Переведено каналом Книжный шкаф

https://t.me/lilybookcase

НЕЙТ

Я опускаю солнцезащитные очки и закатываю пальцами нижнюю губу, глядя в заднее стекло.

Да, это определенно они.

Стелла сливается с шоссе, когда я пытаюсь сбить фургон Ford Econoline 1970 года выпуска. Белый, ржавый и подходящий для этих засранцев. Я замечаю его через пару машин позади меня. Лица, смотрящие на меня через заднее зеркало, незнакомы, но все же узнаваемы.

Я могу заметить Арийского Брата за много миль, так как он так долго находился в тюрьме. Два больших розовых мужчины. Толстые, татуированные и простые на вид.

Я не могу привести их к себе домой. Надо избавиться от них где-нибудь по пути.

Черт, я думал, Годфри сказал, что он был в курсе этого дерьма.

Выезжая на I-5, я низко наклоняю голову, так что мой затылок прикрывается мягким сиденьем. Ругаясь себе под нос, я бросаю взгляды, чтобы оценить, сколько других машин я могу обойти, не вызывая подозрений. Мой пульс бешено колотится в ушах, заставляя кровь бурлить в жилах. Трясущиеся, влажные пальцы душит мой руль. Я нажимаю на педаль газа, пока моя нога не коснется пола. Фургон следует близко позади. Теперь до него всего одна машина. Уже десять вечера, слишком поздно для пробок, и шоссе пустое, если не считать нескольких случайных машин, ползущих по пути к месту назначения.

Дерьмо.

Я бросаю взгляд с дороги обратно на фургон, и из окна пассажирского сиденья высовывается крупный парень с татуировкой на щеке. Тогда я вижу это. Винтовка. Чертова винтовка.

Двойное дерьмо.

Он наводит винтовку на меня, один глаз зажмуривается, другой смотрит на мою голову. Я с трудом сглатываю и резко поворачиваю направо, меняя полосу движения. Если я не выберу следующий правый выход, мне конец.

Годфри, ты лживый подонок. Ты отпустил их, или у тебя никогда не было власти над ними?

Это вопрос, с которым мне придется иметь дело, если я выберусь отсюда живым.

Я сворачиваю на съезд и ускоряюсь со всем, что у меня есть. Стелла начинает трястись до такой степени, что все гремит. Неохотно старый фургон меняет полосу движения, чтобы следовать за мной по извилистой дороге, вползающей в покрытые зеленой травой холмы пустоты.

Тройное дерьмо.

Я не мог бы предоставить им лучшего места, чтобы стрелять в меня. Все, что мне осталось, это ткнуться гребаным лбом в их ствол в этот момент.

Фургон умудряется врезаться мне в заднюю часть, и моя машина толкается вперед. Я безуспешно пытаюсь ускориться. Все. «Такома» достиг своего предела. Далее следует еще один удар, на этот раз сильнее. Моя задница отрывается от сиденья, мое тело подпрыгивает вверх. Третий удар, и на этот раз Стелла отброшена на несколько футов вперед. Мне нужно остановить эту погоню, прежде чем они перевернут меня и пристрелят.

Поэтому я меняю тактику.

Я поворачиваю налево из ниоткуда, въезжая в высеченный холм, и возвращаюсь назад, чтобы моя машина оказалась лицом к их машинам, скрытая метелью пыли и гравия.

Давайте. Поиграем. Блядь. В. Курицу.

Эти люди хотят убить меня, а я? Я позволю им. Они могут не сдаться, но и я не сдамся. Легко проиграть свою жизнь, когда тебе не на что жить.

Время игр, ублюдки.

Увеличивая обороты двигателя, я нажимаю на педаль газа с такой силой, что мышцы на ногах напрягаются, и мой грузовик галопом мчится в их направлении. Все, что я вижу, это красное. Все, что я чувствую, это вкус их крови на кончике моего языка.

Быстрее.

Быстрее.

Ближе.

Ближе.

Наконец водитель сворачивает вправо, и фургон врезается в густой куст. Из его двигателя валит черный дым.

Старость фургона настигла его. Им конец. Их автомобиль в жопе.

Пришло время разрушать и править.

Я распахиваю дверь и, пошатываясь, выхожу из Стеллы, спешу к своему чемодану и вытаскиваю деревянную метлу. Это единственное оружие, которое у меня есть. Чертова метла. Но она длинная, и я ломаю ее пополам о колено, так что теперь у нее два острых края.

Подойдя к фургону, я вытаскиваю парня, сидевшего на пассажирском сиденье, с винтовкой, и бросаю его тяжелое оружие за спину, подальше от его досягаемости.

— Кто тебя послал? — Мой плевок попадает ему в лицо, когда я вытаскиваю его на травянистый холм. Он извивается влево и вправо, пытаясь вырваться, но у него нет шансов. Я намного больше и сильнее.

Позади меня водитель отстегивает ремень безопасности и вскакивает со своего места. Прежде чем он успевает броситься за винтовкой, я втыкаю острие одной из палок прямо в ладонь первого парня, прижимая его к земле. Палка прочно воткнута в землю, как и парень, который только что пытался меня застрелить. Теперь в центре его ладони огромная дыра, и он кричит изо всех сил. Я продолжаю прибивать его другую руку к земле, распиная его на холме, как больного, грустного, испорченного Иисуса.

Затем я прыгаю на убегающего водителя, как пантера на добычу.

— Ты никуда не пойдешь, — вырываю я крик, дергая его за рубашку. Он замахивается на меня кулаком, но я уклоняюсь. Я бросаю его на землю, но он сопротивляется, стягивая нас вместе в клубок ударов ногами и руками. Мы катимся по берегу, запутавшись и кидаясь друг в друга кулаками. Мы приземляемся в долине в нескольких футах от наших машин, и я быстро забираюсь на него сверху, оседлав его бедрами, как я сделал, когда Горошек пыталась сбежать, и выплеснул гнев, накопившийся за двадцать семь лет на его лице.

Я зол, одержим и не в своем гребаном уме.

Мои костяшки пальцев приземляются на его нос, разбивая его с леденящим кровь звуком, и я наношу еще один кулак, разбивая ему рот жестоким ударом. Зуб выскакивает и катается по траве. Я бью его, пока все, что я вижу, это кровь. Я ударил его, хотя и знал, что он может быть мертв. Я ударил его по причинам, которые не имеют к нему никакого отношения. Я ударил его, потому что я сирота, бывший уголовник, похититель и парень, который страстно желает девушку, которую он не может иметь. Потому что я грустный мальчик, сломленный человек и одинокая душа. Варварский дикарь, поэт с золотым сердцем и никто, отчаянно пытающийся стать кем-то.

И я бью его, потому что мне нужна его смерть. Потому что я не могу допустить, чтобы он снова нашел меня.

Но я не просто убиваю его. Нет. Я зарежу его своим ледяным сердцем.

Потому что он не человек. Он-символ.

Представляющий все, что я ненавижу.

Все, от чего я хочу отвернуться.

Все, что забирает единственное, с чем я родился, кроме этого глупого красивого лица, и все еще принадлежит мне. Мой мир.

Закончив, я тащу его тело на холм, помня о том, что кто-нибудь может нас заметить. Какой у меня есть выбор? Я не могу оставить его здесь, чтобы его нашли. К счастью, к тому времени, когда я поднимаюсь обратно к Стелле, уже стемнело, и шансы быть замеченным за этими холмами ничтожно малы.

Я запихиваю мертвого водителя в его фургон и подхожу к его другу, который все еще пригвожден к земле, ругается и плюется, брыкается ногами, как малыш в истерике. Хорошо, что миссис Х. недавно послала меня купить новую метлу, а я забыл ее в багажнике.

— Кто тебя послал? — Я рычу ему в лицо, сжимая в кулак одну из палочек и двигая ею по кругу, расширяя дыру в его ладони. Мне нужно имя, которое я смогу найти. Имя, которое я смогу выследить. Кто-то, против кого я смогу обратить свою ярость. Если Арийское Братство преследует меня, я хочу знать, кто был зачинщиком, который пошел против прямого приказа Годфри и решил убить меня.

— Коричневый ублюдок, — стонет он, пытаясь пнуть меня из последних сил.

Я опускаю голову на грудь, издавая горький смешок. — Последний шанс? Я могу оставить тебя в живых, если ты решишь сотрудничать. — Я не хочу нести ответственность за ненужную смерть, но я и не настолько глуп, чтобы позволить ему уйти без расплаты.

Он качает головой и выплевывает свои слова. — Делай, что считаешь нужным, Натаниэль Вела. Ты уже мертвец. Мы просто еще не убили тебя.

Я встаю на одно колено, обхватив его лицо ладонями. У него светлые усы, блестящая лысина и татуировка арийского воина на щеке. Он ухмыляется, когда я одним резким движением ломаю ему шею, ломая позвоночник.

Его голова странно расположена на траве, глупая улыбка и широко раскрытые глаза теперь смотрят на меня, а не в небо.

Бросить его в фургон вместе с винтовкой не займет много времени. Мой двигатель уже набирает обороты, прежде чем я бросаю зажженную спичку в открытую дверцу бензобака через окно Стеллы. Мое место преступления вспыхивает позади меня, создавая прогорклое облако сгоревшей плоти и бензина, когда я удаляюсь. Мои глаза покалывают, а в горле першит, но это не из-за того, что дуновение огня проникает в мои легкие. Нет. Что меня больше всего поражает по дороге домой, так это тот факт, что я официально осквернен грехом. Я не убийца, я убийца. Самооборона или нет, но я забрал три жизни, а мне едва исполнилось двадцать семь.

Я убил трех человек, двоих из них преднамеренно, не только чтобы остановить их, но и покончить с ними. Я не колебался. Я и глазом не моргнул. Черт, я даже не вздрогнул. Я рискнул прямо на чертовой территории серийных убийц, с такими соседями, как Тед Банди и Джеффри Дамер, чтобы сопровождать мой новый титул.

Кто-то собирает марки. Некоторые монеты. Таксидермия. Чертовы карты. Я собираю сожаления. Они не занимают много места, во всяком случае, физически. Но внутри. . .они занимают. Они проедают. Они разрушают.

Потому что это то, что касается сожалений. Это ошибки, оставившие шрамы. Жестокие, чувствительные, жгучие раны.

Я не чувствую угрызений совести за убийство этих трех ублюдков, но мне жаль ее.

Может быть, поэтому я пинком открываю дверь подвала, как только возвращаюсь домой.

«Вегетарианские чипотле». Завернутый в фольгу буррито стучит ей по плечу, когда я бросаю его ей в тело. Она лежит на полу, лицом к плитке. Я должен быть зол на нее за то, что она не поговорила со мной вчера. Поправка: Я злюсь на нее за то, что она не разговаривала со мной вчера.

Я злюсь.

На нее.

На меня.

На всех.

Особенно на всех. И снова жизнь нанесла мне нокаутирующий удар прямо в лицо. Знает ли Годфри о том, что меня разыскивает AB? И какая от него польза, если он даже не может удержать плохих парней на расстоянии?

Горошек не двигается. Может она спит. Сомневаюсь. Она слишком умна и бдительна, и живет ради своих пятнадцатиминутных перерывов на ванную и еду. Взглянув на стену, я замечаю, что сегодня она не нарисовала мелом белую полосу.

Не считает больше? Почему?

Я делаю два шага в ее направлении, мой пульс учащенно и неравномерно застревает в горле, и подталкиваю ее ногу своим кожаным сапогом. Она не отвечает, ее лицо и живот прижаты к одеялу. Я ногой переворачиваю ее на спину, и мяч, который она держала в руках, катится по полу. Ее глаза открыты, и она смотрит на мою маску.

Пустота в ее выражении беспокоит больше, чем наблюдение за последним вдохом мужчины, когда я ломаю его позвоночник пополам.

— Ешь, — командую я.

Она не шевелится, ее мышцы вялые. Присев на корточки, я перетаскиваю ее в сидячее положение, спиной к стене, пытаясь проглотить мой следующий вопрос. Все равно это вырывается у меня изо рта.

— Инк тебя трахнул?

Ирву лучше бы ее не трогать. Годфри убил бы нас обоих, если бы он это сделал. Но не поэтому моя грудь горит безудержной яростью.

Что-то, чего я не узнаю, бурлит во мне. Это не ненависть, не гнев, и я надеюсь, что это не зависть.

Что, черт возьми, я делаю? О чем, черт возьми, я думаю? Что со мной происходит?

Горошек не отвечает.

— Горошек! — Я бью кулаком по стене позади нее, ожидая, что она подпрыгнет от страха. Стена дрожит, но она просто смотрит в точку за моей головой. Апатия вытекает из каждой поры ее лица.

К черту все это.

Я думал, что у меня проблемы с дерзкой болтливой девчонкой, которую я взял у Годфри. Я был неправ. Эта девушка была полуразвлекательной. Эта девушка? Она проклятое кладбище.

— Скажи мне сейчас, прежде чем я начну нести чушь. Что Инк сделал с тобой? — Я делаю резкий глоток воздуха, мое тело опасно близко к ней. Когда ее рот слегка приоткрывается, мой следует ее примеру.

— Он ничего не сделал. Дело не в нем. Я не собираюсь есть, потому что мне нет смысла есть. Они все равно меня убьют. Это было бы пустой тратой всего: еды, воды и нашего времени. — Она качает головой. Ее голос такой глухой, что почти эхом звучит. — Если мне суждено умереть, я не хочу, чтобы это случилось от их рук. — Ее глаза твердеют. — Нет. Я умру здесь. Одна. Лишу их возможности сойти с ума, увидев, как я задыхаюсь в последний раз.

Упоминание о ее смертельной терзании в сочетании с преступлениями, которые я совершил несколько часов назад. Я сопротивляюсь желанию сказать что-то утешительное. Я не лжец, и Горошек права. Они убьют ее. Годфри сделает это кровавой смертью, и неважно, где окажется место преступления, брызги ее крови навсегда запятнают мою совесть.

Но один из нас должен умереть, и прямо сейчас моя честность парализована моими инстинктами выживания.

— Бит, — хрипит она. Бля, ее губы. Эти розовые, к которым я хотел бы прикоснуться — сейчас больше, чем когда-либо — дрожат от страха. — Пожалуйста убей меня. Я знаю, что ты не можешь освободить меня, я понимаю. Я знаю. Но ты можешь сделать так, чтобы моя смерть выглядела как несчастный случай. Пожалуйста, избавь меня от гнева Арчеров.

Она хочет стать моей третьей смертью за сегодняшнюю ночь и четвертой в сумме. Я похож на гребаного жнеца? Я хватаюсь за волосы обеими руками и кусаю губу. Это печальный поворот событий, когда ты понимаешь, что хочешь не только трахнуть девушку, которую должен был отправить в камеру смертников, но и спасти ее.

— Эй, — я опускаю руку на пол, беру буррито и кладу его ей в руку. — Заткни свою ловушку насчет смерти. Я пойду принесу свою еду. Сегодня мы поедим вместе.

Я думаю, это единственное, что могло бы ее подбодрить. Я не хочу ее страданий. Она не сделала мне ничего плохого. Мой член, с другой стороны, возмущается ее круглой попкой и сосущими губами. Она насмехается над ним уже несколько дней. Если бы дразнение члена было искусством, эта девушка была бы Пикассо.

— Бит, — слабо говорит она, когда я начинаю подниматься по лестнице. Я останавливаюсь, по-прежнему спиной к ней. — Возьми с собой любимую книгу. Я хотела бы прочитать что-нибудь хорошее.

Моя голова падает в легком кивке.

Она целится прямо мне в гребаное сердце, эта цыпочка. Выстрел за выстрелом в темноте.

И я знаю, что рано или поздно, даже в кромешной тьме, она попадет в цель.

НЕЙТ

Мне нужно выбраться из этой неразберихи, прежде чем она убьет меня так, как пыталась целая армия сумасшедших нацистов, но безуспешно. Она меня погубит. . .и я позволю ей.

Нет. На этом все закончится.

Я не знаю эту девушку. Мне, черт возьми, не нужна эта девушка. Эта девушка, кроме того, что она гордая обладательница волшебной гладкой киски, на которую я обычно реагирую так, как будто она принадлежит самой Афродите, для меня ничего не значит. Ничего. Она нажмет на меня, даже глазом не моргнув. Она будет трахаться на пути к свободе, даже если это будет под телами других мужчин. Как Ирв, или Стэн Хэтэуэй, или даже сам Кэмден Арчер. Она не остановится ни перед чем, чтобы вернуть себе жизнь, и я не могу ее винить.

Но я могу покончить с этим.

Это ее проблема, не моя. Ее трагедия, не моя. У меня есть своя чертовски грустная история, которой я истязаю уши обычных людей. И это дерьмо про ребенка? Я, может быть, и напуган, но я видел, как ее лицо дернулось, когда она ответила.

Где ты прячешь своих отродий, малышка Прескотт, и кто, блядь, о них заботится?

Выбравшись из подвала, все еще сильно пьяный, я перешагиваю через голую девушку на полу, которая мастурбирует пустой бутылкой из-под пива на глазах у ликующей толпы. Черт возьми, с какими людьми сейчас общается Ирв?

Я тащусь прямо к стереосистеме, которая воет «Hey» в исполнении The Pixies, и выдергиваю вилку из розетки, держа шнур в руке, как аркан, и направляю его на Ирва, который растянулся на нашем диване получая минет от женщины в мини-юбке, которой на вид около пятидесяти, и у которой в черепе застряли розовые бигуди для волос.

— Все убирайтесь нахуй. Вечеринка окончена.

Ирв вскакивает на ноги, швыряет зажженный косяк на дырявый ковер и смотрит на меня сверху вниз, как люди и ожидают. Это мгновенно затыкает всех в комнате, что очень прискорбно, потому что у меня в подвале живет злая, сильная женщина, которую только что поимели шестью способами в воскресенье и которая вполне могла бы кричать во все горло.

— Успокой свою горячую задницу, чувак. Кто, черт возьми, ты такой, чтобы решать? — он плюется. Я так зол на него за то, что он проболтался ей о моем имени, я готов разрезать его уродливую задницу на глазах у всех этих людей.

— Я твой чертов сосед по комнате, а когда понадобится, я также буду твоим чертовым боссом. — Я делаю шаг в его сторону, возвышаясь над ним как минимум на шесть дюймов. — Я никогда не соглашался принимать гостей. Сверни это дерьмо, пока я не задушил тебя заживо. У меня уже есть веревка. — Я сжимаю шнур в кулаке для выразительности и поднимаю его на уровень его глаз. — Сейчас, куколка.

Через десять минут дом пуст. Только я, он и Прескотт внизу. Я ушел от нее еще до того, как застегнул молнию. Черт, мои боксеры все еще влажные от спермы, которую я не успел стереть. Пытаясь проглотить свое смущение — мне все равно, что она думает обо мне, она умоляла, чтобы ее трахнули, и я дал ей то, что она хотела — я бросаю подушку на лицо и сжимаю ее, наполовину желая задушить себя до смерти.

Горошек.

Мысли о ней так возбуждают меня, что я чувствую, как бьется пульс в моем члене. Я сижу в палатке, как тринадцатилетний бойскаут, просто прокручивая в голове ее имя. Секс чертовски сломил ее, но сегодня вечером она безошибочно чувствовала себя цельной, пусть даже на секунду.

Что такого особенного в этой девушке?

Она «уличная», но не проститутка.

Умная без претенциозности.

Знает свою гребаную литературу, а также знает, как распознать плохо смешанный кокаин издалека, и все это в одно и то же время.

Нет. Это не так. У нее борьба, и она хочет жить. Она активно гоняется за жизнью, а я позволяю своей скользить между пальцами.

Она- жизнь, а я - смерть.

Прескотт Берлингтон-Смит — это все, кем я хочу быть. Шторм выходит из дерьмовой ситуации со скоростью света, не оглядываясь назад, чтобы бросить взгляд на жертвы своих действий.

Как себя чувствовала ее киска? Хорошо. Как я помню других кисок, которых я доводил до изумления. Плотная и теплая, как пушистое одеяло, укол героина для дрожащего наркомана. Но ничего особенного. Она не блестит. Она не извергает стодолларовые купюры и не принесет мир во всем мире. Она ничем не отличается от последней безымянной цыпочки, которую я трахал много лет назад. И все же, она единственная женщина, которая меня возбуждает. Единственная.

Я ненавижу ее.

Я хочу ее.

Мне нужно забыть ее.

Эта дурацкая песня «Pixies» продолжает играть у меня в голове, даже после того, как я ее выключил, на повторе, пока я катаюсь в постели.

Мы прикованы. Мы прикованы. Мы прикованы.

***

На следующий день я прибываю в особняк миссис Х. Блэкхок. Я боюсь, что она будет там, но все же подчиняюсь ее безумию. Как только я вхожу в ее дом, я исчезаю в ванной и переодеваюсь в плавки. Ее любимая пара. Она купила их мне в подарок на Пасху. Обычно оставляет большие чаевые, когда я их надеваю.

Я думал всю ночь, и наконец придумал план.

Я собираюсь быстро заработать, отпустить ее и сбежать сам, при этом держась от нее на расстоянии.

Я спасу ей жизнь, но буду держать ее подальше от своей.

Мне нужно убраться к черту отсюда. Если это означает скомпрометировать мое достоинство, пусть будет так. В любом случае, это не стоило выеденного яйца. Арийское Братство преследует меня. Годфри либо выпустил их, либо был недостаточно силен, чтобы удержать их от меня. И даже если он способен удержать мою задницу на плаву, как только он услышит, что я трахнул Прескотт с такой яростью, что сдвинул чертову гору, я пересплю с рыбами. А Прескотт. . .она сказала бы ему в мгновение ока. Если она пойдет ко дну, она чертовски убедится, что я пойду с ней. У меня нет иллюзий, почему она меня трахнула. Она хотела, чтобы я помог ей. Угадайте, что? Я трахнул свой путь прямо в ее план.

— О, Нейт! — Миссис Хэтэуэй мчится со второго этажа в фойе, ее бледно-голубая куколка свободно обвивает ее фигуру. — Тахо был великолепен! Я не могла перестать думать о том, как бы тебе это понравилось. Ух ты. Красивые плавки. Что за повод? Ты тоже скучал по мне?

Едва ли.

Буквально. Я был занят попытками избавиться от настойчивой маленькой блондинки, которая снова и снова появляется в моей голове, делая меня чертовски твердым. В моей голове она болтает своей задницей из стороны в сторону с этой дразнящей улыбкой. Горошек хотела, чтобы я ударил по этой заднице, и я это сделал. Что я могу сказать? Давать гостям то, что они хотят, принято делать. Только теперь она поглощает половину моего мозга, заполняя его грязными мыслями.

Другая половина пытается понять, как исправить этот беспорядок.

— Что бы вы хотели, чтобы я сделал сегодня, миссис X? — Моя челюсть скрежещет так сильно, что мои зубы почти превращаются в песок.

— Меня, — шутит она, подмигивая, прежде чем прижаться плечом к моей груди и двигаться вперед к своему дивану, ее тонкие пальцы сжимают кофейную кружку. — Ради Бога, Нейт, расслабься. Начать можно с поливания растений и мульчирования грядок. Эдди в отпуске. Опять. Клянусь, этот мужчина ездит в отпуск чаще, чем я, — говорит она о своем ландшафтном дизайнере. Я только счастлив выйти из дома. Это прекрасный день. Я могу подключить наушники и позволить лирике Моррисси и Роберта Смита раствориться в моей душе, как морфин.

Я поворачиваюсь и ухожу, стараясь не ненавидеть ее за то, что она меня унижает. Из Эдди. Из всех. Бьюсь об заклад, она была разоренной официанткой до того, как вышла замуж за Стэна. Кажется, она одержима дразнить людей своими деньгами, она обязана отомстить за какую-то испорченную травму из своего прошлого.

— Нейт, дорогой! — Ее тенор преследует меня по широкому залу. —  Убедись, что ты очень низко наклоняешься, когда чистишь посыпанную гравием дорожку между клумбами. Твоя задница прекрасна, когда ты приседаешь!

***

Поливаю растения из шланга, покосившись на соседние дома. Интересно, кто из них принадлежит родителям Прескотт. Почему? Какое мне дело до того, какой из этих домов принадлежит Берлингтон-Смитам? Ну и что? Чтобы я мог залезть к ней в окно и посмотреть сквозь дерьмо в ее детской розовой комнате? Нюхать ее нижнее белье, когда никто не смотрит? Разодрать одно и пролить свой детский сок на ее простыни с Hello Kitty? Или, может быть, чтобы я мог пятьсот раз дать в морду ее тупому папаше за то, что он отдал свою дочь Годфри и его команде.

Я до сих пор не оправился от той истории.

Думая об этом и затопляя при этом небольшой участок лиловых цветов, я игнорирую миссис Хэтэуэй, которая нападает на меня сзади. Черт, я не хочу иметь дело с ее дерьмом прямо сейчас.

— Что на тебя нашло, Нейт? Ты ведешь себя странно. Думаю, эхинацеи хватит воды на все лето. Почему бы тебе не перейти к следующей клумбе?

Я опускаю взгляд на шланг и целюсь им, как из пистолета, в очередную беззащитную клумбу. — Просто интересно, кто может позволить себе эти огромные дома. Стэн — владелец бухгалтерской фирмы, но чем зарабатывают на жизнь другие ваши соседи?

Зачем ты это спросил, тупой ублюдок? Теперь она подумает, что я пытаюсь выпытать у нее данные, чтобы проникнуть в их дома, хотя на самом деле единственное преступление, которое я хотел бы совершить, — это полакомиться киской, принадлежащей сыну английского вора в законе. Но миссис Х. всегда в настроении подшутить надо мной. Ее рука находит мою спину.

Она потирает его круговыми движениями, пока мы оба смотрим вперед, на море роскошных особняков с ее крыльца.

— Ну, посмотрим. Это Симпсоны. Мы играем с ними в теннис каждые выходные. Это старые деньги, — фыркает она. — Техасская нефть . Потом семья Круз, прямо там. Ее указательный палец движется в направлении другого поместья. — Юристы. Лучшее в стране. Они могут вытащить тебя из чего угодно, если ты можешь себе это позволить. Easy-T вон там рэпер. Гринспены владеют издательствами в Сан-Франциско, а Брауны занимаются недвижимостью. А это, — говорит она и указывает на виллу в испанском колониальном стиле с пышным тропическим садом и железными воротами, — это семья Берлингтон-Смит. Удивлена, что электричество все еще работает. Сейчас дом принадлежит Годфри Арчеру. Английский лорд или герцог или. . . Ах, я понятия не имею, кто этот человек, кроме того факта, что он клиент моего мужа. Темное дело в любом случае.

Я слегка равнодушно киваю. Так вот как Годфри нашел мне эту работу. Все взаимосвязано, рассчитано и преднамеренно. — Говард Берлингтон-Смит был мэром Мэнор-Хилл. Но не больше.

Мой желудок скручивается только от того, что я слышу его имя. Мое молчание побуждает ее продолжать.

— Я не знаю всей истории — ты знаешь, как это бывает, чем более закрытым является сообщество, тем глубже погребены секреты — но в Блэкхок Плаза говорят, что мать семейства страдает шизофренией и скрывается от глаз в течение последних десяти лет. Я всегда думала, что Говард был вдовцом. Воспитание двоих детей в одиночку принесло ему серьезные очки, когда он баллотировался в мэры. Но это было раньше... — Она прервалась, ее рука скользнула ниже, массируя два гребня на моей спине.

— До? — Я почти срываюсь. Она бросает на меня взгляд, прежде чем медленно продолжить.

— До скандала. Он был замешан в сомнительной тайной сделке, которая пошла не по плану, и ему пришлось продать свой дом англичанину.

Обычно она могла бы сказать мне, что на нее напали четыре медведя гризли, когда она возвращалась с теннисного корта, и я бы проигнорировал это и даже не предложил бы ей лейкопластырь. Я выгляжу так, будто у меня есть собака в этом бою. Взгляд миссис Хэтэуэй изучает меня, пытаясь содрать с меня слои отчужденности. После продолжительного молчания она, наконец, говорит: — Почему тебя интересуют Берлингтон-Смиты, Нейт?

— Я не интересуюсь. Просто веду светскую беседу. Разве не этим вы, богатые люди, занимаетесь?

Кажется, это успокаивает ее, и она втягивает воздух.

— Итак, теперь Берлингтон-Смиты живут в доме, который им не принадлежит, и Ховард разбрасывается одолжениями, чтобы сохранить эту дорогую крышу над головой. Я думаю, что именно из-за этого его выгнали со своей должности в первую очередь. Говорят, — она понижает голос до шепота, несмотря на то, что мы одни в ее колоссальном имуществе, — он занимался торговлей наркотиками. Знает людей на пограничном пункте. Я лично не верю. С другой стороны, он кажется порядочным человеком, — говорит она, качая головой. — Его дочь сбежала из штата несколько лет назад, а сын Престон… его уже много лет никто не видел. Так что неизвестно, что происходит в этой семье.

Я потираю затылок, пытаясь скрыть свою реакцию на ее историю. Мы почти не знаем друг друга, но, думаю, я понял, что Прескотт прожила волшебную жизнь, о которой я даже не мог мечтать, потому что я не полностью понимал потенциал жизни. Защищенная. Богатая. Целая. Я ловлю проблески такой жизни то здесь, то там. Когда я стригу газон миссис Х. и смотрю, как худые женщины в сарафанах выгуливают своих пуделей, толкая роскошные коляски. Воркуют, пьют кофе со льдом и болтают по телефону о своих чертовых семейных каникулах. Жизнь для них случайная вещь. Они даже не осознают, что однажды умрут. Они знают, но не осознают это. Есть разница. Богатые люди думают, что деньги могут купить выход из тьмы. Они ошибаются. Мы выходим из тьмы и возвращаемся, когда закончим. Никто не живет вечно, и могила у всех одинаково темна.

Я это знаю, и, что удивительно, Прескотт тоже это знает.

Все это время Горошек была похожа на меня. Осколки ее разбитой семьи прячутся грудами за грудами секретов и слухов, от которых весь ее район просто умирает, пытаясь откопать осколки.

— Хреново быть Берлингтон-Смитом, — ворчу я. Какого хрена? Я в одном шаге от того, чтобы вырастить чертову вагину. Так что, если у Прескотт была дерьмовая жизнь? Бьюсь об заклад, она все еще намного менее дерьмовый, чем моя. Кроме того, я уже решил, что пощажу ей жизнь. Не нужно было покупать ей чертовы цветы, чтобы компенсировать ужасных мужчин, с которыми ей приходилось иметь дело.

Миссис Х. подкрадывается ближе, касаясь моей руки, и ее взгляд падает на мой член, втиснутый в резиновые плавки. Мои яйца потеют, как в сауне. Они уже несколько дней жаждут внимания Прескотт. Интересно, что нужно, чтобы заставить ее сосать их.

— Я могу многое рассказать тебе об этом районе, если тебе интересно, Нейт, — говорит она. Я предполагаю, что она разговаривает со мной, но она все еще смотрит на мое барахло. — У Браунов есть внебрачный ребенок, а Симпсоны разводятся. Ты можешь остаться, когда закончишь. Я открою бутылку шардоне.

— Спасибо за предложение, но у меня есть планы. — Я поворачиваюсь к ней спиной и направляю шланг на кучу цветов.

У меня есть планы. И они начинают выглядеть все безумнее и безумнее с каждым тиком часов.

Тик-Так.

Я меняю команду?

Тик-Так.

Играю прямо в схему Прескотт.

***

Той ночью я посылаю Ирва, чтобы дать Прескотт ее еду и пятнадцать минут времени в туалете. Но не раньше, чем в течение двадцати минут предупредил его о том, как важно не быть полным мудаком. Я также любезно прошу его не сообщать больше важную информацию обо мне, такую как моя фамилия, номерной знак, номер социального страхования или любимая порно-звезда.

Хотя в глубине души я знаю, что уже слишком поздно. Она следит за мной. Она знает мое имя и сможет составить довольно точную картину для копов.

Бывший заключенный из Сан-Димаса по имени Нейт, татуировки покрывают только левую сторону его тела.

Да, таких в мире не так уж много.

Опять же, ради совести, я не могу, поправка — не хочу — возвращать ее Годфри после всего, что он сделал. И если она мать вдобавок ко всему, я не буду нести ответственность за то, что ее ребенок станет сиротой.

Я позволю ей уйти и справлюсь сам, без ее пятидесяти тысяч. У меня такое ощущение, что, если мы будем делать это вместе, мы только погрузимся в еще большую лужу дерьма. Кроме того, она маленькая, блондинка и в гребаных сапогах на каблуках. Она только замедлила бы меня.

Я ни за что не пойду туда снова. Она манипулирует всем этим домом, правит своей милой киской и философскими цитатами. Мне нужно кое-что подумать, и если я спущусь туда, это значит, что я вручу своему члену ключ от этого вышедшего из-под контроля крушения поезда.

Несмотря на то, что я посылаю Ирва позаботиться о ней, пытаясь читать «Американский крик» в постели, я все равно напрягаю слух, чтобы их услышать. Я слышу каждое проклятие, которое слетает с его губ, когда он разговаривает с ней, и каждый саркастический ответ, который она бросает ему в ответ. Я продолжаю говорить себе, что подслушиваю, потому что хочу убедиться, что он больше ее не ударит, но это неправда. Во всяком случае, не вся правда. Вся правда в том, что я хотел бы услышать, спросит ли она обо мне. Но она не спрашивает.

Когда ее время истекает, она возвращается в подвал и не пытается завязать разговор. Прошло тринадцать дней с тех пор, как она появилась здесь. Не так уж много осталось, прежде чем они придут и заберут ее. Она это знает. Но она понятия не имеет, что я принял решение.

Они больше не прикоснутся к этой девушке. Я не позволю этому случиться.

Если Прескотт Берлингтон-Смит умрет, это будет не в мою смену.

НЕЙТ

Не судите о книге по обложке. Помните обложку «Над пропастью во ржи»? Безобразно, как самый темный грех, совершенный на земле, но как только вы прыгнете внутрь, вас ждет нечто прекрасное и необузданное.

Прескотт.

Внешне она обычная, привлекательная оболочка. Грудастая и блондинка, мало чем отличающаяся от той цыпочки из "Блондинки в законе" . Легкомысленная и закутанная в дорогое платье. Затем вы копаете глубже и обнаруживаете покрытого шрамами, напуганного, смелого, напуганного воина. Выжившая, которая не позволит своим врагам сойти с рук за то, что они с ней сделали. Заботливая сестра, любящая женщина, которую предали. Злая, но все же милая, как чертова песня Пинк. Ее так много. Ее слишком много . Но я понимаю, почему она хочет их смерти.

Годфри.

Себастьян.

Кэмден.

Я бы с радостью помог с первыми двумя, потому что у меня есть претензии к ним, которые так же глубоки. Кэмден, с другой стороны, не моя проблема. Я помогу, чем смогу, но это на ней.

Я следую за Прескотт вверх по лестнице в ее квартиру, наблюдая, как ее икры набухают, когда она поднимается. Мы не поднимались на лифте, чтобы убедиться, что лестница свободна. Она подходит к черной деревянной двери, одной из немногих в чистом, небрежно освещенном коридоре, и достает мой кинжал из-за пояса нижнего белья. Она, блядь, сохранила кинжал, которым ударила меня. И она собирается использовать его, чтобы проникнуть в собственную квартиру. Я наблюдаю с трепетом и игнорирую свой дергающийся член. Эта девушка сумела достать меня так, как никто другой, и не просто так.

Прескотт — это буря, и она подметает мою задницу быстрее, чем торнадо, разрывая дерьмо на своем пути, даже не давая мне возможности сделать шаг назад и изучить беспорядок, который она оставляет после себя.

Я не собираюсь называть то, что я чувствую к ней, но есть одна история, которая всегда висит над моей головой, как гильотина, когда она рядом.

Сбой.

Не падение. Падение требует времени. Меня бросает во что бы то ни стало, я быстро разбиваюсь, ударяясь о каждую чертову ветку Дерева Чувств на своем пути вниз, прежде чем упасть на самое дно с леденящим кровь звуком. Приземлившись так сильно, я оставляю чертову вмятину в форме сердца.

Она открывает дверь, прижимая кинжал к ручке под идеальным углом, толкая ее и кивком головы сигнализируя мне следовать за ней.

У Коротышки есть ходы.

Горошек идет в свою спальню и открывает ящики, пока я заглядываю в ее квартиру. Это простая двухкомнатная, бежевые ковры, черный диван, телевизор с плоским экраном, ноль картин, ноль мебели, ноль индивидуальности. Здесь ей было не по себе — она выжила. Горошек расстегивает рюкзак на голом матрасе и бросает в него толстую пачку кредитных карт, связанных вместе резинкой. Затем она бросает нижнее белье, лифчик, примерно пятьсот мячей для снятия стресса, деньги, которые она, по-видимому, прятала под кроватью, и жестяную банку с изображениями Парижа и Лондона.

— Что в коробке? — спрашиваю я у нее за спиной, чувствуя себя инструментом. Я просто стою здесь и ничего не делаю, помогая, как чертова тряпка.

— Героин, крэк, крысиный яд, — ровно отвечает она, продолжая собирать вещи. — Возможно, нам придется проявить изобретательность, когда мы нанесем им удар. Приятно иметь несколько трюков в рукаве. Я иду в душ. — Ящик с грохотом захлопывается. Я хочу пойти с ней. Черт, я хочу кончить в нее. Но рационально я знаю, что для того, чтобы она мне доверяла, мне нужно держать свой член в штанах, пока она не будет готова к большему. Она подверглась сексуальному насилию, и я не собираюсь притворяться, будто этого никогда не было. Мы преследуем ублюдков, которые сделали это с ней, и не успокоимся, пока наши пальцы не будут обагрины их кровью. Кроме того, это путешествие не о киске. Речь идет о чудесных, извилистых, темных путях, ведущих к одной цели: свободе.

С практической точки зрения, кто-то должен следить за тем, чтобы Годфри и его ручные собачки не появились внизу с достаточным количеством боеприпасов, чтобы уничтожить Северную Америку.

— Считай. Я буду наблюдать. — Я касаюсь щели в ее черных жалюзи и заглядываю в нее.

Она колеблется на мгновение, прежде чем коснуться своей щеки, как будто ей только что сделали комплимент. Что заставляет меня чувствовать себя еще большим придурком. Она тронута, потому что я не заставляю себя лезть ни в ее ванную, ни в ее киску.

— Спасибо. Я скоро вернусь.

Я нравлюсь Прескотт, но она мне все еще не доверяет. Она дважды запирает дверь своей ванной, и я знаю, что мой кинжал все еще спрятан под ее восхитительным нижним бельем. Она спросила мое полное имя, но, вероятно, солгала мне о ребенке, когда я спросил ее об этом. Мне нужно помнить, что она хранит от меня кое-какие секреты. Ей нельзя доверять ни в каком виде.

Когда выходит Горошек, свежая и красивее, чем я когда-либо видел ее раньше, аромат небес исходит от ее тела, она присоединяется ко мне у окна. Я не покидал его с тех пор, как мы вошли. Я смотрю на ее сонную улицу Данвилла, считая машины, бегунов и собак на причудливых поводках. Это место ей не подходит. Она была рождена для чего-то менее сдержанного. Более. . . хаотичного .

Она надевает кроваво-красное платье, похожее на огромную рубашку, но каким-то образом облегающее ее тело, словно это чертов презерватив, и сшитую на заказ кожаную куртку.

— Мы готовы идти? — Я спрашиваю. Она кивает и перекидывает рюкзак через плечо. — Да, я написала Хусейну. Он ждет нас.

Я киваю на дверь.

— Давай закроем это дерьмо.

— Не хочешь сначала быстро принять душ? — Она все еще стоит на месте. Я иду прямо к двери и бормочу определенное «нет», прежде чем останавливаюсь как вкопанный.

— А зачем, он мне нужен?

— Ну, — говорит она, пожимая плечами. — От тебя пахнет сексом.

— И это плохо? — проверяю я, приподняв бровь.

— Это отвлекает. — На ее губах играет личная ухмылка. Я ее раньше не видел и сразу решил, что она принадлежит мне. Глядя на дверь и снова на нее, я пытаюсь понять, выигрывает ли она время, прежде чем перейти к грязным вещам. Сказать, что я не доволен тем, что оставил ее одну присматривать за Годфри и Себом, это ничего не сказать, но если от меня пахнет несвежим газом, я хочу избавиться от этого. Тем более, что я жду, когда она сделает следующий ход, и было бы мне на руку, если бы я не пах пятидневной тухлой рыбой.

— Следи за улицей и кричи, если что-то не так. Я быстро.

— Ты всегда такой. — Она шевелит бровями, прислонившись плечом к стене у окна.

— Иди нахуй. — Я шлепаю ее по заднице достаточно сильно, чтобы это можно было считать предупреждением, прежде чем исчезнуть за дверью ее ванной, сбрасывая с себя одежду по пути к месту назначения.

— Была там, и делала это, — кричит она из гостиной. — Вообще-то, пять раз сегодня вечером.

Мой член дергается, но я сохраняю хладнокровие. Я могу бездельничать, шлепать ее тут и там. Она любит это дерьмо, но полноценный секс? Это ей решать, если и когда.

Я принимаю душ с ее причудливыми кокосово-ванильными продуктами, и к тому времени, когда я неторопливо прохожу в гостиную, я так хорошо пахну, что должен проверить, целы ли мои яйца. Горошек сжимает мяч для снятия стресса, ее глаза не отрываются от окна.

— Ты готов? Хусейн, наверное, интересуется, где мы. Нам пора.

— Ага. — Я выдергиваю рюкзак из ее рук и перекидываю через плечо. —  Куда? — спрашиваю я уже за дверью. Прескотт останавливается, держа руку на дверной ручке, и в последний раз осматривает свою затемненную квартиру. Печаль пронзает меня. Я не оглядывался назад, когда уезжал от Ирва, потому что мне никогда не нравился этот дом или то маленькое дерьмо, с которым я жил.

Но именно здесь она узнала, что быть сломленной — это нормально.

Горе витает в воздухе, мешая сделать глубокий вдох, и я ловлю себя на том, что кладу руку ей на плечо, осторожно целуя ее в макушку. — Это просто стены.

— Вот этого я и боюсь, — ее голос глух. — Столько стен нужно сломать, а времени так мало.

***

Наша первая остановка — банкомат через дорогу. Я жду в машине. Прескотт берет мою черную толстовку с капюшоном и натягивает ее на лицо. Подбегая к машине, я смотрю, как глубокое черное небо поглощает ее фигуру целиком. Белый свет, льющийся с экрана банкомата, освещает дуги ее лица. Я вижу очертания кинжала — моего чертового кинжала — под ее платьем. Она мне не доверяет.

И худшая часть? Я тоже ей не доверяю.

Пока она бьет по экрану, смотрит влево и вправо, возится со старым сотовым телефоном, в который вставила SIM-карту, и пишет сообщение на неизвестный номер, до меня доходит, что я действительно не знаю, каким будет ее следующий шаг, и будет ли он связан с компроматом на меня.

Другими словами, я доверился своей жизни и тому, что осталось от моей души, девушке, которой я не доверяю настолько, чтобы налить мне стакан воды, не подозревая, что она его отравила.

Она прыгает обратно в машину с кучей стодолларовых купюр в кулаке, пересчитывая деньги, облизывая большой палец и листая их.

— Я могу снять только одну тысячу за раз, но это поможет нам прожить сегодня и завтра. — Она вводит адрес в мое GPS-приложение и кладет его на подставку. — Что? Ты смотришь на меня смешно.

Я даже не осознавал, что смотрю. Но я смотрел.

Я качаю головой и своим странным настроением, затем бросаю Стеллу в драйв.

— Просто убедись, что мои пятьдесят штук будут готовы к следующей неделе. Я планирую все вокруг этого. — Мой тон бьет по ее лицу.

Мы проводим наше путешествие к Хусейну, ее иранскому автодилеру, в расслабляющей тишине. Это дает мне время подумать о том, что я сделал. Рано или поздно в мою дверь постучится надзиратель, и Ирв скажет ему правду. Что я убежал. К тому времени мне нужно быть по крайней мере за пределами штата, если не страны.

Но никто не обещает мне, что я буду.

Я нарушаю тишину. — Сколько времени потребуется твоему парню, чтобы изготовить паспорта? — Лицо Прескотт дергается, ее глаза все еще устремлены на дорогу.

— Я надеюсь, что они будут у нас завтра утром. Это зависит от того, когда мы доберемся до Лос-Анджелеса сегодня. Нам еще нужно сделать фотографии на паспорт и отдать их ему. Что? Уже прыгаешь с корабля?

Она пытается скрыть свое беспокойство смехом. Она нервничает, как и должно быть. В одиночку справиться с тремя взрослыми, разозленными, сильными мужчинами будет сложно. Прескотт однажды попыталась, и мы все знаем, к чему это привело.

— У меня есть максимум неделя, чтобы попиздеть, пока власти не выследили мою задницу. Кэмден еще не в штатах. И честно? — Я бросаю на нее взгляд, отчасти для того, чтобы оценить ее реакцию, но в основном для того, чтобы задержаться на ее губах. — Он не моя гребаная проблема. Я не собираюсь ждать его. Но мы возьмем Годфри и Себа вместе, прежде чем я уйду. Это я гарантирую.

Ладно, придурок, теперь давай попробуем выяснить, что заставило тебя так сказать.

Может быть, я хотел доказать себе, что я не настолько ебанутый, чтобы убить кого-то, с кем я даже не встречался, только из-за девушки.

У всех нас есть пороки, и я начинаю верить, что Горошек - мой.

Прескотт (я до сих пор не могу поверить, что уступил и назвал ее так. Мне также трудно переварить тот факт, что это дурацкое имя растет на мне.) щурится в щелочки и достает мячик от стресса, сжимая его, как будто убила своего щенка.

— Не волнуйся. Я хочу, чтобы Кэмден принадлежал мне. Ты никогда не был частью плана.

Туше.

Я глушу двигатель перед одноэтажным бунгало в Конкорде, и в дверь небрежно входит загорелый парень в синем халате с чашкой кофе.

Теперь, когда солнце почти взошло, чистый утренний воздух проникает в мои ноздри, и реальность того, что мы делаем, доходит до меня. Я упиваюсь Хусейном. У него недельная щетина на лице и голова, полная черных волос. . Когда он открывает рот, его слова сопровождаются сильным акцентом.

— Прескотт, ты, маленький возмутитель спокойствия, как дела?

Горошек отстегивается и выпрыгивает из грузовика, захлопывая дверь перед моим носом. Специально, конечно. Она подходит к его месту на желтой траве и засовывает руки в кожаную куртку.

Чувак, у нее отличная задница.

Сосредоточься, идиот.

— Поверь мне, ты не захочешь знать, — говорит она немного громче, чем необходимо, чтобы убедиться, что я в пределах слышимости. — Эй, Хусс, мне нужна услуга.

— Ты имеешь в виду еще одна услуга, — произносит он, медленно отпивая кофе. — Слушаю.

— Мне нужно обменять эту Tacoma на другую машину. Желательно что-нибудь с номерным знаком другого штата. Что-то быстрое, но не кричащее.

Я выпрыгиваю из Стеллы, закрываю за собой дверь и иду к ней. Она даже не оборачивается, чтобы подтвердить мое присутствие, не говоря уже о том, чтобы представить меня парню.

— Почему бы нам не поменять номерной знак? Нам не нужно менять всю эту чертову машину. — Я в ярости. — Я пока не могу расстаться со Стеллой.

Она медленно кружится, ее лицо по-прежнему непроницаемо.

— Стелла? — повторяет она, опустив подбородок и рассматривая меня. — Подумай еще раз. Твой грузовик больше похож на Глэдис. Стелла — имя горячей девушки.

Я смотрю на нее сквозь полуприкрытые глаза, но на этот раз она не двигается с места. — И отвечая на твой вопрос, ты действительно хочешь убежать от злодеев со своей фирменной красной Такомой с тонированными стеклами? Я имею в виду, что это хорошая идея, но ты, возможно, захочешь просто пойти прямо в офис Годфри, расстегнуть молнию, положить свои яйца на его стол и дать ему молоток, чтобы разбить их.

Я показываю ей длинный средний палец, но она права. Хусейн позади нее хихикает в свою кружку.

— Вы, ребята, милые.

— Заткнись, — говорим мы оба в унисон, все еще глядя друг на друга сверху вниз. Я действительно хочу убить ее, и очень, очень хочу ударить это дерьмо. Я не собираюсь лгать, часть ее очарования заключается в том, что она бесстрашна, независимо от моего размера и послужного списка, даже несмотря на то, что мужчины раньше обжигали ее.

Жесткое печенье, но все равно вкусное.

— Этот грузовик в хорошем состоянии, — выдавливаю я. — Все, что осталось от сделки, оказывается в моем кармане.

— Хорошо, — пожимает она плечами, снова обращая внимание на Хусейна, который улыбается от уха до уха, все еще сидя на лужайке перед домом. Его взлохмаченная трава — полная противоположность пышной зелени миссис Хэтэуэй. Это напоминает мне, что в обычный день я бы уже отправился в путь по дороге к ее дому, чтобы избежать пробок. Это не похоже на то, что я не появляюсь. Я никогда в жизни не брал больничный. Но я не буду рисковать своей шеей во имя этикета. В конце концов, Годфри устроил меня на работу. Я понятия не имею, насколько он близок со Стэном Хэтэуэем и как далеко готов ради него зайти его бухгалтер.

Прескотт и Хусейн обмениваются словами, а я продолжаю смотреть ей в затылок, недоумевая, как, черт возьми, я здесь оказался и почему я отдаю свое будущее в ухоженные руки двадцатипятилетней блондинки из пригорода. Мы собираемся обменять Стеллу на потрепанный черный Корвет. Тонированные окна. Номерной знак Невады. Грубое состояние. Когда Хусейн уходит в конец своего участка и катится с ним за угол, я фыркаю. Я не уверен, какого года выпуска машина, но достаточно сказать, что мы примерно одного возраста.

Хусейн шлепает деньги в руку Прескотт, и она отдает мне разницу, не считая купюр, прежде чем обнять мужчину средних лет и похлопать его по плечу.

— Береги себя, Прескотт, — говорит он, подозрительно глядя на меня. Я киваю ему на прощание и забираюсь на водительское сиденье. Я едва помещаюсь в эту низкую маленькую машину с моим ростом и шириной. Мои колени касаются руля, и мне нужно согнуть шею, если я не хочу, чтобы моя голова ударилась о крышу. Черт, мой нос почти касается лобового стекла.

— Хороший выбор, Прескотт. В следующий раз, почему бы тебе не поставить нам ёбаный одноколесный велосипед? Это было бы весело.

— Эй! — Она бросает свою сумку на заднее сиденье. — Я не виновата, что ты размером со склад Costco. Это отличный автомобиль. Похоже на Бэтмобиль.

— Он потрепанный и старый, — возражаю я.

— Битмобиль, — заключает она. — Мы назовем его битмобилем.

— Ты мне нравилась больше, когда тебе завязали глаза и заперли в моем подвале, — бормочу я, заводя машину, рев ее двигателя оживает.

— А ты мне больше нравился, когда был заперт в камере в Сан-Димасе и смотрел, как проходит твоя молодость.

Ага. Я сильно облажался, сказав ей, что брошу ее через неделю. Самое худшее в этом? Я даже не это имел в виду.

Черт, я даже не подумал.

Предварительное планирование требует внимания, и сейчас единственное, на чем я сосредоточен, это остаться в живых и убить Годфри и Себастьяна до того, как они убьют нас.

Куда я поеду после этого крестового похода убийств? Канада? Мексика? Что я буду делать в Мексике? Мой испанский недостаточно хорош, чтобы жить там. Если только я не планирую всю оставшуюся жизнь заказывать еду и ругаться на футбольные команды. Тогда я в порядке.

Нет. Я перееду в Канаду, что даст мне языковое преимущество. Но блин, погода. Может стать настоящим холодом. Хотя я был бы в одном штате от Айовы. Прескотт могла навещать меня. . . Навещать меня в... ...стоп. Помедленнее, жеребец. Она просто соплячка, которая использует тебя, чтобы продвинуться в игре. Ты должен делать то же самое. Вытащи свою голову из задницы, Нейт.

К счастью, Мисс Ебать-в-Айову вырывает меня из моих задумчивостей. Она бросает мячик мне в лоб, и тот отскакивает обратно ей в руку.

— Прием, Нейт. Вот направление, в котором мы движемся. И оно забито до отказа. — Она показывает на GPS рукой, в которой зажат мяч. — Мы не доберемся до Лос-Анджелеса еще шесть-семь часов, если повезет.

— Все в порядке. Нам просто нужно остановиться в первом торговом центре Лос-Анджелеса, в который мы попадем, сфотографировать наши поддельные удостоверения личности и получить еще немного денег. Мы отправимся в центр Лос-Анджелеса до обеда, дадим твоему парню все, что ему нужно, заселимся в мотель и подождем. — Я включаю мигалки и сворачиваю на шоссе, опускаю окна и впускаю в машину горячий, плотный летний воздух. Шум снаружи заглушает нежный голос Прескотт, но я все равно слышу, как она кричит сквозь ветер.

— Ты мудак, раз не остаешься с Кэмденом, Нейт.

Это правда? У девушки до сих пор в трусиках гребаный кинжал. Кстати, мой кинжал, и она злится, что я не бросился ради нее под автобус?

— Позволь мне кое-что спросить у тебя, — начинаю я. Мои ноздри раздуваются, и я сдвигаю солнцезащитные очки, полученные от Стеллы, вверх по переносице, чтобы прикрыть глаза, потому что я не могу допустить, чтобы она увидела, что за ними. — Если твоя чувствительная душа так расстроена из-за того, что я не задерживаюсь, почему бы тебе не поехать со мной в Канаду, когда мы закончим? Разве мы не говорили что-то о клятве крови?

— Возможно, ты захочешь переосмыслить этот инцидент, потому что, если я правильно помню, это было примерно в то же время, когда ты трахал меня и бросил меня на четыре дня или около того?

— Я пришел в себя. — Я стискиваю зубы вместе. Я хотел бороться с этим. С нами. Что бы это ни было, я не хотел быть частью этого.

Битмобиль тормозит и останавливается, и мы застреваем в пробке, двигаясь на юг из Конкорда в Лос-Анджелес. Я наблюдаю за Прескотт сквозь затемненные солнцезащитные очки и знаю, что она так же обеспокоена этим, как и я.

Стоять на месте в нашей ситуации не вариант. В пяти машинах отсюда полицейская машина, и если они решат нас остановить, моей жизни конец.

— Я не поеду с тобой в Канаду, или на Кабо, или куда ты, черт возьми, отправишься после того, как все это закончится, — горячо шепчет Горошек, облизывая губы. — Я еду в Айову, как и сказала. Ты держал меня в заложниках за то, что я громко кричала.

— Дай мне мой кинжал, — стреляю я в нее.

— Нет. Ты все еще не убедил меня, что ты достаточно надежен, чтобы не пырнуть меня посреди ночи.

Я снова перевожу взгляд на дорогу и качаю головой. Следующие четыре часа мы проводим в тишине. Я использую время, чтобы обдумать все дебаты между Мексикой и Канадой. Я склоняюсь к Мексике. Все меньше и меньше шансов, что меня вернут в распростертые объятия властей США.

Когда наступает полдень и я слышу, как желудок Прескотт громко жалуется, я останавливаюсь на заправке. Мне нужно размять конечности. Эта машина чертовски убивает меня.

— Хочешь услышать наши специальные предложения на сегодня? У нас есть «Твикс» на закуску и глазированный «Лейс-Барбекю» на закуску, — я просовываю голову в ее окно. Блондинка-вспыльчивая женщина пару раз отбивает мягкий мячик от моего носа, пока говорит.

— Два Red Bull и бутерброд. И чипсы. О, и что-нибудь сладкое. Шоколад. А еще я хочу диетическую пепси.

Я возвращаюсь с примерно шестьюдесятью процентами товаров удобного магазина и включаю зажигание. Прескотт заправила бензин, пока я был внутри. Я стону, когда мои колени снова ударяются о руль. Я не должен был позволять ей пожимать руку этой машине. К тому времени, когда мы закончим, я уменьшусь в этой штуке вдвое.

— Я скучаю по Стелле. Битмобиль — отстой, — говорю я, выезжая на главную дорогу. Прескотт в отчаянии вскидывает руки.

— Не мог бы ты перестать хандрить? Мне очень не хочется тебя разочаровывать, но, вероятно, прямо сейчас глубоко внутри Стеллы сидит еще один парень, который оседлал ее так, будто завтра не наступит.

— Сука, — бормочу я, сливочные облака расходятся, уступая место синему и розовому солнцу. Этот день оказывается чертовски ошеломляющим. Может быть, это погода.

А может это девушка.

— Я шучу, Нейт. Тебе поможет, если я дам тебе по голове?

Моя шея горит, а глаза слезятся от возможности. Ладно, это определенно девушка.

— Немного. Позволь мне вылизать твою киску, когда мы доберемся до мотеля. Это вернуло бы мне улыбку.

Она закатывает глаза в ухмылке. — Отлично. А пока я тебя расстегну.

Я не смею оторвать взгляда от дороги. Моя кровь так сильно стучит в моих венах, что я удивляюсь, как не взрываюсь, как переваренная завернутая еда в микроволновке. Я даже не уверен, что хотел бы, чтобы она сделала мне минет. Я могу вышвырнуть нас прямо в океан с этими губами на своем барахле. В конце концов, мы проезжаем пляжные городки. Чертовски вероятно, что я так и сделаю.

— Здесь? — холодно спрашиваю я.

— Почему бы нет? — Она убирает волосы с лица, наклоняясь ближе. — Тонированные окна, и я хотела посмотреть, сколько я смогу взять. У меня есть подозрение, что это будет только кончик.

Я втягиваю щеки, чтобы мой рот не расплылся в дерьмовой ухмылке типа придурка. Моя левая рука все еще на руле, а правой я грубо хватаю ее затылок и тяну к себе на колени. Она расстегивает меня, и я помогаю ей, поднимая свою задницу с сиденья, чтобы дать ей лучший доступ. Мой член раздулся, напрягся и готов познакомиться с этими розочками вблизи. Она тянется к моим боксерам и гладит мой член в руке. В ответ он благодарно подрагивает. Я все еще не понимаю, зачем она это делает. Мы не были в хороших отношениях, когда покинули дом Хусейна, и у меня сложилось впечатление, что она даст мне попотеть, прежде чем снова впустит меня в свою киску или рот.

Прескотт наклоняется еще ниже, ее горячее дыхание касается моего члена. Я откидываю голову назад и изо всех сил стараюсь держать глаза открытыми. Если мы врежемся в светофор, это замедлит нас, но ее рот на моем члене того стоит.

Вообще говоря, я не любитель минетов. Девушки обычно хреново (без каламбура) знают темп и ритм, которые мне подходят. И Горошек права, большинство цыпочек все равно не могут засунуть даже половину моего члена себе в глотку. Но это гребаная Прескотт Берлингтон-Смит. Я бы взял все, что она мне предложила. Герпес в том числе.

Я чувствую, как ее язык кружится вокруг моего кончика, болезненное желание напрягает каждую мышцу моего тела. Во рту у нее душно, а шелковистые локоны, бледные, но грязные, как и ее душа, лежат у меня на коленях, как лист золота. Она еще даже не отсосала мне, но мои яйца уже напряглись, готовые лопнуть.

— О, черт возьми, кексик. — Я сжимаю ее волосы в кулак и затягиваю ее рот глубже в свой пах, вскакивая с сиденья настолько далеко, насколько позволяет мне эта чертова машина, умоляя о большем контакте. Моя голова болтается на подголовнике, и я изо всех сил пытаюсь сделать ровный вдох. Что такого в этой девушке, что заставляет меня забыть, как дышать?

Она открывает рот и неторопливо посасывает меня, затем поднимается, чтобы глотнуть воздуха. Затем она делает это снова. И снова.

После нескольких минут ее облизывания и покусывания моей длины, даже я должен признать, у нее ужасная голова. Калифорнийское шоссе покрыто рытвинами, шрамами от землетрясений и палящего солнца, и машина наезжает кочку за кочкой. Каждый раз, когда это происходит, и мой член касается задней части ее горла, она давится с ужасным звуком. Иногда она двигает челюстью из стороны в сторону. Я чувствую ее зубы. Это как получить минет от акулы. Но даже несмотря на то, что она исключительно бесталанна в сосании члена, я не хочу, чтобы она останавливалась. Ее рот на мне, и этого достаточно, чтобы мне захотелось сказать ей сумасшедшие вещи. Вещи, которые, я уверен, я не способен чувствовать в любом случае.

Через десять минут после минета Прескотт бросает полотенце и выпрямляется, сдвинув брови. Ярость освещает ее лицо.

— Ты не собираешься кончать, не так ли? — Ее губы пухлые и ярко-розовые. Одна только мысль о том, что они опухли, потому что обмотались вокруг моего члена, вызывает у меня мрачную, зловещую улыбку.

— Неа.

— Я думала, ты сказал, что всегда горяч для меня.

— Да. — Не пора ли сказать ей, что она не должна бросать свою основную работу торговца наркотиками, потому что она отстой, как мусоропровод? — Я берегу свою сперму для брака, — шучу я. Но она не смеется. Она серьезно смотрит на меня, слезы наворачиваются на край ее глаз. Я быстро перевожу взгляд с дороги на ее лицо, потом снова на дорогу. Мы не можем остановиться. Это слишком опасно. . .

Черт возьми.

Я сворачиваю на обочину автострады в нескольких дюймах от бетонной перегородки и быстро поднимаю ручной тормоз.

— Эй, Горошек, что случилось?

Я знаю, что она плачет. Много. За последние несколько недель я видел ее розовые глаза, опухшую кожу под ресницами. Она плачет, но никогда перед мужчинами. Всегда одна и в темноте. Так почему сейчас?

— Это глупо. — Она качает головой, вытирая слезу рукавом моей толстовки. Даже сейчас она выглядит грустной, но не беспомощной. — Нам нужно двигаться. Нам еще нужно сделать фотографии для новых удостоверений личности.

— Почему ты плачешь? — Я настаиваю. К черту эти гребаные картинки.

— Это глупо, просто заводи машину. У нас мало времени.

— Скажи мне, что не так.

Она смотрит в окно, постукивая по нему кончиками пальцев, явно смущенная.

— Я не нравлюсь себе, — бормочет она.

— Что? — Я придвигаюсь ближе, что награждает меня еще одним ударом ее стресс-мяча, на этот раз прямо мне в пах.

— Я боюсь, что могу тебе больше не нравиться! — кричит она, вскидывая руки в воздух. — Что, если ты решишь бросить меня до того, как мы доберемся до Годфри и Себа, или в ту минуту, когда ты получишь новый паспорт?

Я беру ее лицо в свои руки, не задумываясь об этом. Потребность прикасаться к этой девушке настолько непреодолима, что сводит с ума каждую работающую клетку моего мозга. Осторожно подношу свой нос к ее, мои губы нависают над ее розовыми губами, глядя прямо на нее.

— Если ты думаешь, что я когда-нибудь тебя брошу, ты сошла с ума из своего прекрасного извращенного ума. И если ты думаешь так, что только потому, что я не кончил, я больше не нахожу тебя привлекательной, ты сумасшедшая. Потому что нет ничего лучше, чем быть между твоими ногами. И если ты считаешь себя испорченным товаром из-за того, что с тобой сделали эти подонки, то ты идиотка. Как раз наоборот, Горошек. Они создали женщину, которая неприкасаема. Так много людей пробовали, в том числе и я. Но ты сильнее всех, поэтому мы сейчас сидим в этой дурацкой машине, гоняясь за свободой. Думаешь, ты мне не нравишься? — Я дышу ей в рот.

Я чертовски без ума от тебя.

Это удручающее осознание, не то, что я готов признать вслух. Но дело в том, что иногда вам не нужно искать правду. Иногда оно находит тебя.

Я бы не стал убивать Годфри и Себастьяна. Но она просила, и что она просит, то и получит. По крайней мере от меня.

— Ты мне нравишься, — тихо заканчиваю я, не настолько глупый, чтобы развлекать себя возможностью рассказать ей всю правду. — Ты мне нравишься.

— Ты мне тоже нравишься. — Ее нос касается моего взад и вперед в эскимосском поцелуе.

Дыши, клоун. Чертовски дыши.

Я отъезжаю и оглядываюсь на шоссе, в то же время увеличивая обороты двигателя.

— Но я не говорил, что я бракованный товар.

— Ты так думаешь. Что еще хуже. А теперь повторяй за мной: я не жертва, я черт возьми выжившая.

— Я не жертва, я черт возьми выжившая. — Она закатывает глаза. Я нажимаю на педаль газа и несусь на юг, решив добраться до места назначения до наступления ночи.

— Выше голову, кексик. Не позволяй твоей короне упасть. И просто для протокола: я не кончил, потому что ты использовала свои зубы, как будто мой член был зубной нитью. Поверь мне, я так сильно хочу тебя, что мысль о том, чтобы поселиться сегодня вечером в мотеле, заставляет меня работать сверхурочно.

— Кто сказал, что мы будем жить в одной комнате? — спрашивает она с хитрой улыбкой.

Это моя Прескотт.

— Мы делим комнату. И я вылизываю твою киску. Ты мне должна за битмобиль и за потерю Стеллы.

— Нейт Вела, ты мерзкий человек.

— И сегодня вечером я собираюсь изнасиловать каждую дырку в твоем теле.

НЕЙТ

Они у нас. Чертовы паспорта.

Горько видеть, как мой билет на свободу сжимается в маленькой руке Прескотт. У меня никогда не было паспорта, так что я не эксперт, но этот выглядит настоящим. На нем мое лицо, и личность Кристофера Делавэра реальна. Это означает, что бедный ублюдок существует. Только сейчас я вернулся к двадцати пяти годам и, по-видимому, родился в Небраске.

Небраска граничит с Айовой, проклятием моего существования и следующей остановкой Горошка.

Я упоминал, что чертовски ненавижу Айову?

У Прескотт есть ее новое удостоверение личности. Я рад, что оно у нее есть, потому что это отличный способ прикрыть свою задницу. И какая же это задница. Кстати говоря, сегодня она весь день ходила смешно, так что я рад, что большую часть дня мы провели в "Битмобиле", направляясь на север, в Стоктон. Я знаю, что она болит после вчерашнего, и я должен чувствовать себя виноватым, но, честно говоря? Не могу быть более взволнованным. Она впустила меня в свою задницу. Это как код для приглашения меня на свидание или что-то в этом роде.

Я как раз собирался. На секунду, когда мы были в бассейне, я был готов выбросить всю ерунду по поводу своей безопасности в окно и просто пойти на это. Я хотел спросить ее, не хочет ли она пойти поужинать, когда все это закончится. Не здесь, в Калифорнии. Но может где-то еще. Может, даже в чертовой Айове, мне все равно. В конце концов, к тому времени я буду Кристофером Делавэром.

Затем она бросила мне в лицо крайний срок и напомнила, что мы всего лишь деловая договоренность с добавлением небольшого удовольствия.

Удовольствий прибавилось много.

Тем не менее, это работа. Она хотела знать, когда я уеду, и я назвал ей точную дату, потому что она поставила меня на место. Не то чтобы я считал дни и часы, которые я провел с ней, но я не буду врать, это жалит как пчела.

Я бросаю взгляд в ее сторону с водительского места, наблюдая, как она сжимает мячик для снятия стресса, глядя на дорогу.

— Нам нужно разбиться где-нибудь за пределами Стоктона. Чем глубже мы проникнем на их территорию, тем больше у них шансов нас найти, — говорю я.

— Я знаю одно место в Лоди, такое далекое, что даже владелец не уверен, где оно находится. Я вытащу адрес. — Она поворачивается всем телом на заднее сиденье и возится со своим рюкзаком. Я смотрю вниз, чтобы проверить время на приборной панели, и вижу, что время на нашей стороне. Должно быть, это знак от Бога.

— Я останавливаюсь, чтобы помочиться и заправиться бензином.

— Круто. — Она награждает меня тем же обращением, что и ее слово. Она никогда еще не была так холодна со мной.

Черт возьми, я ей не обязан нравиться, и, наверное, даже лучше, если она этого не сделает. Будет только легче, когда она уедет в Айову.

Я глушу двигатель и иду в ванную, а Прескотт заправляется бензином. Становится все труднее оставить ее, чтобы она делала все сама, без ноющего страха, что ее снова заберут. На этот раз меня может не быть рядом, чтобы освободить ее. Я делаю самую быструю утечку мочи в истории, а когда возвращаюсь, замечаю, как она стоит прямо возле заправки, рядом с телефоном-автоматом, засунув один палец в ухо, а другое прикрывая мобильным телефоном. Она с кем-то оживленно разговаривает.

С кем, черт возьми, она разговаривает и чем это может быть важнее, чем охранять нашу дурацкую непрактичную машину?

Я шагаю в ее сторону, зная, что вмешиваюсь, и мне наплевать. Наши судьбы связаны на данный момент. Речь идет не о том, чтобы вести себя как ревнивый бойфренд.

Потому что я не ее парень.

И я не ревную.

Верно.

— Хорошо, — говорит она и кивает в трубку. — Да, конечно. Все, что ты пожелаешь. Все что тебе нужно. Еще раз спасибо за обращение, я очень ценю это.

Прескотт, вежливая и воспитанная? Это ново и неприлично. Когда она вешает трубку и вопросительно приподнимает бровь, я скрещиваю руки на согнутых грудных мышцах. Я напряжен, и не только из-за этого телефонного звонка. Что-то не так. Это в воздухе. Это в ее глазах. Это чертовски везде. Жизнь научила меня распознавать, когда что-то вот-вот взорвется, и прямо сейчас мне нужен пуленепробиваемый жилет.

— Кто это был?

— Не твое дело, — чирикает она с сладкой улыбкой. Я хватаю подол ее куртки и притягиваю к себе, вторгаясь в ее личное пространство.

— Говори, Кокбёрн, или я сегодня же выжму твою задницу досуха.

— Богом клянусь, Нейт, назови меня еще раз Кокберн, и я…

Таксофон позади нее начинает звонить. Мы не обращаем внимания. Сначала мы вообще не обращаем внимания. Все, что я слышу, это обрывки нашего разговора. Некоторые вещи говорю ей я, некоторые - она.

— . . .может быть, если бы ты не вела себя как бессердечная сука. . .

— . . .Я никогда не встречаа кого-то настолько эгоцентричного. . .

— Следующая среда не может прийти достаточно скоро. . .

Наконец, когда таксофон не перестает звонить целую минуту, и звук почему-то становится оглушительным, до меня доходит, что:

А) Нашу машину оставили без присмотра, и мы находимся на чертовой захудалой заправке.

Б) Таксофоны обычно не звонят, тем более так долго.

C) Нам лучше собраться вместе, если мы хотим выбраться из этого живыми.

— Заткнись, Прескотт, я серьезно, просто заткнись. — Я устал от ее горячего и холодного поведения, и я действительно зол на нее за то, что она не позволила мне узнать, с кем она разговаривала. Это делает меня раздражительным и подозрительным по отношению к девушке, которая мне нравится.

Девушка, которая мне нравится. Очень. Значит, у меня все-таки выросла пышная вагина.

Я тащусь к телефону-автомату, беру его и прижимаю к уху. Мне даже не нужно здороваться. В ту же секунду, когда трубка касается моей кожи, с другого конца просачивается акцент кокни.

— Здравствуй, Натаниэль. Знаешь, я думал, ты намного умнее этого. Конечно, не гений, но достаточно умный, чтобы понимать, что моя игра слишком опасна для тебя. Тебе повезло, что ты посреди шоссе.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь разглядеть его или одного из его умников. Где они могут быть? Машины мелькают с каждой стороны шоссе, золотые горы заполняют каждый уголок нашего пейзажа. Рядом с заправкой бездельничают еще две машины и один водитель грузовика, так что держу пари, где бы они ни были, единственная причина, по которой мы все еще живы, заключается в том, что они не могут целиться прямо в наши головы, не промахнувшись. Я пытаюсь не паниковать, но один взгляд на Прескотт, и я краснею. Ее глаза расширились от шока, когда она поняла, с кем я разговариваю. Ну, технически я еще не говорил, но это скоро изменится.

— Ну-ну, Нейт. Ты знаешь, что я святой, так что я готов отпустить это. Только на этот раз. Вернись к машине. Действуй так, как будто ничего не произошло. Верни нам девушку. Я буду ждать в своем кабинете. Я хочу, чтобы ее доставили прямо к моей двери. Сделай это, и я пощажу твою жалкую, бессмысленную жизнь. Понятно?

Волосы на затылке предупреждающе встают дыбом, но меня утешает одно. Бог в Блэкхоке. Иначе он бы не направил меня в свой кабинет. Это значит, что кто-то еще наблюдает за нами. И держу пари, это его маленький игрушечный солдатик, Себастьян.

— Я ясно выразился? — повторяет он, на этот раз громче. Его настойчивость не ускользает от меня.

— Ага, — равнодушно отвечаю я, лениво ставя ногу на ступеньку под таксофоном, зажав трубку между ухом и плечом. Намеренно выглядел так, будто мне наплевать. — Но есть одна маленькая проблема.

— И какая?

— Она тебе не поможет.

— Как это? — Он кажется заинтригованным.

— Ну. . . — Я бегло смотрю в ее сторону. Она смотрит на меня так, как будто я Мессия, нервно переминаясь между ногами, давя мячик от стресса в кулаке. — Потому что скоро ты умрешь. А мертвые люди? На самом деле им не нужен компаньон, мой друг Годфри.

Он лает смехом, который отскакивает от моей грудной клетки, не совсем достигая моего сердца, но оказывая достаточно воздействия, чтобы заставить меня вздрогнуть.

— Если ты собираешься стрелять в короля, убедись, что он мертв. Я намного сильнее тебя, Натаниэль. 

— А я еще больше злюсь, Годфри , — тихо предупреждаю я. — Тебе лучше начать бежать, потому что мы не остановимся, пока не сыграем в гребаный футбол твоей головой. На этот раз никакие песочные часы в мире не остановят нас.

Глаза Горошка сейчас такие большие, что я могу видеть все свое отражение, танцующее на фоне ее радужных оболочек. Я пытаюсь прочитать ее лицо, и если я не ошибаюсь, то вижу восхищение, удивление, панику, гнев и замешательство. Это много, но все это есть в этих голубых глазах.

— До свидания, Годфри. — Я ухмыляюсь, а затем громко хлопаю по телефону. Прескотт трет мою руку, его глаза блестят и широко раскрываются. Она выглядит пораженной, но за этими коричнево-зелеными есть что-то мягкое.

— Я не знаю, как. .. — бормочет она, отводя взгляд. Душераздирающие выражения удивления, ужаса и благодарности рисуют ее лицо. Она может доверять мне, и она знает это. Хватит больше трахаться с моим кинжалом в ее трусиках. — Спасибо.

— С кем ты разговаривала? — Мой тон может быть сухим, но мое сердце делает колёса. Я веду ее к машине, закинув руку ей на плечо, главным образом для того, чтобы прикрыть все ее тело сзади. Не знаю, почему я защищаю ее жизнь своей.

Вообще-то, да. Но произнося это вслух или даже думая об этом, мне хочется ударить себя по лицу. Мы практически бежим к машине, прокладывая себе путь так, чтобы всегда быть рядом с другими клиентами на заправке.

— Кто-то по имени Дориан. Он говорит, что он советник Престона. — Она задыхается, пытаясь не отставать от меня. — Дориан сказал, что Престон находится в реабилитационном центре в Вальехо. У него были небольшие проблемы с алкоголем, но сейчас ему становится лучше. Это действительно хорошо. Это значит, что он жив, Нейт.

— Почему бы ему не быть живым? — Мои брови хмурятся. Она поднимает плечи. — Его всегда преследовало множество вещей. Наша семья, его сексуальность, жизнь в целом. Но это. . .это прорыв. Мне нужно туда, Нейт. Мне нужно увидеть моего брата.

Тревожные звоночки. Громко и оглушительно, заполнив все пространство между моими ушами. Она не слышит их, омраченная эйфорией от того, что нашла своего единственного любимого члена семьи. Но чертовски удобно, что Престон появляется прямо вместе с Годфри и Себастьяном. В реабилитационном центре в Вальехо, месте, которое мы не знаем, месте с милями и милями мертвых зон, где они могут загнать нас в угол, поймать и прикончить.

Тем не менее, я должен тщательно изучить эту тему.

— Когда ты собиралась это сделать, кексик?

— Завтра, — говорит она. Я открываю перед ней дверь и вталкиваю ее внутрь, хлопая дверью перед ее лицом. — Пошли, Нейт. — Ее голова высовывается в открытое окно. Черт, она хочет, чтобы ей прострелили промеж глаз? — Это было бы быстро. Если у нас возникнут подозрения, мы сделаем разворот. Что думаешь?

Ад на "нет" с добавлением абсолютно никаких шансов.

— Залезай в машину, Кокберн. — Я толкаю ее лбом в машину. — И скатись к чертям вниз, пока я сам тебя не убил.

С этими словами я подбегаю к своей стороне машины. Мы должны вернуть это шоу уродов в путь, прежде чем один из шпионов Годфри нас убьет.

Прыгая в битмобиль, прекрасно понимая, что за нами следят, я петляю по небольшим городам, населенным жилым районам и оживленным автомагистралям. Есть оперативная память, такая же незаметная, как цирковой клоун, следящий за каждым нашим поворотом. Я прикусываю язык, чтобы не залаять на нее. Она сошла с ума из-за желания преследовать Престона, когда за нами охотятся, как за легкой добычей в открытом поле.

— Я вижу ублюдков, — она беспокойно сглатывает, ее глаза сужаются в щелочки. Ее взгляд останавливается на молодом чернокожем в таране, который едет позади нас, сквозь наше зеркало заднего вида. Рядом с ним толстый белый парень, ухмыляющийся, как крокодил. Если я до него доберусь, он будет выглядеть так, будто его растерзали.

У Прескотт трясутся колени. Наверное, секунды до обморока. Я просто рад, что мы находимся в таком густонаселенном месте, что они не могут вытащить гребаную винтовку, как AB.

— Проверь, нет ли пробок, — я подбородком указываю на ее мобильник. — Я хочу попасть в тупик из ада, где мы можем их потерять.

Прескотт ищет самые загруженные дороги, отмеченные красным в ее GPS-приложении, и именно туда направляется наша машина. Они не могут делать дерьмо с оживленным движением вокруг нас.

Два часа спустя, когда мы уверены, что потеряли злоумышленников, мы возвращаемся на главную дорогу, направляясь на север. И Прескотт, и я смотрим во все наши зеркала, чтобы убедиться, что у нас нет шпионов, в течение долгих минут, прежде чем она снова откроет рот.

— Я знаю, что ты думаешь, — начинает она. — Но номер напрямую связан с реабилитационным центром. Я позвонила еще раз и повесила трубку, когда дозвонилась до администратора. Это законно, Нейт.

Нет ничего страшного в том, чтобы набрать номер с номера, который тебе не принадлежит. Есть много способов взломать его, и я уверен, что Прескотт прекрасно это знает. Она не хочет думать об этом прямо сейчас, и я не собираюсь насмехаться над ней правдой.

— Смотри, — выдыхает она. — Это не часть нашего плана и не часть нашей договоренности. Тебе не обязательно идти со мной.

— Я хочу. — Мои слова сняли напряжение в воздухе. Хочу? Нет. Я знаю, что это ловушка. Но я также знаю, что если она пойдет в объятия Годфри и Себа, то и я пойду с ней. Она сделает это не одна. Поправка — она вообще этого не делает. — Но ты должна хорошо поработать со своим мальчиком, Кокберн. Дай мне день. Один день все, что я прошу. Мы идем за Себом сегодня вечером. Давай уберем его с дороги, а потом навестим твоего брата. Лады?

Время.

Я пытаюсь купить как можно больше, но сейчас это чертовски дорого. После Себастьяна я попрошу еще один день. Тогда мы убьем Годфри. Тогда мы сможем пойти туда, куда она хочет, потому что все это больше не будет иметь значения. Они не смогут причинить ей вред. Мы.

Прескотт обдумывает это, прежде чем кивнуть. — Хорошо, но обещай мне, что мы это сделаем?

— Кексик, — предупреждаю я. — Ты знаешь, я обещаю только то, что могу выполнить. К тому времени, когда наступит завтрашний день, я не уверен, что ты все еще захочешь этим заниматься.

Зная, что Годфри будет обыскивать каждый мотель рядом со Стоктоном, мы решаем застать его врасплох и заселиться в Marriott в Санта-Кларе, в нескольких милях от умников и стукачей Годфри. В Marriott первоклассная система безопасности, и когда мы регистрируемся, мы специально просим, чтобы наш номер находился в середине коридора. Администратор смотрит на нас как на полных уродов, но не задает никаких вопросов.

Тысячедолларовая копилка Прескотт иссякает, и когда я несу ее рюкзак в комнату, я говорю ей, что пора идти в центр и взять еще денег. Она теребит край своего рваного красного платья, глядя вниз с виноватым видом , прежде чем ее взгляд снова скользит вверх, чтобы встретиться с моим. Сдувшаяся улыбка на ее лице говорит мне все, что я не хочу слышать. Я только что спас ее задницу, сказав Годфри, что убью его до того, как он доберется до нее, и все это время она что-то скрывала от меня.

— Нейт. — Она фыркает и останавливается, избегая моего лица. — Пожалуйста, не сердись.

Но уже поздно, я уже это делаю. Мы останавливаемся у дверей нашего гостиничного номера. Трудно оставаться спокойным под стрессом нашего нынешнего существования.

— Что теперь? — Я фыркаю.

— Есть кое-что, что ты должен знать, прежде чем мы. . .прежде чем мы пойдем в банк.

Блядь, нет. Больше осложнений? Эта цыпочка как гребаная зараза. Она распространяется внутри тебя, быстро, прежде чем ты это заметишь. . .бум, ты мертв.

— Говори.

Ее глаза устремлены в пол. У нас нет времени на это дерьмо.

— Прескотт.

Она просто фыркает. Блядь!

— Прескотт, ты сломалась?

Она не отвечает, только качает головой, с ее нижних ресниц капают крупные слезы.

Трахните меня.

— Прескотт! — Мой голос становится громче. Надвигающаяся буря проходит через ее глаза. Мой покой рушится. Как эта девушка может все испортить, но в то же время все исправить? Я знал, что маленькая ведьма была мошенницей, но мой член втянул меня в ее кашу.

И теперь совершенно другой орган удерживает меня от удара кулаком по ее лицу.

Она обманула меня. Блядь, меня подставили. Она не может мне заплатить, не может мне помочь, и я собираюсь сбежать без гроша в кармане. У меня около пятисот баксов на банковском счету, и мне нужно снять их, прежде чем мой офицер по условно-досрочному освобождению поймет, что я предпочел крестовый поход против наркобаронов вместо того, чтобы сидеть красиво в моем разрушающемся доме и вести себя хорошо.

— Сколько у тебя денег? — Я прижимаю ее к стене за шею. Не эротично. Не с тоской. Но и не слишком болезненно. Мои глаза показывают ей фильм ужасов, который станет ее реальностью, если она не подчинится, и она быстро возвращается к своей роли пленницы и жертвы, сжимая губы. Я сжимаю сильнее. — Сколько? На всех твоих банковских счетах. Всего. Какова ситуация с твоими средствами? Тебе лучше не лгать мне.

— Около двух штук, — хнычет она, выглядя невероятно напуганной. И я ненавижу это. И я ненавижу ее . Моя кожа горит от гнева. — Наверное, две штуки.

Одной рукой я поднимаю ее рюкзак с пола, а другой сжимаю ее руку, ведя ее обратно к лифтам сжимающей до синяков хваткой.

— Мы забираем все, что у нас есть прямо сейчас.

— Почему? — спрашивает она. —  Я могу снять все, когда захочу. Полиция за мной не охотится.

— Еще бы, — отрезаю я. — Мы не знаем, что Годфри приготовил для нас.

Десять минут спустя мы отменили бронирование номера, получили полный возврат средств и идем в Bank of America. Мы забираем ее деньги, почти 2500 долларов. Я делаю то же самое. В итоге у меня 780 долларов.

С деньгами в моем кармане — Прескотт не спорит и не задает никаких вопросов, отдавая все, что у нее есть, — мы едем на север в поисках убежища. Мы не можем оставаться там, где сняли деньги. Это слишком рискованно.

Через час мы забредаем в небольшой мотель в Мартинесе, и он нам нравится потому, что здесь никто не говорит по-английски, и нас никак не выгонят. Он очень похож на наш лос-анджелесский отель, только не в дымке и очаровании делать это вместе, в стиле Бонни и Клайда. Я не разговаривал с ней с тех пор, как узнал, что она почти так же бедна, как и я.

Закрыв за нами дверь в еще одну грязную дыру, я предупреждаю ее: — Оставайся здесь. Не двигайся. Ни хрена не дыши. Я иду в душ. Смотри в окно и крикни, если увидишь что-нибудь подозрительное.

Как только холодная вода касается моей кожи, я слышу визг. Игнорируй это. Вероятно, она сидела на рассыпающейся кровати. Более того, она, вероятно, открыла дверь и снова ушла. На этот раз я не буду гоняться за ней. Это ее похороны, если она хочет продолжать бродить в одиночестве, когда вора в законе назначает награду за ее голову.

Еще один визг.

Я внезапно осознаю, что у Прескотт снаружи может быть компания. Компанию она не приглашала.

В спешке натянув джинсы на мокрые бедра, я выпрыгиваю и пинком открываю дверь. Перед моими глазами разыгрывается ужасная сцена.

Парень, который управлял оперативной памятью ранее сегодня, сидит поверх Горошка. Она прижата под ним к грязному матрасу, и он наносит ей удары. Она уворачивается от некоторых из них, царапая его глаза пальцами без ногтей, крича и брыкаясь. Она делает ему больно. Он кричит, яростно крутит головой, пытаясь вырваться из ее пальцев. Моя буря ослепляет его своей силой. Безжалостная сука. Моя безжалостная сука.

Затем я замечаю огромный свежий розовый синяк на ее левой щеке и немного крови, стекающей из ее носа.

Мои ноздри раздуваются, а челюсть сжимается. Я моргаю, открываю глаза, и мне кажется, что я смотрю на все через видеоигру-шутер от первого лица и вот-вот умру. Края моего зрения забрызганы красным, и все темнеет. Через несколько секунд я вообще ничего не увижу.

Он обидел Горошка, и он заплатит.

Я прыгаю ему на спину и отрываю его от нее, таща его за шею и швыряя к стене. Он не собирается умирать. Он будет жить.

Слишком плохо для него.

Прижимая его до тех пор, пока его тело не сливается с открытыми кирпичами, я жестом указательным пальцем показываю ей подойти поближе за моей спиной. Ее фигура появляется рядом со мной в мгновение ока. Мои пальцы погружаются в его шею, перекрывая ему воздух.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я молодого парня. На вид ему чуть за двадцать, толстый, бандитский и уродливый. На его щеке красный отпечаток ее маленькой ладони.

— Я ничего тебе не скажу, — шипит он вместе с тем, что еще осталось в нем кислорода, а затем сплёвывает кровь. Прескотт протягивает мне мой кинжал, и я глубоко вонзаю его ему в бедро, пока не слышу, как рвутся его штаны, когда лезвие протыкает другую сторону его ноги.

— Хорошо, давай пройдемся по твоим вариантам, — я пожимаю плечами, изображая вежливую улыбку, — Скажи мне, как тебя зовут, и ты будешь жить, плюс я тебя отпущу. В любом случае, у меня есть небольшое сообщение, чтобы отправить Годфри. Однако, если ты не будешь сотрудничать, я убью тебя, узнаю, кто ты, а потом найду и убью твою семью. Поскольку ты знаешь, кто я такой, я надеюсь, ты выберешь разумный и удобный вариант номер один. А теперь я спрошу еще раз — как тебя зовут?

— Т-т-тони, — всхлипывает он, сопли стекают ему в рот. Какой гребаный мудак. Это делает то, через что прошла Прескотт с поднятым подбородком, гораздо более восхитительным.

— Слушай меня внимательно, Т-т-тони, — насмешливо повторяю я, вытаскивая из его кармана мобильник. — Позови свою подмогу вниз и скажи им, что тебе нужна помощь, чтобы стащить наши тела вниз. Когда он поднимется сюда, мы сядем и обсудим твой следующий шаг. Понял?

Он отчаянно кивает и следует моим инструкциям. Три минуты спустя входит еще один парень. Он черный и высокий, и выглядит так, будто увидел привидение, когда входит в комнату. Прескотт указывает мячиком на угол, где сидит Т-т-тони.

— Пожалуйста сядь. Хочешь что-нибудь выпить? — Ее аристократические манеры начинают проявляться, и рот нашего нового гостьи отвисает.

Я вытаскиваю кинжал из бедра первого парня, медленно, как только могу, чтобы причинить боль больше, чем необходимо, и подношу кинжал к горлу чернокожего, лезвие касается пульса на его шее.

— Ты знаешь, что играл за проигравшую команду, верно? — Я протыкаю его кожу, выдавливая каплю крови размером с горошину, прежде чем вытащить ее и полюбоваться кровью на кончике лезвия со всех сторон. — Хорошая новость в том, что ты все еще можешь искупить свою ошибку.

Кинжал влетает в футболку парня, и я разрываю ее почти полностью, позволяя крови испачкать ткань. Я приседаю к его ногам и разрезаю ему штаны. Затем я возвращаюсь и бью его по лицу, чтобы все выглядело так, будто он дрался. Все это время Тони все еще прислоняется к стене, с ужасом глядя на рану на бедре, держа ногу так, будто она вот-вот убежит и бросит его в любой момент.

— Вот, это выглядит лучше. А теперь, как сказала дама, садитесь, пожалуйста. —  Я бросаю его головой вперед, чтобы он рухнул рядом с его раненым другом, а затем наклоняюсь.

— Господа, водительские права. — Я раскрываю свою ладонь и жду, пока они влепят в нее свои удостоверения личности. Я начинаю думать, что это лучшее, что с нами когда-либо случалось, быть обнаруженными двумя умниками Годфри. Прескотт записывает их имена и адреса на тыльной стороне ладони ручкой, которую мы украли в мотеле. Как будто она когда-нибудь их использовала.

— Калеб, — я роюсь в кошельке чернокожего парня, расхаживая взад и вперед по крошечной комнате, которая сейчас переполнена, с тремя взрослыми мужчинами и моей девушкой внутри. — Я вижу, ты - папаша ребенка. Она симпатичная. Я бы не хотел ее испортить, понимаешь? Посмотри на эту улыбку. — Я передаю его бумажник Прескотт. На фотографии за грязным пластиком бумажника изображен малыш, примерно двух лет. Большая, невинная улыбка украшает ее милое личико, розовые цветы в ее косичках. Горошек улыбается и качает головой, подыгрывая моей игре. — Мы можем хорошо заработать, продавая ее через границу. Слишком милая, — соглашается она с прямым лицом. Я чуть не хмыкаю. Я скорее перережу себе вены, чем причиню вред ребенку, но он этого не знает. Он думает, как подонок. И, к сожалению, часть меня, только что из Сан-Димаса, тоже так думает.

— А что насчет этого парня? — Прескотт кивает на Тони подбородком. — Кого ему терять?

— Пожалуйста, — сглатывает Тони. — Нет.

— Ага, — отвечаю я, бросая бумажник Калеба в руки Горошек и пролистывая документы Тони. — Мы знаем о вас все. Но вам нужно знать о нас только одно: для Годфри и Себа мы мертвы. Идите туда. Скажите им, что вы убили нас. Возьмите с собой нашу одежду. Возьмитее волосы Прескотт. Скажите им, что вытащили наши тела ночью, чтобы не привлекать внимания. Заставьте их думать, что им ничего не угрожает. Не подчинитесь, и я убью каждого из ваших родственников.

Тони живет в Стоктоне, и, судя по заставке на его телефоне, у него есть девушка. Тот, кого он не хотел бы видеть в гробу.

— Как мы можем быть уверены, что они нас все равно не сдадут? — Я слышу, как Горошек спрашивает позади меня. Это прекрасный вопрос с очень хорошим ответом.

— Они будут держать нас на громкой связи все время. С того момента, как их задницы ударились о сиденья в машине, до пункта назначения в офисе Годфри. Попробуйте сигналь ему, напишите что-нибудь или предупредите старика — и я узнаю. Я пойду прямо к вашим семьям. У меня есть адреса.

— Приказ Годфри состоял в том, чтобы доставить тебя живым, — издевается Калеб, потирая распухшую щеку.

— Мы устроили хороший бой. Это была ситуация жизни или смерти. Он предпочел бы, чтобы мы умерли, чем все еще в бегах. — Бред сивой кобылы. Годфри убьет их, они мертвый груз, побочный ущерб, как только они вернутся с пустыми руками.

Но им и не нужно этого знать.

— Ты уверен? — Блестящие косые глаза Тони останавливаются на Прескотт, которая стоит позади меня. Она кивает.

— Ага.

Проводим Тони и Калеба обратно в РАМ и нажимаем кнопку вызова. Мы все слышим, сидя на кровати и слушая каждое их движение. Они едут молча, кряхтя и скуля всю дорогу. Мы слышим шум дороги и звонок лифта, ведущего к офисному зданию Годфри, которое я узнаю, и мы слышим, как они сообщают новости, которые мы вложили им в рот.

Не о чем беспокоиться.

Нейт и Прескотт мертвы.

Тела будут извлечены вскоре после наступления темноты.

— Почему я должен тебе верить? — Голос Годфри сочится сомнением. Слышится шорох на линии, предположительно звук мужчин, производящих прядь волос Прескотт, которую мы выдернули из ее черепа — с корня, мы просто должны были — смазать их собственной кровью. И я знаю, что они, должно быть, показывают ему один из ее мячей для снятия стресса и кусок моих черных джинсов. — Мы вернемся к Мартинесу и возьмем остальное ночью. Мы не могли сделать это средь бела дня.

— Мои люди справятся с этим, — рычит Бог. — Лучше не лгите.

Больше всхлипов. — Годфри, мы бы никогда.

— Я знаю, потому что тогда ты был бы мертв.

Нет, ублюдок. К тому времени, как ты поймешь, что мы живы, они уже соберут свое дерьмо и своих близких и сбегут из твоих когтей, думаю я про себя.

Телефонный разговор не прекращается до тех пор, пока они не доползут до норы, из которой вылезли, но я не беспокоюсь, что они вернутся, чтобы предупредить Годфри. Он может быть могущественным, но не таким могущественным, как их любовь к своим семьям. Мы отключаем телефонный звонок, из-за которого часами сидели в полной тишине, единственной формой общения были наши глаза. В ту минуту, когда я защелкиваюсь на линии, Прескотт поворачивается ко мне, ее щеки порозовели.

— Я собиралась сказать тебе раньше, — бормочет она, глядя на свои руки, лежащие на бедрах. — О деньгах. Что я должна была делать? Позволить передать меня Годфри?

Я качаю головой. Это не ответ, но это единственное, что она сейчас получит.

Я собираюсь пойти в ванную, чтобы попытаться закончить душ, который я начал несколько часов назад. Прескотт вскакивает на ноги, останавливаясь передо мной. Я сканирую ее, моя нижняя губа в отчаянии притягивает верхнюю.

— Ты мне мешаешь. — Я предупреждаю.

— Малыш. . . — Она впервые так меня назвала, и ее орешники — две лужи страданий. Они умоляют меня о чем-то. Я не уверен, что, но знаю, что это уже ее. — Когда все это закончится, я отдам тебе все, что у меня осталось. Я выйду из этого ни с чем, кроме моей сумки. Я обещаю тебе, Нейт. Просто, пожалуйста, прости меня. Я не могу вынести мысли о том, что ты меня ненавидишь.

Это еще одна проблема, с которой мне придется иметь дело. Я не могу позволить ей уйти без гроша в кармане. Она одинокая красивая девушка в этом темном мире, и она так же бедна, как и мои грёбаные социальные навыки. Ей придется как-то оплачивать свой следующий прием пищи.

Я точно знаю, как.

И я бы никогда не позволил этому случиться.

— Куда, черт возьми, ушли все твои деньги, а? — Я отталкиваю ее, гневный жар исходит от моего тела. — Ты чертовски уверена, что смогла позволить себе шикарную квартиру в Данвилле, и, когда я в последний раз проверял, наркоторговля не в рецессии. — Она смотрит в сторону, смущенная. Ее глаза мельком скользят сквозь грязное окно, следя за грациозными движениями крошечной птички.

— Частные детективы. — Она глотает. — Я хотела узнать, что случилось с моим братом.

— Черт, — стону я, потирая лицо ладонями.

— Все они вернулись с одним и тем же выводом: либо он уехал из Штатов, либо он мертв.

Меньше бури. Больше разбитого сердца.

Я должен сказать ей.

— Послушай, я не упоминал об этом до сих пор, потому что не думал, что это что-то значит, но когда я работал в Блэкхоке, я столкнулся с твоим стариком в бакалейной лавке. Он рассказывал людям, что твой брат учился в колледже на восточном побережье.

Ее брови сошлись вместе. — Мой брат бросил школу, — говорит она мне, и я киваю. То же самое сказала и миссис Хэтэуэй. Есть секунда, когда ее глаза мерцают пониманием, и она понимает, что это значит.

— Он что-то скрывает. — Ее челюсть сжимается. Я опускаю лоб, чтобы встретиться с ее светлой маленькой головкой. Она знает, как это делается. Нити сюжета соединяются. Кусочки падают вместе. Скорее всего, его нет в живых, а если и есть, то ему нездоровится.

— Что бы с ним ни случилось, мой отец знает.

Я нежно дергаю ее белокурые локоны, целуя ее в голову. — Что еще он сказал?

Я не собираюсь рассказывать ей, что он сказал о ней. Как я причинил ей боль. . .это другое. Я не хочу ломать ее, я не хочу резать глубоко. Я просто хочу, чтобы ее тело чувствовало то же, что и я, когда вижу, как она оживает в моих руках. Нет. Причинить ей настоящую боль, такую, которая остается под кожей, — это то, на что я не способен.

— Ничего, — лгу я. — Подслушал, как он болтал с каким-то чуваком в галстуке-бабочке.

— Мистер Симпсон, — выдыхает она. — Как он выглядел? Мой отец?

— Как мешок с дерьмом, который создал что-то прекрасное и не знает, как за ним ухаживать. — Грубая правда слетает с моих уст. — Забудь о нем, Кокберн. Он никто. Но что еще ты скрываешь, Горошек? Годфри сказал что-то о том, что у тебя ребенок.

Ее глаза сужаются, и она делает шаг назад. — Нет. — Она качает головой, борясь со слезами. — У меня нет ребенка.

— Очередная ложь? — Я наклоняю голову вниз, рассматривая ее. Она что-то скрывает.

— Клянусь, я не мать, — тихо заканчивает она, отводя взгляд.

Я делаю движение, продолжая поиски душа, но ее рука скользит по моему животу, останавливая меня. Затем она идет и делает что-то совершенно неразумное. Она обнимает меня. Прямо вверх обнимает меня обеими руками. Я не думаю, что меня обнимали, ну, когда-нибудь? Так что я просто стою, приросший к земле, не знающий, что делать, мои руки болтаются по бокам моего тела. Она сжимает сильнее, пряча лицо у меня на груди, и запах ее кокосового шампуня ударяет мне в нос.

— Мне жаль. И я полностью пойму, если ты покинешь корабль. У тебя поддельный паспорт, у тебя есть битмобиль. Я дам тебе свои деньги. Все твое. Просто пожалуйста. . .Прости меня. Это было раньше.

До того, как мы узнали, что мы больше, чем просто беглецы с одним и тем же расстрельным списком.

Я отталкиваю ее от себя, удерживая ее на расстоянии шага от себя, держа ее за плечи.

— Ты облажалась, — хмыкаю я.

— Я знаю, — бормочет она, но ее подбородок поднят, а в глазах жидкий огонь. Все еще мой чертов боец, готовый сломать несколько костей.

— Но вот в чем дело, Горошек, — я потираю ее расколотую нижнюю губу, ту, что заживает и ломается снова и снова, прежде чем поцеловать сухую корку. —  Ты дерьмовый человек. Ты лгунья, мошенница и ведьма. Ты буря, и ты хочешь навредить тем, кто причинил тебе боль. Ты плохая. А когда ты злишься? Ты еще хуже. Умеешь лгать. Обманывать. Даже, подозреваю, убивать. И я люблю тебя. Я всем сердцем, отчаянно, беззастенчиво влюблен в твою жалкую задницу.

Ее рот открывается, вероятно, потому, что я только что сделал и без того сложную ситуацию еще более взрывоопасной, но я продолжаю, не смущаясь. —  Ты знаешь почему? Потому что ты вытащила из меня смех, как никто другой. Ты заставила меня улыбаться больше за три недели, чем я улыбался за все свои двадцать семь лет. По-моему, достаточно оплаты.

— Ты любишь меня? — шепчет она, указывая на себя, недоверие окрашивает каждый уголок ее лица. Я киваю.

— Да. Я тебя люблю.— Я люблю ее .

— Скажи это снова.

— Я люблю тебя, — говорю я громче, понимая, что ей нужно это услышать.

Нет мамы. Нет папы. Бог знает, где ее брат. Ей это нужно. Она получает это. Я собираюсь дать ей все, что она хочет, прежде чем мы попрощаемся.

Я стираю пространство, которое я создал между нами — я все равно ненавидел это. — Я люблю цыпочку по имени Кокберн, — признаюсь я, — и, что еще более неловко, я люблю девушку по имени Прескотт. Я люблю тебя, Горошек. Я люблю вас, мисс Берлингтон-Смит. Кто еще?

Ее руки обвивают мою шею, наши тела слипаются. Вот эта улыбка. Та красивая, уверенная ухмылка, которую даже Себастьян не смог стереть кулаками и остроконечными ботинками. — Я уверена, что ты можешь придумать несколько других вещей, чтобы позвонить мне. Слова — твоя профессия.

— Я люблю тебя, Горячая Задница. — Я хватаю ее за задницу и сдавливаю, пока она не вздрагивает от боли, и медленно отпускаю, зная, что она сжимается изнутри каждый раз, когда я причиняю ей боль. — Я люблю все в тебе. Загорелые веснушки на твоих плечах, и твой вкус к книгам и музыке, и то, как ты смеешься, эти ангельские светлые волосы, и то, как ты позволяешь мне лизать твою киску, когда знаешь, что у меня был долгий и напряженный день.

Она смеется, но ее лицо искажается в агонии. Мы либо не выберемся из этого дерьма живыми, либо если и выберемся, то пойдем каждый своей дорогой. Я не могу оставаться в штатах, а ей нечего делать в Мексике. Кроме того, я уже знаю ее. Она будет пытаться найти своего брата, копать до тех пор, пока правда не ударит ее чертовой лопатой по ее хорошенькому личику.

Ее руки блуждают по моей груди, и когда она поднимает голову, ее глаза выглядят угрожающе.

— Я скучаю по ощущению, как твой член заполняет все пространство моего тела, — признается она.

— Он тоже скучает по тебе, — выдыхаю я, притягивая ее к кровати и дергая к себе на колени. Она сидит на мне сверху, как будто я Санта, и она застенчивый ребенок, но мои планы на нее — такое дерьмо, которое дети до восемнадцати не должны видеть.

— Может быть, пришло время ему и мне снова собраться вместе. Отпустить часть этого напряжения. Сегодня большая ночь. — Она шевелит бровями. Я похлопываю свое барахло.

— Покажи мне, что у тебя есть.

— Приготовьтесь удивиться, мистер Делавэр. — Ее хриплый голос спускается вниз, целуя меня от горла к груди. Она останавливается, прижавшись губами к моей шее, и толкает меня назад, пока я не ложусь, затем продолжает свое путешествие на юг.

— Только не сосать Делавэра-младшего. Ты ужасно сосешь, — предупреждаю я, когда она расстегивает мои джинсы. Кого я обманываю? Я умираю от желания, чтобы эти розовые снова встретились с моим членом.

Мои джинсы отброшены в сторону, и она осыпает мой пах влажными голодными поцелуями, ее глаза закрыты, и она выглядит огорченной. Это не та боль, которую я хочу, чтобы она испытывала; не та, которую я могу контролировать.

Я играю с ее волосами, любуясь видом под моей грудью. Она не перестает целовать набухшую плоть моего члена, волоча языком и угощая его, как леденец. Это на самом деле очень хорошо.

— Я люблю твой чудовищный член, — вздыхает она, и я стону, опуская голову на плоскую подушку. Ее рука извивается подо мной, и она ласкает мою попку одним пальцем, одновременно массируя мои яйца большим пальцем. Бля.

— На самом деле, я люблю весь этот район.

— Он тоже высоко ценит тебя, — успокаиваю я. Ее рот находит мои яйца. Я так возбужден, что могу ослепить ее струей спермы. Она тратит минуту или около того на их посасывание, медленно облизывая, щекоча, создавая напряжение, которое умоляет о разрядке, прежде чем я дергаю ее и агрессивно швыряю, ее спина врезается в матрас.

— Я люблю, когда ты груб со мной, — продолжает она, но я затыкаю ее поцелуем. — Это напоминает мне Бита. Вот с кем я хотела бы заняться сексом сегодня вечером.

Я откидываю голову назад и смеюсь. Я подыграю, если она хочет Бита. Черт, я тоже скучаю по нему. Он освободил меня от лица, которое отвлекало меня, и превратил меня в объект, как будто я гребаный кролик из Playboy в течение многих лет. Я приподнимаюсь на локте и кладу руку на ее рюкзак на тумбочке, стягивая маску.

— Ты уверена в этом? Нейт был в настроении для медленного, веселого секса. Бит — злой ублюдок.

Она кивает. — У него есть на это веские причины. Ты не отпускаешь его слишком часто. Скажи ему, что я хочу, чтобы он меня уничтожил.

— Сообщение доставлено.

Я слышу хруст резины на моем черепе, когда надеваю маску и располагаю ее так, чтобы мои глаза встретились с ее глазами через крошечные отверстия. Она сворачивается в себя, выглядя испуганной в лучшем виде.

Одной рукой я натягиваю презерватив, а другой дергаю ее за волосы, чтобы поднять. Мой голос, всегда сухой и низкий, но несколько снисходительный, когда он обращен к Прескотт, превращается в нечто чудовищное.

— Ты испугалась?

— Да, — говорит она, затаив дыхание.

— Хорошо. По крайней мере, твои инстинкты все еще под контролем.

Я тяну ее за волосы, пока она не падает на пол, ее колени с громким стуком ударяются о дерево. Я стою над ней, моя эрекция у ее лица. Она скулит от боли, потирая раненые ноги и глядя на меня в поисках дальнейших указаний.

— Сними платье. Не вставая.

Она быстро выходит из него, ее глаза все еще устремлены в пол, она слишком напугана, чтобы поднять глаза.

— А теперь подползи к окну и сядь голой задницей на подоконник. Лицом ко мне.

Она начинает соблазнительно ползти, покачивая бедрами, блестки влаги блестят между ее бедер. Ее киска уже усеяна отросшими волосами. Я надеру ей задницу с рычанием. —Быстрее,Кантри Клаб. У нас есть дела, которыми нужно заняться.

К тому времени, когда она будет ждать меня, широко раздвинув ноги, сидя на подоконнике, прижавшись голым телом к стеклу, а все гребаные соседи будут смотреть на ее молочно-белую задницу, я уже почти готов взорваться. Розовый цвет ее киски скромно смотрит на меня между темно-русым участком. Я шагаю, совершенно голый, если не считать маски, в ее сторону. С каждым моим шагом она сжимается до уменьшенной версии самой себя. Окаменелая. Я люблю это. Я ломаю шею и пальцы, будто готовлюсь к драке. Когда я в нескольких дюймах от нее, я останавливаюсь.

— Ты действительно меня достала, не так ли, Золотая ложка?

Ее взгляд путешествует вверх, и ее подбородок торчит. — Пожалуйста, сделай мне больно.

Я даю ей небольшой момент молчания и предвкушения, а затем делаю это.

Я хлопаю своим членом между ее бедрами, наконец, снова чувствуя себя как дома, и шлепаю ее по заднице хлыстом, который звучит как крик.

Время.

Хотел бы я, чтобы она замерзла прямо сейчас, чтобы она оставалась такой навсегда. Ничто в мире никогда не доживет до этого момента. Я трахаю ее, прислонившись к окну, и смотрю сквозь занавеску ее мягких волос, пока она снова, и снова, и снова стонет имя Бита, впиваясь моими грязными пальцами в ее задницу. Под нашим окном собирается небольшая толпа, несколько мексиканцев, вернувшихся с работы, и двое чернокожих подростков. Один из них засовывает руку себе в штаны, когда мельком видит, как моя девушка мотает головой вбок, обнажая полные розовые губы и длинные ресницы из-под длинных светлых волос. С каждым толчком она бьется в окно, ее шелковистая плоть прижимается к нему, чтобы все могли видеть и восхищаться.

— Блин, — вопит она, касаясь маски, и я чувствую, как моя сперма пробивается к кончику моего члена. Я отбиваю ее руки и ударяю ее головой об окно в качестве предупреждения. — Без прикосновений.

— Но, Бит, — вздыхает она снова, немного расстроенная, ее киска сжимается вокруг меня мертвой хваткой. Она вот-вот взорвется на моем члене. Горошек бьется и брыкается, отчаянно вращая бедрами, ее внутренние поверхности бедер промокают и капают от ее желания получить ту форму меня, к которой она призывает. Никто из нас не отвечает.

— Приведи мне снова Нейта, — умоляет она и впивается в мою кожу, пытаясь содрать маску с моего лица, но я не позволяю ей. Каждая попытка сорвать маску вознаграждается громким шлепком. Она сильно кончает, сжимаясь с такой силой, что мой член почти запирается в ее киске. — Мне нужно сказать Нейту кое-что важное. — Ее рот почти истекает экстазом.

Я жду, когда стихнут наши релизы, бросаю еще один взгляд на нашу аудиторию и срываю ее с подоконника. Она спотыкается о мою грудь и, наконец, снимает маску, чуть не порвав при этом резину.

— Нейт? — ее неуверенность почти заставляет меня смеяться.

Я весь в поту и блаженстве, но я знаю, что мне нужно засунуть свою задницу в этот душ и бежать из этой комнаты, прежде чем полиция прибьет нас за непристойное разоблачение. Разве это не было бы иронично?

— Ага?

Ее лицо борется с удивлением, брови сдвинуты вместе.

— Я тебя люблю. Всего тебя. Твое идеальное лицо. Твою прекрасную душу. Твои мерзкие дела.

— Скажи это, — требую я, собирая ее волосы в конский хвост, который я отпускаю через ее левое плечо. — Еще раз.

Нет мамы. Нет папы. Нет братьев и сестер. Мне это надо. Я понимаю. Я собираюсь взять все, что она готова дать мне, прежде чем мы попрощаемся.

— Я люблю тебя, Нейт Вела. И это пугает меня до чертиков. Почему ты должен был пойти и украсть мое сердце вот так?

Я не отвечаю ей словами. Они не воздадут должное тому, что я должен сказать. Я целую ее сладкие губы, которые только начинают заживать после того, как вчера снова раскрылись. Глубокий поцелуй, совсем не сексуальный. Романтичным или мягким я бы его тоже не назвал. Но это интимно. Лениво. Содержательно. Счастливо. И на нем есть наши имена.

Я тащу ее за собой в ванную, и после быстрого совместного душа мы выходим из комнаты и возвращаемся в дорогу. У нас еще есть несколько часов до шоу, но мы не будем проводить их как сидячие утки в квартире, где люди Годфри нашли нас, а кучка похотливых ублюдков наблюдала, как мы занимаемся сексом. Я останавливаюсь у Walgreens, и Горошек забегает, чтобы купить кое-что для нашей сегодняшней операции. Автоматические двери проглатывают ее, но я все еще вижу это ярко-красное мини-платье, когда она ходит взад и вперед по проходу.

Глядя на нее сквозь затемненные окна, я придумываю план. Что-то, что поможет нам выбраться из зыбучих песков, в которых мы тонем. После того, как я это сделаю, будет еще труднее смотреть в глаза себе, но я должен сделать все возможное, чтобы убедиться, что у нас есть лучший шанс выйти из этого дерьма живыми. Когда Горошек достает шприцы и жидкость для снятия лака, она идет прямо из Walgreens в соседний магазин Dollar. Я бью по рулю и молча проклинаю ее за остановку, о которой она мне не сообщила.

Они думают, что мы мертвы. Никто не знает, чем мы занимаемся , постоянно напоминаю я себе. Но я не знаю этого факта. Желая пощекотать себе нервы, я хватаю рюкзак, который она оставила здесь, чтобы поискать жевательную резинку со вкусом персика. Я нахожу его зарытым на дне ее сумки вместе с чем-то еще, о существовании которого я даже не подозревал. Что-то я даже забыл, что у меня есть.

Я достаю свой красный блокнот и смотрю на него, двигая им в руках, словно это какая-то чертова волшебная палочка. Мой тюремный дневник. Мои слова. Она всегда говорит, что они такие красивые, но это мои отвратительные слова, которые ей не следует произносить.

Она прочитала это? Конечно, она читала. Черт побери. Она знает мою историю насквозь. Ужасные куски и болезненные части. Моя челюсть сжимается так сильно, что почти щелкает и вылетает изо рта. Я даже не замечаю, как она возвращается в машину и падает на свое место в приступе дикого юношеского смеха. Смех быстро стихает, как только она видит дневник в моей руке.

— Дерьмо, — сглатывает она, поворачиваясь ко мне всем телом. Я не смотрю на нее. Я все еще смотрю на свой старый дневник. Нарушение — неподходящее слово для того, что я чувствую. Опозоренный подходит близко, но это все еще не совсем там.

Ее рука сжимает дверную ручку, готовая убежать, но я впиваюсь пальцами в ее бедро.

— Пять секунд на объяснение. Лучше бы это было хорошо.

— Прости, что взяла его без твоего разрешения. Я спрятала его в платье, когда ты вынес меня из подвала ,перед тем как мы. . .

До того, как мы трахались как животные. Она знала обо мне все. И она все еще хотела это сделать.

Я люблю ее.

— Было неправильно оставлять часть себя в этом ужасном месте. Твои слова заслуживают свободы, а не этого грязного подвала. Кроме того… — Она колеблется.

— Что?

— Этот красный дневник заставил меня влюбиться в тебя, — заканчивает она.

Проходит несколько секунд, прежде чем я вручаю ей блокнот и подбородком указываю на нейлоновые сумки, которые она держит.

— Все есть?

Она кивает. — Могу я взять с собой твой дневник, когда мы закончим? Ты все равно собирался бросить его, и я хочу нести твои слова с собой, куда бы я ни пошла, — тихо говорит она, не встречаясь со мной взглядом.

— Бери все, что хочешь. — Я растерянно тру лицо, прежде чем отвернуться. Я тоже это имею в виду. Если бы ей были нужны мои яйца, я бы отдал их в мгновение ока. Но чувак, трудно говорить о дне после того, как наши пути разошлись. — Просто береги его.

— Это твое. Конечно, я сохраню его, — говорит она. Я верю ей.

Во многом она меня уже спасла.

НЕЙТ

Ослепленный всей этой беременностью, я ловлю себя на том, что смотрю на нее, пока она тихо храпит, измученная жизнью. Иисус бля. Эта девушка столько пережила и повидала за свои двадцать пять лет жизни. Ее багаж должен весить около пятисот тонн. Но я с радостью возьму на себя любое дерьмо, которое она носит в своем сердце, если это означает проводить с ней время.

Она хочет, чтобы мы держались вместе. Я тоже этого хочу. Хоть я и знаю это, это не меняет того факта, что мне нужно свалить из штата, из страны до конца недели. Сегодня воскресенье — через день после того, как она убила Себастьяна — и она не выглядит готовой встать с постели. На самом деле, это чертовски преуменьшение. Правда в том, что ее лицо уткнулось в подушку, она плачет, плачет, плачет. Удивительно, но у нее не кончаются слезы.

— Нам нужно встать.

— Я хочу увидеть своего брата.

— Сначала мы убиваем Годфри.

— Нет. Я хочу поехать в Вальехо прямо сейчас.

— Ни за что, Кокберн. Вычеркни эту мысль из головы. Мы не приблизимся к этому месту, пока не прикончим Годфри. Возможно, это подстава. — Это подстава .Она слишком отвлечена горем, чтобы увидеть это. — Собирайся.

— Нет. Мне нужен Престон.

Черт побери.

Я начинаю подозревать, что она на грани депрессии. Я не могу этого допустить. Ей нужна доза адреналина, и, поскольку я не могу пытаться улучшить ее настроение, у меня есть идея получше. Идея, которая может принести нам обоим много пользы, хотя это очень плохой поступок.

— Вставай, блядь. Мы уходим. — Я бросаю ее рюкзак на кровать, в которую она зарылась. Она не реагирует, поэтому я приказываю ей снова. По-прежнему ничего. Я могу понять ее душевное состояние, даже то, что она чувствует. В конце концов, я потерял мать и даже не смог присутствовать на ее похоронах. Но у нас нет времени на ее мысли. Она может дуться сколько угодно, когда мы закончим. Я хватаю ее за руку и дергаю вверх, притягивая к своей груди.

— Ты переживешь, слышишь? — Я рычу ей в лицо. Она не смотрит на меня, просто опустила плечи и позволяет мне проводить ее к двери и в другую машину, которую мы угнали, чтобы замести следы. На этот раз я выбрал Камаро. Для нашего следующего акта нам понадобится что-то быстрое.

Мы едем в Данвилл, двигаемся на восток. В какой-то момент она перестает дуться и поворачивается ко мне. Я вижу, насколько она опустошена, по тому, как ее скулы ввалились, а глаза закрыты. Глаза Прескотт блестели для меня в темноте, когда я каждую ночь спускался в подвал.

— Куда?

— В Блэкхок. — Я переворачиваюсь на заднее сиденье, продолжая вести машину, и вытаскиваю две маски из сумки Walgreens. В этот момент этот чертов мешок может написать о нас гребаные мемуары. — Надень ее после того, как мы пройдем через ворота.

Блэкхок — закрытый поселок, но Прескотт врывается сюда. Она жительница. Вообще-то, я тоже мог бы войти, учитывая, что технически я все еще работаю там. Но нам нужно быть быстрыми, когда мы убегаем, потому что богатые люди очень чувствительны к краже их дерьма.

И я собираюсь украсть какое-то дорогое гребаное дерьмо.

Она трет лицо, поднимает глаза и вздыхает.

— Что ты задумал?

— Ничего хорошего, как обычно.

Я подвергался сексуальным домогательствам в течение нескольких месяцев. Не с такой жестокостью, как с Прескотт, но все же достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее виноватым.

Мы без проблем въезжаем в ворота, и я оставляю двигатель включенным, когда паркуюсь примерно в сотне ярдов от дома миссис Хэтэуэй. Я узнал ее расписание, когда был ее помощником, и я знаю, что сегодня она и Стэн играют в теннис у Симпсонов. К сожалению, мне приходится делать это в солнечное воскресенье, на улицах относительно многолюдно (хотя в сонных кварталах Блэкхок меньше), и будет чертовски весело, если дела пойдут плохо. Я жестом приглашаю Горошка сесть за руль.

— Нам нужно будет ехать быстро. Ты водишь как цыпочка? — Я бросаю на нее укол, любопытно посмотреть, сохранились ли у нее эти инстинкты убийцы.

— Нет, но трахаешься ты точно как телка, — кусается она. Я поворачиваюсь в ее сторону и хватаю свои причиндалы, уже направляясь через дорогу к особняку миссис Хатауэй.

— Ты зависима от этого. — Я шлепаю маску по лицу, хотя это бесполезно. Если миссис Х. дома, она узнает меня за много миль. Последние несколько месяцев она запоминала каждый гребень моих мышц и каждую каплю чернил на моих татуировках. Меня это не беспокоит. Она узнает, что это я, но если мой план сработает, к завтрашнему дню нас уже не будет.

— Ты поймал меня. — Она обнимает руль, коварная ухмылка на ее красивых розовых очках. Это моя девушка . Себ называл ее Диабла, как будто это что-то плохое. Она маленькая дьяволица, но мне нравится ее злая разновидность.

— Сегодня вечером я оседлаю этот член, если ты вернешься с деньгами, — шепчет она.

— Ты справишься, даже если я окажусь в тюрьме. Ты же знаешь, что попытаешься проникнуть ко мне.

С этими словами я поворачиваюсь к ней спиной и иду к дому миссис Хэтэуэй, как будто это место принадлежит мне. У Хэтэуэев есть высокие кованые ворота с золотыми шипами наверху, но я легко пролезаю через них. Я прохожу прямо в дом, входная дверь может быть и заперта, но балконные двери они всегда оставляют широко открытыми. Миссис Хэтэуэй любит, когда на площадке просторно. Мои шаги уверенные и длинные, когда я иду мимо маленьких фонтанов и статуй, разбросанных по ее массивному мраморному полу, поднимаюсь по винтовой лестнице прямо в ее спальню и в гардеробную. Здесь, прямо здесь, она впервые попыталась соблазнить меня. Я три дня работал на новой работе, до усрачки боялся внешнего мира и еще больше беспокоился о том, что могу разозлить своего нового босса. Я узнал, что женское население делится на две части: женщины, которые устали от таких преступников, как я, которые верят, что я изнасиловал бы их, если бы у меня был шанс, и женщины, которых раздражает мое запятнанное прошлое. Меньше всего мне хотелось оказаться с ней наедине в комнате только для того, чтобы узнать, что она попадает в первую категорию.

Я стою посреди ее гигантской гардеробной, рассматривая вишневое дерево стен и ряды туфель, костюмов и платьев. Сделав три шага вперед, я размахиваю картиной, на которой женщина собирает волосы в пучок, и большой железный сейф смотрит прямо на меня.

Привет тебе.

Три удара, это все, что у меня есть. Я помню, как миссис Хэтэуэй говорила мне это, наклоняясь к сейфу, вытаскивая хлыст и несколько кожаных наручников и болтая ими в руках.

— Здесь я храню свои игрушки. — Она соблазнительно улыбнулась, но мой взгляд переместился на огромные стопки денег, сложенные позади нее в сейфе, прямо как в кино. Почему у них было столько денег? Хрен знает, и я определенно не был настолько глуп, чтобы спросить. Но она увидела благоговение на моем лице. Ее взгляд скользнул к загруженному сейфу, и когда он снова остановился на мне, лукавая улыбка сопровождала ее слова.

— Но будьте осторожны, мистер Вела. Если вы собираетесь попытаться что-то украсть, убедитесь, что вы правильно ввели пароль. После трех раз нам со Стэном автоматически звонят по телефону, и местный участковый инспектор вызывается на пейджер. Вот откуда мы знаем, что кто-то, у кого не должно быть доступа к сейфу, не замышляет ничего хорошего. Ты что-то, замышляешь недоброе?

Три удара. Там четырехзначная комбинация, и я просто знаю, что эти два старых идиота выбрали что-то очевидное, вроде даты свадьбы, дня рождения или еще чего-нибудь.

Мой палец в перчатке скользит по кнопке номер четыре, потому что я помню день рождения миссис Хэтэуэй в апреле, когда слышу, как внизу закрывается входная дверь.

Ну, блядь.

Я напрягаюсь, чтобы прислушаться, и слышу топот ног, но это теннисные туфли, так что я не знаю, принадлежат ли они мужчине или женщине.

Если это Стэн, я могу победить его, даже не моргнув.

Но если это миссис Хэтэуэй. . .

Я слышу женский голос, напевающий вместе со свистом, свистом ее дурацкого бассейна, и точно знаю, что это она. Она слоняется внизу и занимается черт знает чем, но скоро будет здесь. В моей голове возникает такая больная, извращенная и идеальная идея, и я делаю самое безумное дерьмо, которое когда-либо придумывал. Сняв одежду, вплоть до всего, кроме трусов, я прыгаю в ее кровать и жду.

И жду.

И жду.

Через десять минут она входит и испускает крик, затем хихикает, а затем хлопает себя по щекам, как идиотка. Головокружение пляшет на ее неуправляемых лицевых мышцах. Теперь она смотрит на мой член, как на святой Грааль.

— Боже мой! Нейт! Где, черт возьми, ты был?

Моя голова подпирается одной рукой, и я бросаю на нее, как я надеюсь, знойный взгляд, потому что я не умею притворяться. Но я знаю, как сделать женщин мокрыми. Даже годы в тюрьме не смогли отнять у меня этого.

— Раздевайся и иди сюда, — резко приказываю я.

Она поворачивает голову к открытой двери и снова поворачивается ко мне, ее щеки пылают. Может быть, это потому, что этим утром она часами играла в теннис, но более чем вероятно, что это потому, что она видит меня без рубашки лежащим на ее кровати.

— Стэн выпивает у Симпсонов. Он вернется минут через сорок. — Еще один смешок срывается с ее губ. Надеюсь, мистер Симпсон и его галстук-бабочка подавятся своими дурацкими девичьими коктейлями.

— Это девять оргазмов. — Мой голос плоский и холодный. — К четвертому ты будешь умолять меня остановиться. А теперь покажи мне те красивые сиськи, о которых я мечтал.

Я похлопываю по плюшевому матрасу. Она осторожно делает шаг вперед, но останавливается, нахмурив брови. Удивительно, но ее лоб не морщится ни на дюйм. Иисус бля. У нее достаточно ботокса, чтобы вылепить ребенка в натуральную величину.

— Где ты был на этой неделе, Нейт? Я пыталась дозвониться.

— Я хотел бороться с этим. — Я встаю с кровати и иду к ней, надеясь, что мои движения не выдадут моего нетерпения. У меня нет времени на это дерьмо. Я поднимаю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Самое глупое, что может сделать мужчина. Я понятия не имею, почему люди это делают. Есть ли что-нибудь сексуальнее, чем смотреть, как грязные белокурые локоны Прескотт становятся грязными и спутанными, зная, что отчасти причина этого горячего беспорядка в том, что я трахнул ее до потери сознания?

— Я достиг своего гребаного предела, миссис Х. Как долго нормальный парень может работать на вас, справляться с вашими ухаживаниями, не ломаясь? Я хотел тебя так сильно, что держаться от тебя подальше было единственным, что я мог сделать, чтобы бороться с этим. Пока не понял, — говорю я и делаю еще один шаг к ней, мои глаза превращаются в щелочки, а моя ладонь касается одной из ее щек. Она прижимается к ней. Такой долбаный гопник. Как будто отбираешь конфету у ребенка. — Я понял, что хватит бороться. Я хочу этого так же сильно, как и ты. Теперь скажите мне, миссис Х. Как. Бы. Ты. Хотела. Трахнуться?

Ее лицо покраснело до свеклы, и она падает на колени, ее большие пальцы цепляются за мои боксеры. Неприятная дрожь пробегает по моему позвоночнику. Конечно нет. Этот мальчик принадлежит одной цыпочке, которая сейчас сидит в дурацкой машине и ждет, пока он вернется с кучей денег.

— Детка. — Я сжимаю ее волосы и отдергиваю ее лицо от моего барахла. Мой член такой мягкий и незаинтересованный. Как она может не заметить? — Мы так долго ждали. Я хочу всю гребаную сделку. Принеси мне кнут и наручники. Я покажу тебе, как хорошо провести время.

Со скептицизмом, играющим на ее лице, она медленно поднимается на ноги, ища меня глазами. Все, что она видит, — это коварная ухмылка, и мое сердце замирает, когда я молюсь, чтобы она не увидела маску Гая Фокса, которую я спрятал под одежду. После долгих мучительных секунд она поворачивается к шкафу и картине. Я иду по ее стопам, зная, насколько она сверхчувствительна к моим движениям.

— Почему ты следуешь за мной? — Ее тон дрожит от волнения. Ее подозрительность перерастает в ее желание. Это необходимо исправить. Я держусь на приличном расстоянии от сейфа, чтобы не наброситься на нее, когда она его откроет.

— Я хочу приковать тебя наручниками к вешалке для галстуков старика и трахнуть тебя, прижавшись к его костюмам, пока ты будешь выкрикивать мое имя. Проблема?

Она улыбается через плечо. — Ты болен, ты знаешь это?

— Ты скоро узнаешь, насколько, милая.

Она набирает код от сейфа, и я неукоснительно следую за ее пальцами. 4.5.2.9.

4.5.2.9.

4.5.2.9.

4.5.2.9.

Я мысленно повторяю эту комбинацию, как гребаная канарейка , шлепая по ней цепляющим звоном, и смотрю, как она достает из сейфа наручники и отдает их мне.

— Руки вверх, к стойке. — Я подталкиваю ее к левой стороне туалета, и она делает, как ей говорят. Ее запястья прижаты к стойке, я приковываю ее наручниками достаточно туго, чтобы она едва могла раскачиваться из стороны в сторону, ее тело было вытянутым и прямым, ее ноги едва касались пола. Я хмурюсь, тут же покидая ее личное пространство и качая головой.

Она беспомощна, заперта в клетке и привязана к стойке для галстуков. Я разворачиваюсь и иду обратно к сейфу.

— Господи Иисусе, Нейт! Что за черт? — Голос у нее низкий, но панический.

— Извини. — Я обрушиваю половину ее шкафа и бросаю дерьмо на пол в поисках чего-нибудь, во что можно запихнуть все бабки. — Я никогда не планировал брать у тебя ни пенни, которые я не заработал. Это не входило в мои намерения. Увы, дерьмо случается. И когда оно случается. . . — Я вбиваю цифры уверенными пальцами: 4.5.2.9. Дверца серебряного сейфа открывается, и вся наличность улыбается мне в ответ, словно тоже рада меня видеть. Я возвращаюсь в спальню, одеваюсь и возвращаюсь за наличными, запихивая их в одну из ее больших сумочек, в свои боксеры, в карманы — везде, где могут поместиться сто купюр. — Скажем так, я благодарен за помощь.

— Помощь! Какая помощь?! Нейт! Вернись сюда прямо сейчас! Ты не можешь сделать это! Стэн убьет меня, если увидит меня такой. Как я объясню ему это?

Я делаю паузу и снова смотрю на нее, как будто обдумывая вопрос. Она пытается вывернуться. — Это очень хороший вопрос. И это не моя гребаная проблема.

— Ты, ничтожество! —  Она качается из стороны в сторону. — Ты всего лишь глупая служанка в плавках, — выплевывает она.

— Ага, — я хватаю смехотворную сумму наличных и запихиваю их себе в штаны, — тот факт, что ты привязана к гребаной стойке для галстуков менее чем через четыре минуты после того, как зашла ко мне в спальню, тоже не позволяет тебе претендовать на звание самого умного человека в мире. Повеселитесь, объясняя это своему мужу, миссис Х.

Я бегу обратно через улицу в маске, мое тело отяжелело от денег, которые я спрятал черт знает куда. У меня между задницами долларовые купюры? Чертовски верно. Меня ждет угнанная машина, двигатель завелся, а за рулем сидит Горошек, очки на кончике ее носа. Она смотрит на то, что раньше было ее домом, но снова переключает свое внимание на меня, когда я проскальзываю на пассажирское сиденье и приказываю: — Убирайся отсюда, быстро.

Мы мчимся по окрестностям, каждая миля, которую мы проходим между машиной и домом Хэтэуэй, немного ослабляет мою панику. Когда мы пересекаем ворота, она петляет из богатого Данвилла, из города, из региона, двигаясь на север, в сторону Сакраменто. Хорошая идея. Нам нужно лететь низко до вечера.

— Твоя молния, — говорит она, мельком взглянув на мои джинсы, пока маневрирует в машине. Надо отдать ей должное — за рулем она классная. Ездит как Диабла и выглядит гораздо комфортнее в крошечном ограниченном пространстве спортивного автомобиля, чем я. — Ты расстегнут. Пожалуйста, просвети меня, почему твой член вышел поздороваться в доме миссис Хэтэуэй.

Я сохраняю невозмутимый вид и небрежно закрываю молнию, прежде чем начать вытаскивать стопки и стопки стодолларовых купюр, которые мне нужно пересчитать.

Там, где я ожидаю, что она будет в восторге, она молчит. — Ты что-нибудь с ней делал? — Ее голос дрожит.

Я кладу все купюры себе на бедра и начинаю считать. — Этот член отдает честь только тебе, кексик. Даже не прикасался к ней. Вообще-то, это было бы ложью. Я привязал ее к вешалке для галстуков.

Она фыркает, делая разворот посреди города, которого я не знаю. Мы просто едем дальше, удаляясь от места преступления. Я откидываюсь на свое место и тихо считаю, мои глаза выпучены, пока я продолжаю добавлять новые цифры к числу.

Шесть тысяч. . .восемь тысяч. . Неудивительно, что это было так чертовски тяжело для моего тела. Сколько денег Стэн Хэтэуэй хранит в своем сейфе?

— Она прикасалась к тебе? — Я слышу, как Прескотт спрашивает с места рядом со мной. Я до сих пор бормочу цифры, отвечая: — Я так не думаю.

— Ты так не думаешь или знаешь? — она давит. Моя голова взлетает вверх.

— Проблема, Кокберн?

Она кусает внутреннюю часть щеки, быстро постукивая пальцами по рулю.

— Я ненавижу не знать, что там произошло. — Она приподнимает одно плечо, выглядя при этом чертовски очаровательно. Мне нужно пересчитать еще несколько стопок банкнот, но я уже на четырнадцати тысячах долларов.

— Я добрался до сейфа, она зашла ко мне, поэтому мне пришлось действовать быстро. Я разделся до боксеров и стал ждать ее. Делал вид, что соблазняю ее. Я не трогал ее. Я привязал ее к стойке, схватил деньги и пошел обратно к девушке моей мечты, которая ждала в машине, кормя себя бесполезными страхами. Понятно?

Наконец она расслабляется, делая глубокий вдох. Она ведет себя как милая, ревнивая подружка. Непрошенное желание, чтобы она была всем этим, пронзает меня изнутри.

Я хочу относиться к ней как к девушке. Хотел бы я отвезти ее в ближайший ресторан или даже в автосалон, но слишком рискованно выходить из машины или даже ненадолго остановиться в сети фаст-фудов. Особенно сейчас, когда за нами гонится не только Годфри, но и, скорее всего, полиция. К настоящему времени они, вероятно, выяснили, что я нарушил условно-досрочное освобождение, украл у моего предыдущего работодателя и, возможно, даже связали меня с делом об убийстве Себастьяна Годдарда. Все дело во времени, и с тех пор, как я пропал без вести, произошло много дерьма.

Как по сигналу, мы проходим мимо цифрового рекламного щита, и когда я вижу свое лицо, смотрящее на меня с панели, я задыхаюсь от самого воздуха, которым дышу.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ФБР

ЗА НАРКОТИЧЕСКИЙ ЗАГОВОР

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ДО $25 000

Я теряю равновесие и моргаю в изумлении. Наркотики? Какие наркотики? О каких гребаных наркотиках они говорят? Я даже дурь не курю.

Годфри.

Меня разыскивает чертово ФБР, мое лицо расклеено на рекламных щитах, наверное, по всей этой части штата, из-за Годфри.

Жизнь теснит меня.

— Останови машину, — приказываю я Прескотт, чье лицо стало бледнее мела. Она тоже это видела.

Горошек вертит головой из стороны в сторону, пытаясь убедиться, что съехать на обочину безопасно. Я бью кулаком по консоли.

— Остановись, Прескотт.

Когда она это делает, я открываю пассажирскую дверцу, выбираюсь из машины и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха. Все преследуют меня. Нас. А я? Я знаю, с чем сталкиваюсь. Жизнь в тюрьме или смерть. Но Горошек, она не заслуживает такой дрянной жизни. Нам нужно выбраться из этого места как можно скорее.

Наклонившись, положив руки на колени, я делаю глубокий вдох и чувствую, как ее рука ласкает мою вспотевшую спину.

— Я люблю тебя, — это все, что она говорит. Я задерживаюсь на несколько мгновений, прежде чем повернуться к ней лицом.

Если мы честны, почему весь этот мир так несправедлив к нам?

— Все идет к дерьму, — выдавливаю я.

— Но мы все еще идем туда с тобой. Хорошее путешествие, если хочешь знать мое мнение. — От ее улыбки мне снова хочется дышать регулярно, и я пытаюсь. Эта девушка имеет дело с пропавшим братом, отцом-неудачником, пропавшей без вести матерью и насильственным абортом. И она все еще улыбается. Для меня.

Я выпрямляюсь и обхватываю рукой ее плечо, прижимая ее к своей груди.

— Кокберн… — начинаю я.

— Я знаю, — говорит она, перебивая меня. — Мы не можем позволить себе оставаться здесь. Сегодня вечером мы заберем Годфри, затем поедем в Вальехо, чтобы увидеть Престона, а затем первым же рейсом отправимся в Лондон, чтобы разобраться с Кэмденом. У нас достаточно на билеты, верно?

Престона нет в Вальехо, гортанный крик щекочет мне горло, я готов выпрыгнуть, но я только киваю. — Более чем.

— Хорошо. Нейт?

— Ага?

— Мы выбираемся из этого.

— Готов поспорить на свою гребаную задницу.

— Обещай мне.

— Обещаю.

— Я тебя люблю.

— Я тоже чертовски люблю тебя, Малышка Кокберн.

НЕЙТ

Десять минут спустя, мальчик официально теряет свое дерьмо.

Черт возьми. Я иду внутрь, и если я умру, по крайней мере боль от осознания того, что она не выжила, уйдет. Мертвые не чувствуют. Призраки не могут быть преследуемы.

Я не знаю, как мне удалось продержаться больше секунды, зная, что она может быть в опасности. То, что длилось, наверное, всего десять минут, казалось гребаным веком.

Да, оружие для слабаков, но когда дело доходит до жизни Кокберна, я не смелый. Я киска. Я могу рискнуть собственной жизнью. Взять пистолет, который мы украли у Себастьяна, и разобраться самому. Но Прескотт? Я использую все грязные уловки в книге и вне ее, чтобы убедиться, что она в безопасности.

Я считаю пули в пистолете, прежде чем войти. Шесть патронов.

Шесть. Это значит, что по крайней мере с некоторыми из них мне все равно придется справиться кулаками. Первые двое, кто спустится, — это Арийские Братья, стоящие у входной двери. Я никогда не использовал пистолет, но моя цель хороша. У меня твердые руки и умение делать все, что связано с насилием.

По всей видимости, выстрелы слышали люди из соседних домов. На тупиковой улице Годфри всего два дома, и, судя по тому, что они позволяют банде преступников торчать здесь часами, не вызывая полицию, есть шанс, что у меня будет немного больше времени, чтобы собраться с мыслями. Может быть, в это время года их нет дома, этих богатых ублюдков. Вот чертовски надеюсь.

Я врываюсь в дом, и ко мне бегут еще два придурка с кулаками и ножами.

Бум. Бум. Ушел.

— Горошек? — кричу я, оглядывая открытое фойе. С этого ракурса мне видна большая часть кухни, и она пуста. Я прыгаю по лестнице, поднимаясь по две за раз, мои квадрицепсы горят.

— Прескотт! — Я толкаю, пинком открывая первую дверь в коридоре. Пусто.

— Кексик? — Мой голос срывается. Из дальнего угла коридора появляются еще два Арийских Брата, и я сразу их сбиваю.

У меня кончились пули, но мне плевать.

— Попробуй пнуть что-нибудь, пошуметь, — подсказываю я ей.

Если она мертва, я сожгу весь этот дом со мной внутри. Но это не так. Она жестче, чем Годфри, а он даже не знает об этом.

Может быть, он узнал.

Я уже собираюсь пнуть дверь второй комнаты, когда она распахивается, и я инстинктивно делаю шаг назад, но вижу лицо любви всей моей жизни, смотрящее на меня. С широко раскрытыми глазами, потрясенная и дрожащая. . .но здорова и все еще стоит.

Хвала Господу.

— Господи, черт возьми, Кокберн. Почему ты мне не ответила?

— Я побежала и спряталась в его туалете, когда услышала выстрелы, — бормочет она и бросается мне в объятия. Я заключаю ее в удушающие объятия, которые, надеюсь, склеят ее снова. Когда мы отрываемся, я провожу пальцами по ее лицу, носу и рту, затем прикасаюсь к ее волосам. Делаю инвентаризацию, убеждаюсь, что все на месте. — Где Годфри? — Я спрашиваю. Она делает шаг в сторону, и я вижу его на полу, его гавайская рубашка порвана на шее. Она убила его своими руками.

— Оружие для слабаков. — Она ухмыляется, прижимаясь своим горячим сладким ртом к моему, и мне хочется трахнуть ее прямо здесь, на полу, но с этим придется подождать.

— Пойдем, — я хватаю ее за руку. — Нам нужно пересмотреть этот закон об оружии. Если увидишь, что кто-то идет, стреляй в него. У нас нет времени, и у меня нет пуль. — Я указываю на пистолет, который она сжимает.

Спустившись по лестнице, она останавливается у первой ступеньки лестницы, берет меня за рукав и вытирает перила.

— Отпечатки пальцев? — Я спрашиваю. Она кивает. Я хватаю одного из нацистских ублюдков, лежащих замертво у подножия лестницы, и бьюсь об него головой. Кровь брызжет на перила. — Это покроет все.

Мы выбегаем из дома и садимся в машину в рекордно короткие сроки. Когда я завожу двигатель, моя девушка говорит мне: — У нас еще одна остановка. Лондон, Англия.

— А как же Вальехо? — Я спрашиваю.

— Престон с Кэмденом. — Она улыбается. — Я чувствую это. Кроме того, ты прав, если он в Вальехо, я могу вернуться за ним, когда мы больше не нужны.

Я наклоняю воображаемую шляпу вниз.

Поездка в Сан-Франциско проходит так быстро, что мы едва успеваем перевести дух.

Моей малышке осталось склеить последний кусочек, прежде чем ее душа снова станет целостной. Я намерен помочь ей всем, чем смогу.