дрейк закатил глаза и пояснил:

— Алады — это чистая энергия. Но если её одновременно «сбить» и вызвать перегрузку, то…

— А, — Нейт улыбнулся. — Как если слишком много тока подать от генератора на лампочку, она и перегорит?

Дрейк кивнул.

Вот так стало понятнее. Алады — просто лампочки, очень яркие сумасшедшие лампочки, а ножи-прерыватели заставляют их лопаться изнутри, брызжа осколками пластика, из которого делают оболочки, и сам тонкий волосок раскаляется добела, чтобы погаснуть. Сто раз Нейт такое видел — подумаешь, великая тайна мироздания. Зачем ему понимать устройство «демонов» и самого прерывателя, он тоже однажды спросил. И нарвался на длиннющую и нудную, как пейзаж Пологих Земель, лекцию. Была у Дрейка эта манера: вещать с непроницаемым видом, его бесцветное лицо как будто окончательно превращалось в маску. Сбежать от него в такой момент было невозможно: хоть он и казался токующим зайцем, а реакции никуда не девались, хватал за шиворот и возвращал на место. Лекции свои он читал в тесноватом помещении имитаций и симуляций, где тренировались и рекруты, и уже прошедшие обучение рапторы. Надеваешь шлем, включаешь программу — и вперёд: хоть со сворой «единичек», аладов первого уровня сражайся, хоть с жутковатой даже в реконструкции «трёшкой». Теоретический экзамен-тест о принципах работы ножей, рапторов и прочего тоже приходилось сдавать. Вместе с историей Объединённых Полисов Ме-Лем. Нейт предпочёл бы десять раз собрать и пересобрать раптора, пускай и виртуального, к настоящим пока не пускали, только бы не путаться в этих всех датах, событиях, людях, которые померли почти два века назад.

Шлем-шлемом, но Дрейк ещё и добавлял сверху.

— Ты не сможешь охотиться, если не будешь понимать, как устроены твои враги и техника, которую ты используешь. Но даже это не главное. Если верить, что алады — демоны, что они чудовища, с которыми не справиться, то так и будет.

Физиономия Дрейка сделалась вдохновенной и торжественной. Нейт пытался не заржать, ёрзал в своём кресле. На коленях лежал шлем. Несколько рядов кресел позволяли не мешать друг другу, одновременно практиковались в виртуале несколько человек, кто-то ругался, кто-то считал «три-пять-девять», перепрыгивая через числа.

— Ты можешь не заучивать все теории преобразования плазмы, чтобы пользоваться прерывателем и уничтожать их. Главное — понимать: они не «демоны», не какие-то неодолимые силы, а всего лишь пространственные парадоксы. Поклоняться аладам — всё равно что камням или воде, ультрафиолетовому излучению или фотосинтезу.

Что такое «фотосинтез», Нейт вроде недавно читал, но забыл, а переспрашивать Дрейка — себе дороже.

— Камни лежат себе тихо и не пытаются запрыгнуть и оставить кусок мяса и дыру, — пробурчал Нейт.

— В состоянии покоя. А если это шахта в скале и землетрясение? Я тебе рассказывал про город, из которого родом?

Слушать про полисы было интереснее разглагольствований, поэтому Нейт заискивающе улыбнулся.

— Полезные ископаемые добывают в Табуле, но они не лежат в одном месте, поэтому мы выбираемся далеко за пределы купола — под землёй. Это опасно, отработанные шахты запечатывают, чтобы там не образовывались алады, самую грязную работу делают дроиды, но всё равно, когда входишь в шахту, думаешь о том, что над тобой тысячи тонн камня, железных и золотых жил, есть и мягкий песчаник, и гранит, которому ничего не сделается за миллион лет, и потом лезешь в шкуродёр, и самое страшное для тебя — это камень. Меня однажды чуть не завалило в рукаве. Я был вдвое младше тебя, между прочим. А ты говоришь, что камни лежат тихо.

— Но вы к ним сами полезли. В смысле…

Нейт осёкся и вскочил.

Дрейк задумался. Он хмурился, и это всегда выглядело странно, как и б<i>о</i>льшая часть его мимики.

— Может, когда-то и к аладам тоже «полезли». В любом случае, уже поздно.

Дрейк не стал продолжать свою лекцию, а она теперь не выходила из головы Нейта. Он тренировался с ножом: теория-теорией, шлемы и виртуальная реальность — это хорошо, но под полигон оборудовали просторную площадку — две трети базы. Он ударил ножом «идиота», так прозвали болванки с минимальным компьютеризированным интеллектом. «Идиоты» годились для рядовых тренировок, поскольку были дёшевы, рекруты переводили их сотнями. Рапторы практиковались на более сложных мишенях, но их ещё нужно было заслужить.

Идиот пискнул и повалился в песок.

«Полезли к аладам».

Нейт помнил, что рассказывали дома. Он иногда скучал по прежней жизни, но в любом случае ушёл бы, а быть раптором лучше, чем авгуром, да? Он вернётся и будет защищать свою деревню. Может, и другие тоже.

«Я видел его, ту большую хрень, а потом она прыгнула».

«Я к ней не лез».

Ещё два удара. Нейт подпрыгнул и сделал пасс сбоку и снизу. Поблизости тренировались ещё несколько новичков, плюс его ровесница сипай Джейн Киз, у которой кожа была такая чёрная, что казалась сгоревшей до угля, но всё равно гладкая и красивая, хотелось потрогать её розовые губы и кудрявые волосы. Дрейк тренировал его каждый день, сначала это было невыносимо, потом Нейт привык, сам стал приходить на полигон. Мышцы ещё иногда болели от перегрузок, зато он научился подпрыгивать и бежать за целью — раз, и всё. «У тебя будет только пара секунд, пока тварь не разрастётся».

«Я не лез к той штуке, а куда она потом делась?»

Из утрамбованного песка откопались ещё три «идиота» на тонких проволочных подпорках. Нейт сшиб два, третий его ударил в живот и противно пропищал: «Проиграл!»

— Отвали, — Нейт нечестно пнул болванку, выключил прерыватель и пошёл искать Дрейка. Или Леони, они оба всегда были готовы ему помочь. Пожалуй, Леони даже лучше — она рассказывала поживее, да и с деревенскими общалась больше, насколько Нейт успел понять. Среди рапторов это не приветствовалось, но и не запрещалось, потому что очень трудно что-то запретить людям, которые постоянно рискуют жизнью, сражаясь с этими «камнями». Камнями, которые только и хотят оставить от тебя дыру и воронку, чёрт бы их побрал.

По пути с полигона до казармы най-рисалдаров в Нейта кинули по комку грязи близнецы Энни и Калеб, и Нейту пришлось ответить тем же, мелкие его бесили. Они дразнились «дылдой», «дикарём», подвывали и улюлюкали, становились на четвереньки, отклячивая зад. Нейт поколотил обоих пару раз, но получил взыскание и был вынужден перебирать с дроидами на складе крупу — «городскую» пшеницу пополам с обычной охрянкой, которая росла не в пример лучше за куполами и где угодно. Дроиды бы справились сами, оттого наказание было ещё унизительнее.

Ком грязи влепился в живот Калеба. Энни ускользнула, а её брат скрючился и начал противно хныкать. Нейт шумно вздохнул. Эти два бледных червяка вечно нарывались на трёпку, а потом изображали из себя невинных мальчика и девочку.

— Ты урод! — вопил сейчас Калеб. — Все знают, что ты урод! Дикарь! Все уже сипаи, один ты рекрут! Как мелкая Яо!

— А ты… а вы… — из-за ближайшего сарая, где хранили амуницию, в основном запчасти для рапторов и батареи-топливо, выглядывала Энни. — Авгур Укки и Мамаша Кейбл говорили, что когда близнецы — это как Инанна и её брат-муж. Проклятые и будут вечно мучиться, не живые, не мёртвые.

Нейт сам не знал, почему вырвалась старая сказка. Может, он слишком долго думал и слишком много хотел задать вопросов, в том числе про того алада, который пропал неизвестно куда. Он прикусил язык.

Близнецы Калеб и Энни высунулись откуда-то оба, мальчишка был грязным, а девчонка раскраснелась и даже стала не такой блёклой рыбиной, как всегда.

— Чё? — переспросила она.

— Ничё, — передразнил Нейт.

Это не то, чем было принято делиться. Не с городскими. Близнецы подошли ближе, глядя одинаковыми светло-серыми глазами, прозрачными, как четыре огромных лужи.

— Ну, это у нас так говорят, — нехотя продолжил Нейт. — Инанна, мать аладов, рождает чудовищных детей, а её близнец «принимает роды». Они хуже всех демонов, но они же и боги. Они хранят мир. Они пьют кровь земли и будут это делать, пока всё не закончится. — он пожал плечами. — Как-то так. Ладно, не забивайте голову, это просто легенда.

«Им же лет по двенадцать», — ему стало стыдно, что он всерьёз задирается с мелкими. Близнецы проводили его открытыми ртами и изумлёнными, вытянутыми рожицами.

Нейт почему-то неуютно передёрнул плечами, чуть щурясь от солнца: близился полдень, и обед скоро.

— Эй. Рыжий. Дрейк ушёл ловить аладов, — вдруг подала голос Энни.

Тот обернулся.

— Да? Спасибо. А Леони не видели?

— Видели, — сказал Калеб. — Она раптора своего подкручивает. Чего-то там новое ставит. Слушай… а мы не превратимся…

— В Инанну и её брата? Нет. Не думаю, — Нейт ухмыльнулся, но на языке всё ещё был какой-то железистый привкус, словно укусил губу, и рот заполнило кровью. — Спасибо.

Регенерационный гель был приятно холодным, а вот повязка отчаянно сползала на глаза, это бесило сильнее головной боли. Сорен остановился перед зеркалом, сорвал в пятый раз повязку и налил ещё полтюбика геля поверх огромного кровоизлияния на теменной доле головы. Под волосами гематома казалось кровавой в черноту дырой.

Ему чертовски повезло: удар вышел смазанным, нервным, хотя и вырубил минут на сорок. Сорен очнулся от жужжания медицинского дроида в пустой квартире Вереша среди обугленных стен и брошенных игрушек Хезер, сквозь боль дрожащими пальцами переключил дроида в режим поиска, но ничего не обнаружил. Потом, кажется, вырубился. Это позволило медботу спокойно доделать своё дело, зашить рассечённую голову и вколоть регенерант. Теперь оставалось только мазать гелем и ждать, пока сотрясение мозга пройдёт. Ну и радоваться: бей Вереш точнее, угодил бы в висок — и не помог бы тогда никакой дроид.

Который всё-таки прибыл удивительно вовремя. Сорен вспомнил выражение из старых книг и фильмов: как ангел-хранитель, вот.

«Проклятье».

Понятие проклятия тоже было устаревшим, но некоторые слова просто использовались и потеряли смысл, другие — нет. Хранитель — точно.

«Он присматривает за мной».

Как и за всеми в городе.

Сорен бросил пережатый на «талии» тюбик в раковину. Отражение не радовало — синяки под глазами, больной вид.

«Что я скажу?»

Он застегнул молнию униформы. Нейтральный и очень холодный цвет: голубоватый до неонового свечения. Сорену он нравился и сейчас тоже успокаивал, почти как гель. Его ванная комната тоже была строгой, как и вся квартира — минимализм и пустые выстуженные пространства. И розовая подушка с улыбающейся рожицей на кровати, как единственная диссонирующая нотка.

Сорен Рац был лучшим в медицинской академии Санави. Интакт принял его с распростёртыми объятиями. Он поднялся выше всех — включая этого жалкого дёрганого Таннера, которого словно не двадцать лет назад достали из помойки, а нынче утром, ещё даже помыть не успели. Он мог назвать Энси-Хозяина даже не «мистером Мальмором», а просто «Энди», — тот как будто ничего не имел против.

Сорен Рац не ошибался… кроме последних пары раз.

Первый — с Монстром, но это не его вина, хотя он и взял на себя ответственность. Теперь — с девчонкой. Патрика Вереша Сорен знал плохо, но тот казался не опаснее разросшейся на агар-агаре колонии инфузорий-туфелек. Ошибка была идиотской. Безобразной. Как пятно посередине светлой гостиной, огромное пятно.

Цвета кровоподтёка.

«Что я скажу?»

— Как насчёт правды? — предположил Сорен и засмеялся. Он вернулся мыслями к «ангелу-хранителю». Медицинский дроид — шар на антигравах с манипуляторами, которые выдвигались по мере необходимости и так же плавно исчезали под литым панцирем, проторчал с ним до утра, а потом улетел в окно, пропищав напоследок: «Состояние пациента не вызывает опасений». Очень мило с его стороны.

— Как насчёт правды? — повторил Сорен и улыбнулся себе же, показав зубы.

Его маленькая и слабая часть хотела отлежаться, закрыть хромоадаптивными панелями окна, чтобы день превратился в бархатистую синевато-бурую ночь. Отоспаться, пить чай с ромашкой, ближе к вечеру отдать «умной технике» команду, чтобы приготовила суп. Куриный бульон с буквами-вермишелью, такой давали в интернате, где воспитывался Сорен первые годы, и это было его лучшее воспоминание о том месте. Никаких отцов и матерей, никаких родственников, и всем по сути плевать на тебя. Девчонке Хезер повезло куда больше, а теперь она сбежала.

«Я должен рассказать».

«Он знает».

Всё равно должен, дело не в информированности Энси, а в преданности того, кто так долго завоёвывал веру в эту самую преданность. Хорошо, что сегодня выходной и можно хотя бы перед Таннером не маячить, не говоря уж об остальных, младших и старших помощниках в лаборатории. Таннер — хуже всех, конечно, всего несколько недель прошло, с тех пор, как их «поставили» работать вместе, но так и тянет повторить подвиг Вереша на лбу с залысинами.

«Успокойся».

Конечно. Он может быть хорошим мальчиком, правда?

Сорен задумался, а потом щёлкнул молнией униформы, чтобы подойти к вмонтированному в стену шкафу и достать оттуда простые тёмно-бежевые брюки из мягкой ткани и синюю рубашку. В этом наряде субтильный Сорен выглядел лет на двадцать, а то и младше. Психологический трюк за триста кредитов, но пусть.

Он вызвал по браслету-комму такси сразу до Башни Анзе.

«Заходи сразу внутрь», — пришло сообщение. Сорен хмыкнул. Никакого официоза, да? Поговорим как с человеком, а не нейросетью из плоти?

Шпиль тянется, Сорен знал, через весь город — Интакт крепился на Анзе, словно мясо на кости. Жилая часть — всего несколько комнат и коридоров. Приёмная — самая большая. Единственный житель довольствовался пространством чуть большим, чем его, Сорена, собственная квартира, хотя предпочитал совсем иной стиль. Слишком много вещей, каких-то статуэток, дерева, полувыцветшие фотографии из бумаги вместо голограмм… Дроиды поддерживали порядок, но это место всё равно казалось вырванным из чужого времени. Сорену оно напоминало постановочную диораму — поначалу, удостоившись визита в личные апартаменты Энси, он всё хотел потрогать старые наушники или картину пальцем, убедиться, что не имитация. Потом привык.

— Входи, — Энди Мальмор отсалютовал чашкой, едва Сорен пересёк официальную приёмную и толкнул потайную дверь. — Выглядишь так себе, обезболивающее нужно?

— Добрый день. Нет, спасибо.

Сорен в свою очередь скользнул взглядом по громоздкому силуэту Мальмора, появившемуся в привычном полумраке, который Сорен мысленно называл «карамельным». Тот был одет в свободные брюки и простую футболку с рукавами ниже плеч и надписью на груди «НИКОГДА НЕ СДАВАЙСЯ», босые ступни шлёпали по деревянному полу. Двигался он без лишней скованности, перчатки снял, значит, сейчас затишье перед очередной болезненной фазой.

Однажды Сорен не вовремя явился к тому, кого ещё не знал как Энди Мальмора, лишь как богоподобного Энси, Хозяина Башни-компьютера и всего мира. Может, тот и не хотел посвящать молодого доктора Раца в свою тайну, но когда корчишься от боли, выбирать не приходится. Сорен не испугался, не орал, не сбежал в ужасе. Поставил жгут на воспалённую отёчную руку, как будто готовую лопнуть изнутри, умудрился нащупать вену. Обычный пневмошприц не достал. Пришлось колоть старой доброй иглой, благо в шкафу в ванной нашлась старомодная аптечка.

Энди Мальмор вытащил дока Таннера из помойки, но док Рац сам вытаскивал Энди Мальмора из нескольких приступов. Таннеру продемонстрировали фрактальную мутацию с отрезанным пальцем, Сорену тоже, но потом он увидел, что будет дальше. Чем не начало близких отношений.

«Он простит мою ошибку», — Сорен даже не сомневался; просто было неловко, словно перед… старшим братом, например.

— Смотри, у меня-то всегда запас, — Энди проследовал в кухню и поставил кружку на столешницу из настоящей лакированной древесины. — Кофе? Чай?

— Кофе. Без сахара и сливок.

Сорен сел на высокий «барный» стул перед другой столешницей, бездумно зачерпнул из вазы засахаренные орехи, потом горсть чипсов.

— Вы ведь знаете, что случилось.

— Ну, жить будешь. Немного ниже — и получилось бы скверно, висок всё-таки, но так — заживёт.

По щеке стекал неприятно нагревшийся от собственной температуры гель. Повязка опять съехала.

— Мне следовало забрать девчонку сразу же, а не проверять её способности. Хотел убедиться, конечно… Простите. Это ведь вы указали на неё.

Мальмор готовил кофе собственноручно: даже не в машинке, а в какой-то железной штуке, похожей на два треугольника, большой и маленький, поставленные друг на друга острыми вершинами. Ещё один признак «хорошей фазы». В средние и плохие он предпочитал автоматику и голосовые команды, хотя дроидов всё равно недолюбливал, поэтому и попадал в неприятные ситуации со своей болезнью.

«Мутацией. Фрактальной мутацией, вот как это называется», — в третьей вазочке были шоколадные конфеты, правда, осталось штук пять. Сорен взял одну.

— Что сделано, то сделано, — кофе оказался перед Сореном, а в собственный Энди всыпал сразу три ложки сахара. Песок осел горкой поверх толстого слоя сливок. — Если ты ждёшь от меня пафосной речи насчёт твоей вины и искупления собственной кровью, уволь. Когда-то про меня могли сказать, что я ем младенцев и пью кровь, но поверь, я всегда предпочитал кофе со сливками. И десерты.

Он отправил шоколадку в рот целиком. Сорен надкусил свою: кокосовая начинка.

— Ты мог забрать девчонку, но ты её не забрал, отец явился немного раньше, чем я рассчитал, согласно анализу обычного поведения Вереша. Он, видишь ли, полагал, что если будет блуждать по городу после работы, то запутает следы.

Энди пожал плечами.

— Я подключаюсь напрямую ко всем данным полисов, уже обработанным программно, но даже я допускаю ошибки. Это неважно, практически наверняка он далеко с ребёнком не уйдёт.

— Практически наверняка? — Сорен сделал большой глоток. Кофе был превосходный, человек несомненно пристыдил технику. Впрочем, лига роботов могла бы возмутиться и оспорить: разве Энди Мальмор — человек?

Конфеты тот уже доел и привычным жестом достал новую коробку из размещённого в «баре» шкафа. Прозрачная вазочка старого стекла наполнилась свежими фигурками из шоколада.

— В Интакте есть «дыры». Я пытаюсь их чинить, уже предупредил службу безопасности города и написал пару дополнительных программ для дроидов-наблюдателей. Но ничто не идеально. Даже я.

— Что я должен сделать?

— Тоже последить за сводками. Доступ получишь, — новая порция конфет исчезала быстрее, чем растекался гель под повязкой. Сорен съел пару, больше не хотелось, прихлёбывал теперь кофе и наблюдал за Энди Мальмором. Наверное, тот был таким на самом деле — до фрактальной мутации.

Больше всего Сорену хотелось получить ответы именно на эти вопросы. Кто он. Что он. Как работает эта штука.

«Я хочу разрезать тебя на куски. Вытащить образцы клеток из всех твоих тканей — от неокортекса до тестикул. Хочу посмотреть, как всё это мясо регенерирует, словно… Ты же биолог, Энди? Словно черви или морские звёзды. Ты должен знать. Получится ли из тебя несколько «морских звёзд».

Сорен сделал глубокий вдох. Он вообще-то пришёл просить прощения за свою оплошность.

— У вас с Таннером что-нибудь продвигается?

— Мы регулярно высылаем отчёты. По сути, он делает всё то же самое уже лет десять, насколько понимаю. Выращивает зародыша, засовывает внутрь алада. «Выкидыши» умирают, некоторые живут дольше, некоторые меньше, конец один. Я предложил ему интегрировать эту видоизмененную аладами материю в живого человека.

Лицо Мальмора застыло. Оно никогда не было подвижным, но отсутствие выражения сказало больше, чем если бы тот осыпал Сорена ругательствами.

— У тебя не получилось с Кэрролом.

«Ага. Кусаешься».

— В него я внедрял аладов напрямую. Кроме того… почти получилось. Хоть и не с ним.

«Ещё одна моя ошибка. Нет, не моя».

— Сорен, — Энди вытер перепачканные шоколадом пальцы влажной салфеткой и потрепал его по плечу. — Я дал тебе разрешение, как и Таннеру. Но не увлекайтесь. Отчёты, да, читал, прогноз составлю чуть позже, не хочу давить на вас обоих, понимаешь? Я всего лишь человек.

— Понимаю.

— Вы на верном пути. Кстати, та новая формула анальгетика и иммуносупрессанта неплохо действует, как видишь.

Сорен благодарно кивнул, до сих пор не веря, что явка с повинной оказалась такой милой дружеской беседой. Стоило завершить её. Стоило прекратить прямо сейчас.

Он замешкался, прежде чем спросить:

— Энди. Скажите. Как вы считаете, существует ли возможность направить фрактальную мутацию в ином направлении? Обычно она вызывает беспорядочное разрастание тканей, постепенно лишая всякого человекоподобия и… простите. Но я видел эту девочку, Хезер. Я попросил её показать «свет», как вы и велели передать, но она не «показала», нет. Она сама стала светом.

Сорен разглядывал стол, холодильник, столешницы. Диван и погасший экран старомодного вмонтированного в стену телевизора. Несколько проводов — свидетельство того, что они всё ещё в Башне Анзе. Было легко представить: вот Энди готовит свой невыносимо сладкий и жирный кофе, берёт коробку шоколада или чипсов, подключает нити к вискам, часами глотает потоки данных, словно медлительный тяжеловесный кит — морскую воду ради планктона.

— Живое существо из чистого света, можете себе представить? Концентрированная энергия, почему-то всё ещё разумная. Она потом вновь сделалась обычной девочкой, будто ничего не произошло, и всё же я не могу перестать об этом думать. Энди?

Тот снял очки. Большие ладони закрыли лицо. На миг послышалось, будто тот всхлипнул или вздохнул.

— С вами всё хорошо?

— Да. Сорен, да. Иди. Мы все постараемся найти ребёнка, не ставь приоритетом себе эту задачу, но по мере возможности принимай участие в поисках, а если наткнёшься на них первым, и этот идиот Вереш снова замахнётся на тебя манипулятором дроида, скажи: Энси — единственный шанс спасти его дочь.

Субедар Эркки Аро был на этой базе главным, слыл жёстким, если не жестоким человеком, но его власть почти не чувствовалась, пока всё было мирно. Высокий, флегматичный, с волосами цвета выцветшего на солнце песка и светло-зелёными глазами, сухопарый и жилистый, он немного напоминал Шляпу Дональда, медлительного сутулого и тощего пасечника — хозяина улья мурапчёл. Тот всё время поднимал заскорузлый палец и начинал вещать: мол, с этими тварями нужна сноровка да терпение, ежели сунешься с панталыку — получишь в зад укусов сразу полдюжины, да и помрёшь ненароком. А коль аккуратненько, да дымком ядовитым вишнёвым окурить, но чтоб, значиться, не повредить основному улью, да не дай Инанна матку не отравить…

И так далее. Нейт ловил себя на том, что всё реже вспоминает дом, не слишком скучает. Он собирался вернуться, куда же он без Милли, без Курицы Кэт, даже без Шляпы и его противного сыночка, только всё могло подождать.

Эркки Аро не поднимал палец, про мурапчёл не рассуждал, зато принимал у Нейта экзамен. Сразиться с «идиотами», показать навыки вождения раптора. Чуть поодаль стояла доктор Ван, хмыкала и делала недовольную физиономию. Они с Дрейком, насколько Нейт помнил, поспорили, может, даже на «пайку» всяких технологических полезностей из полисов.

Ван проиграла всухую. Нейт отразил всех «идиотов», а массивным раптором управлял, как продолжением собственного тела.

— Рекрут участвовал в уничтожении алада, — предъявил в самом конце Дрейк. Он показал запись их вылазки. Конечно, Нейт безнадёжно завалил историю полисов, путался во всех этих Ме-Лем Компани, спасителях человечества и первых героях. Эркки скептично поджал и без того тонкие губы.

— Что, даже первопроходцев и создателей системы куполов запомнить не можешь?

Нейт пожал плечами. Дрейк его накануне заклинал: только не начинай своё про Инанну, проклятые шатры и всю эту вашу суеверную чушь. Он и молчал.

— Ладно, — махнул рукой Аро. — Норт, твой рекрут.

— Так точно, сэр, — Дрейк вытянулся по струнке. Он был выше даже субедара и вдвое шире в плечах.

— Вольно, Норт. И ты, как тебя, Уиллс. Что ж, талантливые ребята там всегда нужны, а что ума маловато — ну ты его подтяни, что ли, раз подопечный. Впрочем, — Аро снова вздохнул, и тут Нейт подумал: он ведь младше Шляпы, ему лет сорок пять, не больше, а выглядит совсем стариком. — Вряд ли алады поинтересуются у него историей.

Он подошёл к Нейту и протянул сухую, жёсткую ладонь:

— Поздравляю, сипай Уиллс, теперь вы истинный защитник. Вы сможете выбрать персональный механизм из свободных, он будет закреплен за вами.

Нейт подумал о Кислотной Бабке. Дрейк своего раптора настолько индивидуальным не делал, просто ставил засечки за каждого убитого алада — в глазах рябило, стоило посмотреть на левый бок хромированного механизма.

— Спасибо, сэр. Обязуюсь служить с честью, сэр!

Нейт представил Милли — как он явится перед ней на рапторе, в комбинезоне. Та в обморок упадёт. И Кэти Курица тоже. И все остальные.

Субедар Эркки Аро хлопнул его по плечу, на том церемония и закончилась. К Нейту подошла Леони:

— Идём, тебе нужно выбрать раптора. Мне поручили помочь.

Технические характеристики всё ещё оставались набором символов и букв, зато Нейт уже с прошлого раза отметил «своего» — того, на котором делал вылазку тогда с Дрейком. Внешне он ничем не отличался от сотни других, запомнился только номер — «счастливый», с тремя семёрками посередине: RD77722f002.

— Этот, — сказал Нейт, когда его отвели в ангар.

— Ладно, — ответила Леони. — Запишем на тебя. Кстати, — она прищурилась, — ты ведь уже участвовал в охоте, правда? Вот и отметь своего алада. Как все, насечками. Прерывателями надо, обычным ножом сколько ни царапай, ничего не останется, металл тут особый, сверхпрочный.

— Спасибо, Леони.

— Или двух, — добавила та, не изменив интонации. Дрейк, который стоял чуть позади, но чья крупная фигура была заметна даже за сотню метров, напрягся. — Да, почему нет? Запиши того, которого ты поймал самостоятельно, даже без механизма. Такие особенно «крутыми» считаются, чтоб ты знал.

Она протянула руку — живую, а механической похлопала Нейта по плечу, почти таким же жестом, как субедар Аро, только смотрела пристальней. Прямо в глаза.

— Поздравляю, в общем. Теперь ты будешь с нами третьим. А ещё… Дрейк, да подойди ты уже сюда. Ты слышал?

— Что? — лицо Альбиноса стало искренне недоумевающим. Нейт некстати вспомнил рассказ Дрейка, что его вечно дразнили «тормоз из Табулы», а однажды надели на голову мусорное ведро и смеялись. Ему даже от Калеба и Энни так не доставалось.

— Городские собираются устроить очередной «обыск» на… ну, ты понимаешь. Мёртвом месте.

— Лакос, — сказал Дрейк, его передёрнуло — плечами и довольно слабой мимикой лица. Нейт повторил этот жест. Он плоховато выучил историю, но кое-что запало в память, и называлось оно «Падение Лакоса». Под водами огромного озера был полис, самый безопасный из всех, пока однажды не явились чудовища, алады-торнадо, каких не видели и до, и после, как будто они нарочно устремились, чтобы пожрать подводный город, недосягаемый прежде. Миллионы людей погибли за несколько часов. Тысячу дней над водой стояла воронка из замершей влаги, туманной взвеси и редких зеленоватых молний — это бездумные и бездушные алады дожирали свою добычу.

Прошло всего-то лет тридцать. Дрейку сейчас тридцать пять, он своими глазами не видел, но уже жил на свете, когда это случилось. Леони родилась через пару лет после катастрофы.

— От него же ничего не осталось.

— Учёные Интакта хотят, чтобы мы снова осмотрели. Они почему-то думают, что Монстр и его банда туда тоже сунутся, так что наше прошлое задание тоже в силе.

— Эй, вы не говорили мне про Монстра.

На самом деле краем уха Нейт слышал, но предпочитал делать невинное лицо. Это его малышка Яо научила, рекруты-дети вообще умели пролезать в каждую дыру и вытаскивать информацию от дронов в столовой, уборщиков, из незначащих фраз дежурных, из плакатов-голограмм «Мы верим в вас». База была городом, разве что без купола — но со своими законами, кровью и плотью.

Леони и Дрейк переглянулись.

— Я расскажу, — произнёс Дрейк. — Хотя… лучше пойдёмте вместе. И, кстати, Нейт, твои вещи всё ещё у меня. Книжки с картинками. Кукла. Та штука, которую ты нашёл. Пришла пора отдать всё тебе, ведь ты больше не рекрут, а равный нам.

Шон достал сигарету и протянул её мужчине. Тот был маленьким, смуглым, с встрёпанными кудрявыми волосами, его дочка держалась гораздо уверенней.

— На, выкури, будет легче. А ты, малышка…

Шон сунул покрытые жёсткими тёмными волосами руки в карманы, их хватало на лохмотьях рейдера, но ничего не нашёл. Айка посмотрела на него с насмешкой.

— Ребёнка надо накормить. Есть хочешь? — она потрепала кудрявые волосы девчонки. Та фыркнула, но кивнула.

— Шон, скажи своим, чтобы притащили еды. Нормальное, никаких вараньих хвостов.

Техник командовала всей бандой Синих Варанов. Другой Главарь на месте Шона мог бы обеспокоиться за своё влияние — вон, сместила же у Кривых Игл Одноглазая Мэри старого бугая Большого Тодда, похожего на прямоходящего бизона. Вызвала его на поединок, подцепила между ног крюком, который у неё к поясу привязан, и…

Шон не тревожился. Айка была его девочкой. Айка спасла его из стеклянной колбы жуткой лаборатории Раца. Он до сих пор орал ночами от кошмаров. Снились инъекции, от которых скручивало болью и он выблёвывал собственные внутренности, колодцы-тубы, где сначала темно, а потом так ярко, что кажется — сгорят веки, а затем и глаза вытекут, испаряясь на оголённой коже, бесконечное «протокол двадцать пять, испытуемый Шон Роули», «протокол двадцать девять», «сорок семь», «сто тридцать два». Рейдеры его бы не поняли, но Айка понимала, забиралась в спальный мешок и целовала, гладила жестковатой рукой, покрытой мозолями от механизмов, грудь Шона, шептала на ухо всякую успокаивающую чушь. Без неё он бы сошёл с ума. С ней — оставался лидером Синих Варанов и самым опасным человеком в Пологих Землях.

— Ну, чего стоишь столбом? — Айка собственнически щипнула его пониже спины. Шон ухмыльнулся.

— Эй, Курт! — он высунулся из палатки, которую гордо называли «шатром». — Тащи пожрать, только годное чего-нибудь давай. Тут городской и ребёнок. Хрен знает, чего с ней делать.

— Я разберусь, — подала голос Айка.

— Ну, раз Техник знает, то куда нам, правда? — заржал Шон.

— Я не ребёнок, — возмутилась Хезер. Она с интересом изучала лабораторию Айки, и Техник, которая на выстрел арбалета не подпускала никого, милостиво разрешила потрогать отключённый гальваризатор и колбу с заспиртованной крысой. — Я взрослая. Мне уже девять.

— Точно, — сказала Айка. — Ты взрослая, и вовсе не в возрасте дело. Тут, видишь ли… на тебя охотится сам Энси, знаешь?

— Знаем, — мужчина нервно затянулся и тут же зашёлся кашлем. Шон видел этого парня в лаборатории, но лично ему он никакого вреда не причинил, поэтому пришибить его не хотелось. Айка сказала, что им нужна девчонка, вот он и подослал Рысь. Кстати, та грела уши в тёмном уголке, куда не дотягивались лампочки Техника. Надо бы её выгнать прочь, да ладно уж — она тоже из бывших городских, пусть уж послушает.

Шон был всего лишь раптором, над которым несколько месяцев или лет проводили эксперименты учёные Интакта. Что такое «Энси», он знал больше от Айки — нейросеть «летучего города», очередной суперкрутой суперкомпьютер. В Итуме тоже такой был: любому дураку ясно, что мэр — для болтовни. А решает всё куча железа и термопасты. Какая разница, что там в столице? «Разбери его на микросхемы», — советовал Шон своей девушке.

Он не вспоминал про город, когда они занимались сексом, когда она седлала его, сжимая ногами и позволяя войти на всю глубину. Его бесило, что Айка начинает болтать о всяком «деловом» в постели, когда ему хотелось просто ощущать её миниатюрное, но крепкое тело, трогать маленькую грудь, треугольник тёмно-русых волос между ног, заставлять её подскакивать на себе и кусать неприлично пухлые губы.

Это всё было здорово, но потом Айка, прижимаясь к нему и утыкаясь лбом в подмышку, начинала рассказывать, что нужно сделать, как победить «видящих» Интакта.

«Я вычислила Хезер ещё давно, только не знала, что с этим делать. Её отец прятал девочку, но в столице все как на ладони, он спалился на детской площадке — ну или она. Сияла, понимаешь? Как целая толпа аладов».

Шон в такое не верил даже теперь. Хезер казалась обычной. Тыкала пальцем гальванизатор Айки и озиралась по сторонам, пока её отец сел на пороге «шатра», выдыхая в прохладную темноту тёмно-серый дым. Кисло-сладкий запах самокрутки из тенелиста наполнил палатку.

— Я знаю, кто такой Энси, — пожала плечами Хезер. — Это как видеокамера. Я его не боюсь.

Айка усмехнулась.

— Верно. Как камера. Только он всё-таки хочет до тебя дотянуться, но мы с Шоном не позволим.

Айка снова обняла девочку за плечи.

— Я тебя научу собирать такие штуки, хочешь? Думаешь, почему они меня Техником прозвали — я им всю броню и оружие делаю, и ловушки на зайцев, и много чего ещё.

— Хочу, — Хезер смирилась с тем, что её тискают. Шон наблюдал, стоя рядом с мужчиной из города. Его зовут Патриком, кажется. Он работал в лабораториях, но не пытал «добровольца»-раптора. Чёрт, как всё, мать его, сложно.

— Вот и отлично. Здесь тебе будет лучше, чем в городе.

— Айка, — со значением проговорил Шон.

Он согласился на операцию и послал лучшего «агента» не просто так. Рысь блестела глазами из своего угла.

— Хезер, — попросила Айка. — Ты можешь показать…

— Свет, — подсказал Патрик, потушив сигарету. — Сейчас можно. Покажи свой свет.

Хезер боязливо поозиралась, шмыгнула носом. Она выглядела немного младше своего возраста — ну, или Шон привык к более самостоятельным рекрутам, их забирали как раз в семь-девять, иногда даже в пять, если тесты рано выявляли способности рапторов. За детьми присматривали роботы, помогали со всякой стиркой, лечили после тяжёлых тренировок или от простуды. Взрослые рапторы помогали освоиться, не раз и не два Шону доводилось успокаивать какого-нибудь ревущего «Хочу домой» сопляка. Хезер была другая, «домашняя», всё оглядывалась на отца.

«У меня тоже была семья», — в Итуме часто создавали скучные «традиционные» семьи, детей рожали по старинке, никаких искусственных маток и инкубаторов. Шон был из таких. Он сам те ещё сопли распустил, когда его забирали, да и родители едва сдерживали слёзы.

Это было очень давно. Почти тридцать лет прошло, и он ни разу не получил вестей от родителей, хотя пытался с ними связаться, приезжал даже в полис и искал их по данным сети — ничего, как сквозь землю провалились. Айка сейчас говорила: это они специально делают, чтобы у рапторов никого не было, кроме таких же «боевых товарищей». Шон соглашался: охотник всегда один. В самом конце ты остаёшься наедине с собой — и аладами, теми, кто всегда голоден.

Он смотрел на Хезер и завидовал ей, понимая, насколько это тупо. Она просто ребёнок из полиса, которую скрывал отец, чтобы она не стала очередным рапторов. Наверное, таких много, но у неё есть что-то особенное.

Хезер вышла на середину палатки. Грязноватое платье тёмно-розового цвета она поправляла от талии вниз. Мятая юбка никак не хотела разглаживаться.

— Да, милая. Можно, — подбодрил дочь Патрик.

Она опустила голову, а потом превратилась в алада.

Шон дёрнулся. Рефлексы у него работали, сильно опережая разум, даже несуществующий нож-дизруптор «выхватил» с бедра, где обычно привязывал. Айка сжала его пальцы и покачала головой. Шон тихо выматерился.

Алад был в форме человека. В форме девочки, которая только что тыкала гальваническую установку Айки, пыталась стянуть и посмотреть поближе резную шестерню, а сама Техник забрала у гостьи почти починенный арбалет для Сэта Таракана — тот его сломал в последний раз, когда они пытались ограбить здоровенную городскую «черепаху» с припасами, а из-под панциря высунулась плюющаяся плазмой голова.

Две из шести лампочек над лабораторным столом Айки раскалились добела, словно подражая зелёному в лёгкую желтизну свету, и погасли. Остальные сдались раньше, только тускло подрагивали оранжевыми вольфрамовыми волосками.

Свет переполнил палатку, и Шон внезапно понял, какая она маленькая, даром, что «главный шатёр». Мятая и не слишком свежая груда одеял и спальных мешков топорщилась логовом какого-то зверя, наполовину отгороженная ширмой из камышовой древесины. Стойка с оружием Шона блеснула арбалетами и ножами. Ящики с вещами, какой-то хлам, тряпки на полу и мусор — всё превратилось в какой-то чужеродный пейзаж. Мини-генератор, трубу которого Техник вывела наружу — до неё никто не додумался, вечно воняло горелой нефтью, — заработал и попытался подать энергию на подвешенные на балках-опорах лапочки. Тоже перегорят, подумал Шон.

Зелёный свет превратил девочку Хезер в алада, а всех людей — в почти бесплотные тени. Рысь закрыла лицо рукавами своего балахона. Айка улыбалась. Патрик стоял чуть поодаль с виноватым видом, будто это он сделал собственного ребёнка таким.

— Всё, хватит.

Айка подошла ближе и почти коснулась «алада». Свет пропал без всякого предупреждения; стало очень темно. Две лампочки впрямь перегорели, остальные стыдливо вспыхивали.

— Что это за херня? — первым нарушил молчание Шон.

— Ты молодец, — Айка не ответила ему, а снова потрепала по голове девочку. Хезер выглядела обычно — ничего не изменилось, даже свою несчастную замызганную юбку комкала тем же смущённым жестом ребёнка, который столько времени провёл один, а сейчас вокруг столпилась куча странных взрослых. Очень вовремя сунулся Курт — с едой, густым мясным супом «два в одном», хлебом из охрянки, притащили даже добытые из очередной «черепашьей» вылазки консервированные персики; в тот раз вообще повезло — махина транспортировала продукты, которые не перекинешь телепортом, и накормить той горой еды можно было десяток деревень. С деревнями тоже менялись, кстати. Цветочный отвар приятно пах. Хезер взяла жестяную кружку и подцепила персик грязноватыми пальцами. Патрик нахмурился, но почему-то не стал делать замечание о манерах.

— Ладно. А теперь можно ответить? — повторил Шон, когда ужин разошёлся по всем желающим. Рысь таскала персики не хуже мелкой девчонки. Ладно уж, чёрт с ней.

— Ну, я точно не знаю, — Айка пожала плечами. — Сорен говорил что-то об альтернативной мутации. Обычно рапторы просто чуют аладов, а те их — нет, а ещё почему-то не сразу же дохнут при контакте, в отличие от всего остального, верно?

Шон хмыкнул.

— Примерно так.

— Сорен откуда-то решил, что есть и другое эм… развитие. То, что он с тобой делал, из-за чего ты стал Монстром — примерно вот это.

Шон нахмурился и отступил в темноту. Патрик и Хезер уставились на него — «ну да, они-то не знают».

— Это не так круто, — предупредил Шон, поднял руку. На секунду та покрылась прожилками зелёного света, которые были очень узкими и тусклыми по сравнению с устроенным Хезер представлением. — Ну, ещё я могу вроде как этих тварей гонять прочь. Тот ублюдок со мной такое сотворил. С тобой ведь ничего не делали, а?

Хезер покачала головой. Стукнула ложкой и с приглушённым хлюпаньем всосала очередную ложку супа.

— Послушайте, я не знаю, что Рац с вами делал, мистер… Роули, да? — вместо дочери заговорил отец.

— Да просто Шон, — он перевёл взгляд на Патрика. Тот стал разом каким-то суетливым, испугался за ребёнка или просто перестала действовать сигаретка. Тенелист — хорошая штука, но её хватает ненадолго. — И не волнуйся, мы ничего плохого не сделаем Хезер, мы же не ублюдок Рац и тот второй, как его…

— Эшворт Таннер, — подсказала Айка. — Но он не проводил экспериментов над людьми, по крайней мере, над уже рождёнными.

Поймав недоумённый взгляд Рыси и Хезер, она пояснила:

— Работал с зародышами.

— Послушайте, мы можем это обсуждать… — Патрик снова поднялся со своего места, с низкой табуретки в углу.

— «Не при ребёнке»? — вдруг встряла Рысь. — Ты тупой? Она уже встряла по самое не хочу. И она нечто такое, за что Рац яйца себе откусит, лишь бы получить…

— Тихо, — Айка погрозила кулаком, а потом и разводным ключом для верности. Хезер, конечно же, выражение услышала и запомнила, тихо хихикала в кулак.

— Таннер вроде что-то собирался искать у Лакоса.

— Да, — подтвердил Патрик. — Планировалось туда вернуться, провести эксперименты. Таннер мне сам сто раз повторил, что там осталась нужная информация, он выбивает средства под экспедицию, которая «всё прояснит».

Даже Шон ощутил тот налёт общей трагедии. А мы ведь все «городские», внезапно подумал он. Рысь тоже, хотя её семья решила уйти из полиса, когда той было года два, почему — она до сих пор не знала. Родители не прожили долго в Пологих Землях, этот дикий мир полон опасностей — и алады самая меньшая из них, куда хуже ядовитая вишня, спелые чёрно-красные ягоды которой можно принять за съедобные, если не сталкиваться прежде. Девочку приютили деревенские. У неё было даже имя, Ханна, но потом она стала Рысью.

Её родители были немногими выжившими из Лакоса: просто потому, что оба были врачами и проходили дополнительные курсы повышения квалификации, когда пришла катастрофа. Лишившимся всего предоставили жильё в самом Интакте. Если честно, Шон не понял, почему они решили уйти из привычного мира. Над ними-то не проводили экспериментов.

— А потом Лакоса не стало, — спокойно сказал Шон. — Город был на дне озера, а теперь только оно и осталось. Глубокое озеро. Несколько сотен миль до дна, Лакос, говорят, был больше столицы раза в полтора.

— Не только вода, — Айка подкрутила одну из «мёртвых» лампочек, и она заработала снова. — Я слышала про эту экспедицию, они не вчера начали говорить. Там есть то, что осталось от города и то, ради чего он был принесен в жертву. Насколько я поняла из того, что говорил Рац…

— И Таннер. Они там хотят что-то найти, — вдруг подтвердил Патрик. — Но это на уровне болтовни.

— Почему нет? Они спустятся в плавательных машинах, в Аквэе полным-полно таких. Это связано с их экспериментами. Это поможет тебе, — Айка ткнула Шона в крепкий мускулистый живот. — Может, ей тоже.

— У нас нет плавательных аппаратов.

Айка закатила глаза.

— У вас есть я. В лаборатории Раца я просто пыталась подзаработать. Вообще-то я по образованию инженер. Ну, я ведь уже представилась, да? Айка Мелтон, та самая, кто взорвал половину лабораторий Раца, освободил Монстра… и просто Техник.

Хезер подошла ближе:

— Ого, круто, — и показала большой палец, а Патрик мученически вздохнул.

Рука лежала под стеклом. На уровне плечевого сустава открытая мякоть была ярко-красная, артерии и вены соединялись прозрачными трубками, по которым совершался полноценный двойной круг кровообращения. «Кормил» руку цилиндр окружностью в полметра, установленный рядом со стеклянной камерой. Монитор с показаниями крепился на «животе» цилиндра, управлялся саккадными движениями — можно было открыть показатели пульса, сатурации кислородом, мускульной реакции.

— Смотрите, Таннер, — Сорен постучал затянутыми в пластиковую перчатку костяшками по стеклу, словно ожидая, что рука сожмётся в ответ. — Нервные окончания больше не пытаются разбежаться вдоль и поперёк, заменить собой соединительную ткань, поперечно-полосатую мускулатуру и даже остеобласты. Оно стабилизировалось.

— Да?

Таннер отвернулся от повисшего в воздухе трёхмерного монитора с графиком. Встал он с грохотом: пластиковый стул проехался по кафельной плитке пола. В глубине лаборатории вопросительно зажглась и погасла оранжевая лампочка реакции на громкие звуки и «несанкционированные» движения.

Сорен помахал Таннеру. Тот дёрнул плечом и подошёл ближе — долговязый, почти нелепый в своих очках. Этот древний артефакт носили немногие, ведь гораздо проще поставить себе имплант, вырастить новые ткани вместо подверженных миопии.

«Элегантная старомодность, так это называется», — подумал Сорен и повторил свой жест, заставляя руку пошевелить пальцами — совершенно рефлекторно, но она как будто и впрямь понимала, ощущала, реагировала на вибрацию.

— Вы очистили его от мутаций, — сказал Таннер.

— Мы, — Сорен себя считал честным человеком. Без его экспериментов ничего не вышло бы. Без «зародышей» Таннера и его маленьких уродливых тварей, что томились в автоклавах, без искр-сердцевины зелёного света — не столь невыносимо-яркого, как настоящие алады, но настоящих Сорен не видел. — Я отделил один из… органоидов Кэррола. Он сейчас похож на какое-то одноклеточное, вроде инфузории с ложноножками, вот её-то я и забрал. А «почистила» зелёная штука. Занятно, правда?

Таннер наклонился над «аквариумом». Бросил взгляд на монитор, цилиндр послушно показал статистику и состояние.

— Нервная ткань стабилизируется…

— Верно. А в ваших опытах «ужасное сияние» выжигало из бедных нерождённых эмбрионов всё, до последнего синаптического ответвления, так?

Таннер кивнул.

— Ну вот, — Сорен широко улыбнулся. — Мне кажется, нам удалось подружиться.

Таннер немного отстранился, посмотрел сверху вниз — долговязая тощая каланча, беззлобно подумал Сорен, испытывая искушение потрепать «дорогого коллегу» по плечу, — но потом кивнул вполне миролюбиво.

— Я имею в виду продукты наших опытов. Но если вы говорите в расширительном смысле, так это же прекрасно.

Сорен был само дружелюбие. Как генно-модифицированная комнатная собачка-мабо с голубовато-лиловой шёрсткой — таких иногда покупали всякие артисты и художники, экзальтированные и считающие себя выше всех прочих. Порой милых тварей дарили и детям, особенно тем, кто воспитывался не в общем интернате, а в семьях.

Это сравнение заставило вспомнить о Патрике и Хезер — пока никаких следов. Ничего, как сквозь землю провалились; учитывая, что Интакт — летучий город, вряд ли это возможно. Ладно, не может же всё получаться идеально; отыщутся, куда денутся.

«Собачка. Мабо», — Сорен едва не лизнул Таннера в нос — он мог бы, смущение и ложная скромность уместны на Родонитовом уровне, а то и вовсе в маленьких узких каморках медицинских цехов Санави, а не здесь, на вершине Лазуритового квартала. Сорену нравилось быть странным, «чокнутым гением» — прямо как в тех старых записях, ещё не трёхмерных даже, которые он добывал порой из подземного Нижнего Интакта. Не безумным, ладно. Эксцентричным — вот правильный термин. У Таннера это не получалось, даже на отрезанную руку Кэррола, выращенную из жгутообразного отростка, он смотрел с недоверием. «Док, да это же как ваши зародыши. Всего-то зигота с тремя лепестками в самом начале, а пройдёт время — будет кричать: “Я человек”».

Рука чуть пошевелилась, когда Таннер подкрутил подачу кислорода и питательных веществ. В мясной глубине мелькнула зелёная искра.

— Не волнуйтесь, — Сорен отвлёкся на стоявший рядом проектор-монитор, трёхмерная картинка рябила графиками, в которые он погружал пальцы и менял данные. — Там есть следы «сияния», но они не должны быть критичны. У вас эти штуки погибали быстро, так?

— Да, — Таннер стоял, склонившись над аквариумом. Под потолком жужжала пара дронов: наблюдала, делала съёмку для протокола. Климатический куб радужно мелькал на белом фоне, переворачивался то одним боком, то другим, рождал малиновые и индиговые тона: настраивался на оптимальную температуру в соответствии с биологическими потребностями живых организмов. По одному кубу можно было сказать: Таннера то ли знобит, то ли наоборот — в жар кинуло.

«Завидует?»

— Ваше изобретение с эмбрионами тут ключевое, конечно, — Сорен был послушной собачкой-мабо, даже если собирался потом цапнуть за палец. — Эта рука будет работать.

— Сама по себе? Как биоимплант, замена стандартным?

— Нет, конечно. А вот на рапторах — особенно на тех, кто уже находится в фазе мутации, — стоит поэкспериментировать. Да, предупреждая вопрос: у меня осталась пара образцов. Кэррол лучший. Самый надёжный и живучий. Но есть и другие. Что, попробуем поставить вместо бессмысленного набора фракталов полноценную руку… с аладом внутри?

— Вы моего разрешения ждёте? — Таннер выпрямился. Монитор состояния объекта показывал полную насыщенность тканей глюкозой, кислородом и всем необходимым. Самое время отключить и готовить к трансплантации.

— Мы ведь коллеги, — почти укоризненно покачал головой Сорен. Он подошёл к своей работе, нажал несколько клавиш — не сенсорных, настоящих. Последняя проколола указательный палец, чтобы получить образец ДНК и сверить спецключ. Если бы какой-то злоумышленник убил Сорена и отрезал пару фрагментов, устройство сумело бы опознать мертвечину.

Прозрачные трубочки выехали из мякоти и исчезли в маленьком отверстии, словно вспугнутые черви. Пссст-чпок — воздух выкачан, рука внутри герметичной «упаковки». Сорену даже показалось, что отрезанная часть тела смотрится мило, вроде «запечённого целиком осетра», которого подают в ресторанах — на самом деле это никакой не осетр, обычная клеточная масса в красивой упаковке из чешуи. Рука честнее, она настоящая.

— Пойманное время. Она теоретически не будет разлагаться даже без комнатной температуры.

Таннер махнул рукой.

— Доктор Рац, давайте уже займёмся вашим опытом.

— Нашим.

Сорен вздохнул. Эстетика и наслаждение моментом Таннеру были столь же чужды, сколь Кэрролу — классическая музыка, а ведь он пытался, включал, показывал ему интересные книжки. Даже жаль, что парень превратился в месиво плоти, однажды Сорен хотел сделать из него нечто большее, чем туповатого вояку.

— Я вам доверю нести контейнер, — сообщил Сорен Таннеру. Тот прикоснулся обоими ладонями к квадратному резервуару, приподнял, прикидывая вес.

— Вроде не слишком тяжело. Хорошо.

— Дело в том, — пояснил Сорен, — что у меня осталось всего двое живых образцов. Я хочу использовать женщину, но она очень… несговорчива, это мягко говоря. На меня она кинется с порога. Конечно, в её камере установлены ограничители, на самом объекте — ошейник с электрошокером и всё прочее, но я могу испугаться и уронить нашу драгоценность. Согласитесь, Таннер, было бы обидно.

— То есть что я не грохну эту штуку, вы не сомневаетесь? — тот показал чуть неровные зубы. На скулах дёрнулись желваки.

— Именно. Вы-то у нас и живых аладов наблюдали, так?

Таннер промолчал. Эту историю знали все желающие — он и сам охотно рассказывал, но, похоже, впервые не захотел хвастаться снова. Таннер принёс аладов в Интакт — «маленькими, смирными и приручёнными», как говорил он сам. Сорену всё время представлялось несколько светящихся пауков, вроде так выглядят эти создании на своих начальных стадиях развития, покорно бредущих за длинной фигурой дока по тёмно-зелёным рясковым зарослям. Один «паучок» сидит на плече и сиротливо жмётся. Ещё пара стеснительно мнутся на длинных лапках, прежде чем их заберёт лифт в город.

— Её зовут Мари, — на всякий случай сказал он Таннеру. — Но не думаю, что вам придётся вести долгие беседы за чашкой кофе.

Они шли по коридору, который не так уж давно перестроился, когда объединились обе исследовательских лаборатории. Таннер называл это эффектом коралла, Сорен — игрушками Энси. Великовозрастный ребёнок строит домики и складывает паззлы из смешных разноцветных кусков, иногда в них железо, камень, живые люди. Ему всё равно.

Дорогу приходилось вспоминать: раньше был поворот направо, теперь налево. Точно, вот сюда. «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Отсек «С», повышенная опасность, охраняется боевыми дронами, допуск только по особым пропускам. Узкая камера со встроенным лазерным излучателем повернулась к ним с мрачной готовностью превратить в лужу, если понадобится. Сорен приложил руку к двери, поморщился: снова лёгкий укол, сверка ДНК, камера фотографировала зрачок.

Вооруженная камера недобро уставилась на спутника Сорена.

— А, это? Понятия не имею, кто такой.

Он кивнул на Таннера. Тот подпрыгнул на месте: резервуар он держал, прижав к груди, а сейчас стеклянный контейнер пополз вниз прямо до тощего живота.

— Шутка-шутка, док. Устройство не понимает смысла слов, только анализирует голос. И если вы со мной, то вы со мной.

— Иногда вы ведёте себя, как глупый мальчишка, — фыркнул Таннер.

Сорен похлопал глазами и очень мило улыбнулся. Дверь открылась.

Последняя партия «добровольцев» была всего из трёх человек — куда там сорока первым. Их то ли заставили, то ли наказали; руководство замалчивало подробности. В личном деле Мари Грей значился возраст: сорок два года, чин — най-рисалдар, удивительно низкий для такого возраста. Она то ли не отличалась особыми успехами, сразу же решил Сорен, пробегая глазами мелкий текст на голо-экране, то ли наоборот, выделилась — только не преданностью общему делу Объединённых Полисов Ме-Лем.

Потом, когда он познакомился с най-рисалдаром Грей лично, всё стало понятнее. Их отправляли через телепорт, как гражданских, и она страшно ругалась — «Верните мне моего раптора». Рослая, выше миниатюрного доктора Раца, сухопарая и жилистая, сильная и ловкая, Мари Грей с порога сшибла дрона, который всего лишь проверял биометрию. От удара шар на антигравах с маленькими деликатными щупами стукнулся об пол и замер, беспомощно подрагивая поломанной «лапкой».

Обуздать Мари Грей помогли другие два раптора. Один из них потом извинялся: она, мол, всегда такая.

Покрытая рейдерскими татуировками, бритая почти наголо, не считая тёмного «ёжика», через который просвечивала желтоватая кожа, Грей уничтожила ещё пару дронов, в том числе того, что пытался ей ввести одну из экспериментальных инъекций Сорена. С тех пор он держал её в отдельной «клетке», как хищного зверя — и именно восстановленного архаичного зверя, вроде гепарда, напоминала ему эта женщина.

В её личном деле потом Сорен вычитал неоднократные попытки побега. Действительно, не все рапторы всю жизнь преданно служили общему делу. Из тридцати двух лет вне родного полиса — это оказался Санави, что заставило Сорена хмыкнуть, надо же, землячка, — примерно десять она пыталась установить свои правила. Жила среди рейдеров. Бродила в одиночестве в пустыне Тальталь.

Мари оказалась прекрасным экспериментальным объектом. Сорен вводил ей сочетания всех препаратов, облучал, проводил забор гистологического материала — однажды вырезал небольшой кусочек кожи из жёсткой сухой ягодицы, это было почти эротическое приключение. Женщину приходилось связывать до полного паралича, оставляя возможность только ругаться на чём свет стоит, зато её организм упорно сопротивлялся фрактальной мутации и любым изменениям. Поэтому-то Сорен так упорно брал образцы её тканей. Большинство остальных давно превратились в бесформенное месиво, а потом безыскусно умерли. Мари была почти так же хороша, как Шон Роули: тот реагировал на изменения, но не превращался в разросшуюся культуру клеток для стейков с кровью, а упорная «самка гепарда» почти не менялась. Всего неделю назад у неё появились первые признаки фрактальной мутации — болезненность суставов, носовые кровотечения, слабость.

— А ведь она получила вдвое большую дозу «сияния» и препаратов, чем Кэррол, — свой рассказ о Мари Сорен закончил очередной улыбкой. Таннер поставил резервуар на зависший в воздухе стол-дроида, косился с недоверием — не сползёт ли, не рухнет. Мари сидела за стеклом в точно таком же аквариуме, как Кэррол — ещё сильнее похудевшая, с нездорово-бледной в желтизну кожей, волосы отросли и липли чёрными сосульками к щекам. Рядом стояла тарелка с едой — хорошей едой, рыбный пирог и зелёный горошек плюс витаминный коктейль, но она даже не прикоснулась. — Правда, уже два дня ничего не ест. Видимо, решила уморить себя голодом назло злым учёным. Так, Мари?

Сорен повысил тон прямо в мембрану динамика. Мари не соизволила открыть глаза — как сидела на полу, поджав ноги, так и осталась. Словно подумав немного, показала средний палец — длинный, с обгрызенным под корень ногтем.

— Вы уверены, что можно проводить операцию, Сорен? — Таннер, избавившись от резервуара с запечатанной в нём рукой, сложил собственные руки за спиной, сцепил в узел. — Она не очень-то выглядит… что там в жизненных показателях? Хм, в пределах нормы, но всё же.

— Выдержит.

Сорен набрал код. С потолка спустился жгут, заканчивающийся трубкой. Мари отпрянула от него в противоположный угол со скоростью телепорта. Жгут тянулся к её рту, она схватила пластиковую тарелку и попыталась отбиться. Пластик сломался: трубка поблёскивала хромированным нержавеющим металлом. Мари сжала коричневатую массу пирога с прожилками полезной зелени — шпината или брокколи, — и втолкнула её прямо в отверстие. Трубка «захлебнулась» и застыла в воздухе, жгут конвульсивно дёрнулся.

Мари снова показала зрителям средний палец. У неё были тёмные глаза, тонкие обветренные губы и шрам на правой щеке, словно её когда-то разрезали от уха до уголка рта.

— Видите, Эшворт? — Таннер, кажется, даже самого себя мысленно именовал по фамилии, поэтому вздрогнул, когда Сорен обратился к нему по имени. — Поразительная воля к жизни. Она мой лучший образец.

— Не считая Роули.

Сорен скривился.

— Не считая его, — послушно согласился он.

— Ладно, давайте уже фиксируйте её.

«Вот поэтому у тебя ничего и не получалось, кроме уродливых зародышей без ЦНС, а твой единственный пойманный и размноженный фрактальными отражениями алад с тем же успехом мог сидеть в лампочке в туалете».

— Как скажете, Эшворт.

Он коснулся сенсора на пульте «камеры» Мари Грей. Ещё четыре жгута, на сей раз тоньше и без трубок, вырвались из пола. Мари закричала — слышно этого не было, ругалась, наверное. Её зафиксировали по рукам и ногам. Затылком она ударилась в остатки несъеденного обеда, горошек покатился маленькими зелёными мячиками, витаминный коктейль растёкся красной лужей, словно артериальной кровью. Трубка, в которую запихали кашицу пирога, отплевалась в углу и снова устремилась ко рту Мари. Перед интубацией та успела закусить трубку губами и зубами, аж вены надулись — на шее, на руках. Короткий больничный «халатик» задрался.

— Не разорвёт? — Таннер аж снял очки.

— Нет, это сверхпрочный сплав. Абсолютная гарантия, и… о, всё.

Обмякшая Мари была маленькой и тощей, похожей на высушенный экспонат из музея. Сорену она теперь напоминала какую-то птицу с изрядно побитыми временем перьями.

— Она готова к операции. Руку подсадим наиболее анатомично, будет торчать из спины, но по факту станет частью плечевого пояса, — Сорен снова ткнул сенсор. Дроиды-ассистенты нырнули в клетку, подняли Мари манипуляторами. От неё слегка пахло свежим потом. Таннер зачем-то сжал руку «пациентки».

— Проверяю пульс, — пояснил он оправдывающимся тоном.

— Лучше несите «аквариум» в операционную. Дроиды медицинские, если вы не заметили. Они её подготовят.

Он устремился вперёд: наконец-то многообещающее исследование. Модифицированные рапторы будут куда эффективнее обычных.

— Если всё получится, мы сможем сделать любых людей из старых добрых мутантов-рапторов, ваших консервированных аладов и совмещённой плоти. Больше никаких механизмов, только совершенные создания. Наши с вами создания.

— Она умрёт от отторжения тканей. Ну, или придётся всю оставшуюся жизнь держать её на супрессорах.

— Или нет, — Сорен жестом предложил Таннеру оставить «аквариум» на движущейся ленте, чтобы его продезинфицировали перед «переездом» в операционную. В узкой «душевой» их окатило распылёнными частицами антисептика. Удушливо запахло какими-то цветами, Сорен дважды чихнул — чёртова отдушка, опять кто-то распорядился установить дезинфекцию «с ароматом». Надо будет найти того лаборанта, который это сделал, и как следует ему объяснить, насколько тот неправ.

— Фракталы — это бесконечные повторения одной структуры. Мутация заставляет людей становиться набором фракталов, только без геометричной красоты капусты романеско. Человеческое тело сопротивляется единообразию.

— Капуста лучше нас? — Таннер внезапно развеселился.

— Именно. Но мы догоним и перегоним капусту.

Мари уже лежала на белом столе с внутренней и внешней подсветкой. Она казалась неживой, мёртвой уже несколько недель. Аквариум с рукой Кэррола стоял рядом.

— После вас, коллега, — Сорен слегка поклонился, пропуская Таннера. — Надеюсь, у вас нет срочных дел, потому что это займёт несколько часов. Дронам я такую операцию не доверю.

На скучном лице Таннера, которого, по мнению Сорена, можно было помещать в толковый словарь в разделе «зануда», впервые за всё время появилось вдохновенное выражение. Сорен мысленно поставил себе галочку очередной «победы».

— Аналогично, — сказал тот. — Приступим.

Айка нервничала — это было заметно по тому, как она держала пневмоотвёртку, докручивая шлем Безухому Джейку — помимо защиты порезанной-разбитой десятки раз головы он работал ещё и как слуховой аппарат. Джейк лишился одного уха в драке с бандой под названием «Песчаные Змеи», а второе ему отрезали, как он сам говорил, рапторы — те, что охраняли «черепаху».

Шон отказывался верить. Рапторы отгоняли рейдеров, это правда, но не причиняли реального вреда, максимум током могли шибануть.

«Рапторы — свои», — он не спорил с бандой и лично с Одноухим, но хмурился, сидя рядом на груде тряпья. Жевал травинку. Чистил арбалет — пригодится против каких-нибудь тварей, мало ли. Нет, людей он убивать не собирался по мере возможности.

— Слушай, всё равно какое-то дерьмо, — Айка отложила шлем и посмотрела на Шона со всей доступной ей свирепостью. Мазок машинного масла на щеке, безразмерный комбинезон и разводной ключ не очень-то добавляли суровости. — И Вереш этот. Ты вот так доверил ему настроить пеленгатор на частоту твоего приятеля?

— Дрейка.

Шон положил арбалет и поднялся, чтобы обнять девушку.

— Не волнуйся ты. Мужика, конечно, можешь проверить, хотя он выглядит грамотным…

Айка почти нахмурилась.

— …но не лучше тебя. Прежде, чем свяжусь — протестируешь, ну?

— Не в том дело, — Айка прижалась щекой к груди Шона. — Сам этот Дрейк, с чего ты так в нём уверен? Он там, — она отстранилась, неопределённо махнула свободной рукой к выходу из палатки. — Пошлёт нахрен, а то и своих приведёт.

— Зачем? Он ничего не знает о «добровольцах». Нам не говорили про все эти стрёмные эксперименты.

— Зато наверняка рассказали о тебе. «Монстр».

— Это Сорен меня наградил кличкой, — воспоминание о мелком змеёныше заставило скривиться, Шон сплюнул пару травяных семечек на утрамбованную землю. Когда-то здесь росла ряска, её выжгли и поставили «дома»-палатки. Ничего, нарастёт снова, она какая-то бессмертная, не иначе. — В общем, не бойся за меня. Позаботишься тут о девчонке и её папаше, а я быстро потолкую с Дрейком — он поможет. Он свой. Раз уж нам так нужен этот чёртов погибший город и если туда надо привести «светящегося».

Снаружи кашлянули. Шон фыркнул: этот Патрик был очень деликатным человеком. Просто удивительно, что он когда-то кому-то сделал ребёнка. А может, и не делал самостоятельно, так, сдал биологические жидкости, чтобы через пару лет получить уже слегка подрощенный результат.

— У меня всё готово, — Патрик вошёл внутрь. — Теперь нужно только ввести частоту, чтобы передать сообщение. Оно будет коротким, всего пять-шесть слов, так что если вы планировали написать целый роман…

— Точно нет.

Айка сжала руку Шона, но пошла за ним. Патрик чуть отстал. По дороге Шон оглядел лагерь — всё спокойно, все при деле. Готовят обед, начищают оружие. Играют в кости — там явно мелькает и бутылка «камышовки», но на такие мелочи можно закрыть глаза. Он увидел и Хезер, которая семенила за Рысью, пока та тащила большое ведро воды — то ли помыться, то ли для общего котла. Девчонка освоилась гораздо быстрее, чем сам Шон когда-то. Забавно.

— Вот, эта штука, — Патрик указал на квадратный короб с длинной железкой, она торчала из обнажённых железных внутренностей. Короб он поставил на старую бочку, в которой когда-то хранили воду, а потом появилась дыра, её чинили-чинили, да и плюнули. С тех пор с собой бочку не таскали, она оставалась дожидаться, пока банда вернётся и снова разобьёт лагерь. — Обычное радио со старыми-добрыми частотами, примитивнее ничего представить нельзя. Но должно выйти на нужную частоту. Да, благодарю за идею и детали, — он кивнул Айке. Та подошла ближе, осмотрела конструкцию и наклонилась, чтобы подкрутить что-то своей отвёрткой.

— Вроде сойдёт. Запускай. Ты помнишь его личную частоту?

— Не браслета, раптора. Механизма, — уточнил Шон. — Ну да. Мы с ним часто выходили на охоту вместе. Иногда были ещё двое: Леони — у меня от неё всегда в глазах рябило, однажды я нажрался каких-то таблеток в увольнительной в Аквэе, так вот, было похоже. Четвёртый — здоровяк Кэррол…

Шон запнулся и не стал продолжать. Он успел напоследок узнать, что случилось с рыжеволосым гигантом.

— В общем, раптор из железа — это почти то же самое, что раптор-человек. Одно целое, бла-бла. Никто другой не получит сообщение.

— Что ему передать? — Патрик включил свой короб. Тот издал длинный противный писк, замигала лампа. Батарейкой он прикрутил старый аккумулятор, найденный деревенскими у какого-то брошенного телепорта. Насколько его хватит — совершенно не было понятно.

Шон снова отвёл взгляд: Айка хмурилась и недовольно кусала губы, переминалась с ноги на ногу, здорово напоминая готовую укусить мышь.

— «Помоги. Три дня, обрыв трёшек. Шон», — сказал он. — Влезет?

— Должно, — пожал узкими костлявыми плечами Патрик. И кашлянул. Его когда-то светлая одежда, очень городская на вид, превращалась в универсальные лохмотья — ещё не дошла до финальной стадии, но дыры на рукаве, машинное масло и «ожог» от какой-то кислоты на животе сделали своё дело. — Это какое-то условное место?

— Именно, там мы с ним пять «трёшек» уничтожили.

— Аладов третьего уровня, — пояснила Айка с каменным лицом и очень плохо скрываемой гордостью. Эту историю она уже слышала.

Хезер и Рысь подошли ближе. Выглядели они очень похоже: большие глаза, полуоткрытый рот, обе старались не дышать, чтобы не прогнали прочь от «взрослых разговоров». Рысь выглядела едва ли не такой же мелкой девчонкой, как девятилетка. Хезер держалась за грязный плащ Рыси, для верности ещё и прячась за неё.

— Ага. Ну, в общем, такое не забывается. Это недалеко от нашей базы, а от лагеря — как раз около двух суток. Плюс-минус. Я подожду в случае чего. И да, — Шон положил руку на плечо Айки. — Я пойду один. Это не обсуждается.

Айка ругнулась: едва не повредила тонкую проволоку усиленного арбалета паяльником. Механизм разобрала без труда — очень простой, никакой батарейки не надо, всё на обычных шестерёнках, только смазать внутри стоит получше. Нефтяная мазь хорошо работает. Айка быстро освоилась в примитивном оружии и технологиях «дикарей». Они не гнушались «отравленными» батареями Ме-Лем, кое-кто даже украдкой спрашивал её, «городскую», как они устроены и можно ли повторить на коленке. Ага, говорила Айка, вон на той ржавой бочке сейчас соберу адронный коллайдер в миниатюре с квантовой выработкой энергии, чего б не сварганить-то. Что такое «коллайдер», рейдеры понятия не имели, но смысл улавливали. Но батареи попадались редко, а нефть наполняла землю — только копни поглубже. Айка читала, что раньше, очень давно, на ней работало вообще почти всё, и чёрная жижа стоила дороже какого-нибудь редкого молибдена, который выскребали из недр земли обитатели Доски-Табулы и их шахтёрские роботы. Теперь она охотно верила, тем более что сырую нефть можно было «нагреть» искрой, разложить на тягучую чёрную основу и летучее топливо — генератор на таком работал, даже не жужжа. Из остатков жижи получалась хорошая смазка для механизмов.

Ну, или можно было попросить вараньего жира. Всё равно он несъедобный. Но прежде чем смазывать — надо вон тут всё прикрепить, перепаять и чтобы не держалось на плевке и честном слове.

Простой механизм, она тысячу раз подобное делала. Вот только руки немного дрожали. Она пыталась не думать, что может случиться с Шоном. Он не просто человек — он светится, алады его не чуют, а он может ими командовать. Нарвётся на стадо бизонов? Ну, они сами к людям не лезут, если их не трогать, а не заметить здоровенные туши невозможно. Ядовитые змеи, койоты, рыси? Арбалет он прихватил, да и привык же, столько времени уже с рейдерами. Они были вместе не всё время — Шон сбежал первым, а Айка ещё несколько недель после диверсии пряталась в машинном отделении Интакта, потом ей удалось выбраться, а потом её нашла Рысь.

«Шон приказал найти тебя», — сказала Рысь тогда. Айке послышалась некоторая ревность. Может, девчонка из Лакоса и впрямь сама хотела поближе познакомиться с бывшим раптором, но если и так — не вмешивалась.

Сейчас вон тоже всё повторяла: не бойся ты, нормально же. И Дрейка этого он знает, иначе бы не подал ему сигнал. Вернётся, как обещал, через несколько дней.

А если батарея на байке сядет? Айка её проверила, но вот батарея-то как раз была та самая, Ме-Лем, а в этой технологии она не разбиралась, на самом деле. Мало кто разбирался. Айка подозревала, что до конца и никто: автоматизированное производство, минимум человеческого фактора, созданная несколько десятков лет программа функционирует до сих пор. «Работает — не трожь», — универсальный принцип; ну, и нейросети всех полисов контролировали процесс. Наверное, кто-то уровня того же Раца, только от механики, разбирался в тонкостях, но Айка-то была просто лаборанткой по техобслуживанию. Она клапаны ремонтировала на капсулах да проводку тестировала.

«Не сядет».

«Прекрати».

Она убрала с лица защитные очки. Сейчас лучше не продолжать — загубит хороший арбалет. Айка заставила себя отложить инструмент и вышла из палатки на улицу.

— Привет! — издалека помахала ей Хезер. С ней возилась Рысь, похоже, удочерившая мелюзгу. Патрика нигде видно не было. Небось, радуется, что можно подкинуть не в меру деятельную дочку желающим позаботиться, а самому поразмышлять о мире, жизни и своём месте в этих непростых категориях. Айка фыркнула.

— Как дела? — она подошла ближе.

— Круто! — Хезер продемонстрировала заячий череп. — Рысь мне подарила. Сказала, что это волшебная штука! Можно дождь сделать! А ещё мы играли в прятки! Я так и не смогла найти Рысь. Целый час искала!

— Ну уж час, — хмыкнула та. — Минут пять, не больше.

— Час! Ужасно долго. Я ещё к тому лысому сходила, а потом во-он к парню с железкой в черепе, а ещё вон к той лохматой…

— Хезер, прекрати. Они тебя услышат, — перебила Рысь.

— Что вы тут… — Айка запуталась. И хотела возмутиться — то ли по поводу черепа, то ли пряток и прогулки Хезер по всем рейдерам. Нет, конечно, они не причинят вреда ребёнку, но здесь же Пологие Земли — мало ли под каким кустом змея или ядовитый паук засели. Она поймала извиняющийся взгляд Рыси. Чумазая девица выглядела младше неё, хотя вообще-то они были одного возраста. Или Рысь даже была старше. — Ладно-ладно. Вы не голодные обе?

— Не, мы ели батат. И мёд. Мурапчёлий! — выговорила Хезер по слогам.

— Главное, чтобы не медовуху, — Айка понятия не имела, как общаться с детьми. Люди из деревень в этом понимали больше почти любого «городского». Рысь научилась, а она — нет. Хезер попыталась обнять Айку, прижалась, пачкаясь в следах машинного масла и гари. Та неуверенно потрепала девчонку по волосам: расчёсанным и даже почти аккуратно уложенным. — В общем… я рада, что вам весело.

— Поиграй с нами, Айка!

— Мне работать надо.

— Тогда папу позови, чтобы поиграл!

Айка вздохнула.

— Ладно, я его поищу.

Рысь как-то незаметно оказалась рядом; ей дали такое прозвище за умение ступать неслышно. Только что стояла на расстоянии двух вытянутых рук, ещё и тент с каким-то хламом — игровая площадка, видимо, — был между ними, и вдруг раз — и вплотную.

— Не волнуйся ты за Шона, — миролюбиво сказала Рысь. — Он скоро вернётся, всё будет хорошо.

«Неужели по мне так заметно?»

— Да я не…

— Это нормально — волноваться. Только я авгуру верю, раз сказала — в Лакос надо, значит, надо.

Глаза задрожали: прозрачная рябь поверх светло-серой радужки. Хезер уже открыла рот, чтобы завалить вопросами и допросами. Рыси удалось улыбнуться.

— Я даже хочу посмотреть это место.

— Понимаю, — Айка ещё более неловко приобняла Хезер. — Ладно. Всё же пойду поищу Патрика. Играйте.

Вокруг были камни, сырость и холод. Камни кололись, впивались под рёбра и в спину. Один, узкий, треугольной формы, насколько она могла разобрать, погружался в черепную ямку; если пошевелишься — накроет болью и тошнотой, но и лежать смирно не легче, пирамида-камень сверлит дыру в затылке.

Сумрак поднимался до длинного и узкого пятна света — словно положили поверх чёрной ткани голубую ленту неба. Солнце дотягивалось до дна ямы с трудом, теряло силу на половине спуска в черноту сырых камней, но это было хорошо, от света единственный глаз болел и жмурился. Второй ослеп. Вторым она ничего не видела, только чувствовала дрожащую склеру, веко поверх глазного яблока, расплывающиеся пятна искр; они наслаивались на камни, рахитичное солнце и мглу. Пахло мокрым песком и кровью. Хотелось лежать так вечно, но боль мешала — она циркулировала с кровью, по мере того, как боль нарастала, примешивался и страх, кислый на корне языка.

«Я здесь умру».

«Остальные… что с ними?»

Она дёрнула рукой — той, что не чувствовала боли. Механика и бионика сплетись воедино, торжествуя над плотью. Удалось убрать камень-пирамиду. Пальцы блеснули. Голова упала во что-то мягкое, может, в глину.

Запах крови стал сильнее. Она дотронулась до уцелевшего глаза и не ошиблась: снова железо, инфравизор с линзой увеличения спас если не жизнь, то половину зрения. Не доверяй живому. Доверяй бионической руке и нашлёпке поверх глазницы.

Она даже засмеялась, только хватило на два коротких фырка, а потом вернулась боль и пустая спазматическая тошнота «от шеи» — позвоночник посылал желудку какие-то сбоящие сигналы. Её не вырвало, но рот наполнился кислотой и слюной. Пришлось перевернуться. Плевок впитался во влагу грунтовой глины, воды и мелких камней.

Она попыталась уточнить источник боли: помимо головы, ещё ноги, живая рука — всё тело, чёрт бы его побрал. Огромный синяк вместо задницы, спины, живота; в кишках кровоподтёки, а в ушах ещё и то ли звон, то ли вопль.

«Может, остаться тут?»

Голубой кусок ткани сиял так же ярко. Прошёл час или меньше. Умирать придётся долго, да и не хотелось просто валяться перевёрнутым верху тонкими лапками тараканом, что беспомощно дёргается и не может перевернуться. Не дождутся.

Кто именно — боль в голове мешала уточнить. Зато можно схватиться за ближайший выступ и сделать рывок куда-то к синей ленточке наверху.

«Хрен я выберусь».

Это точно. Не со сломанными рёбрами и всем остальным. Медицинская подготовка вяло сообщала о сотрясении мозга, вывихе лодыжки — хорошо, если не о переломе. Болезненная пульсация то концентрировалась в одной точке, то взрывалась и заполняла до последнего нерва, заставляя глухо стонать.

«Давай, делай что-то».

Бионическая рука держала надёжно. Рискни — вцепись второй за другой камень, здесь не так уж глубоко, если не свалишься — выберешься.

«Обрыв трёшек», — называлось это место; Дрейк и Шон его так прозвали, а другого имени не было, только на карте «координаты такие-то». Обрыв — это точно. А теперь ползи наверх.

— Леони, — услышала она наверху, но сил ответить не нашла. Собственное лёгкое и гибкое тело как будто наполнили камнями. Она волокла его вверх. Если переносить вес аккуратно, если включать бионику, то можно удержаться. Обрыв не отвесный, хотя и пологим его не назовёшь; гравитация будет утаскивать вниз, но вот это — окровавленное, с содранными ногтями и сбитыми костяшками годится поддержать немного. На бионической руке даже краска не ободралась, поблёскивая в темноте неоновыми полосами и мазками.

Леони почему-то снова засмеялась.

Её позвали. Сквозь звон в ушах она на сей раз распознала голос — Рыжий. Нейт, короче. Жив, это хорошо.

Камни царапали грудь и живот. Большой кусок одежды оборвался и остался на белом кварцевом выступе. Если закрыть глаза — глаз, — начинала прыгать зловещая зелёная мгла, тошнило сильнее. Леони всхлипывала, висла на своей спасительной руке, карабкалась дальше. Синий клок превращался в небо, солнце жгло — во рту страшно пересохло. Леони останавливалась, чтобы лизнуть влажный камень, но облегчения это не приносило. Фляжка висела на поясе, но отпустить — скатиться вниз; приходилось делать выбор.

Постепенно из-за кромки обрыва выступала полыхающая и непримятая аладова трава. Леони жмурилась.

Ей оставалось всего каких-то полметра, когда под бионические пальцы попался круглый и нестойкий камень. Он вывернулся из своего ложа. Она взмахнула рукой, хватаясь за этого лжеца, как за последнюю надежду.

Падение заняло меньше секунды.

А потом Леони осознала, что её держат всё за то же механическое запястье. Рыжий тащил её изо всех сил; он был тощим пареньком, но и она — миниатюрной женщиной.

— Леони. Ты жива, — уже наверху он кинулся обнимать её, и она ответила неуверенным жестом, похлопала бионическими пальцами по плечу. Аладова трава колыхалась, не замечая новых обрывов, крови на земле, густого запаха мяса — словно заживо освежевали целого бизона. Леони с усилием вспоминала: неизвестная тварь со способностями демона, Роули и Дрейк сражались, а потом…

«Ох, чёрт».

Ей придётся задать вопросы, а потом и получить ответы; но не прямо сейчас. Она отвернулась от солнца и пронзительной яркости аладовой травы, уставилась в сумрак, будто собираясь прыгнуть обратно в обрыв.

— Н-нейт. Спасибо.

Леони закрыла единственный теперь глаз. Ей хотелось потерять сознание и вырубиться— но нельзя. Она сделала глоток из подставленной Нейтом фляги. Затем тот вколол стимулятор с регенерантом прямо в открытую рану на плече. Леони зашипела, зато почти сразу ощутила приятное тепло; боль отступала, как сырость и холод под лучами солнца.

— Сейчас, — попросила она. — Две минуты.

Нейт кивнул. Лицо у него было в корке грязи, на щеках пролегли светлые полосы — от пота, слёз или того и другого. Леони снова взяла его за руку, теперь уже живыми пальцами.

Она посчитала до десяти. Ей представилась симуляция, одна из тех, какую проходил каждый раптор — моделирование ситуаций, риски и возможности выжить. В симуляциях тебе всегда кидали камень и верёвку, образно выражаясь: ты мог уничтожить противника или выбраться из опасной ситуации. В реальности — ни того, ни другого. Зато были друзья.

Леони с усилием разлепила веки. Ослепший глаз всё так же неприятно дёргался, внутри что-то напрягалось и расслаблялось, нервы пульсировали на уровне жёлтого пятна. Лопнувшие сосуды затопляли лоб, ухо и затылок боли. Тянуло сунуть в глазницу механическую руку, выскрести источник боли вместе с куском мозга.

— Леони? Леони, ты же… — она сидела на траве, а Нейт прыгал рядом. Леони забрала у него флягу и сделала большой глоток холодной воды. Заметила упаковки от регенерантов и стимуляторов — ярко-красные, они напоминали капли артериальной крови.

— Где Дрейк?

Нейт сглотнул.

— Я… я вколол ему всё, что мог. Прости, я сначала пытался ему. Но тут… Леони?

«Две минуты. Ах да, уже всё».

Она кивнула и огляделась.

Останки твари возвышались всего метрах в десяти от обрыва, из чего Леони сделала вывод, что существо откинуло её последним рывком. В ночи существо напоминало гигантскую женщину с третьей рукой, мощной и ядовитой, как скорпионий хвост, зелёное свечение аладов било молниями, но лицо казалось почти нормальным, ну или Леони так запомнила. Теперь осталась просто груда плоти, мышц и костей — её как будто кто-то разрывал на куски, перемалывал в мясорубке, превращал в фарш.

— Взрывом долбануло, — Нейт поправил грязную прядь волос. — Я еле отскочил, а ты…

— Понятно.

Леони отвернулась.

— Дрейк там, — добавил Нейт и заглянул ей в лицо.

— Идём. Есть еще регенеранты?

— Парочка. Этот парень, рейдер, он тоже куда-то убрался, что ли. Исчез. Оно меня вырубило, ну не очень надолго, на полчаса, может. Но когда очнулся…

— Монстр сбежал, — закончила за него Леони и вздохнула. Они шли десятый, одиннадцатый и двенадцатый шаг. Регенерант срастил связки и мышцы, но ноги всё равно кричали, что им нужно отдохнуть, не наступай на нас, пожалуйста, не наступай. Леони послала их нахрен — если бы желания были кредитами, она бы купила себе собственный дом в полисе, верно?

— Леони, помоги ему, — Нейт всхлипнул, впервые за всё время сорвался. Он прикусил язык и отступил. — В смысле… я всё сделал, он же сейчас очнётся, да? Сбегал к раптору. Достал аптечку. Там его раптор тоже, его открыть не смог, и Бабку, но у меня хватило. Только… Леони, он не двигается. Он, кажется, не…

Леони подошла к Дрейку. Тот лежал затылком на камне — на остром камне, похожем на пирамиду, близнеце гадкой помехи со дна оврага. Бледное лицо казалось ещё светлее, совсем призрачным из-за землисто-серых оттенков. Леони прикусила губу. Она ощутила влагу в живом, не закрытом механизмом глазу.

— Леони?

Нейт кричал над ухом. Это отзывалось звоном, а ему вторили какие-то то ли птицы, то ли насекомые, то ли просто слуховая галлюцинация из-за сотрясения мозга. Леони осознала себя стоящей на коленях рядом с телом Дрейка, трогала его шею — пульса нет, кожа ещё немного тёплая, но он не дышит. Металлическая рука провела по коротко стриженным белёсым волосам, бионические нервы сообщили: влага. Леони осторожно попробовала перевернуть Дрейка: на затылке у него зияла дыра, внутри поблёскивала какая-то плотная красная плёнка, а за ней бороздчатый выступ.

— Чёрт, — сказала Леони. Ей пришлось отвернуться и сделать глубокий вдох. Сердце колотилось. Холодная тошнота наполнила пищевод.

— Он же не умер, Леони?! Леони?!

Нейт мельтешил — туда-сюда. Если не прекратит, меня вывернет прямо на Дрейка, подумала она.

— Давай дотащим его до раптора.

Нейт кивнул.

— Я пытался, но…

— Не смог поднять, знаю. Моя рука… ну, поможет. Подключим его…

Нейт быстро кивал, рыжие волосы рассыпались пожаром по лицу, липли к губам. Он сам сел рядом с Дрейком, погладил по лицу, зачем-то взял неподвижную ладонь — Леони отметила синевато-белые пальцы, словно уже началась посмертная мацерация. В рапторах есть системы жизнеобеспечения, в такой самого Нейта дотащили до базы. Может, что и выйдет.

— Давай поторопимся, — сказала Леони.

Она с помощью Нейта подняла Дрейка; бионическая рука удержала невыносимо тяжёлое тело, но голова свесилась набок, демонстрируя дыру. Из неё пахло сырым мясом и чем-то сладковатым. Леони сжала зубы, во рту было кисло от тошноты. Нейт подлез с другой стороны, помогая тащить, но Дрейк всё равно ощущался тяжёлым, не просто неподъёмным — каменным или железным, как вещь, а не живой человек.

«Уже не живой».

«Брось его здесь», — шептало что-то Леони. Он мёртв. Потом можно будет вернуться или прислать технику, просто отметим место на карте. Такое случается. Рапторы редко доживают последние годы в собственных виллах на «обитаемых» берегах Аквэя или где-нибудь в лесах Итума, обычно тебя сжирают алады, или… та тварь была чем-то ещё, но сейчас думать о ней у Леони не получалось. Дрейк наваливался то на плечо, то на грудь. Сломанные рёбра вспыхивали и воспламеняли нервы. Леони вскрикивала и ругалась.

Слепой глаз дрожал, как кусок лимонного желе в тарелке. Леони его ненавидела.

Нейт подстроился удобнее, закинул вторую руку Дрейка на себя. Ноги того волоклись по земле, взмётывали клубы пыли. Аладова трава сияла нетронутая, равнодушная ко всему, что происходило с людьми. Один или два раза Дрейк почти сполз — голова нырнула вниз, открыв свою дыру. Над ними уже реяли насекомые. Она дула на пленку мозговой оболочки, пытаясь отогнать насекомых. Кровавая корка была тёмной, а свежей почти не вытекало.

«Он давно мёртв, может, с ночи».

Нейт всхлипывал и кусал губы. Леони знала, что не сумеет сказать ему это: оставим Дрейка здесь, ему больше не помочь. Прости, мне жаль. Он сам решил встретиться с этим Роули, а тот, вероятно, и призвал эту дрянь, чем бы она ни была.

Сладко-солёный запах крови и пота пропитал их собственные волосы и кожу. Они всё тащили Дрейка по шагу, по полшага; бионическая рука не сдавалась, чего Леони не могла сказать о сплошной гематоме остального тела. Регенеранты сработали, ноги шевелились нормально — ей повезло, обошлось без переломов конечностей. Рёбра — ерунда, не проткнули лёгкое — и ладно.

Раптор Дрейка блестел вдали, словно невыносимое обещание надежды.

— Уже близко. Дрейк. Мы тебе поможем, — Леони осознала, что Нейт давно шепчет что-то своему наставнику, уговаривает потерпеть, умоляет остаться в живых. У него капали с носа слёзы и сопли, он был почти смешным с раздутым носом и красными глазами, грязный мальчишка из деревни.

— Всё хорошо, честно. Чуток потерпи. Ты меня вытащил, знаю, и я тебя вытащу. Сукин сын этот Монстр. Мы ещё с ним встретимся. Морду набьём и всё такое. Только потерпи.

Он начинал плакать и добавлял:

— Пожалуйста.

Раптор опознал хозяина по отпечатку, а чтобы сфотографировал сетчатку, пришлось задрать веко и сдвинуть глазное яблоко. Нейт замешкался, прежде чем решиться, но Леони держала Дрейка бионической рукой, так что выбора не оставалось. Он сунул грязные пальцы в глаз, пробормотав очередное «Прости».

— Всё нормально, — буркнула Леони. — Он бы разрешил.

Места внутри было мало, но она забралась с Дрейком и подключила его к полной системе жизнеобеспечения. Аппарат искусственного дыхания вошёл в горло, заставив рот широко раскрыться. Сломанный череп зафиксировали в стерильном прозрачном колпаке, похожем на большую шляпу гриба. Отвратительная рана преломилась в этой слизи и стала ещё больше. Леони отвернулась.

Система пискнула: нет признаков жизни. Леони стукнула кулаком по сенсорной доске.

— Ты уж давай, выжми.

Нейт тоже хотел залезть и проверить, но Леони его отпихнула.

— Нечего там смотреть. Давай-ка сделаем то же самое. В смысле, вон там Бабка, а дальше — твой. И на базу.

Нейт ещё раз попытался заглянуть ей за плечо. Писк «Нет признаков жизни» повторился, Леони оттолкнула парня:

— Давай-давай. Шевелись.

Тот шмыгнул мокрым носом и мотнул головой.

Шон заставлял себя ехать. Часть его хотела вернуться или хотя бы оглянуться, но он не был койотом, который прибегает на место, где разорил заячье гнездо на высоком уступе скалы. Скорее уж вараном, что бежит прочь от тех, кто отхватил половину хвоста. Хвост отрастёт.

В байке что-то сломалось: он останавливался и начинал чихать, откашливаться. В двигатель песок набился, а может, батареи садились. Шон понятия не имел, он не прихватил с собой достаточно инструментов, чтобы раскрутить всю эту штуку по винтикам. Арбалет остался возле камня. С собой — нож.

Ничего, этого хватит добраться.

«Вернуться и проверить»…

Тварь осталась валяться на аладовой траве; Шон мог поклясться — под ней та примялась, будто приняла родича или даже отчасти скорбела. Мысль вызывала приступ хохота; Шон старался не смеяться: слишком больно в голове, спине и почему-то в животе. «Почему-то». Он пару раз мочился за это время и видел примесь красноватой жидкости. Ничего, это не смертельно.

Он думал о Дрейке, начинал злиться: вот урод, заманил его в эту ловушку. Потом думал: да нет, вроде эта штука его тоже атаковала.

«Она не взялась из ниоткуда, похожих делал ублюдок-Рац», — Шон понимал, что останавливаться не следует, можно упасть и уснуть — надолго, навсегда. Он тормозил немного и припадал, сутулился, кренился к рулю; перед глазами, осиянное зелёными сполохами, вставало лицо «твари».

Шон его почти узнавал, хотя призрак узнавания лишь касался, мимолётный, как звенящий над ухом комар. Лови-заловись, пока не вцепится кровь сосать — ничего не выйдет, зудит и зудит на одной тонкой, протяжной и заунывной ноте.

«Норт подстроил».

Да точно он. Ещё и дружков своих притащил — Леони Шон помнил, а вот мальчишку — нет, какой-то новенький, наверное, из Ирая пригнали по распределению. Это не имело значения, Дрейк теперь мёртв; Шон сам видел расколотый череп и выглянувший из пролома розовато-серый мозг, все камни вокруг были залиты кровью и церебральной жидкостью, только трава стояла, как всегда, нетронутая.

Дрейк мёртв, так что Шон теперь ему даже морду не набьёт за предательство, за то, что приманил какое-то созданное Рацем чудище. А ведь казалось, будто Норт проникся правдой, которую услышал от своего бывшего сослуживца и приятеля.

«Может, он и передумал меня “ловить”, да уже поздно было», — нога свесилась, байк опасно накренился. Жара поднялась в зенит громадным белым солнцем. Небо без единого облачка — только на горизонте, где-то за Ираем, в Тальтале, вечная хмарь, клок мира, в котором они копошатся, словно черви в гниющей ране, всё сжимается, скукоживается; а может быть, тело умирает, гангрена его дожирает, скоро черви будут вынуждены искать новое мясо или подохнуть.

«Мы защищали мир от аладов, а потом Рац решил превратить нас в тварей», — Шон поднял голову. Боль накатила тяжёлой мутной волной, он плюхнулся с байка прямо на колени, его в очередной раз вывернуло пустым спазмом. Шон понимал: ему повезло, только пара дыр в спине — некритичных, от них не умирают. Вывихнутое плечо, которое поначалу висело верёвкой, но он его вправил, а потом ушёл. Мальчишка, может, видел, что ушёл, но не погнался. Леони пропала. Дрейк умер.

Очень кстати умер, злобно подумал Шон, больше не сомневаясь: это Рац натравил ту тварь, чем бы она ни была, а Дрейк ее привел. В конце концов, он-то видел, как учёные Интакта создавали из человечьего мяса и «ужасного сияния» мерзкие формы какой-то искажённой антижизни; эти черви не просто питались мягкой от некроза тканью, не просто объедали чёрную гниль, а испускали токсины и пытались заразить здоровые мышцы, фасции, кожу и кровь.

«Зачем эта тварь», — он понимал. Его поймать, «Монстра». Дрейк знал об охоте — вероятно, и сам охотился. А про образину с третьей рукой вряд ли догадался, что это его хозяева творят из дрессированных рапторов такую вот херню.

Шон поднялся на ноги. Рваная одежда липла; пот или кровь, всё вместе. Щипало и кололось. Песок набился на корень языка, царапал кожу. Хотелось найти какую-нибудь речку или хотя бы ржавый ручей — один из тех, что вытекал из древних ржавых труб и вёл к заброшенным остовам городов, — и лежать в нём, остужая больное горячечное тело.

«Ну так иди, мать твою».

Байк не завёлся. Кашлянул, конвульсивно дёрнулся и затих. Шон пнул его, но лишь причинил себе боль, сапог-то порвался, пальцы торчали.

— Сучий потрох!

Толку мало. Во фляге оставалось немного воды, Шон её допил. Поозирался по сторонам — без карты и координат сложно, но он отыщет дорогу обратно по следам, да и вообще не впервые здесь; это только кажется, будто Пологие Земли одинаковы, куда ни взгляни. Рапторы и рейдеры одинаково неплохо умели читать ландшафт, вторые бы сказали о первых — на свои железки полагаются, но это было не так. Примерно десять километров на юго-запад, по прямой — там будет небольшое скалистое плато, зато и хорошая река всего в двух. Он доберётся до своих, а потом скажет: уходим, я уведу вас…

«В Лакос?»

Может, и туда. Он ещё не знал. Он хотел вылечиться от того, что с ним сделал Сорен Рац — потому что рано или поздно, похоже, сам превратится вон в эту трёхметровую хреновину с зелёными искрами внутри отросшей третьей руки; и будет опасен для своих же. Шон представил Айку на камнях с пробитым черепом — взъерошенные волосы, пустые неподвижные глаза и красновато-серая масса выглядывает из пролома, словно какой-то зародыш. Его замутило.

«Байк придётся бросить», — он отмахнулся, потом заберут. Он запомнит. Заодно будет ориентир. Шон присмотрелся для верности, пытаясь сфокусировать взгляд. Воспалённые глаза резало от самой идеи напрячь зрачки и зрительные мышцы, зато за усилие он получил награду: впереди, совсем близко — достанешь рукой, если вытянешь её, — поблёскивала серо-желтоватая извилистая полоса реки. Там он отдохнёт и очистит себя от пота, песка и крови. От призраков экспериментов Интакта. От всего, что связывало с рапторами.

От Дрейка в том числе — может, тот и не заслуживал подобной смерти; Шон бы предпочёл честно набить ему морду и натыкать в Интактово дерьмо, как глупого, плохо поддающегося дрессировке ручного варана, но сейчас слишком поздно.

Нужно к своим. Вон они — за грядой, за камнями и чуть дальше. Если повезёт, он доберётся сегодня же к вечеру, в худшем случае — завтра к утру. Еды нет, но от голода он не умирает. Всё хорошо.

Не так уж и далеко идти.

Поначалу всё шло хорошо, даже лучше, чем Шон рассчитывал. Он добрёл до реки, не раздеваясь, плюхнулся в грязноватую, пахнущую одновременно железом, тиной и какой-то химией воду. Пить её не стоило, но он не удержался от нескольких больших глотков. Прохлада уняла боль в голове, рёбрах и ноге в районе бедра, мелкие ссадины облепили, словно стая комарья и гнуса, но потом тоже стало тихо. Шон провалялся в воде очень долго — несколько часов по ощущениям, пока не промёрз и не понял, что рискует заснуть здесь и захлебнуться. Он выбрался и поковылял дальше, не оглядываясь ни на выступ, где бросил байк, ни на обрыв трёшек — отсюда уже и не видно его.

После купания жара отпустила. Шон понимал: потом хуже будет, сырая одежда не высохнет к ночи, а мороз опаснее. Решил пока не думать о последствиях опрометчивого купания и заставлял суставы сгибаться, мышцы натягиваться, все остальные органы чувств как будто отключились, отдавая драгоценные питательные вещества — глюкозу из печени, запасы АТФ в клетках, — ногам и позвоночнику, а головной мозг взял на себя только навигационные обязанности, пока отказавшись от рефлексий и размышлений о прошлом, будущем, о Дрейке Норте, Лакосе, аладах и прочем, что почти не имело значения, когда идёшь пешком к лагерю «своих».

Он перебрался через плато и тут уже замер в недоумении. Лагерь было видно с большого расстояния — по правде сказать, они не прятались, от кого, от бизонов, что ли? Умники из полисов считали ниже своего достоинства гонять «дикарей». Рапторы врагами не были, пока рейдеры сами не наглели и не пытались разобрать не только черепаху, но и самих рапторов на кусочки.

От лагеря всегда поднималась дымка — костры, чад генераторов. Её было видно даже за оставшимися камнями. Сейчас — ничего.

Шон покосился на высокий валун. Плохая идея — карабкаться в его состоянии, и он отказался от неё. Лагерь без него не снимется и никуда не денется. Даже если кому-то придёт в голову офигенная мысль захватить власть и стать вожаком, пока Монстр отсутствует, Айка сумеет не только постоять за себя, но и вправить шибко умному мозги.

Мозги.

«Чёрт».

Ну вот, теперь вместо навигатора — снова активный поглотитель ресурсов, который к тому же заставляет выбрасывать всякий там адреналин и прочую дрянь; Шон помнил по курсам подготовки и анатомии, сейчас едва ли не вертелись перед глазами какие-то формулы и правила. В том числе признаки внештатной ситуации.

«Да мать вашу, что там могло случиться?»

Он осознал, что идёт быстрее — и это плохо, раненое тело использует весь ресурс, будет обидно, если не хватит на последние несколько километров, а то и сотен метров. Шон усилием воли попытался вернуться в прежний экономичный режим; почти получилось, но снова в голове крутилось: «Должен быть дым, нужно посмотреть». Он пообещал себе, что влезет на камни во-он там, чуть дальше, а потом уже останется всего ничего.

Нужные камни наслаивались друг на друга. Шону пришлось карабкаться целых минут пять или больше, мокрая одежда тянула вниз, почти голые ноги соскальзывали. Однако подняться удалось, и Шон прищурился, выглядывая своих, свой лагерь.

Он не увидел ничего, кроме воронки.

Воронка напоминала обрыв трёшек; может, более пологая и даже какая-то аккуратная, как будто кто-то взял огромную лопату и выкопал весь лагерь вместе с парой метров каменистой земли, песка, ряски. Шон закрыл глаза — мне почудилось, да нет; ну, или я ошибся и не туда иду, — а потом как будто заорал себе же на ухо: какое почудилось, какое не туда, эти места я знаю, как свои пять пальцев.

Он едва не рухнул со своего наблюдательного пункта, а остаток пути бежал — защитные механизмы сдались. Шон бежал и выкрикивал имена. Чаще других — Айка.

Пожалуйста, иногда повторял ещё Шон. Пожалуйста, что бы ни случилось, пусть она будет жива.

Он остановился возле Горба. Древний кусок горной породы пережил катаклизмы и катастрофы рода человеческого, выставил своё пиритовое и кварцевое нутро, которое не стало мякотью песка — ему было наплевать на людей. Шону же пришлось хватать воздух ртом, горло занемело от криков.

«Что здесь случилось?»

«Мать вашу».

Больше всего это напоминало взрыв бомбы или битву с целой стаей аладов — трёшек, а может, и четвёртого-пятого уровня, хотя таких он никогда не видел. Ладно, возле обрыва вроде была одна штука, вытянувшаяся в почти человеческий рост, так в виртуальной классификации обозначали «четвёрок», а потом алады обычно не росли, обычно сжирали всё вокруг и исчезали навсегда или на время.

«Они пришли сюда. Я ушёл, а они явились».

Вместо лагеря была яма. Сгустки ряски вперемешку с мокнущим мясом. Фрагменты костей перемешались с железом. Подойдя ещё ближе, Шон узнал Отмычку Рика — целый кусок его лица лежал сорванной маской, а рядом сплавилась в лужу железная кружка. Кое-где торчали куски ног, рук. Шон наступил на обгорелую флягу, отпрянул; она покатилась под откос и упала в лунку, где покоились, словно памятник, чей-то арбалет, кусок лезвия и бедренная кость с большим куском плоти и грязной тряпкой поверх. Комки ряски запутались в волосах Красной Нины, но волосы лежали отдельно, головы не осталось, только немного шеи, грудной клетки — без рук; позвоночный ствол заканчивался ничем. Внутренние органы, похоже, испарились. Ещё несколько обугленных костей лежали разбросанными, хотя вроде принадлежали одному человеку. Шон предпочёл не узнавать, кому именно.

Шон попытался то ли выругаться, то ли ещё раз позвать Айку. Он смотрел в остатки лиц, в куски одежды, утвари, оружия. Он боялся узнать её; и однажды всё-таки хрипло завыл, заметив остов лаборатории, но приблизившись, понял, что здесь только осколки и обломки, железо и стекло, немного дерева. От ямы поднималась густая вонь гари, и этот запах выкручивал желудок, но одновременно заставлял думать: не алады. Алады не горят, ничего общего с огнём у них никогда не было.

Лагерь был пожарищем, пепелищем. Шон шёл по братской могиле своих людей и скрежетал зубами всякий раз, как наступал на что-то хрупкое и податливо трескающееся. Почти босая нога вляпалась в сгусток ещё тепловатой жижи, оказавшейся опухолеподобным месивом кожи и мышц.

Яма возникла быстро — люди не успели сбежать. Шон почему-то сравнивал с ульем мурапчёл, который подожгли вместо того, чтобы просто выкурить насекомых и добыть мёд. Они не ждали нападения. Шон рассмотрел остовы байков, скелеты палаток, даже перевёрнутую мёртвую голову большого котла, где готовили обед — прочное железо выдержало, только потемнело и пошло пепельными прожилками.

— Айка, — в очередной раз позвал Шон, цепляясь за жалкое подобие надежды.

Внутри «водомерки» скрывалась целая лаборатория. Она не сумела бы заменить сверхмощные компьютеры, высокоточные микроскопы, центрифуги, фильтры, облучатели, синтезаторы веществ, целые контейнеры под чашки Петри, но не уступала тем, с которыми Сорен работал ещё в родном полисе. Он тогда анализировал культуры клеток, кровь, сперму, иногда проводил биопсию; рутинные задачи студентов и начинающих специалистов. Задержался после получения диплома всего на полгода, но до сих пор засыпал от скуки, вспоминая однообразную возню.

Сейчас он точно не скучал, да и «водомерка» дала всё необходимое — вплоть до возможности гистологии и анализа на уровне ДНК.

Полный медицинский арсенал. Все ответы в упаковке, словно один из шоколадных батончиков из автомата.

— Это не совсем мутация, вы ведь знали? И не совсем то же самое, что у других. Регенерация у рапторов намного лучше, чем у обычных людей, но в рамках «приличий», если угодно, — он отвлёкся от трёхмерного изображения, посмотрел на свой «объект исследований». Мальмор выглядел… паршиво, прямо скажем. Сестра «водомерки», «бабочка», развернула свои проволочные крылья и зафиксировала того, словно труп на цинковом столе — или словно распяленный препарат, что-то вроде гигантской опухоли. У Сорена дрожали пальцы, когда он сделал первый надрез, открывая живот и грудь Мальмора, а потом стало проще; тот не лгал о своём бессмертии — и о том, что предпочёл бы умереть.

Однажды Мальмор показывал свои «способности» на отрезанном пальце, но тогда Сорену не пришло в голову исследовать полученный образец. Теперь он наблюдал за тем, как беспорядочно делятся клетки.

— Это же сколько АТФ им надо, чтобы так сходить с ума, — присвистнул он, и Мальмор проговорил окровавленными губами:

— Не совсем мутация. Ты прав.

«Мутация» — просто название, которое плохо соответствовало истине. Сорен наблюдал подобное у Кэррола; отличие заключалось в том, что тот превращался в месиво куда медленней. Анализ показывал аномальные разрастания, сродни канцерогенезу, — про себя Сорен считал фрактальную патологию одной из форм когда-то смертельного рака. Обычные сейчас лечили без лишних сантиментов, но мир после катастрофы подарил много нового — не только аладов. Тело становится опухолью, реакция на «сияние», у рапторов — предрасположенность. Логичнее некуда.

Мальмор послал к чёрту теорию своими гроздьями пальцев, перепутанным клубком кишок, раздвоенным, как вараний язык, сердцем.

«Ну да, у Кэррола-то впервые, как и у остальных. Энди как будто… привык».

Прутья «бабочки», поначалу просто удерживающие без лишней жестокости, покрывались лепестками нарастающей плоти. Кое-где расползалась кожа, большая часть напоминала какие-то язвы, нагноения, было много сукровицы с характерным влажным запахом, навевающим мысли о плохо прожаренном стейке. Мальмор всё-таки закричал, когда Сорен рассёк наросты на груди и животе, словно пытаясь иссечь пресловутую раковую опухоль и добраться до настоящего тела.

— Тише. Анестезия испортит результаты.

— Знаю, — выкашлял тот вместе со сгустком крови и слюны.

Сорен резал и прижигал слой за слоем. Всего час прошёл, может, два. Когда они начинали, Мальмор был почти нормальным — только сильно отёкшие ноги и руки, как при запущенной подагре, растяжки на животе и бёдрах, неудивительные при его весе. Сорен упустил момент, когда регенерация стала свистопляской сумасшедших кусков мяса; как будто кто-то прикреплял один поверх другого. В очертаниях можно было узнать внутренние органы — или пальцы, или суставы, но об идеальном самовоссоздании фракталов пришлось забыть через первые пять или шесть циклов. Эксперимент стал походить на бессмысленную жестокость. Сорен отступил.

— Не просто деление клеток. Как будто появляются целые органы сразу. В клеточной биохимии нет патологий. Воспалительные процессы в пределах нормы. Превышено содержание кортизола, немного бесится V(D)J-рекомбинация, антитела тоже ведут себя, как стая психов под «Кристальной Пылью», — Сорен усмехнулся. Мальмор ответил ему невидящим расфокусированным взглядом. Его очки лежали чуть поодаль, в углу пустой комнаты без окон. Он сам попросил положить их там: не хочу, мол, чтобы запачкало кровью.

— Но никаких глобальных изменений. Энди, что вы скрываете?

Тот не ответил, и Сорен понимал, почему. Лазер «водомерки» отделил полоску кожи с губ; реакция на этот раз была бурной, как окисление лития. Всё лицо покрылось красными фистулами с синеватыми прожилками, в которых можно было опознать фрагменты ротовой полости — язык, губы, даже несколько зубов. Их Сорен почему-то сравнил с зефирками в кофе.

«Бабочка» и «водомерка» отлично работали в паре: подчищали кровь, сукровицу и другие телесные жидкости. Водомерка ещё и вскидывала яйцеобразную тушку, когда датчиков анализа касались новые образцы, обновляла биометрию и скрупулёзно меняла поправки.

— Это могло бы продолжаться бесконечно, — протянул Сорен. Часть его всё ещё опасалась: я убил его. Это даже не Кэррол, который у меня подключён к системе жизнеобеспечения в своей колбе, и я не позволяю ему отправиться на тот свет. Большинство умирает от «фрактальных мутаций» (не-мутаций?), Кэрролу немного больше повезло… или не очень. Они с Шоном Роули всё трепались. Когда началось, «Монстр» обещал вытащить их обоих, но получилось только у него самого. Сорен до сих пор кривился, вспоминая и беглеца, и глупую лаборантку.

— К чёрту биологию, Энди. Вы и законы физики нарушаете, чёрт бы вас побрал, — Сорен едва не оттолкнул «водомерку» вопреки всей услужливости робота. — Это невозможно. Закон сохранения массы и энергии…

Голова Мальмора сейчас напоминала колонию древесных грибов.

— Ладно. Ладно, я понял — это не мутация, вы… вы и впрямь не человек. Может, правда — нейросеть во плоти? Что-то вроде главного сервера для этой самой нейросети. Вот на что похожа ваша мутация: копировать-вставить. Часть данных теряется. Часть повторяется в хаотичном порядке. Повреждённые кластеры, файлы поверх файла, битые пиксели. Копировать-вставить.

Сорен рванул наросты там, где были глаза и рот Мальмора. На ощупь мясные фрагменты ощущались мягче и мокрее здоровых тканей, по латексу перчаток тут же потекла смешанная с сукровицей кровь.

— Энси-нейросеть. Суперкомпьютер. Глючный до чёртиков, но, похоже, так и есть.

Тот не ответил, только дёрнулся в путах «бабочки», ставшей пауком.

— Ладно, а теперь — как вы от этого избавляетесь? Что сделает вас вновь Энди Мальмором?

Месиво дёрнулось. Энди как будто указывал на костюм Сорена, тот оделся, но не стал пока застегивать молнию.

— Уже пора? Что, зачем? Вы уйдёте сейчас в перезагрузку или взорвётесь?

Он успел дёрнуть язычок замка. Липкие створки герметично скрыли Сорена. Он отпрянул: наглухо запертая дверь открылась.

Дурное место, пожарище, большая дыра — все эти определения цеплялись за память, когда Шон думал о бывшем лагере. Мысли описывали круг и возвращались к Айке. Она убила этого типа — зачем?

Она просила, чтобы отыскали девочку со светом, она знала про эту Хезер. Хезер устроила бойню. Может, она была экспериментом, примерно как та трёхрукая штука, которая убила Дрейка. «Умники», как их называла Леони, далеко не всегда выигрывали в своих азартных играх, а вот ставки любили задирать повыше; как правило — чьи-то жизни.

Айка — одна из них. Он ей доверял.

Она его использовала, иначе откуда Дрейк получил бы точные координаты.

Слишком сложный заговор, признавал даже сам Шон, и несколько раз, ловя растерянные взгляды спасшей его девушки, был готов всё бросить и пойти мириться. Прости, я идиот. Прости, я видел какую-то странную хреновину.

Он сдерживал этот порыв. Обустраивал какое-то убежище на берегу всегда одинаково гостеприимной и равнодушной реки. Смастерил из камыша обувь и удочку, ловил блестящую жирную рыбу, тут её всегда много водилось, она клевала на пустой крючок из какого-то куска проволоки. Так прошёл день или два, а потом Айка и Рысь вдвоём отправились к лагерю, на место большой смерти, и Шон плюнул сначала в воду — едва не попал в рыбину, которая как раз подплыла и тупо таращилась из прозрачной воды — а потом вслед им обеим.

Но пошёл за ними — куда бы он делся. Снова к пепелищу, к пожарищу, большой дыре, к месту смерти, к дурному месту. Шону казалось, что теперь был черёд Айки не замечать его — то ли демонстративно, то ли взаправду, она несколько раз оборачивалась, вряд ли совсем уж не видела. Рапторов учили ловить безмозглых тварей, да и рейдеры не очень-то умели прятаться, так что иллюзий по поводу своих талантов Шон не строил. Однако она ускоряла шаг, пытаясь догнать свою спутницу.

Рысь держалась впереди. Айка её окликнула несколько раз. Они обе добрались к месту, где стояла палатка, гордо называемая «шатром вожака» — и это осознание едва не вывернуло наизнанку. Шон вновь увидел и гниющие тела, и сгоревшие кости; его камышовые «подошвы» мягко ударялись о мясные останки, скрипели на пепле, чуть скользили на пластике, железе, оплавленных кусках того, что было их жизнью.

Он поскользнулся примерно там же, где Айка. Девушки уже ушли вперёд, солнце било в глаза, превращая фигуры в чёрные силуэты, словно бы тоже сгоревшие вместе с остальными. Густой запах смерти заставлял желудок скручиваться, Шон радовался, что не успел сегодня поймать рыбу и съесть её.

Девушки остановились. Кажется, Рысь нырнула в кучу горелого мусора — бывшую их с Айкой палатку. Сама Айка стояла рядом, а потом пронзительно закричала, вновь оступилась и упала, пятилась и ползла. Шон выругался, кинулся к ней. Камышовая подошва отвалилась, он завяз в пепле. Нога провалилась в какую-то яму. Шон высвободил её не сразу, потерял несколько секунд — и прямо на его глазах Айка и Рысь исчезли.

— Какого…

Он откинул тряпку, которая прятала то, что нашли девушки. Разорву голыми руками, думал Шон. Впрочем, не такими уж и голыми — зелёные полосы снова располосовали кожу, теперь оно откликалось проще, всегда было рядом, всегда наготове.

Ничего.

Ничего и никого — только пустое пожарище, гора мертвецов — и он со своими лучащимися аладовым светом руками. Он рванул полуобгорелые тряпки, перевернул остатки лаборатории Айки. Железо звенело, перекатываясь — проволоки, шестерёнки, кусок разводного ключа, оплавленный до середины.

Ничего.

В лагере не было никаких телепортов, и всё же Айка и Рысь исчезли, будто кто-то невидимый вырвал их из реальности.

Шон хрипло засмеялся, а потом схватился за голову, и его хохот перешёл в вой.

Пепел стлался под ногами, льнул и прилипал к слепленным из кусков древокамыша подошвам. Он успел не только остыть, но и стать почему-то особенно холодным, как будто прихваченным коркой изморози или болотистой росы. Гарь больше не норовила подняться в воздух, запах гниения и погасшего огня соединились и тоже расстлались по пожарищу, словно саван поверх гигантской могилы.

Выжженный лагерь оживал. Тараканы, гигантские вараны и крысы, даже деловитые рабочие мурапчёлы откуда-то из отдалённых ульев сползались на запах, расхватывали первые лакомые куски. Позже появились койоты, эта стая иногда подползала и прежде, надеясь забраться в котёл или утащить немного объедков. Теперь мелкие и крупные твари осмелели; это место принадлежало им и больше никому.

Шон не спорил.

Ему давно пора было уйти, и он не вернулся бы ради мёртвых — рапторы отдавали мёртвых в Ирай, но рейдеры никак не хоронили погибших. Гниющее мясо — это просто гниющее мясо, нет никакой разницы, сожрёт ли его койот или сожгут в огромной печи, чтобы потом поместить в бесконечную стену-улей, в ячейку с портретом размером в ноготь. Если приложить к портрету палец, можно получить голограмму-некролог о погибшем охотнике — Шон много раз слышал эти печальные и торжественные рассказы, надиктованные каким-то одним бесполым голосом. Когда он был младше, ему нравилось ходить на образовательные экскурсии, но потом он как-то осознал: голос чужой, человека-то больше нет. Между чёрной стеной из натурального гранита, напичканной нанотехнологиями, и хрустящими на зубах койотов костями никакой разницы.

Наплевать на мертвецов, им уже не поможешь.

Шон искал Айку.

Вернулась первая ночь, и он снова звал её — безнадёжно, несколько часов подряд, потом задремал прямо в том, что осталось от их палатки, проснулся, выбрался, весь облепленный кусками горелого брезента, пепельными хлопьями, в волосах запутался фрагмент оплавленной пружины. Шон снова окликнул Айку.

Это было так же бессмысленно, понял он, когда солнце потянулось к закату, как пытаться докричаться до людей «из-за горизонта», как говорили деревенские или рейдеры; как поговорить с некрологом, если вы прежде служили вместе и отлавливали аладов, как…

— Айка.

Смерть была проще, понятнее. Трупы из мяса и костей отличались от живого тела, но ты мог дотронуться, закрыть ладонью быстро остывающие глаза, сидеть рядом, наблюдая, как мертвечина наполняется чужой жизнью: бактерии первые, затем черви, следом черёд насекомых и животных, если их не прогонять.

Айка просто исчезла вместе с Рысью. Раз — и нет.

Парадоксально, но это давало надежду, и Шон не уходил, продолжая звать час за часом, до заката и снова до восхода; почти без сна, без еды, лишь однажды выбравшись к ручью за водой.

Когда он увидел на горизонте движение, то без всякой логической связи решил: это они возвращаются, только почему-то на каком-то механизме. Шон как раз выбрался из-под лохмотьев, его качало от усталости, голова была тяжёлой и неприятно-тёплой внутри, словно похмельная или в начале тяжёлой болезни. В нескольких шагах от него обнаглевший койот жрал чью-то ногу, громко хрустя костями. Зверьё ещё не настолько осмелело, чтобы нападать, но и угрозой его не считало.

Шон вглядывался в штуку на горизонте с отстранённой тупостью, пока не осознал: это же раптор.

«За мной».

Мало им Дрейка и чудища из телепорта.

«Да хрен с ними, пускай забирают, или убьют, или…»

«Но тогда я не спасу Айку», — Шон даже не хотел спорить с собою же, можно ли её вообще спасти. Он стряхнул оцепенение, вылил на грязные слипшиеся волосы остатки воды из фляги и нашарил арбалет. Подумав, он примостил за пояс и нож с широким лезвием. Если они и попытаются его убить, придётся повозиться.

Шон огляделся по сторонам. Руины палатки с кусками обгорелого брезента всё ещё оставались лучшим убежищем, и ему стоило спрятаться до того, как его заметят — если уже не заметили, оптика-то не чета слабым человеческим глазам.

Он закопался в воняющие обрывки. Следить стало трудно, но по вибрации, ударам тяжёлых железных «лап» ощущал: механизм приближается.

Спустя некоторое время его стало возможно рассмотреть даже из убежища Шона. Незнакомая модель раптора — Шон никогда таких не видел; эта казалась слишком массивной и громоздкой, никакой манёвренности; скоростью пожертвовали ради, вероятно, комфорта и возможности поместиться внутри нескольким людям. Раптор был окрашен в бордовый цвет, словно залит кровью.

Механизм остановился. Шон удивился ещё больше, когда помимо открывшейся двери выдвинулась лестница — чёрт возьми, да хозяева запрыгивали в своих «ящерок» даже ранеными. По лестнице медленно спустился довольно высокий полный мужчина в гражданской одежде, подобную носили в столице. Шон предположил: кто-то из высшего руководства, кого они, простые охотники-вояки, отродясь не видели в лицо, только имена слышали: «Такой-то приказ, такое-то решение». Генералы ни на что не влияли, на самом деле: что вон этот толстяк мог знать о настоящих аладах на обрыве трёшек или о твари из перекрученной плоти?

Человек опирался на трость-антиграв — это было заметно по характерной позе.

«Они отправили за мной важную шишку из тыловых крыс?»

За недоумением Шон забыл об осторожности и почти выбрался своего убежища. Человек подошёл чуть ближе, оглядывался, его лицо казалось смутно знакомым — ну конечно, наверняка они прежде получали приказы, пока тот сидел в удобном офисе. Силовое поле антиграва разбрызгивало пепел и уже слежавшийся слой ошмётков.

Шон медлил: напасть? Просто переждать, когда тип уберётся?

— Проклятье, — пробормотал тот, закрыл лицо рукой, этот жест был каким-то испуганным, совершенно не сочетался с прежней медлительностью. — Сколько их, чёрт подери… Она не говорила, что будет так.

«Кто? О чём?» — у Шона вдруг появилось странное ощущение: тип говорит про Айку. А потом едва не закричал, потому что присоединился ещё один голос:

— Что у вас там?

Его Шон бы узнал через тысячу лет, в брюхе какого-нибудь супералада или трёхрукого порождения.

Сорен Рац спрыгнул на пепелище, проигнорировав лестницу. Ветер трепал распущенные и без того взлохмаченные волосы.

Шон выстрелил в него из арбалета прежде, чем осознал, что делает.

Пологие Земли — так прозвали безымянные территории; когда-то здесь поднимались на сотни и тысячи километров горы, на их вершинах лежал снег. Каньоны срывались в пропасть, холмы и равнины предлагали десятки видов биогеоценоза и климата, от высокогорья до пустыни. Алады сожрали не только города, они и сам мир упростили до плоскости грубоватого детского рисунка или условной древней карты: кусок бумаги, вот на ней зелёное, вот синее, немного коричневого — разнообразие. Банки генов охраняли наследие, как Подземный Интакт — информацию о прежнем мире, любой желающий мог её узнать, но далеко не все хотели; зачем и кому это надо? Жизнь под куполами слишком отличалась от той, что была до рубежа-Катастрофы. Дикари тем более отказались от привилегии наследия.

Пологие Земли оправдывали своё название: равнина, поросшая ряской, кусты ядовитой вишни, невысокие деревья. Поля охряной пшеницы или просто охрянки указывали на близость человеческого жилья, всё тех же дикарей. От однообразия хотелось то ли заснуть, то ли выть с тоски.

«Правильно я не хотел покидать полисов, ровным счётом ничего не потерял», — Сорена тошнило от мерного шага раптора. Механизм выжимал максимальную скорость, но по сравнению с «настоящими», как не уставал напоминать Роули, «полз беременной варанихой». Сорен несколько раз огрызнулся, что это определение некорректно, вараны откладывают яйца, хотя самки действительно несколько недель после спаривания вынашивают созревающие «плоды любви».

Расскажи ему кто-то ещё несколько дней назад, что он будет со своим подопытным Шоном Роули обсуждать варанью биологию — посоветовал бы меньше наркотиков употреблять в барах.

Энди в спорах не участвовал. Он почти всё время молчал, следил за виртуальной картой и отслеживал расстояние. Рука у него по-прежнему плохо двигалась из-за дурацкого арбалетного штыря. Под рукавом постепенно образовались наросты. Шон на это косился: Кэррола он явно помнил и примерно представлял, что происходит. Они ничего не обсуждали, Энди односложно отвечал: «Всё в порядке».

Пологие Земли всё не заканчивались и заполнили тысячи километров. В «рапторе-варанихе» — привязалось же! — заканчивалась вода и концентраты. Роули скалился: мол, ещё немного, и тебе придётся просить меня добыть пару тараканов на ужин. Сорен опрометчиво заявил, что скорее умрёт с голоду, чем согласится пожирать гигантских жуков, на что Шон только сардонически расхохотался.

— Так говорила Айка, правда? — спросил его Сорен, обернувшись на сиденье раптора. Он устроился рядом с Энди (то есть Эвери, главное — не забыть выдуманное имя). Шон расположился позади, но перегибался через спинку чужого кресла и только что пальцем Сорена не тыкал. Мелковато для мести, но все знали, что у рапторов психика зачастую незрелая, мышление — инфантильно; рейдеры ничем не лучше. Если когда-то их предки поняли, что пахнет жареным, и сбежали от зацикленной ошибки «кода» — лучше пустыня, чем превращаться в колонию битых логов из собственных клеток и органов, — то теперь понимание выродилось в суеверие, а рейдеры только и могли, что «черепах» грабить.

Сорен подумывал рассказать ему правду, но рядом всё-таки сидел человек, который всё это устроил на пару со своей жутковатой сестрицей-близнецом. Он точно не оценит откровений посреди Пологих Земель.

— Айка просила тебя о защите, и ты пообещал, правда? — продолжал Сорен, заметив, как смешался и скрежетнул зубами Роули. — Но ты всё испортил, она пропала. Может, вообще навсегда.

— Иди ты…

— Помолчи для разнообразия и подумай о том, что я сказал.

Шон схватил его за горло и прижал к спинке.

— Да я тебя…

— Прекратите, — очнулся от своей летаргии Энди. — Немедленно.

Сорен не ждал, что Шон послушается «тыловой крысы» или кем он там считал Мальмора — то есть Миэ. Он сам вцепился коротко стриженными ногтями в загрубелую кожу, пытаясь отодрать от себя Роули.

Тот неожиданно смирился.

— Ублюдок.

— Прекратите, — повторил Энди, а потом открыл панораму обзора в окне. Сорен забыл о стычке, уставился в окно: Пологие Земли изменились так резко, словно они пересекли какую-то неведомую границу. Привычная ряска стала болотом с огромными остовами древовидного камыша. Чёрно-бурое кладбище Лакоса заставило цинично хмыкнуть, пряча какое-то неприятное покалывание, подозрительно сродни мурашкам по спине. — Мы почти на месте, — добавил он.

Шон показал пальцем вперёд:

— Эй, поглядите. Там раптор… и я знаю, чей. Кислотная Бабка, ею Леони Триш управляет. Леони была там, с Дрейком. Вы всё-таки из-за меня всё затеяли? Опять хотите какие-то эксперименты проводить?

— Нет.

Энди всматривался, щурясь в очках. Шон мотал головой, отросшие тёмные волосы хлестали Сорена по шее. Омерзительно — так и тянуло его оттолкнуть: держись подальше и не дыши, пока не помоешься три раза в дезинфекционных растворах.

— Мы приехали, — сказал Энди. Сорен едва успел схватиться за поручень: раптор остановился так резко, что он едва не влетел своим и без того пострадавшим лицом в приборную панель.

— Что, будем торчать на болоте? — не удержался он. Они с Роули переглянулись, когда Энди выбрался наружу. Шон спрыгнул следом. Сорен покинул раптор последним: его укачивало и тошнило в топающей машине, он успел возненавидеть разом все пустыри за пределами куполов, неважно, ряска или болото, но до сих пор путешествие казалось безопасным. Даже та братская могила не произвела на Сорена особенного впечатления: просто много сгоревших людей, их жалких жилищ и пожитков. Огонь давно утих на пепелище, а койоты не приближались настолько, чтобы встревожить Сорена.

«Приехали», — мысленно повторил он и попытался перехватить пустой, отсутствующий взгляд.

Энди Мальмор безумен, внезапно осознал Сорен. Рационально, логично безумен, потому что нельзя остаться в своём уме после того, как стал причиной конца света, даже если пытался остановить, даже, даже.

«Он и его сестра. Оба сошли с ума, и вот что из этого получилось: выродившаяся пустота земель, мёртвый ГМО-камыш. Объединённые Полисы Ме-Лем, Пологие Земли. Рукотворный мир, неумелая поделка».

Сорен тронул свою поддельную, как целые города и километры модифицированных растений, челюсть, которая ощущалась совершенно живой и тёплой, и только чувствительность пропала, а по ночам ему снился ледяной жар, кипящая цитоплазма клеток. Дана Мальмор с её поцелуем.

«Ты можешь остановить это?»

«Нет, — ответил себе Сорен. — Я буду держаться рядом, и… если что попробую».

Рядом с раптором, который Роули смешно обозвал Кислотной Бабкой, стояла молодая чернокожая женщина в униформе най-рисалдара. У неё были короткие, окрашенные в разные цвета волосы, бионическая рука — тоже в пятнах краски. Вместо одного глаза — протез. Сорен почти не удивился, когда следом из «Бабки» выскочил Эшворт Таннер.

— Как это мило: все в сборе, — только и проговорил он.

— Подчистую, — повторила Айка. Глаза жгло слезами, по сравнению с больной рукой они казались холодными и неприятно-мокрыми. Рысь держала её куда крепче, чем можно было ожидать от мелкой девицы; в какой-то далёкой дымке воспоминаний та возилась с Хезер, Айка ещё усмехалась — они были прямо две подружки.

Рысь выворачивала ей больную руку и царапала её собственной отвёрткой шею — той самой отвёрткой, которой убила Вереша.

Это всё неважно. Шон здесь, пускай он притащил с собой Сорена Раца, Эшворта Таннера, какую-то незнакомую женщину с протезами вместо руки и глаза плюс ожившее фото из учебников истории, но сейчас Айке было наплевать на личный пошатнувшийся мирок.

Шон смотрел на неё по-прежнему, только добавился страх и боль. Хотелось подойти и похлопать по плечу: со мной всё в порядке. Не переживай так.

— Я остановлю их, — бесцветным голосом произнёс человек-«фотография». Залитое кровью лицо оставалось удивительно неподвижным для того, кому только что разбили нос и, кажется, вывихнули челюсть.

— Верни Лакос, как обещал! — прикрикнула Рысь.

Тот не ответил, зато Шон едва сдерживался, Айка его хорошо знала: желваки дёргались и мышцы напряглись. Рысь тоже заметила, вдавила отвёртку, и на мгновение Айке почудилось: та перестарается с угрозами и впрямь проткнёт ей трахею; было бы жутко обидно умереть посреди конца света или дырки во времени и пространстве от банальной перфорации сонной артерии.

Человек-с-фотографии шёл первым, но двигался медленно, остальные могли ещё разок или два повторить все угрозы. Молчание прерывалось дыханием, Айка слышала собственное: быстрое и тяжёлое, от выброса адреналина жгло в груди, желудок прижимался к горлу, а в мочевой пузырь словно засунули маленький горячий камень.

Рысь потащила её вперёд — ну, или назад; туда, где всё началось, где продолжалось. Айке вспомнились слова рейдеров и деревенских: «Города заражены, города прокляты». Теперь она понимала их смысл, глядя на типа с какими-то выростами на месте левой руки, похожими на опухоли или куски недоразвитых конечностей, развившихся поверх его собственной; на ухмыляющегося Сорена Раца, на Таннера и искалеченную женщину — та держала какой-то конус, цеплялась за него, как за величайшую драгоценность. Шон вспыхивал своими зелёными полосами. Его тоже сочли бы заражённым — да и Айка не лучше; и Рысь тоже. Город настиг её, мёртвый Лакос, который она никогда не видела, но куда мечтала вернуться.

«Предательница».

Вот это и значит: отрава.

До эпицентра лежало несколько улиц и кварталов брошенных автомобилей и бессмысленно перемигивающихся огней. Русалка с серебряными волосами задорно улыбалась, провожая их голографически-бессмысленным взглядом. Бесцветные здания мигали, имитации ракушек, перламутра, камышей и других архитектурных излишеств то пропадали, то появлялись снова.

Шон кивал ей, она ему.

Всё хорошо.

Столп зелёного света все увидели издалека: он выделялся на фоне фальшивого мелькания голограмм, объявлений, светофоров и индикаторов. Айка подумала о диораме: фон плоский, блёклый, а этот свет — объёмный и реальный, больше ничего нет, кроме него. В центре стояли Хезер и рыжеволосый парень. Они касались друг друга кончиками пальцев, словно обоих разделяло прозрачное стекло. Свободной рукой рыжеволосый удерживал за запястье своего мертвеца, белёсого и прозрачного, как весь остальной Лакос; со стороны это смотрелось так, будто он надеялся вдохнуть в него жизнь — и смысла в том было не больше, чем пытаться выцарапать из двухмерного фото объёмную фигуру. Они не двигались, ничего не менялось, но чем ярче горел зелёный свет, тем тусклее становилась «диорама», а сквозь дыры в этой стёртой картине проступали другие образы. Некоторые Айка узнавала: полисы и Пологие Земли, деревни и пустоши; мелькнули морские просторы Аквэя, какие-то базы рапторов, следом — медленно ползущая по своему маршруту «черепаха». Интакт, повисший в нескольких километрах над землёй. Толпы людей, чьи-то квартиры, люди пили чай или занимались сексом.

По всем этим картинкам ползли зелёные пятна — Айке это напоминало испорченные мониторы с повреждённой матрицей, битые пиксели наслаивались один на другой. Потом картинка менялась, появлялись почти незнакомые детали — тоже города, но чужие, люди одеты иначе, дома меньше, вместо глайдеров — древние автомобили. Изображения наползали друг на друга, схлопывались, стирали друг друга.

— Как… материя и антиматерия, — пробормотала Айка. — Они уничтожают прошлое, настоящее. Может, и будущее.

На неё посмотрел ничего не выражающим взглядом Энди Мальмор — ещё один артефакт из архива, только кровь у него была ярко-красная, не в пример белёсому мертвецу.

— Бесконечные вариации реальностей. Да. Их можно стереть и оставить лишь одну. Дизрупторы… это и делали в определённом смысле.

— Они и есть дизрупторы, — добавил Сорен Рац, который явно любовался зелёным столбом и окружающей его фантасмагорией.

— Заткнитесь! — Рысь зашипела, словно подражая настоящему зверю, в честь которого получила имя. — И сделайте с этим что-нибудь.

Энди Мальмор обернулся к Таннеру и чернокожей женщине.

— Подключайте вашу штуку…

— Нет.

Перебил его Шон:

— Сначала отпусти Айку.

— Хрена с два. Я хочу Лакос, я хочу свой город. Или… я убью её!

— Ты его получишь, — Шон сделал шаг вперёд, и Айка едва не завопила, потому что понимала, куда он идёти что собирается сделать. Шон вступил в световой столб, загораясь от него, как будто элемент электропитания, который получил подключение к источнику тока.

Он перехватил запястья рыжего и Хезер. Айка слышала крики. Айка зажмурилась, почему-то решив: теперь Рысь точно убьёт меня.

Я даже не узнаю, чем всё закончилось.

Она не открывала глаза. Воображение подсовывало отвёртку в шее, под подбородком, ей представлялась собственная кровь — очень горячая и липкая, пахнет свежей медью, из сонной артерии брызжет так, что вокруг всё становится красным, липким, медным. Боль не такая уж сильная, рука и без того превратилась в дёргающийся сгусток боли, смертельная рана перевесит эту боль и успокоит.

Айка услышала какой-то невнятный горловой звук. Она его точно не издавала, она затихла и даже не дышала, словно это могло спасти от дыры в шее, а затем — медленно, медленно, так подсоединяют друг к другу провода не толще волоса каждый, чтобы механизм заработал, — разлепила плотно сомкнутые веки.

И едва не пожалела об этом.

Тусклый Лакос налился цветом. Рассеянная сепия стала объёмным изображением, сначала сравнявшись с трёхмерными голограммами, потом воплотившись до образов, транслируемых вирт-шлемами, а затем присоединились запахи, звуки. Тёплый асфальт, неподалёку булочная — там только что испекли сырные слойки с корицей; слабый аромат озона, выделяемого при езде глайдерами. К лицу прикасался прохладный ветер. Зажатая Рысью в захвате, Айка была вынуждена смотреть наверх, и сейчас сквозь купол разглядывала толщу воды, каких-то исполинских рыб — может быть, тех самых пресноводных дельфинов, которые здесь водились; камышовый лес лежал чуть дальше тёмным плато.

Шон удерживал остальных двоих на расстоянии друг от друга, не давая коснуться, словно разнимал дерущихся детей. Белёсый парень стал ещё более прозрачным, на лишённом красок лице появились какие-то странные разводы, похожие то ли на следы ожогов, то ли на трупные пятна.

Рыжий точно орал, но слышно его не было, зато звуки города усиливались с каждым мгновением, как будто кто-то постепенно выкручивал звук на стереовизоре или в вирт-шлеме. Улицы наполнились людьми — они шли по своим делам. На детской площадке всего-то в метрах десяти играли дети, две девочки и мальчик, они спрыгивали с глайдер-горки и забирались на качели, стараясь опередить друг друга. Мягкая подслойка-батут пружинила, когда кто-то оступался и падал. Из булочной вышли две девушки, одна несла упаковку с зерновыми хлебцами, вслед им мигал «СПАСИБО ЗА ПОКУПКУ» дрон. Мужчина в костюме торопился, перепрыгивал через разметку на нижнем уровне дороги и одновременно нажимал на свой браслет. Девушка-голограмма Каллисто появлялась то там, то здесь, подсказывала или давала советы, напоминала о правилах дорожного движения. Айка подумала, что эта Каллисто была очень милой и услужливой нейросетью.

Никто из жителей не замечал их: ни столб зелёного света, ни колоритную компанию вокруг него.

Рысь выпустила Айку.

— Лакос. Это настоящий Лакос.

Айка отпрыгнула. Она не удержала равновесие, а отвёртка соскользнула и воткнулась бы в горло — так нелепо, — но её перехватил Энди Мальмор.

— Держись позади, — сказал он. Изуродованная рука толкнула Айку к Сорену, Таннеру и его спутнице. «Никогда не думала, что буду рада их видеть».

— Что ж, ради тебя Шон перенёс нас в некий условно существующий Лакос, — хмыкнул Сорен. — Надеюсь, это не стоило «жизни» всем остальным реальностям.

— Заткнитесь, доктор Рац, — огрызнулась Айка.

Она собиралась спросить: что дальше, как мы вытащим Шона из этого… «ужасного сияния», другого определения не приходило в голову.

Рысь побежала к играющим детям. Отвёртку она выставила перед собой, словно собираясь убить кого-то из них, но её пальцы разжались по дороге.

Айка проводила взглядом отвёртку: вопреки законам физики та не ударилась и не отскочила от асфальта, а прошла сквозь него и исчезла.

Сорен засмеялся. Айка дёрнулась туда, где только что «утонула» отвёртка, но теперь удержал её он. Повреждённую кисть свело болью.

— Сукин сын.

— Извини, — без особого раскаяния в голосе сказал Сорен.

— Какого хрена тут творится? — теперь Айка поняла, что женщина с цветными волосами задаёт этот вопрос не первый раз и всё размахивает своим устройством. Конус казался смутно знакомым, только не получалось вспомнить, где именно попадалась подобная конструкция. — Мы тут чего, типа зрителей? Док, спросите у Мальмора, что нам делать.

— Тсс, — отвечал ей Таннер. — Полагаю, он сам отдаст приказ, когда будет нужно.

Рысь добежала до детей и попыталась заговорить с ними. Девочка как раз карабкалась по округлым, без единого острого угла, ступенькам на вершину «горы». Антигравы удерживали аттракцион на высоте примерно десяти сантиметров. Мальчик пытался стащить соперницу за ноги и выиграть «бой», оба пронзительно визжали. Вторая девочка отвлеклась от битвы и качалась на качелях: вверх-вниз. Внезапно она спрыгнула, решив вмешаться в «сражение»; она пробежала сквозь Рысь; та пошла лёгкой рябью.

— Что… почему…

Рысь обернулась. Капюшон соскользнул на спину. Глаза были светлыми до белизны и безумными. Ей что-то пытался ответить то ли Шон, то ли рыжеволосый, то ли его мертвяк. Их опередил Энди:

— Это реальность, в котором Лакос существует. Вот только ты к ней не принадлежишь. Возможно, у твоих родителей появился другой ребёнок, или они вовсе решили жить, как большинство в полисах, не заводя детей. Лакос есть. Тебя — нет.

— Замолчи. Нет. Замолчи.

Рысь метнулась к девушкам с хлебцами и попыталась схватить одну из них, темнокожую и одетую в белое платье, за руку. Они не замедлили шага. Тогда Рысь побежала к витрине, выставила кулаки и прыгнула прямо с разбегу в хрупкое на вид стекло. Оно не шелохнулось. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и «СПАСИБО ЗА ПОКУПКУ» сменяли друг друга, мелькала радостная улыбка Каллисто.

— Что труднее, чем смириться с чужой смертью? С собственным небытием, — прокомментировал Сорен.

— А что насчёт нас? — спросила спутница Таннера.

— Вопрос к сияющим, Леони, — вздохнул тот. — Честно говоря, я мало что понимаю.

Айка прикусила губу. Она пыталась поймать взгляд Шона — но видела только невидящие лица и его, и Хезер, и рыжеволосого. Мертвяк всё пытался вырваться, парень цепко удерживал его. Женщина по имени Леони хмуро наблюдала за ними, словно примеряясь, в кого тут можно ударить и в кого то ли выстрелить, то ли просто огреть этим конусом по затылку. Айка догадалась, что эта Леони — раптор: в основном по характерной модификации протеза — боевая модель.

Она решила держаться поближе к этим двоим, раз уж Шон в том жутком зареве.

— Ты обещал, — Рысь подошла к Энди и схватила его за шиворот залитой кровью тёмной рубашки.

— Лакос. Живой Лакос, — тот поудобнее устроил здоровую руку на прицепленном к локтю костыле. — Вот так город и выглядел до того, как… Одним словом, ты получила желаемое, хотя приписать себе эту заслугу я не могу.

Рысь потянулась — наверное за отвёрткой, но не нашла её, а та исчезла без следа, пройдя сквозь выглаженный до состояния мономолекулярного вещества асфальт. Она держала Энди за воротник, и это смотрелось со стороны комично: маленькая угловатая и жутко злая девица угрожает рослому широкоплечему тучному мужчине. Он только что держал Айку за шкирку, словно та была не тяжелее куклы.

— Ладно. Ладно, я согласна.

Рысь кивнула. Даже развернулась к Шону и двум другим, а потом повисла на Энди, пытаясь затащить его в центр «ужасного сияния».

— Это не то! Настоящий! Я хочу! Настоящий! Лакос!

Она пнула его в колено — и точно знала, куда бить. Энди потерял равновесие. Айка с каким-то отстранённым почти суеверным восторгом наблюдала, как мелкая девчонка тащит за собой мужика чуть не втрое тяжелее себя.

— Док, — рявкнула Леони. — Давайте. Это то, о чём он говорил.

Таннер кивнул.

— Сможешь подключить?

— Нет! — свирепо откликнулась Леони. — Я раптор. Я просто чёртов раптор, я отродясь не связывала дизрупторы с людьми.

Айка поняла всё. В конце концов, её не зря прозвали Техником.

— Ваши ловушки для аладов, да, доктор? Я сделаю.

Тот даже не успел кивнуть, только протянул похожий на рюкзак преобразователь — она такие видела в лаборатории, где искусственно культивировали зародышей с «зелёными искрами» внутри. Лазуритовый Уровень скрывал тайны своих хозяев, Таннер и Рац враждовали, но ей удалось пару раз заметить то, что не предназначалось для глаз простой лаборантки. Она подскочила к Энди, воткнула похожие на старую добрую отвёртку — раздвоенную отвёртку, — штыри в его искорёженную конечность с торчащими костями и ошмётками опухолей. Это было всё равно, что втыкать дротик для зайца в бизона. Тот как будто ничего не почувствовал.

— Ещё один провод, — крикнула Айка. У неё отчаянно болела рваная ладонь, снова открылась рана и капала, пропадая в небытии, кровь. — Дайте ещё один провод!

Леони кинула ей какой-то кусок обёрнутого тканью шнура. Айка погладила его почти с наслаждением — наконец-то она была Техником, наконец-то снова на своём месте, — и замкнула на позвоночнике Энди, надеясь, что попала туда, где достают электросигналы синапсов мозга. Периферическая и центральная нервная система не слишком отличаются от компьютера и сети; даже человек-с-фото, искорёженный и странный, должен подчиняться хотя бы чему-то похожему на законы природы и анатомии. Она оглянулась на Сорена: тот почему-то широко улыбался, а потом кивнул с одобрительным видом.

— Стреляйте, Леони, — сказал он.

Леони выстрелила в тот момент, когда Рысь шагнула в зелёное «пламя». Энди Мальмор глубоко вздохнул:

— Всё. Ты молодец. А теперь — убирайся, — и оттолкнул Айку.

Та повалилась на асфальт, почти уверенная, что провалится сквозь него.

Падая, Айка видела девушку с прозвищем-именем Рысь. Она пыталась кричать, а потом просто исчезла — без брызг крови, пепла или дыма, без спецэффектов; словно кто-то удалил её из реальности простым нажатием кнопки, словно она никогда не существовала. Шон едва обернулся на то место, где была его помощница-предательница. Хезер моргнула — Рысь заботилась о ней и вытащила из Интакта, в конце концов. Рыжеволосый дёрнул своего мертвеца поближе к себе.

Больше ничего.

«Прости», — подумала Айка о Рыси. То же она могла сказать своей отвёртке.

Яркий и живой Лакос вновь стал тусклой сепией, когда Энди Мальмор схватил за плечи Хезер, а Шон вывалился из разорванного триединства. Он растянулся рядом с Айкой, как будто кто-то вышвырнул и его мощным ударом. В центре остался только рыжий и его белёсый приятель; Хезер теперь вспыхивала в руках Мальмора.

Тот поднял голову к непрозрачному куполу.

— Дана, — позвал Энди. По искалеченной руке пробегали зелёные искры. Провода превращали его в уродливое порождение, один из лабораторных экспериментов, который почему-то не эвтанировали вовремя. Леони и Таннер переглядывались, Сорена Айка не видела — то ли сбежал, то ли спрятался. — Дана, у нас получилось. Вот твоя точка бифуркации. Дана, забери её.

Нейт знал, что она придёт.

Женщина из его кошмаров — она наблюдала за ним несколько лет; поначалу он не запоминал эти сны и не обращал на них никакого внимания. «Приснится же всякая чушь», — думал он еще. Потом, когда узнал, что станет авгуром, и рейдеры заберут его, чтобы Нейт смог контролировать аладов и гарантировать успешные набеги на «черепах», воспринимать кошмары лишь навязчивыми образами стало сложнее. Авгуры вроде как предсказывали будущее, а дурной знак был упорен, как голодный варан, преследующий жирную крысу.

А затем Нейт стал раптором, и сны почти исчезли. Он успел забыть о них, но сейчас узнал женщину, едва она появилась.

На самом деле только её он и видел.

Ещё девчонку и того мужика, который сначала присоединился, а потом девчонка, Хезер, что-то с ним сделала. Мужик «погас», Нейт больше не различал его среди полупрозрачных фантомных образов, среди серо-коричневой дымки — словно сожгли целое поле травы, аладовой травы, свежей и ярко-зелёной, она горела неохотно, больше чадила. Нейт знал, что там есть кто-то ещё — разглядеть удалось только одного, когда тот пытался перехватить Хезер и женщину из кошмаров, но тут Нейт даже отвернулся.

Его не интересовали эти люди.

Он вообще понятия не имел, что делать.

Он держал Дрейка за руку — тот был из тумана и серой пелены; разожми пальцы лишь на мгновение — исчезнет навсегда.

«У меня дыра в голове», — повторял Дрейк. Хезер точно так же держала куклу, но когда к ним вошёл третий, выпустила её и потеряла навсегда. Едва не разревелась; плевать на куклу, подумал тогда Нейт. Плевать на чёртову куклу.

Дрейку он не позволял подойти ближе. Эта зелёная штука была не совсем огнём, она была в тысячу раз холоднее льда из морозильника.

Дрейк повторял: «Ты убил нас всех» голосом Леони. Дрейк просил его отпустить. Нейт сжимал зубы, молчал, цепко впивался пальцами в пальцы.

«Нихрена. Не дождёшься».

Поляна с аладовой травой и пирамидкой-камнем казалась целым миром по сравнению этим вязким варевом, словно прогорклой кашей. Нейт помнил, где ощущал подобное: в городе мертвецов из прошлого. Он тогда словно вывалился из собственного тела, авгурам вроде как полагалось такое уметь, даже без смеси тенелиста и цветоящериц, высушенных с чешуёй стрекочущих змей.

«Дрейк, ты помнишь?»

«Ты увёз меня из того города».

Дрейк не отзывался.

Хезер снова шла к нему, а с ней — та самая женщина. Она красивая, решил Нейт, и даже залюбовался, хотя та была значительно старше, почти годилась ему в матери. Девочка тянула её за собой, а женщина выжидала, всматривалась в лицо Нейта. Он не выдержал, хотя и потянул Дрейка поближе к себе:

— Чего вам надо? Вы меня сожрёте?

В снах иногда именно так и было. Он смотрел на неё, ожидая, когда её руки превратятся в ножи, рассекут сначала ничего не подозревающую Хезер, а потом его.

— Уходи!

Нейт вздёрнул верхнюю губу, будто собираясь кусаться. Женщина покачала головой.

— Перестань бояться меня. Кем бы ты себя ни считал — раптором, защитником мира людей, или авгуром, убегать больше нельзя. Тебе придется закончить то, что началось. Вам с Хезер, но в большей степени — тебе.

Он кивнул, проговаривая сначала губами, а затем вслух имя женщины:

— Инанна, Заря Восхода, Заря Заката, — Нейт сглотнул, кадык дёрнулся на тонкой шее. — Заря полуночная.

Женщина засмеялась.

— Ты всё-таки не авгур, у тебя не получается возносить молитвы и песнопения. Не хватает, знаешь ли, амулетов из гаек и расплавленных микросхем. Зови меня Дана, я предпочитаю всё ещё считать себя человеком — концепция первичности самосознания над резервуаром, в котором оно находится, имеет право на жизнь. Технически я квантовый компьютер, фотон, размноженный на миллиарды измерений и реальностей, но в этом нет ровным счётом ничего особенного. Теперь уже нет, потому что Хезер, — девочка подняла взгляд и фыркнула, но руку женщины не выпустила, — и ты, Нейт… вы примерно то же самое.

Ответить Нейту очень хотелось короткое: «Блин». Он шмыгнул носом, проверил Дрейка.

— Чего тебе надо?

— Не только «мне». Ты ведь приносил присягу раптора, правда? Служить миру людей, тому, что осталось, защищать от аладов. Мой брат и другие, кто ему помогал, придумали неплохо — примерно, как в своё время были изобретены антивирусы. Вот только эта технология работала всё хуже. Поэтому мне пришлось создать новые «кванты». Вас.

Она вошла в их свет. Зелёное вспыхнуло ярче, заставляя Дрейка погаснуть даже не до призрака — до какой-то паутины, спрятанной в самом тёмном углу заброшенного пару столетий назад дома. Нейту вспомнились те картинки с приключениями героев, похожих на рапторов, только намного сильнее и могущественнее. Рапторы смертны, даже слишком. Рапторы умеют стрелять, драться с аладами с помощью ножей-дизрупторов, выслеживать тварей по самым слабым сигналам, даже сражаться с чудищами, вроде той штуки у обрыва трёшек.

Но рапторы смертны.

Он удержал Дрейка.

— Нас, — туповато повторил Нейт.

— Шон — результат не моего эксперимента, если хочешь уточнить, хотя у него есть состояние неопределённости… неважно, — Дана тряхнула головой. У неё были тёмно-каштановые волосы, когда-то уложенные аккуратно и, на взгляд Нейта, старомодно. Хезер ткнула Нейта в живот:

— Ты неправильно светишься.

— Сама такая, — привычно огрызнулся он, решив, что девчонка бесит. — И вообще, не лезь, когда взрослые разговаривают.

Она показала ему язык.

— Ты спросишь, что тебе делать? Скажем так, зафиксировать эту точку стабильности. Когда-то очень давно мы разрушили течение времени, заставили многочисленные вариации вселенных и измерений наложиться друг на друга. Так появились алады. Мы втроём образуем единую сеть с квантовой запутанностью, поэтому сможем обмениваться информацией и… — Дана очень по-обыденному пожала плечами; Нейт подумал, что больше не назовёт ее Инанной даже мысленно. Она напоминала скорее Кэти Курицу, чем богиню. Сравнение едва не заставило его захохотать.

— Зачем надо было нас всех сюда тащить? Всё вот это устраивать?

— Потому что это я — причина Падения Лакоса. Я уничтожила город, чтобы создать этот парадокс. Идея так себе, учитывая… — Дана вздохнула. — Учитывая, что именно мы с Энди первый раз нарушили нормальное течение времени. Мы сейчас в эпицентре, здесь нет ни времени, ни пространства, ни даже…

Она посмотрела сквозь Нейта — на Дрейка.

— …смерти.

Нейт скрежетнул зубами.

— Ладно. Ладно. К чёрту тебя. Что делать-то надо?

Дана грустно улыбнулась. Нейту показалось, что она готова заплакать:

— Ты разве не понял? Прости. Я не люблю это слово.

Она помолчала, прежде чем сказать:

— В некотором смысле… Перестать существовать. Умереть, Нейт.

Хезер закричала. Возможно, она среагировала не сразу, прошло несколько минут и часов, просто в центре «сияния» дышать не нужно, сердце не бьётся. Орала она так громко, что Нейт едва не заткнул себе уши, но это означало бы отпустить Дрейка.

— Только мне?

— Вам обоим. Мне жаль, — она снова говорила с такой печалью, словно и впрямь была богиней, оплакивающей мир и собственных детей, вынужденная делать выбор между первым и вторым. — Войти в состояние запутанности. Перестать быть людьми. Это не то, что обычно называют смертью, Нейт. Ты уже знаешь, каково это — пусть и не на себе.

Она вновь посмотрела на Дрейка, а потом едва заметно коснулась или просто протянула руку — тонкие пальцы, прозрачный перламутровый маникюр, несколько царапин на запястьях, какие-то очень старые и много лет назад зажившие шрамы. Дрейк потянулся к ней в ответ, а затем повис полуразложившимся трупом — выгнило лицо, голова держалась на кости, череп перевешивал. Сухой рот скелета распахнулся, оголив уже жёлтые зубы. Нейт потянул его на себя, понимая: он сейчас разлетится на куски, но вытащил другого Дрейка — тоже мёртвого, истекающего кровью, с вывалившимся из черепа фрагментом рваной мозговой оболочки и самого мозга.

— Я заберу Хезер и отдам её хорошим людям, — сказала Дана. — Вы с Дрейком останетесь здесь.

— Навсегда? — глупо спросил Нейт.

Дана вздохнула.

— Время — всего лишь измерение. Их одиннадцать. Ты сможешь развернуться во всех.

Она снова вздохнула.

— Это будет гарантией стабильности мира, пока мы не придумаем что-то ещё. Но если это состояние стабильности появится, мы сможем сдерживать разрывы — «аладов», — более эффективно. Возможно, выйти за пределы куполов. Возможно, заглянуть в тёмную зону.

— Тальталь.

Дана кивнула.

— Мы… будем вот так? В этом чёртовом болоте?

— Полагаю, ты сможешь изменять микрореальность по собственному выбору. В конце концов, ты уже это делал.

Она говорила о «тихом месте», понимал Нейт.

— Я буду тут сидеть сто миллионов лет, словно какой-то сторожевой варан на привязи.

Дана потрепала его по рыжим волосам. Жест был материнский и немного насмешливый:

— Возможно, со временем научишься проявляться в каких-то отрезках того, что остальные считают реальностью. У меня же получилось.

Нейт глубоко вздохнул.

— Чёрта с два я чего-нибудь для тебя сделаю, если ты не вернёшь мне Дрейка.

Дана посмотрела на него с лёгким удивлением:

— Ты и сам можешь его вернуть, моя помощь ни к чему. Он будет вполне… живым. Даже бессмертным, хотя и зависимым от тебя. Со временем вы научитесь взаимодействовать — может, потребуется больше времени, чем у нас с братом, но почему нет?

Нейт закрыл глаза. Он представил себя в городе из серого камня, где его сначала мучил голод, а затем отступил. Ржавая вода заполняет рот и желудок, иногда тошнит, но чаще удаётся удержать её в себе, а если не двигаться, не шевелиться, если смириться — то всё будет хорошо. Мёртвые города похожи на объятия.

Его родителей сожрали алады, всегда говорили Нейту, но теперь он подозревал: никаких родителей не было, он всего лишь временной парадокс, результат эксперимента этой женщины — жестокой матери без детей, богини Инанны. Она сделала его, чтобы три элемента квантового компьютера могли сдерживать реальность и исцелять мир.

«Это вы его уничтожили, да? Ты лично. Какого чёрта сейчас я должен…»

Он знал ответ.

— Ладно. Как мне оживить Дрейка?

— Ты знаешь, — Дана улыбнулась уголком рта. — Сожги его «ужасным сиянием».

Нейт дёрнулся, прижимая к себе Дрейка. Хезер смотрела на него молча; глаза стали большими, круглыми и чёрными, как пуговицы. Она здорово напоминала потерянную куклу. Может, Нейту стоило позавидовать: она-то будет жить дальше, по крайней мере, какое-то время.

«Жить».

«Как вообще работает эта стабилизация?»

Дана услышала его мысли:

— Мы исправляем ошибки, вызываемые аладами. Прежде я думала, что могу сама; но ошибалась. Мне нужна помощь.

— А если я накосячу ещё сильнее?

— Не забывай о квантовой запутанности. Это способ связи, передающий информацию без задержки, даже скорость света ничего не значит по сравнению с подобным методом.

Нейт поскрёб затылок и тяжело вздохнул.

— Сначала Дрейк.

Дана обняла Хезер, прижимая девочку лицом к своему животу. Та пыталась оглянуться, любопытная пигалица. Нейт показал ей кулак. Она ответила, высунув розовый язык, но всё же подчинилась.

В кошмарах женщина с руками-ножами приходила и вскрывала его заживо; с языка у неё капал яд, губы складывались в подобие поцелуя всякий раз, когда она убивала Нейта. Дана стояла, чуть отведя взгляд, её лицо выражало нечто между сочувствием и решимостью, только если долго приглядываться, можно было различить тень растерянности — и вины.

«Мне всегда холодно», — Нейт вздрогнул; эти мысли ему не принадлежали. Дана не меняла позы, крепко держала Хезер.

Нейт перевёл взгляд на призрака-Дрейка.

«Сжечь его».

Интересно, привыкнут ли они оба? Отчего-то Нейту казалось: да.

Страшно только в первый раз.

Эта гостиная использовалась чаще всего. Менять стиль — никакого смысла; в последнее время он цеплялся за прошлое ещё сильнее, чем прежде. Формы не существует без разума и возможности хранить воспоминания, как говорил Гегель. Воспоминания оставались физическими, воплощёнными, из стекла, металла, биопластика — натуральное дерево, камыш или образцы из Итума, где выращивали настоящее, помогали справиться с неизбежностью перемен. Стабильность закончилась, но медлительный мозг задерживался, цеплялся на пороге; ритуалы косвенно связаны с психическими расстройствами, но они же для людей с нарушениями — больных аутизмом, страдающих ОКР и так далее, — становились формой реальности, отпустить которую значило остаться между небом и землёй, сорваться в пропасть.

Таннер и Рац — теперь Энди называл их мысленно по именам, — сидели напротив. В зале бесшумно сменялись нейтральные пейзажи: море, пустыня, полис издалека — трудно определить, какой именно: съёмку делали ночью, город выглядел рассыпанным ворохом огней. Температура — двадцать два градуса по Цельсию. Воздух дополнительно обогащён кислородом, немного нейтральных ароматизаторов «свежести».

На столе напитки и закуски. Всё как всегда.

Сорена выдавала его челюсть — всё-таки они не совсем точно подобрали бионическую замену, и тот с ожидаемым упрямством не собирался менять состав на другой. Возможно, он напоминал Энди о содеянном.

Таннер застёгнут на все пуговицы. В его сухопарых ладонях грелся виски с содовой и льдом; наверняка напиток уже превратился в однородную и безвкусную жижу.

На мгновение погас экран напротив, и Энди увидел собственное отражение: снова обычный человек. Никаких искр или проводов. Неизменность и постоянство — одно из свойств фундаментальных экспериментов, не так ли?

Он переводил взгляд с Сорена на Эшворта.

— Я думаю, вы оба догадываетесь.

Он покачал головой и отключил от виска нить, которую Сорен почему-то называл «щупальцем физалии»; Энди услышал однажды и оценил. Длинное бесцветное стрекало, заполненное ядом. Действительно.

— Я создал Ме-Лем Компани, я позаботился о том, чтобы люди выжили, когда стала очевидной близость Катастрофы. Я считал себя хранителем этого мира, но я не оправдал доверия. Я больше не имею права называть себя Энси — Хозяином.

Сорен пил любимый коктейль — джин, цветной лимонад лазурного оттенка, кажется, с клюквенным ароматизатором. Энди предпочитал старый добрый виски, тут они с Эшвортом полностью совпадали во вкусах. Сорен поставил пустой бокал на стол.

— Вы нашли кого-то на замену?

Энди посмотрел на него поверх очков: не прикидывайся идиотом.

— Вас.

Прежде, чем оба среагировали бы, он поднял затянутую в перчатку ладонь:

— Обоих с одинаковыми правами. Сорен, извини, но ты иногда бываешь несколько… поспешен в мерах. Эшворт, прости, но тебе не хватает решительности. Однако вместе вы сможете быть отличной поддержкой нейросети — не забывайте, что Энси существует, вам останется только следить за стабильностью.

— А вы? — спросил Эшворт Таннер.

— Ну, жить останусь здесь, — Энди пожал плечами. — Мне некуда идти, к тому же Дана считает, что я смогу помочь ей с этими… квантовыми компьютерами из плоти и крови. Я рассказывал, что некогда отказался от собственной карьеры биолога, чтобы помогать ей? Что ж, сестра снова нуждается во мне.

— Предположим, — Сорен оскалился. Всё-таки нижняя челюсть работала с лёгким запозданием. Энди подумал: пройдёт ещё несколько десятков лет, прежде чем «фрактальная мутация» проявится, но, может, он что-то придумает раньше. — А что делать с этими… особенными? С остальными?

— Шон и Айка забрали Хезер. Они решили жить в деревне, кажется, в той, откуда родом Нейт. Леони и Дрейк сейчас в Ирае. Собирают экспедицию в Тальталь — активность аладов в пустыне снизилась, они надеются, что скоро мы отвоюем несколько лишних миль и расширим территорию обитаемых Пологих Земель. Может, даже получится выстроить новый полис.

Энди говорил это с удовлетворением, прикрыв глаза: всё-таки работа была сделана — и неплохо, по его скромному мнению.

— Я буду поддерживать контакт с ними. Ну, может, пригожусь для чего-нибудь ещё и вам. Обращайтесь в любое время.

— Конечно, — Эшворт отхлебнул из бокала, поморщился и поставил его рядом с пустым бокалом Сорена.

— Да ладно, док, — Сорен явно передразнивал Леони. — Мы и сами справимся. Впрочем, если не возражаете, будем заглядывать на чашечку кофе. Вы отлично его готовите.

Энди пронаблюдал, как «щупальца» коснулись висков Сорена и Эшворта. Оба вздрогнули, как от удара током. Им ещё предстоит привыкнуть обрабатывать информацию, но они научатся; в конце концов, человек давно стал в Башне Анзе только символом. Техника справится сама. Энди просто не до конца доверял ей. Мой брат — параноик, сказала бы Дана.

Может, теперь что-то изменится. Пора готовиться и привыкать.

— Конечно, — Энди поднялся, оперся на костыли; он не испытывал необходимости в этом прямо сейчас — боль пока ощущалась только далёким призраком; скорее, следовал несуществующему протоколу. — Я же сказал, обращайтесь в любое время.

Он оглянулся напоследок, но лишь на мгновение.

Впереди его ждало бесконечное «ужасное сияние», и впервые он приветствовал его, подобно тому, как на заре цивилизации люди провозглашали восход солнца.