Так получилось, что я приехал в командировку в американский университет и застрял в Америке на долгие годы. Несколько лет я не мог выбраться в Россию, дочки приезжали в гости сами, а дела мешали летать за океан. Скучал ли я по любимой Москве? Да, скучал – ведь там прошла моя юность. Скучал по моей квартире, что напротив скульптуры «Рабочий и колхозница». Скучал по друзьям, по родному языку. И вот однажды раздался звонок:

– Папа, я выхожу замуж!

– Понял, вылетаю.

И я вылетел. День, когда самолет приземлился в Шереметьево, стал днем, когда родилась идея написать «Российские этюды». Я стал много путешествовать по России – на поездах, машинах, на яхте с моим другом. Впечатлений было много. Радостных и грустных. В одну книгу эти впечатления не поместились, и я надеюсь, что получится серия. Начну свой рассказ с зимней поездки в Москву в 2011 году.

В книге описывается, что автор иногда курит, выпивает и часто думает о женщинах. Минздрав и автор предупреждают, что первые два пункта опасны для здоровья.

Мы пролетали над Тверью, когда пилот объявил о скорой посадке. Главная стюардесса, путаясь в русских и украинских словах, грозно предупредила, что туалеты закрываются, нечего нам шастать по салону и пользоваться электронными приборами. Все испуганно сели на места, притихли и стали смотреть в окна. Под нами проплывали покрытые ледяной коркой леса, белели заснеженные озера, около озер сурово стояли замки из темно-красного кирпича. У каждого замка была сторожевая башня – там, наверное, сидели наблюдатели и контролировали передвижения врагов. Черепичные крыши замков сверкали в лучах восходящего солнца, как медали «За отвагу в девяностые».

Потом показалась Москва. Над ней желтый туман, из тумана торчала Останкинская башня, несколько «точечных застроек» и множество труб, из которых бодро валил серый дым.

– Красиво! – сказал я соседу.

Сосед не пошевелился. Весь полет он просидел с «айподовскими» затычками в ушах, и все мои попытки узнать, зачем он летит в Москву, окончились неудачей.

Самолет плюхнулся на полосу, взревели двигатели в реверсном режиме, мы покатились между сугробов к аэровокзалу.

– Во, сколько снега! – сказал сзади женский голос.

– В Нью Йорке снегопад был сильнее, но там сразу убрали весь аэродром, а тут только полосы и рулежки, – пробурчал мужской голос.

– Совсем ты Родину не любишь! – сказал женский голос и явно обиделся.

Пограничник с подозрением полистал мой новенький российский паспорт, хотел что-то сказать, но передумал, шлепнул печать, сунул паспорт в окошко и махнул рукой: проходи, не задерживай очередь! Я понял, что других приветствий не будет и пошел за чемоданом.

Чемодан приехал быстро, все было цело, даже скрепка, которая заменяла мне ручку на молнии.

– Да, это не Италия! – пробурчал я.

В Италии мои чемоданы приходили на третий день, совершив за это время пару кругосветных путешествий.

Я пошел через зеленый коридор. Ну почему я всегда внушаю подозрение людям в форме? Из всех пассажиров нашего рейса только меня выдернули таможенники и заставили поставить багаж на просвет. Я заволновался за многочисленные бутылки коньяка, которые предательски булькали в чемодане, но к коньяку таможенники отнеслись с пониманием и махнули на меня рукой.

Окраины Москвы стали похожи на окраины Милана, Рима, Нью Йорка и множество других городов. Даже магазины были такие же. Я вынул было камеру, но потом убрал и задремал. Единственное отличие Москвы от Европы и Америки заключалось в сером налете на всех автомобилях. Даже на дорогих и очень дорогих. Но ведь должна Москва чем-то отличаться от замшелого Запада.

Когда мы пересекли кольцевую дорогу, то меня удивило количество магазинов и ресторанов на квадратный метр городской территории. Это же сколько народа занято в торговле? И где они находят столько покупателей и любителей покушать? И как эти любители умудряются запарковать свои машины около таких заведений? Потом я нашел ответ на последний вопрос. Вообще многое до меня доходило с трудом, хотя я считаю Москву своим родным городом, в котором я раньше знал почти всё и всех.

Какое счастье, что есть квартиры, дух которых не тронут временем! На книжных полках стоят книги, стоявшие там и двадцать лет назад. На стенах висят картины, на которые я смотрел, забегая сюда раньше на секунду попить чая и быстренько обсудить пару мировых проблем. И еще диван. Он скрипел еще во время перестройки и продолжает скрипеть в период инноваций и модернизаций. А настольная лампа на столе как не работала много лет назад, так до сих пор и не работает, несмотря на появление сотовых телефонов и Интернета.

В этих квартирах меня помнят, любят и всегда ждут.

Когда я пытаюсь предложить изменить обстановку, то на меня смотрят изумленными глазами и спрашивают: «А зачем?»

В таких квартирах я веду себя, как слон в маленьком кафе. В одной из них я умудрился за полчаса сломать стул, телефон и еще что-то. Я забыл, что на спинку стула нельзя облокачиваться, а телефон надо брать осторожно и нажимать определенные кнопки, а не что попало.

Из окна моей квартиры видна скульптура «Рабочий и колхозница». Она и раньше была видна, но по-другому. Колхозница заслоняла своим бюстом полнеба, а теперь эта парочка стоит высоко на постаменте, который уехал ближе к проспекту Мира, и сейчас мне хорошо видны только задние части колхозницы. В квартире стало светлее, но некому сказать доброе утро, когда продираешь глаза от стука трамвайных колес под окнами.

В моей квартире живет старшая дочка. Она проводит для меня ознакомительную экскурсию. Общий принцип твоей жизни в этой квартире очень простой:

а) ты не должен пытаться наводить порядок;

б) ты не должен переставлять вещи и мебель;

в) ты должен помнить, что тут есть все, что надо для жизни, это все лежит на расстоянии вытянутой руки.

Дочка живет реальной и виртуальной жизнью одновременно. И все в этих жизнях у нее лежит на расстоянии вытянутой руки.

– А где мой архив? – интересуюсь я.

– Протяни левую руку и нащупай белую пластиковую коробку.

– А где градусник?

Мне излагается краткая инструкция по поиску градусника. Для меня это звучит, как поиск смерти Кощея Бессмертного: над морем утка, в утке яйцо, в яйце иголка…

Мне дают сотовый телефон и объясняют, как он работает. Я киваю с очень умным видом. У меня часто бывает такой умный вид, что многих вводит в заблуждение.

Холодильник мне показался пустым, я собираюсь бежать в магазин. Меня останавливают и начинают все объяснять. В конце объяснения я понимаю, что у холодильника есть четвертое измерение, и все продукты, которые мне могут понадобиться, находятся в этом измерении. Вообще все, что окружает мою дочку, имеет налет мистики. Она уникальный специалист по переводу англоязычных компьютерных игр на русский язык. И еще она переводчик и писатель, ее миры – это сказочные миры, где живут маги и прочая нечисть. При слове «писатель» она морщится – это ее хобби. Мне давно хочется написать с ней совместный рассказ, но она рассказывает про свое расписание на ближайшие месяцы, где для этого рассказа только маленькая временная щелочка. Но у меня теплится надежда на использовании магии, дочка загадочно улыбается и просит проводить ее до машины.

Ее машина стоит в подземном гараже перед домом. Она показывает пропуск дежурной, которая молча нажимает кнопку для открывания двери. Дежурная делает это с таким видом, как будто открывает дверь своей квартиры для пришедших грабителей.

– Чего это она такая? – интересуюсь я.

– А почему наше появление должно быть поводом для радости? – удивляется дочка.

И в самом деле, чего это я решил, что моя помятая физиономия должна вызывать радость у уставшей женщины?

Я отказался от всех приглашений, никому не хочу звонить, хочу просто лежать, смотреть в окно, из которого льется желтый свет, и слушать ночные звуки. Я поворачиваю голову и смотрю на полки, на корешки книг, где описаны чудеса и сказочные страны. Раньше там стояли книги по физике и математике. Мне непривычно в таком окружении, кажется, что книги вот-вот раскроются, и их странные герои окажутся в моей комнате.

Глухо застучали трамвайные колеса. Это убийцы берлиозов уползают спать в свое депо. Если приподнять голову, то видна монорельсовая дорога. По ней почти беззвучно ползет пустой вагон. За стенкой слышатся звуки жизни.

– Если позвонят в дверь, то спрашивай кто там, – давала мне инструкции дочка. – Это из-за клиентов соседок.

– Раньше там жил гроссмейстер.

– Теперь там живут две проститутки.

В квартире напротив жил мой приятель, который начинал и бросал множество бизнесов. Теперь там живет семья узбеков.

Я лежу и слушаю звуки большого дома. Кто-то ходит в квартире наверху, кто-то многократно спускает воду в туалете, кто-то принимает душ, кто-то приехал на лифте. На улице под окнами парочка выясняет отношения. Отношения сложные и требуют длительной беседы. Эту беседу слушает весь дом. Наконец все затихает, и только тени веток старого тополя колышутся на потолке.

Младшая дочка выходит замуж и уезжает в Белгородскую область. Это тот редкий случай, когда из Москвы уезжают, а не приезжают. Младшая – худенькая голубоглазая блондинка. Никакой физиономист не определит, что она скоро будет кандидатом наук и уже является крупным специалистом по иммунологии. Я так пишу не потому, что у нее красный диплом, а потому, что девчонки-однокурсницы приводят к ней своих родителей на обследование.

В ЗАГСе все проходит, как много лет назад. Только свидетели больше не нужны. Меня это удивило. Тут так много перенесено из американской жизни, а там свидетели нужны. Ладно, не моего ума это дело. Я достаю фотоаппарат и начинаю снимать новобрачных. Рядом стоит профессиональная фотографиня. Ее никто не приглашал, она сама пришла. Фотографиня командует, как нужно встать и куда смотреть молодым. Я стою рядом и непрерывно нажимаю на спуск камеры. Фотографиня недовольно на меня косится.

– Слушай, ты бы шел отсюда и не мешал работать! Вот я закончу и щелкай хоть до утра.

Я киваю, отхожу в сторону, наблюдаю работу фотографини и думаю, как она будет впаривать свои фото дочке. Я бы на ее месте не рисковал. У врача, через руки которого прошел не один десяток бомжей, рука тяжелая, а язык отточен.

Жених мне нравится. Спокойный парень, который обожает невесту и заранее прощает все ее выкрутасы. Из ЗАГСа он выносит невесту на руках. Перед этим я рассказал ему про неразрешимую проблему: как пихать невесту в машину – головой вперед, или ногами вперед? Перед машиной он останавливается, долго смотрит на открытую дверь и ставит невесту на землю. Дескать, дальше ты сама что-нибудь придумай. Я мысленно ему аплодирую.

Я знаю, что после ЗАГСа невеста превращается в молодую жену, но невеста такое приятное слово, что все гости только его и используют.

Перед поездкой по городу мы заходим в ресторан для подкрепления организмов и первой выпивки. Я смотрю, как невеста лихо командует официантами и понимаю, что дочка уже выросла.

В автобус набиваются однокурсницы с мужьями и коллеги из больниц, где работала невеста. Я смотрю на щебечущий цветник и у меня зарождается подозрение, что в медицинские институты и в модельные агентства набор проводится по одинаковым критериям. Я всех фотографирую, но замечаю, что муж одной из красавиц все время получается не в фокусе.

– Так и должно быть, – объясняют мне. – Ведь он из «альфы»!

На Красной площади показалось, что я попал в какой-то непонятный мир. Вокруг люди, которых я не знал еще два часа назад, но которые уже стали друзьями. Снег падает на мокрую брусчатку, Спасская башня сияет в ночном небе, рядом аляповатый собор Василия Блаженного. Очень серьезные Минин и Пожарский заняты своими делами, а еле одетая дочка может простудиться. И все это со мной, все это в реальной жизни, это нельзя выключить или остановить, это надо пройти. Мы идем к ГУМу по мокрым камням, я что-то фотографирую, у меня откуда-то появились силы, я уже не хочу спать, меня уже не пугают бутылки, стоящие где-то на праздничном столе. А недавно я ехал в такую-же погоду на своем «клопе», но это было так далеко, за большим холодным океаном. Странно все это.

Свадьба проходит дома. С ужасом смотрю на стол, который прогибается от блюд. Я ведь сел на диету. Потом я смотрю на врачей, которые уплетают за обе щеки то, чего следует остерегаться.

– Ты не бойся, – говорит соседка. – Мы тут все врачи, если что – откачаем!

Кто-то пятый раз заводит марш Мендельсона.

– Алё! – говорят ему. – Может хватит?

– Пусть наслушаются так, чтобы второй раз жениться не захотелось!

Меня понесло. Я что-то болтаю, делаю всем комплименты и рассказываю случаи из жизни.

– Блин, за ним записывать надо, – сокрушается кто-то.

В подъезде, где гремит свадьба, живет мой старый приятель, с которым мы вместе работали. Он заходит в гости, но за столом нам поговорить невозможно. В квартире большая прихожая, на полу лежит ковер. Мы усаживаемся под книжными полками, расставляем тарелки, стаканы и бутылки.

– За здоровье молодых!

Рядом присаживается долматинец Джо и внимательно на нас смотрит.

– Хорошо сидим! – говорю я долматинцу.

Он облизывается и лает. Мы выпиваем и за его здоровье тоже.

Это не дневник поездки. Это записки в моем дурацком стиле, когда я вырываю картинки из прошлого, тасую их, выбираю удачные, потом оставляю те, что можно показывать всем. Есть картинки личные, грустные, с людьми, которые не хотят публичности. Есть картинки с милыми мне людьми, но у которых я не спросил разрешения их показывать. Эти картинки я спрятал, но пусть это никого не огорчает. Картинок и строчек много. Хотя я ничего не пишу между строчек, но многие там тоже что-то читают. И если вы сделаете какие-то выводы, читая между строчек, то это будут ваши выводы. Я там ничего не писал. Я вообще не делаю выводов и обобщений в своих заметках. Это просто картинки, которые увидел человек, любящий Москву.

Фотографий я сделал около тысячи. Но художественных почти нет. Я просто снимал места, которые меня чем-то привлекли. У меня много снимков совсем неприглядных мест, которые есть в каждом большом городе. Но эти места, где я бывал, они мне дороги даже в таком виде. О чем-то я писать не буду по разным соображениям. Отнеситесь к этому с пониманием.

Я стою на Пушкинской площади и чего-то не понимаю. Потом до меня доходит – памятник Пушкину не такой большой, каким я его представлял. Может я вырос? Это вряд ли. Потом доходит. Рядом стоят здания, затянутые тряпкой с рекламой косметики. Пушкин просто теряется на фоне бутылки с одеколоном.

Мимо проходят люди, они не смотрят друг на друга, не улыбаются при встрече. Да, погода, конечно. Вроде день, но небо пасмурное, темное. Идет снег, скользко, сыро. Я делаю несколько снимков и иду по Бронным улицам к Патриаршим прудам. Кое-где попадаются новые здания, какие-то дома приукрашены и надстроены. Мне многое не нравится, но опять же – это не моего ума дело. Кто строил – тому, наверное, нравилось. Я вот много чего пишу, кое-кому это не нравится, но они же молчат, и я буду помалкивать.

На прудах каток. Я стою и тихонько радуюсь за тех, кто нарезает круги по мягкому льду. Это какой-то классический каток. Падает снег, тишина, скользящие пары, счастливые дети. Вокруг старые дома, заснеженные деревья. Я вижу этот каток впервые, но такое чувство, что я не просто смотрю, а вспоминаю. Вспоминаю десятки фотографий и картин с этим катком. Я хожу вокруг пруда, что-то щелкаю, но понимаю, что шедевра не получится. Слишком много у меня эмоций. У фотографа должно быть холодное сердце, а не горячее, как у товарища Дзержинского.

– Ну что тебя так тянет в эту квартиру? – спрашивали меня. – Ну да, Булгаков там немного пожил и описал ее в своем романе. Но ведь там ничего не происходило.

Как неправы эти люди! Неужели они забыли старый анекдот, так популярный в Иерусалиме? «Да, царь Давид возможно похоронен в другом месте, но сюда приходят столько людей, и они так молятся, что Давид давно сюда перебрался!»

Знаменитая квартира 50 притягивает тысячи людей. Почему? Я стою в подъезде и внимательно читаю надписи на стенах. Мастер мало кого волнует. Маргарита интересует только в связи с Воландом. Вообще пишут, в основном, про Воланда и его свиту. Вот кто-то утверждает, что Воланд есть и на всякий случай добавляет, что любовь тоже есть. А вот кто-то не удержался и написал, что кот Бегемот теперь живет у него. Кого-то потрясло, что женщинам надо предлагать чистый спирт. «У каждого свой трамвай», – философствует неизвестный автор. «Я ведьма и очень этим довольна!» – солидарна с Маргаритой какая-то незнакомка.

И что вы думаете? После сотен таких откровений, которые периодически закрашиваются противной зеленой краской, Воланд со своей свитой никогда сюда не заглянет? «Воланд, я жду тебя!» – пишет кто-то в отчаянии. Неужели Воланду неинтересно посмотреть, кто так его ждет?

В доме живет местный «Швондер». Он идейно-убежденный борец с музеем. Это он пытается выбросить экспонаты на улицу, это он замазывает краской вопли поклонниц Воланда. «Тут и так было полно всякой нечисти, – говорит Швондер. – А теперь, как музей открыли, то вообще прохода от них нет!»

Я поднимаюсь по длинной лестнице и прислушиваюсь. Внизу кто-то хихикает. Воланд так не хихикал, и я смело оглядываюсь. Две девушки читают на стене признания очередной Маргариты и явно хотят добавить что-то свое сокровенное, «маргаритовское».

В квартире я надел синие бахилы и отправился по комнатам. Там были собраны булгаковские вещи и просто вещи двадцатых годов прошлого столетия. Ничего особенного я в этих комнатах не чувствовал и вскоре вернулся в точку, откуда начал осмотр. И вот тут произошла первая непонятность. Я стоял в небольшой комнате, смотрел на письменный стол с пишущей машинкой и понимал, что я все забыл. Комнаты как-то промелькнули в сознании, не оставив ни малейшего следа. Я снова пошел по квартире, тщательно фотографируя все, что видел. В одной из комнат стояли девушки, которые хихикали на лестнице. Они хотели сфотографировать друг друга на фоне старого буфета, но явно пребывали в растерянности.

– Мне кажется, что в этой комнате мы уже были! – сказала одна из них.

– Этого не может быть! – сказала вторая. – Мы же шли все время вперед. Давай фотки посмотрим.

Я не стал дожидаться результатов анализа и прошел на кухню. То, что стояло там на полках, было знакомо. Такие же примуса, кастрюли и бокалы из синего стекла были в бабушкином доме. Меня заинтересовала дверь, которая вела в никуда. За дверью был пустой шкаф, но если постучать по стенам, то можно было услышать звуки, характерные для огромного пустого пространства.

Что-то меня в этой квартире беспокоило, и я поспешил оттуда уйти. Во дворе стоял знаменитый трамвай 302 БИС, поставленный на резиновые колеса и готовый повозить желающих почувствовать то, что чувствовала девушка-комсомолка, отрезая голову Берлиоза.

Уже в подворотне я оглянулся, пытаясь найти окна «нехорошей квартиры». Все вокруг было спокойно, совсем рядом шумело Садовое кольцо, но на крыше дома, над квартирой 50 что-то шевельнулось.

Впрочем, наверное, это мне показалось.

Многие мои друзья на вопрос о метро пожимали плечами и говорили, что они давно забыли, что это такое. Ладно, я человек простой, мне в метро ездить не западло. Магнитные карточки мне сразу понравились. Мне захотелось узнать где была сделана эта четкая пропускная система, но потом я решил ничего не узнавать, чтобы не расстраиваться. А то я увидел в одном из туалетов американские писсуары и почему-то от этого огорчился. А потом я нечаянно заглянул в один из магазинов электроники и совсем расстроился. Из российского я нашел там только прозрачные наклейки с русскими буквами на клавиши.

В метро чисто и тепло. Я внимательно прочитал все рекламные плакаты на стенах и узнал, что курить теперь не модно, что «крепкая семья – это лучшее, что создала природа», и что если бриться лезвиями фирмы «Джиллет», то тебя с раннего утра будут целовать две девушки. Одна из них блондинка, а вторая – брюнетка.

В Интернете меня пугали, что в метро сплошные «понаехавшие». Оказалось, что «понаехавшие» успешно замаскировались под москвичей, приветливо всем улыбались, уступали места инвалидам, беременным женщинам, пожилым людям и пассажирам с детьми. Мне никто ничего не уступал, чему я был очень рад.

В метро я ощутил, что на меня поглядывают женщины в очень широком возрастном диапазоне. Сначала я вообразил невесть что, а потом понял, что современные москвички смотрят на мужчин в метро только для того, чтобы в ответном взгляде увидеть степень восхищения их внешностью. То, о чем я сдуру подумал, к мужчинам в метро не относится. Мужчины их мечты в метро «не ездют»!

Мы встретились как-то сумбурно. Сначала перезвоны по сотовым, потом ожидание в дворах с серым мокрым снегом, какие-то желтые здания, стены с обоями, пинание колес у российского «джипа» по прозвищу «тарантайка» и слова, типа, «этот где хочешь пройдет, если сзади толкать». Потом противная езда по Варшавке, поворот в Ясенево. И все время чувство, что с утра уже выпили. Мы, это костяк нашей старой лаборатории. Сегодня на арене не я, а очень главный врач и профессор, который сейчас здесь, а завтра хрен знает где читает лекции. А что делать? У него трое детей, их может испортить жилищный вопрос. Это он научил меня пить чистый спирт. Мы с трудом вспомнили, что я был у него руководителем диссертации.

За рулем наш гениальный программист. Тот самый, который, придя в лабораторию, называл меня Вовка и на «вы». Он говорит, что в Москве 80% людей что-то продают, а таких как мы, которые что-то делают, надо выставлять в зоопарке.

– Фигня все это, – говорит профессор. – Мы вот из больницы ко мне заедем, и уж там расслабимся как следует!

С нами женщина. Она тоже читает лекции, но сегодня она нас всех облагораживает. При ней мы следим за орфографией, фонетикой и синтаксисом нашей речи. Это непросто, но с утра еще получается. Профессор рассказывает, как его впервые в нашей лаборатории пустили из подвала в приличную комнату, где мы пили чай:

– Я вошел в храм мысли очень робкий и сел на краешек стула у какого-то стола. Мне намекнули, чтобы я убрал со стола чашку, куда я ее нечаянно поставил. И только я ее убрал, как открывается дверь, показывается женская рука, которая метким броском посылает огромную сумку точно на то место, где стояла моя чашка.

– А нефиг чашки ставить где попало! – говорит облагораживающая женщина. – И вообще, утром работать надо, а не чаи распивать.

– Вот именно! – говорим мы хором.

Мы едем в больницу, навестить нашего инженера. Ему за 80, но он продолжает работать! И работает в той же лаборатории, из которой мы разлетелись по земному шару. У него третий инсульт, но он не обращает на это особого внимания. Так, слегка два пальца не разгибаются, но он их обещает разработать.

– У нашего Дмитрича стержень здоровья в организме, – говорит профессор. – Он у меня под контролем, полет нормальный.

Быть под контролем у профессора непросто. У него каждый диагноз окончательный. Сначала он дает от силы месяц жизни, потом говорит, что пошутил. За это мы его все любим. Он всегда шутит. Но при этом находит то, что не могут найти другие врачи. Он думающий врач, аналитик и всю жизнь работал как вол. Никому не удавалось приходить в лабораторию раньше, чем он. И мне ни разу не удалось уйти с работы позже его. Он был единственным врачом в стране, который мог программировать на нескольких языках. Он освоил МРТ за пару дней, поставив, наверное, мировой рекорд.

– Слушай, – говорит он мне. – Нам в Сколково могут кучу денег отвалить, не хочешь пару лет там поработать?

Я не хочу, у меня много других незаконченных проектов.

– Ну и правильно! – говорит он.

Дальше следует его краткий, но эмоциональный монолог. Присутствие облагораживающей женщины добавляет в монолог многоречивые паузы.

Академическая больница стоит в лесу. Дмитрич рад нас видеть. Он бодренько ходит по коридорам, заигрывает с сестрами, они ему улыбаются, а на нас не обращают внимания. Часы неприемные, но профессор тут консультирует, нам везде зеленый свет, мы с комфортом располагаемся в холле второго этажа. За окном видны покрытые льдом деревья, падает мокрый снег, в холле полумрак.

– Ну? – спрашивает профессор.

У нас с собой было. Нью-йоркские конфеты отдали Дмитричу на подарки сестрам, мы раскупорили другое.

– Стаканы бы… – говорит Дмитрич. – У меня только чашка.

– Может в пробку? – робко предлагаю я.

– Фигня все это, – говорит облагораживающая женщина и аккуратно начинает вливать в горло пахучую жидкость из бутылки.

Мы продолжаем начатое. Шум и веселье! Сестры ходят мимо с улыбками. Я внимательно за ними наблюдаю.

– Но-но, не балуй! – грозит мне пальцем профессор. – Тут все схвачено!

Через полчаса все больные второго этажа, даже неходячие, начинают проходить мимо нас, чтобы зарядиться адреналином. Дмитрич уже практически здоров, мы его зовем к профессору домой, а потом в баню.

– Мы с Дмитричем по баням не ходим! – отвечаю я. – Мы против случайных половых связей.

– Случайных не будет! – заявляет профессор. – А если что, то мы прямо в бане и вылечим.

Дальше я помню смутно. Жену профессора я знал еще по лаборатории. Нас накормили, не обругали, а были рады. В это день нас все любили. В баню я не поехал, так что ничего про это написать не могу.

В метро я заблудился, но потом выблудился.

Зачем мне была нужна трудовая книжка – я не знаю. Но вот захотелось и все – вынь да положи на тумбочку! Впрочем, я знаю – мне хотелось узнать, есть ли там героическая запись, что я полгода работал разнорабочим на фабрике «Серп и Молот» в городе Пушкино. А то я много рассказиков на эту тему написал, а документа нет.

Вышел из станции метро «Ленинский проспект» и почувствовал, что мне снова двадцать лет и я с волнением иду в один из храмов науки. Вокруг изменилось немного. На ларьки и рекламу я перестал обращать внимание, на новые магазины с безвкусными вывесками тоже не смотрел. А вот костяк площади Гагарина, Воробьевки, Ленинского, Профсоюзной и Вавилова был на месте. Я вспомнил все развязки и выезды, внимательно посмотрел на растопырившего руки Гагарина, вспомнил, что знаком с женщиной, которая делала монтаж этого памятника. Потом постоял и подумал, что знаком с кучей людей, которые что-то делали. Оказывается, я хорошо знаю тех, кто сейчас ремонтирует Большой Театр, кто реставрировал «Рабочего и Колхозницу» и еще много чего другого. Вот торгашей я знаю плохо, но это ладно, переживу.

Для тех, кому интересно, скажу, что под фонтаном перед Большим театром строится огромное хранилище декораций с полной автоматизацией. Нажимаешь кнопку «Борис Годунов» и декорации ползут на сцену. Скоро Большой сможет ставить по два-три спектакля в день.

Чуть подальше от метро я стал встречать ученых. Нашего брата я узнаю за версту, особенно сейчас. У них активный взгляд в себя. У нормальных людей взгляд в себя сонный, а у этих очень задумчивый. Так еще смотрят беременные женщины. Настоящие ученые даже об выпить-закусить думают по-особенному, по-ученому! И еще у них обязательно сумки. Раньше были портфели или дипломаты, а сейчас сумки через плечо. Иногда там ноутбуки, но чаще пара пива и кое-что из продуктов. У меня в дипломате всегда были овощи из ближайшего магазина.

Тут не было пацанов, которые изображали бы из себя крутых. Вообще таких изображателей стало много меньше. Я не встретил ни одного в эту поездку. То ли мода прошла, то ли все вымерли или выросли. Толпа на улице одета как в Америке. Только иногда встречаются женщины в шубах и в дорогих сапогах на шпильках. В Америке это экзотика.

Интересно, когда меня погубит любопытство? На пешеходном переходе я поставил эксперимент. Светофора там не было, но была «зебра». Я поднял руку перед идущей машиной и пошел через дорогу. Машина встала, я посмотрел на шофера и не увидел ни ошалелости от моей наглости, ни раздражения. Потом я дождался других машин и пошел обратно. Так и ходил туда-сюда, туда-сюда. И все спокойно меня пережидали. Я так увлекся, что забыл, зачем сюда приехал.

Я зашел в отдел кадров и понял, что машина времени уже изобретена. Это машина сделала те же столы, те же шкафы и женщину за столом, которая сидела тут столько, сколько я себя помню в этом институте. И она ничуть не изменилась.

– Я Дараган, – сказал я, чуть заикаясь от волнения.

– Я знаю, – спокойно сказала женщина.

– Я за трудовой книжкой.

– Я знаю, – снова повторила она.

Она спокойно пошла к шкафу и достала гору трудовых книжек, перевязанных бечевкой.

– Вот тут такие, как вы, – сказала она. – Кто-то умер, кто-то подрабатывает.

– Я не умер, – сказал я.

– Я знаю, – сказала она. – Вы подрабатываете без трудовой книжки.

Я расписался в огромной амбарной книге и получил трудовую. К моей радости, первой там была запись, что я начал свою деятельность разнорабочим. Жаль, что там не написали, какую красивую канаву я выкопал.

Полистав книжку, я увидел свою жизнь. Это очень грустная книжка. Там вся жизнь разложена по пунктам, все готово для ввода в базу данных. Последняя запись была, что я ушел из института по собственному желанию.

– Что-нибудь еще? – спросила женщина.

Ей было неинтересно, чем я занимаюсь и зачем мне книжка. Сейчас я уйду, и в институте останутся только копии приказов с упоминанием моего имени.

– До свидания, – сказал я.

Женщина кивнула и стала перевязывать стопку трудовых старой бечевкой.

Я ходил около корпусов, вспоминая свою бурную жизнь, и тут до меня дошло, что действие в последних главах моей повести происходит именно здесь. А вот и жилой дом, где купил квартиру главный злодей.

И я пошел к этому дому.

В подъезде любого элитного дома стоит охранник. И этот охранник с большим подозрением относится к незнакомцам, которые добрались сюда без автомобиля.

– Чего надо? – спросил он.

– Я писатель, – скромно сказал я. – Действие моего романа происходит в этом подъезде, и я бы хотел все внимательно посмотреть, чтобы не сделать ошибок.

– Чего? – спросил охранник.

– Мне нужно сделать фотографию этого подъезда для моего романа, – сказал я твердым голосом.

– Это еще зачем? – спросил охранник.

– У меня в романе тут живет злодей.

– Кто тут живет?

– Злодей! Он тут устроит взрыв и пожар.

– Чего?!

– Это в романе, не бойтесь.

– В каком романе? Шел бы ты отсюдова, пока цел!

Вынимаю камеру и делаю снимок. Охранник открыл рот, но не нашел подходящих слов. Я машу ему рукой и ухожу. Охранник выходит на крыльцо, сплевывает в мою сторону и закуривает.

Почему к Левитану у меня особенное отношение? Вроде бы пейзажистов я насмотрелся, сам фотопейзажист, когда людей поблизости нет. Но его знаменитая картина «Над вечным покоем» меня не трогает. Видали мы покой и попокойнее! А трогают меня две его картины, да так трогают, что душа выворачивается! Я прямо живу в них. Каждый раз хочу запомнить их точное название, но вместо этого смотрю на них, представляю там себя и про все забываю.

На первом месте – это лошадь с санями около желтого домика. Кажется, «Мартовский снег» называется. Я даже запах снега ощущаю, когда смотрю на нее. Талый снег, запах навоза, разогретые деревянные стены, теплые комнаты в домике, запах щей и гречневой каши.

На втором месте – майский день. Там деревья светятся на просвет. Дворник небольшой, все такое молодое, радостное.

И мазков в этих картинах раз-два и обчелся. Но каждый мазок на месте.

Короче, выставку картин Левитана, собранную из многих музеев, я пропустить не мог. В зале за мной ходила вредная бабка и бухтела, что фотографировать тут нельзя. Я долго не мог понять, почему она ходит только за мной, а потом увидел, что держу в руках огромную профессиональную камеру, на боку болтается сумка с объективами. Я засунул камеру в сумку и показал, что у меня пустые руки. Она удовлетворенно кивнула, спряталась за столб и контролировала меня уже оттуда.

Я стоял у многих картин, почти уткнув в них нос. Я изучал каждый мазок. Ну как можно таким минимальным набором создавать шедевры!

И еще я сделал открытие: Левитан – график. Небольшая гравюка (или рисунок) «Полет ведьм» меня потрясла. Вот попробуйте, не глядя на его рисунок, придумать, как нарисовать четырех ведьм в полете. Это же какое воображение надо иметь.

Дочка МС (моей спортсменки) с мужем и двумя детьми живет за городом. Я не буду много о них писать и тем более ставить фотографии. Но вот диалог с Соней (ей три года) я решил привести на свой страх и риск.

– Соня, давай играть в слова. Я знаю слово на букву «а» – арбуз. А ты какие слова знаешь на эту букву?

Мама за моей спиной подсказывает, показывая Соне апельсин и ананас. Но Соня, как настоящая москвичка, слова в простоте не скажет. Она морщит лоб и говорит:

– А я знаю слово на букву «кра»!

– ???

– Кравать!

Москва, как всякий большой город, полна мистики. Можно говорить о странных совпадениях, о теории вероятностей, которая все объясняет, или наоборот – все опровергает в зависимости от настроения математика.

Я все время ходил как под наркозом. Девять часов разницы во времени мне до конца преодолеть не удалось. Многое, что происходило вокруг, я относил на счет моего обалдения и всерьез об этом не задумывался. Вот только сейчас, когда я думаю о рассказе, который мы решили написать с дочкой, я стал понимать, что вокруг меня происходили странные события.

У меня есть принцип поведения в незнакомых ситуациях, который нарушать нельзя. Этот принцип простой: не надо сопротивляться намекам судьбы, и тогда все будет в шоколаде. А я повел себя неправильно в самый первый день. Он был уникален для зимней Москвы. В день моего прилета вместо темного низкого неба сияло солнце, сверкали миллионы сосулек и люди улыбались на улице. Когда я увидел, что «Рабочий и Колхозница» уже освещены прожекторами, а небо еще остается голубым, то я даже застонал от невиданной красоты и уникального кадра. Мне нужно было надеть ботинки, взять камеру и выйти на улицу. Вместо этого я решил, что сделаю это завтра. На следующий день пошел снег, и он шел с перерывами все время, что я был в Москве.

Через час меня пригласили в ресторан, но я решил лучше провести время среди мистических книг. Это была вторая ошибка. Я мог взять себя в руки и пойти куда угодно. Вместо этого я полночи смотрел на тени на потолке, слушал странные ночные звуки и ждал, что сейчас что-то произойдет.

Это что-то стало происходить постепенно. Сначала замкнутость комнат в «нехорошей квартире», когда они вдруг соединились в кольцо, из которого я с трудом убежал. Потом чертовщина на крыше. Потом провал в памяти. Я помню, как я дошел от Маяковки до Большого театра, но потом я вдруг оказался у здания ФСБ. Я туда идти не собирался, это я точно помню.

Потом я решил, что не буду ходить в книжные магазины. Дескать, есть электронные книжки, и я приноровился их читать. Но однажды я проходил мимо книжного магазина «Москва» и зашел туда, сам не знаю почему. Меня окутывал какой-то туман, я очнулся и увидел, что держу в руках книгу о ведьмах и чудовищах! Я никогда не подходил к полкам, где стояли такие книги!

А это странное окружение врачей среди разных компаний. Я никогда так много не общался с врачами. И очень странные слова профессора, что он, как врач, слишком много знает, и ему стало очень нравиться общаться с людьми, пока они живы. Сроду он так не говорил!

После его слов я и решил не ходить с ними в баню. Я хотел донести эти слова в том виде, как я их сумел запомнить после выпитого коньяка. Это была очередная ошибка. Каким образом я заблудился в метро, перемещаясь от Павелецкой до ВДНХ? Такого у меня не было никогда! Но зато на ВДНХ я увидел своего старого школьного друга. Но как-то странно увидел. Когда я к нему подошел, то он исчез. Правда выпито к тому времени было немало.

А потом я каждый вечер звонил этому другу, но все его телефоны были заняты. Бред какой-то! У всех свободно, а у него занято.

А странности в отделе кадров института? Меня как будто ждали, хотя я никуда не звонил и никого не предупреждал.

А ведьмы Левитана? Я ведь их увидел не сразу, выставка большая. Я просто услышал, как кто-то сказал, что он потрясен этим рисунком. И я пошел прямо к месту, где висели эти ведьмы. Как будто я знал, где они висят!

А поездка в Кувекино? Этот странный таксист, который высадил меня посреди заснеженного поля около газового распределителя и сказал, что это то место, куда я его просил доехать. Меня спас сотовый телефон.

Я еще напишу о некоторых странностях моей поездки. Психиатров прошу руки не потирать. У меня все нормально, в Америке странности прошли. А вот сюжет для рассказа, который мы хотим написать с дочкой, развивается сам по себе. О рассказе я еще напишу. Но моя следующая заметка будет о встрече с Капитаном.

Капитан был всегда суров и справедлив, но в этот день расслабился, и я сразу почувствовал, что реи с веревкой мне удастся избежать.

– Все козлы! – сразу дал определение человечеству Капитан, когда я сел к нему в машину. – Ты посмотри, как они припарковались.

Я посмотрел на Капитана. Он почти не изменился, немного волос потерял, но для настоящего капитана это значения на имеет.

– Только немцы делают нормальные машины, – сказал Капитан. – Вот моя прошла 400 тыс км, а я на ее ремонт потратил всего 2000 евро.

Я вспомнил, что это расстояние от Земли до Луны. Потом вспомнил, что Капитан цифры дает с точностью до коэффициента пи = 3,14. Я разделили 400 на 3,14 и решил, что даже для такого пробега сумма ремонта мизерна.

– У меня был движок 450 лошадей, – продолжил Капитан. – Но когда она стала взлетать над дорогой, то я снизил мощность.

Я представил Капитана, летящего над дорогой, и мне такая картинка очень понравилась.

– Теперь смотри, – сказал Капитан и нажал на газ.

Мы вклинились между грузовиками и поехали по обледенелой полосе, где не был убран снег. Машина почти не замечала таких нюансов. Ей было все равно: асфальт или снег со льдом.

– Теперь ты понял, за что я ее люблю? – спросил Капитан.

Капитан много чего любил в своей жизни. В юности он любил играть в хоккей. Сейчас он любит свою машину. Мне нравятся люди, которые умеют любить. Даже если они капитаны.

Мы приехали в Царицино, чтобы научиться фотографировать. После последних злоупотреблений я разучился фотографировать, а Капитан немного научился. Так что наши силы были равны.

– Если ты снимаешь пейзаж, то ищи первый план и ставь его в угол, – говорю я, разглядывая пруды.

Капитан наводит на меня камеру.

– Я для первого плана не гожусь. И вообще, людей после 30 можно снимать только если ты умеешь пользоваться фотошопом.

Капитан судорожно водит камерой влево и вправо.

– Если что интересное, то можно снимать и без первого плана, только надо обозначить путь к объекту.

В глазах Капитана появляется тоска. Он поднимает камеру и без разрешения снимает уток на пруду. Я молчу и рассматриваю рыбаков на льду соседнего пруда.

– А если снять вон того, толстого?

– Одного снимать – бездарно. Надо снимать его в качестве переднего плана, а на задний ставить вон тех рыбаков.

Упомянутые рыбаки явно стали разливать по маленькой. Уроки нам надоели, мы еще постояли и пошли во дворец.

Во дворце тепло. В буфете горячий чай и пироги с вишнями. А еще там злые бабки, которые нас с Капитаном невзлюбили.

– У вас одно разрешение на фотографирование, а аппаратов два.

– Так надо! – строго говорит Капитан.

Бабки грозятся вызвать кого полагается.

– А почему вас так много? – удивляюсь я. – По две на комнату.

– Зала большая, а вас паразитов тут много шастает. А что в Америке никого нет?

– Там просто видеокамеры.

– И у нас видеокамеры! – говорят бабки с гордостью за страну. – Но тут камера-камерой, а вот нас никакая камера не заменит.

Я соглашаюсь. С такими бабками мы непобедимы! Кстати, бабки – это условное название. Некоторые были моложе меня.

В Коломенском мы подошли к дворцу Алексея Михайловича. Это для меня новое, его раньше не было. Я вынимаю камеру, начинаю фотографировать. Естественно, я залезаю туда, куда не ступала нога туриста. Открывается дверь, выходит начальник охраны.

– Ты чо тут делаешь?

– Фотографирую.

– А почему так подробно?

– Хобби у меня такое.

– Из комиссии что ли?

– Нет.

– А ты собственно кто?

– Физик, а мой друг яхты строит.

– Яхты, говоришь… а шли бы вы отсюда!

Капитан хлопает себя по поясу, но кобуры с наганом нет на месте. Мы уходим.

У Храма Вознесения стоит трактор и портит кадр. Капитан зол на все Коломенское, он находит бедного тракториста и говорит ему пару волшебных слов. Трактор беззвучно исчезает, прямо телепортация какая-то! Под горячую руку попадаются две девушки в сапогах на шпильках. Девушки явно приехали завоевывать Москву и решили начать с Коломенского. Капитан отнимает у них фотоаппарат и начинает их фотографировать. Девушкам страшно, но они терпят и даже виновато улыбаются.

Мы ползем по горе к церкви Иоанна Предтечи. Точнее, к церкви Усекновения Головы Иоанна. Есть время, я рассказываю Капитану эту библейскую историю. Капитан слушает, потом вздыхает и говорит, что я зря стараюсь. Такие истории у него в голове не задерживаются. Вот карту течений около Сиракуз он помнит хорошо, а про усекновения голов – уже с трудом.

Церковь Иоанна Предтечи отреставрирована и закрыта на замок. Странно. Почти во всем мире церкви всегда открыты. Кстати, и мечети тоже.

Тарас Бульба – это сеть ресторанов. Пока очень неплохая. Я был в двух, могу сказать только самое хорошее. Мы подъезжаем к ресторану около Автозаводской. У входа стоит парубок, одетый в синие шаровары и белую рубаху. По-украински парубок не говорит. Впрочем, и по-русски тоже. Парубок из Таджикистана, он стоит, мерзнет и всем улыбается.

Парковки у ресторана нет. Для меня это дикость, но Капитан спокоен. Он заезжает на тротуар и спокойно оставляет там машину. В ответ на мой недоуменный взгляд он поясняет, что умом тут нихрена не понять.

У меня диета, поэтому после пива, салата, галушек, борща и колбасок с пюре я решил съесть только полтарелки вареников с вишнями. Капитан вздохнул и тоже съел только полтарелки вареников.

Мы общаемся с Капитаном уже седьмой час, а толком еще не поговорили и не решили ни одной мировой проблемы. С Капитаном время летит быстро, он, наверное, искажает пространственно-временной континуум.

Я пытаюсь понять, почему люди приходят в яхтинг. У меня самого всякой романтики хоть ведром черпай, но вот яхтинг меня не вдохновляет. Я как представлю, что надо целый день плыть и видеть только воду, то сразу захочется напиться. Капитан терпеливо объясняет, что

1) вода всегда разная;

2) целый день идти на яхте спокойно не удается – обязательно что-нибудь произойдет;

3) если капитаном яхты является он, то идти на яхте не только интересно, но даже полезно для здоровья и ума.

Причем это полезно не только для капитана, но и для матросов тоже. Я не возражаю. Капитан отличный повар и супер-собеседник. Вот только отпуск у меня сейчас не для яхтинга.

Вечером раздается звонок. Капитан вспомнил, что он забыл дать мне банку квашеной капусты, которую я выпросил еще из Америки. Я ему сообщаю, что забыл передать его жене коробку супер-шоколада, купленного в Нью Йорке. В общем, мы друг друга стоим.

Мне надоели наклейки на клавиши, и я решил купить двуязычную клавиатуру. Ближайший магазин, как сказал Интернет, был в павильоне 1 на ВДНХ. Это вообще рядом с домом. Никогда не был зимой на ВДНХ. И больше не буду! Унылое зрелище, совсем не похожее на праздник, который встречал меня летом.

На павильоне 1 было написано, что это «Дом Народов России».

– Опа! – подумал я. – Неужели возвращается мое детство, и в павильонах снова будут выставки из республик и национальных округов?

Детство не вернулось. Я ходил вокруг павильона и не понимал, как туда войти. Огромные старинные двери были или без ручек, или не открывались. На ступеньках курила девушка.

– Вы сильнее дергайте! – сказала она. – Ногой в стену упритесь и дергайте.

Я уперся и дернул. Дверь открылась, я попал внутрь павильона. Мне показалось, что произошла телепортация моего усталого тела в Индию, куда-то в центр Дели. Меня окружали какие-то лавчонки, забитые товаром подозрительного качества, и продавцы, болтающие в коридоре на хинди и хватающие меня за рукав, приглашая посмотреть, что они продают. Компьютерный магазинчик был один. Там сидел русский парень и играл в шахматы. Клавиатура у него была и стоила подозрительно дешево.

– Нормальная клава, – сказал он, вытирая пыль с коробки. – Если что – вернешь!

– Слушай, а кто твои соседи?

– Индия, Бангладеш…

– А они что, теперь народы России?

– ???

– На павильоне написано, что это Дом Народов России

– Ты клаву брать будешь?

– Буду!

Клавиатура оказалась нормальной. Я сейчас на ней пишу этот рассказ.

Рядом с моим домом находится НИИ. В девяностые годы на его территории были магазины. Один из них выходил на улицу, по которой я каждый день ходил в метро. В магазине никого не было, два продавца с Северного Кавказа сидели на ящиках посреди тротуара и играли в нарды. Я иногда покупал у них сигареты. Еще в магазине стояли бутылки с минеральной водой и «кока-колой».

– Как вы делаете деньги? – удивлялся я.

– Мы нэ дэлаем! – говорили продавцы. – Хозяин дэлает!

Сейчас все магазины исчезли, и по вечерам из проходной института тянутся к метро сотрудники. Некоторые с палочками – большинство пожилые или очень пожилые.

Дом, где я живу, раньше принадлежал этому институту. Как давно это было!

Никогда не разговаривайте с неизвестными и никогда не ходите в трактир «Елки-Палки» на Солянке. Абрикосовая, пардон, квас дал обильную желтую пену, и в воздухе запахло. Напившись, литератор немедленно начал икать.

Это было место нашей встречи с моим соавтором. На Москву стремительно опускалась серая мгла, прохожих на Солянке было немного, даже машины на какой-то момент вдруг перестали мелькать перед глазами. Мы свернули в Подколокольный переулок, и там стало совсем тихо. Тротуар считался почищенным, местами чернел разбитый асфальт, но всю работу портили глыбы снега и льда, которые или сами упали с крыши, или их сбросили молодые люди, которые сейчас стояли с лопатами у старой арки, курили и с удивлением на нас поглядывали.

В доме, где в старые времена был трактир «Каторга», на втором этаже кто-то отодвинул занавеску, внимательно посмотрел на нас и скрылся в глубине комнаты. Окна первого этажа были забраны решетками, на одном светилась гирлянда желтых лампочек, обозначая место публичное, радостное, но было непонятно, как туда войти. Серая стальная дверь рядом с этим окном была наглухо закрыта и издали казалась замурованной. Над ней висел кондиционер, на который сверху нападала всякая дрянь. Из стен торчали ржавые болты, местами стены начинали красить, но бросали, то ли от усталости, то ли от понимания, что кистью тут много не исправишь. Дом требовал ремонта уже более ста лет и жил только потому, что место было историческое и охранялось пенсионерами, жившими тут испокон века и гордившимися, что Кремль находится в пяти минутах ходьбы. В Кремль они не ходили, но ведь важна возможность дойти туда за пять минут.

– Вот тут все и начнется, – сказал я соавтору. – На втором этаже этого дома будет наша школа магии с последующим ее разоблачением.

Соавтор вынула записную книжку и записала адрес.

– Войти бы внутрь! – мечтательно сказала она и показала на приоткрытую дверь рядом с бывшим трактиром.

Мы осторожно открыли стальную створку и попали на огромную лестницу, которая без всяких поворотов устремлялась наверх и упиралась в стену, где светила лампочка, и где было что-то вроде лестничной площадки.

– Двадцать пять ступенек, – сказала соавтор, когда мы поднялись.

Она записала это число в книжечку и показала мне на одну из дверей на площадке. Это была на удивление очень приличная, даже дорогая металлическая дверь. Было такое чувство, что ее поставили буквально вчера. На ней не было ни одной царапинки, замки и табличка с номером 16 сверкали хромом, на двери висела табличка «Hippies welcome!»

– Ни фига себе! – сказала соавтор. – Я бы хиппи приглашала в соседнюю дверь.

На соседней двери с номером 14 были остатки рыжего дерматина, местами подклеенного скотчем, рядом висел почтовый ящик «Для писем и газет», закрашенный масляной краской и помятый так, как будто в него кто-то долго бился головой.

– А где квартира 15? – удивился я. – Мне хочется, чтобы школа магии была в квартире 15!

– Пойдем отсюда, – сказала соавтор. – Вероятно, все самое интересное позади дома, во дворе.

На улице стало совсем пустынно. Я стоял и смотрел на забор, за которым были горы снега и строительного мусора. Раньше там стоял техникум, постройка которого обозначила окончательный конец Хитрова рынка.

– Нет больше техникума, не ищите!

Я обернулся и увидел пожилого мужчину в темном пальто и старой пыжиковой шапке. Его лицо было морщинистым, но чисто выбритым и живым.

– Вы знаете, где стоите? – спросил он.

Я кивнул. Мужчина появился как будто из воздуха, я не мог понять, как можно было ко мне подойти и не заскрипеть мелкими ледышками, лежавшими на тротуаре.

– Тут хотели все купить для офисов, но мы отстояли. Иначе отсюда уйдут все тайны.

Я вспомнил, что тут были вырыты подземные ходы до самой Яузы, по которым воры уходили от царской полиции, а потом от советской милиции.

– А кто живет на верхних этажах в этих старых домах? – спросил я, наблюдая, как в парадное, откуда мы только что вышли, зашел молодой таджик, осторожно прикрыл дверь и долго смотрел на нас в щелку.

– Раньше там были ночлежки, сейчас живут люди. Разные люди. Раньше было веселее, особенно в «Красноярском крае».

– Это что такое?

– Это шестиэтажный дом вон там, за углом. Туда долго приезжали странные люди с бегающими глазами и спрашивали, кто Соньку, кто Машку. Теперь все Соньки и Машки умерли, никто их не спрашивает. Но вообще-то вы тут осторожнее, место тихое, милиции нет, всякое может случиться.

Мужчина поклонился, пошел по Подколокольному переулку и вдруг пропал.

– Кто это был? – спросила соавтор, записав в книжечку про «Красноярский край».

Я пожал плечами. Мы остались одни. Где-то рядом шумела жизнь, проносились машины, спешили по своим делам прохожие, а тут все замерло, потемневшее небо опустилось еще ниже, серые облупленные стены придвинулись к нам, стало совсем неуютно.

И тут по переулку прошла молодая женщина в красной куртке, черных дорогих брюках, с большой сумкой через плечо. Она уверенно свернула в старую арку, на секунду обернулась, внимательно нас осмотрела и скрылась.

– Идем быстрее за ней! – сказал я соавтору. – Сейчас что-то произойдет.

Мы бросились к арке, проскочили под нависшими сосульками и попали в заколдованный мир, где время остановилось уже много лет назад. Впечатление портила только машина, занесенная снегом и непонятно как сюда попавшая, да еще пара кондиционеров, прикрепленных к стенам. На нас смотрели темные окна с мутными стеклами и двери, находившиеся на разных уровнях, к которым вели железные лестницы. Стены дома местами были увиты темными прутьями вьющегося кустарника, которые закрывал неприглядность облупившейся кирпичной кладки.

Женщина в красной куртке уверенно шла по раскисшему серому снегу к каменному сараю, стоявшему посреди двора. Сарай был недавно выкрашен в красный и зеленый цвета и смотрелся почти новым на фоне всеобщего запустения и умирания. Мы проследовали за ней и увидели, что она подошла к открытой двери, сняла куртку, повесила ее на ветки небольшого дерева у входа, засучила рукава тоненькой черной водолазки и, пригнувшись, вошла внутрь сарая. Из приоткрытой двери струился яркий свет, и мы решили заглянуть. От увиденного у меня по спине пробежали мурашки. Это было большое пустое помещение, по стенам шли огромные трубы, покрашенные в желтый цвет, горела яркая лампа, освещая огромную кучу мусора. Наша незнакомка стояла около этой кучи и разговаривала с такой же молодой женщиной, одетой во все черное и державшей в руках большую щетку с красной ручкой. Увидев нас, они придвинулись друг к другу так, что мне не стало видно центра кучи. Наша незнакомка поправила волосы и улыбнулась. Вторая женщина оглянулась на кучу, потом тоже поправила волосы и изобразила приветливое лицо.

– Мы писатели, – сказал я и показал фотокамеру. – У нас тут действие рассказа происходит, я бы хотел сделать несколько снимков.

Улыбка мгновенно слетела с губ женщин.

– Не положено! – резко сказали они хором. – Тут снимать нельзя!

– Стратегический объект? – поинтересовался я, пытаясь рассмотреть, что у них было за спиной.

– Снимать тут нельзя! – резко и зло сказала женщина с щеткой. – Вам лучше уйти отсюда!

– Пошли! – прошептала мой соавтор и потянула меня за рукав. – А то она сейчас взлетит на щетке от злости.

Мы повернулись и не попрощавшись пошли к большому серому зданию, которое нам представили, как «Красноярский край». Оглянувшись, я увидел, что обе женщины вышли на дорожку и внимательно смотрели куда мы направляемся. В одном из окон я заметил, как дернулась занавеска.

– Ну как тебе обстановка для рассказа? – спросил я соавтора. – Не забывай про подземные ходы под нашими ногами.

– Тут даже придумывать ничего не надо, – сказала она. – Надо только записывать. Школа магии может быть только тут. Однозначно!

Мой рейс в Нью Йорк отменили. Пилот шел, упал, очнулся, лететь отказался.

Это был знак, что Москва меня пока не отпускает, и я отправился в центр. Хотелось сделать обычные туристические парадные фотографии, а то пока получился набор для фильма ужасов или для иллюстраций сериала «Убитые фонарями».

Где ходят туристы? По Тверской, Манежной и по Красной Площади. Вот туда я и отправился.

Что-то было неладно на Тверской. Шел мокрый снег, который перечеркнул мою надежду сделать приличные фотографии. В переулках и на площадях стояли большие грузовые машины с включенными двигателями и пустые автобусы, около которых прохаживались крепкие молодые люди в серо-голубой пятнистой форме с нашивкой ОМОН. На площади перед памятником Юрию Долгорукому, стоял парнишка с картонкой на груди. Там было написано, что он требует свободу Немцову и Лимонову. Эту надпись внимательно читали два омоновца и подошедший гаишник. Омоновцы, прочитав написанное, зевнули, закурили и пошли к своей машине. Гаишник, не усмотрев в надписи нарушений ПДД, тоже отошел в сторону. Редкие прохожие на парнишку внимания вообще не обращали. Я вспомнил, как вели себя Немцов и Лимонов в 90-е, но потом решил о политике не думать. Все политики хороши, пока не у власти.

Ближе к Манежной стало совсем страшно. Вернее, не страшно, но обидно, что никуда не пустят. Во всех переходах, на улице, в переулках, у подъездов стояли молоденькие милиционеры в бронежилетах с касками, прикрепленными к груди. Хохмы ради, я стал спрашивать у них, где находится Никольская улица, но этого не знал никто. Они искренне морщили лбы, но ничем помочь не могли. Среди этих ребят не было ни одного москвича.

Я понимал, откуда дует ветер и почему сотни ребят в форме мерзнут как болваны под мокрым снегом. Я понимал, что проще все запретить, чем потом оправдываться. Мне стало невесело, но я решил пробраться хоть на Красную площадь. Вход с Никольской был свободен, я пошел мимо Мавзолея, где стоял одинокий охранник, притопывая ботинками по слежавшемуся снегу. Мавзолей был открыт, и несколько человек гуськом стояли в очереди. В центре площади работал каток. Там негромко играла музыка, я услышал советские песни, увидел десяток любителей катания на Красной площади, решил, что это перебор, но опять же этот перебор не моего ума дело.

У собора стояли туристы. Все говорили по-русски, но слышался акцент поволжья, юга и севера. Одна пара была явно родная, вышневолоцкая. Или из Тверской области – однозначно! Хотел с ними поговорить, но они быстренько щелкнулись на фоне Минина и Пожарского и поспешили убраться.

Я обошел собор и отправился в Исторический музей, где я был в последний раз в 13 лет. С тех пор там сделали ремонт, и по слухам в музее был шикарный буфет. Но уж если не везет, то не везет постоянно. Буфет не работал, я отправился по залам, вызывая недоуменные взгляды женщин, охранявших экспонаты. Мне хотелось посмотреть, как жила Россия до принятия христианства. Она жила не хуже, чем после принятия, в чем я и хотел удостовериться.

А потом был долгий перелет над серым океаном, над Гренландией и над бескрайними горами северной Канады. Я сидел у холодного окна, смотрел на проплывающие внизу облака, кутался в пуховку и очень хотел быстрее прилететь в теплый аэропорт и купить в ресторане что-нибудь вкусненькое и горячее.

Наконец-то я понял, что самое главное в путешествиях.

Надо получать удовольствие, начиная с первых минут, когда ты решил поднять свой зад и начал думать о дороге, новых местах, новых встречах и как их избежать, когда захочется побыть одному. Вот тебя привезли в аэропорт, бросили, и ты один на один с дорогой. Какое тут удовольствие?

Вроде никакого.

– У вас есть российская виза? – спрашивает меня усталая негритянка на регистрации.

Я протягиваю ей российский паспорт. С гордостью, как Маяковский. Она долго его листает, потом как-то отчужденно поднимает на меня глаза.

– Так у вас российское гражданство?

Я киваю. Она молча регистрирует чемодан, протягивает квитанцию и посадочный талон. Она не говорит номер ворот моего рейса, не желает счастливого пути. Я ей явно не нравлюсь. Тогда я сам желаю ей всего хорошего, смотрю в ее глаза, вижу, что она немного оттаивает и изображает подобие улыбки. Ну и хорошо, мне хватит! Детей мне с ней не крестить, водку не пить, в разведку не ходить.

В баре, кроме меня, еще пять человек. Люди постарше пьют виски. Я уверен, что они курят, гоняют на огромных старых машинах с открытым верхом, любят сидеть до утра в казино, периодически небрежным жестом подзывая молоденьких официанток, и, взяв стакан с подноса, обязательно похвалят их попки или что-нибудь еще.

Совсем молодые заказали картошку с мясом, салат и кофе. Эти явно не курят, озабочены карьерой, занимаются спортом, а с девушками, наверное, общаются только СМСками. Очень правильные молодые люди. В мое время в моей стране таких не было. Ну и ладно, я из другой компании. Я посредине. Я курил, но бросил, с девушками стал общаться СМСками только недавно, храбро пью пиво, что явно покрепче коричневой бурды, которую в этом баре называют кофе. Слово «спорт» я любил, но сейчас, когда без него проклятый организм просто отказывается существовать, эта любовь прошла. Как можно любить таблетки, без которых ты уже не можешь жить?

С каждым глотком пива умные мысли куда-то уходят, но зато приходят приятные. Ты уже не думаешь про забытые вещи, про возраст самолета и мастерство пилотов, начинаешь поглядывать на девушек и с трудом вспоминаешь, куда и зачем летишь.

Интересно, что должно произойти в моей жизни, чтобы мне попался билет не около крыла? В окно чудный вид на серый алюминий, заклепки, какие-то желтые «уши». Где-то вдалеке и внизу море белых облаков, которые снизу кажутся тучами. Солнце припекает, я отодвигаюсь от окна и вижу, что моя соседка, женщина лет восьмидесяти, читает статью про новые методы сексуального воспитания детей.

Я считаю себя очень воспитанным во всех смыслах. Моим сексуальным образованием и воспитанием занимался во втором классе Валерка – мой сосед по парте. Он подробно мне объяснил, что нужно делать, чтобы появились дети, и как именно они появляются.

– Врешь! – горячо возразил я. – Как угодно, но не так.

– А как тогда? – спросил оскорбленный Валерка.

Он поделился такими важными тайнами, а ему не поверили. Я уточнил некоторые детали, но и они меня не убедили.

Продолжил мое образование Вовка – мой приятель по жизни у бабушки. Мы изучили дореволюционный справочник акушера и еще несколько таких же интересных книг, которые пылились на чердаке его дома. Раньше они стояли в шкафу у его мамы – врача-терапевта, но потом она решила их спрятать подальше, и книги попали на чердак.

– Да… – сказал я разглядывая очередную картинку. – Ни за что я не буду женщиной!

Вовка кивнул, а потом робко добавил.

– Может в будущем все будет по-другому?

На том мы и порешили.

На этом мое сексуальное теоретическое образование окончилось. Дальше была практика, но об этом я подумать не успел. Самолет стал снижаться, и голос, похожий на тот, которым раньше в СССР объявляли остановки автобусов, сказал в динамиках, что надо все выключать и сидеть тихо и прямо. Показались бесконечные улицы нью-йоркских окраин, мелькнули пруды, алюминиевые склады-коробки, серый кусок океана, потом самолет плюхнулся на полосу, заревел и начал выруливать к аэропорту имени Джона Кеннеди.

Особых мыслей не было. Я сидел в ресторане, жевал курицу, политую индийским соусом с карри, пил пиво и думал, что я не хочу лететь через океан. Я всегда не хочу лететь через океан, когда начинаю пить пиво в Нью-Йорке. Пиво, наверное, там слабовато. Только второй бокал все ставит на места, и я смело, как фаталист из повести Лермонтова, иду в накопитель. У меня теория, что у каждого из нас есть предназначение. И пока оно не выполнено, то можно смело летать над любыми океанами. Я много чего начинал, но мало что закончил. И пока я собираюсь привести все в порядок, мой ангел-хранитель, наверное, должен махать своими крыльями рядом с самолетом.

В накопителе, откуда шел коридор в самолет до Москвы, я пытался зарядить компьютер. Мне помогал парень лет трех. Он периодически вытаскивал мою вилку из розетки и вставлял ее обратно, считая, что делает это лучше, чем сделал я.

Сосед по лавке в накопителе посмотрел на экран моего ноутбука.

– Писатель, что ли? – спросил он.

– Юный писатель, – уточнил я.

– Годится! – сказал сосед. – Ты, это… за сумкой погляди, а я пока в баре две «наркомовских» соточки приму.

– Перед атакой и взлетом – это святое дело! – сказал я.

В Нью-Йорке очень любят говорить по-английски. Но тут так много приезжих, что мало кто умеет это делать. Когда кого-нибудь спрашиваешь, где тут продают пиво, то всегда хочется добавить: «Ты только не говори, ты рукой покажи!»

Мне еще ни разу не удалось что-либо записать во время полета над океаном. В разрывах облаков зимний океан выглядит устрашающе. Бесконечная серая вода, волны… Почему-то начинаешь думать о бренности всего живого. Писать про это нельзя. Это портит аппетит и читающим и пишущим.

От горестных мыслей спасают соседи. Мне не повезло. От своей соседки я узнал только, что москвичи злыдни, что цены на ипотеку и общественный транспорт завышены, что нарезки в продовольственных магазинах лучше не покупать, но все равно надо жить в Москве, потому что хорошей работы нигде больше не найти.

В Москве меня никто не встречал. Я спросил у какого-то американца, где тут скоростная электричка от Шереметьева до центра города, он показал, и я не спеша отправился навстречу приключениям.

Путь на электричку шел по новым корпусам аэропорта. От старенького Шереметьева, построенного к Олимпиаде-80, не осталось и следа. Вокруг было богато. Все время хотелось остановиться, вытереть пыль с ботинок или хотя бы причесаться. И вообще, по этим коридорам хотелось идти в белой рубашке с галстуком, держа под руку блондинку на десятисантиметровых каблуках. И чтобы от тебя пахло, как «от Гучи», а не как после семнадцати часов в самолетах и аэропортах.

– Ты что, на электричку идешь? – остановил меня мужчина с табличкой на шее и с планшетом в руках. – Вот эту ты пропустил, – он показал мне расписание, – следующая через сорок минут. А я тебя домчу за сорок минут. Пробок нет, смотри карту.

Он поводил пальцем по экрану и там появилась жизнерадостная карта дорог Москвы. Без пробок.

Я не хотел смотреть на карту. Я хотел не спеша ехать в электричке, дремать и поглядывать в окно. И чтобы меня никто не трогал.

– Ты сэкономишь совсем ничего, а у меня скорость и комфорт. Я таксист официальный, вот табличка.

Таких табличек я мог настрогать на компьютере штук сто за десять минут. Я покачал головой и продолжил свой путь.

Зал ожидания состоял из ряда мягких кресел напротив нескольких кафе. Рядом села умопомрачительная брюнетка и стала листать глянцевый журнал. Я был явно лишним на этом празднике ожидания электрички. Проходящие молодые люди были раскованы, чрезвычайно вежливы, хорошо одеты и хорошо пахли.

– А где же те, кто выпивал двадцать лет назад? – подумал я. – Неужели мы, потерянное поколение, все вымерли среди такой красоты бытия?

Но нет, нас так просто не возьмешь! Из-за угла показалась группа суровых мужчин выше среднего возраста в темно-зеленых спецовках, глаза бесцветны, а красноватые носы немного набухли.

– Ну, слава Богу, наши люди! – подумал я. Мне стало комфортно и местами даже уютно.

Я с теплотой смотрел на мужчин, но тут они, как по команде, достали из карманов айфоны и стали водить пальцами по экранам. Брюнетка, сидящая рядом, скосила на меня огромный зеленый глаз, тоже достала из сумочки айфон и стала в него тыкать огромным ногтем.

Я задумался, чтобы мне такое вытащить из кармана. Там лежал завернутый в салфетку кусок сыра, который я забыл выкинуть в урну. Еще там лежали перчатки с дыркой на пальце и лыжная шапочка. Ничем этим я решил окружающий мир не удивлять.

– Зато я знаю, как решать дифференциальные уравнения! – подумал я и задремал.

Это была не электричка. Это было нечто такое, чего я не видел ни в Европе, ни в Америке. Пустые вагоны, мягкие красные кресла, огромные окна, ковры, чистота. Мне опять захотелось вытереть ботинки и надеть белую рубашку.

И еще – тишина. Электричка неслышно неслась сквозь подмосковную зиму, мимо серых заборов с граффити и с колючей проволокой наверху, мимо заснеженных дорог, мимо деревьев и кустов, растопыривших голые ветки. Промелькнули платформы «Водники» «Долгопрудная»… Слева знакомые березовые рощи, такие таинственные в весенние лунные ночи (молчи, грусть, молчи!), справа мое физтеховское общежитие. Серый кирпич, большие окна, я сразу нахожу свое и…

О, девушки СССР! На какие подвиги вы были готовы ради любви!

Я собирался с двумя друзьями искать золото на Южном Урале. Я – командор, целыми днями копировал карты, изучал маршруты, готовил снаряжение. Два других золотоискателя долго спали в общежитии, потом бродили по Москве, пытаясь познакомиться с девушками. Золото-золотом, а зачем время терять? И вот – удача! Две красавицы согласились провести с ними романтичный вечер, переходящий в ночь африканских страстей. Они даже согласились поехать в Долгопрудный. Даже на последней электричке, понимая, что этим они переходят некий Рубикон. Но они не знали, что их ждет на другой стороне этого Рубикона!

Общежитие для приема гостей закрывалось в одиннадцать вечера. Попытка провести девушек под предлогом, что двоюродные сестры приехали, вызвал у вахтерши смех и обещание вызвать милицию, написать докладную в деканат и сделать все, чтобы золотоискателей выгнали из института.

Но надо знать мою команду. Им покорялись суровые обледенелые вершины Кавказа, а тут – вахтерша!

– Идите вокруг здания и стойте под окнами, – сказали золотоискатели девушкам.

Девушки ушли, а искатели приключений бросились на третий этаж, где в коридоре лежали обрезки железных водопроводных труб, которые оставили строители после ремонта туалетов. Две бухты альпинисткой капроновой веревки, выдерживающей автомобиль «жигули», лежали у золотоискателей под кроватью. Из труб и веревки опытные мужские руки стали сооружать подобие лестницы, по которой должны были подняться терпеливые красавицы, ожидающие вина и других развлечений.

Развлечения начались первыми.

Представьте теплую июльскую ночь. На бархатном небе сияют звезды, теплый ветерок приносит запах мусорных баков, стоящих около угла здания. Тихо так, что слышно, как бьются молодые сердца мужчин, осторожно несущих к открытому окну трубы, обвязанные веревкой. Вот они уже около окна, вот уже видны поблескивающие от нетерпения женские глаза, вот трубы просовываются в открытую створку, и тут…

Грохот десятка железных труб, упавших на асфальтовую дорожку под окнами, был слышен за километры!

На платформе около забора стояли два охранника. Было непонятно – они охраняют забор от меня или меня от террористов. Вид у них был очень серьезный. Я не люблю серьезных людей. Они придумывают проблемы там, где их нет. Я подошел к одному, чтобы спросить про такси. Он отвернулся, достал рацию и начал бормотать:

– Первый, первый, я пятый…

Детские игры взрослых мужчин.

По-настоящему вокзалы могут охранять только люди, неотличимые от обычных пассажиров.

Я заглянул в здание вокзала, в вестибюль метро и понял, что не в той кондиции, чтобы мне там было хорошо. Есть казенные дома, где можно сидеть с чашкой кофе, и тебе там замечательно. Я такие заведения не очень люблю. Они для гурманов, эстетов, бездельников, очень творческих людей и усталых туристов. Есть заведения, где хорошо становится после двойного наката по сто грамм. Это мне нравится. Люди там незатейливы, открыты, ругают власть, начальство, погоду, но умеют радоваться мелочам и любят собеседников, пока им не противоречат. Но самые лучшие заведения, где хорошо становится после нескольких глотков светлого холодного пива. Звуки приглушаются, набегают мысли, которые хочется думать, все люди становятся милыми и красивыми.

Белорусский вокзал относится ко второй категории, а Шереметьево к первой, как бы ни старались там напоить пивом. Забегая вперед, скажу, что в печальный день отлета я взял в Шереметьево пиво и еще что-то. Пиво называлось «Сибирская Корона». Я его уже брал в разных ресторанах Москвы и даже начал к нему привыкать. Но в Шереметьево я оставил недопитыми половину кружки. Не тянет Шереметьево на третью категорию!

– Командир, мне до ВДНХ.

Командир – это самый главный среди кучки немолодых мужиков с цепкими глазами. Он рассматривает наклейки на моем чемодане и, не вынимая сигареты изо рта, тихо цедит:

– За тыщу отвезем.

Я работал таксистом и знаю все ухватки.

– За тыщу я пешком дойду, за пятьсот поедем?

– Поедем, раз такой умный.

– Тогда я за четыреста пойду искать.

– Не ищи! Эй, мужики, за четыре сотни кто на ВДНХ сгоняет?

Мой чемодан подхватывает мужичок в серой куртке с маленьким морщинистым лицом. Его машина без счетчика – это бомбила.

– Много командиру отстегиваешь?

– Лучше не спрашивай, а то я нервно буду ехать. Вот раньше я в «Краснодаре», магазин такой, работал. Всегда сыт, каждый вечер выпивал, днем в кабине мог подремать. А тут по 16 часов за рулем, в пробках нанюхаешься, к вечеру не то что выпить, жить не хочется. Но деньги хорошие.

Когда я так зарабатывал, то почти всё заработанное уходило на запчасти к моим «жигулям». Мужичок ведет свой «фольксваген» мастерски. Я могу расслабиться и смотреть в окно. Зимой Москва серая и неприветливая. Я люблю летнюю Москву. Летом все люди открыты, расслаблены, улыбаются. Особенно в районах, где мало приезжих. Зимой все спрятались в меховые воротники, закрылись капюшонами. В капюшоны просунуты руки с телефонами, глаза прикрыты, холодные губы что-то шепчут в микрофоны трубок. Холодные неприветливые здания, люди в домиках своей одежды, замкнутые в своих проблемах.

Я хожу по квартире и восхищенно цокаю языком. Дочка сделала ремонт, я перестал узнавать свое жилье. На полу серая теплая плитка, порсторно, кажется, что даже туалет стал выше и шире. В ванной комнате вместо ванны – душевая кабина. Дочка, как и я, ценит свое время и в ванне не отмокает. Стиральная машина стоит в углу, ее почти не видно. Я смотрю вокруг и пытаюсь найти хоть что-то из моей прежней жизни.

– Пап, ты что! Вот табуретки, они еще с Ленинского проспекта. Комод – это с набережной Максима Горького. И еще твое зеркало.

Зеркало висит в прихожей. Был такой период, когда кооперативы делали огромные зеркала в вычурных тяжелых рамах с завитушками. Комод был из 19-го века и тоже был с завитушками. Зеркало и комод подошли друг к другу и стали жить рядом. В зеркале долго отражался вечно усталый парень в черной короткой кожаной куртке, сером свитере и черных джинсах. Иногда в зеркале можно было увидеть гостей. В прихожей всегда романтический полумрак, и гости казались в зеркале необычайно красивыми и даже загадочными.

Сейчас зеркало было покрыто толстым слоем пыли после ремонта.

– Я вытру? – спросил я.

– Не надо! – попросила дочка. – Потерпи десять дней, пока тут будешь жить.

Она накормила меня щами, показала, где находится курица с картошкой, горделиво продемонстрировала забитый холодильник, дала мне сотовый, пожелала веселиться и уехала. Я остался один на десять дней.

Я побродил по квартире и опять подошел к зеркалу. Оно и раньше было необычным. Я помню, что продавец, помогая запихнуть его в машину, сказал, что оно принесет мне счастье.

– Это зеркало показывает только хорошее и красивое, – сказал он.

– А если туда посмотрит плохой человек? – спросил я его.

– Тогда там будет пустое место, – сказал он.

Все мои гости были хорошими людьми. Зеркало их омолаживало и делало красивее. Сейчас, сквозь слой пыли, можно было разглядеть усталого небритого мужчину с изрядно поседевшими волосами. Я подошел поближе и увидел в зеркале, что в комнате кто-то сидит в кресле. Я повернулся – в кресле никого не было!

Я знал такое свойство зеркала. Хорошие люди, уходя из моей квартиры, оставляли в зеркале свои отражения. Просто так, чтобы мне не было одиноко.

Мне нравится, когда не работает кодовый замок у нас в подъезде. Запомнить четыре цифры я не могу и приходится изучать, какие кнопки на замке самые блестящие, самые нажимаемые. Потом путем несложного перебора пары комбинаций цифры всплывают в памяти. Вернее, их помнят пальцы. Голова не помнит ничего.

Неработающий замок нравится и местным бомжам. У нас, наверное, лестницы мягкие. Сегодня один бомж проспал на ступеньках всю ночь и еще полдня.

А я полночи смотрю в потолок и думаю о вечном. Вернее, пытаюсь думать об этом.

А думаю о женщинах.

Это приятнее!

ВГИК находится неподалеку от моего дома. При входе во ВГИК трое великих смотрят в разные стороны и думают о своем. Один из них – Шпаликов.

В 27 лет Геннадий Шпаликов написал сценарий одного из лучших наших фильмов – «Я шагаю по Москве». Слова к одноименной песне – тоже его. Слава, деньги, красавица жена, дочка… В 37 лет он кончает жизнь самоубийством.

Ангел-хранитель ушел от него, решив, что он выполнил свое предназначение?

Другие похитрее будут. Ни хрена не делают, и ангелам приходится долгие годы ждать, когда, наконец, они возглавят армию или напишут «Анну Каренину».

А они пьют и не пишут.

А ангелы все ждут и ждут.

Так назывался пивной ресторан около ВГИКа. КПСС – это Коммунистическая Партия Советского Союза. Это для тех, кто не знает. Советский Союз – это была страна, за которую люди отдавали жизни.

Я верил в романтику комсомольских строек и хотел уехать в Сибирь. Так сделал мой брат. И длинный рубль был не главным мотивом его поступка. Но я знаю людей, у которых были расстреляны почти все члены семьи. Практически ни за что! Партия и тут и там приложила руку.

Можно эту партию любить. Можно эту партию ругать. Можно эту партию ненавидеть. Но нельзя над ней смеяться.

И не надо открывать рестораны с таким названием. У нас было прошлое, и пусть оно будет таким, каким оно было. А не источником пьяных шуток.

Мы с дочками в музее Маяковского на Мясницкой. Около здания ФСБ. Это рабочий кабинет поэта. Знаменитая комната, где

Грудой дел, суматохой явлений

День отошел, постепенно стемнев.

Двое в комнате. Я и Ленин —

Фотографией на белой стене.

Квартира около Таганки не удостоилась быть музеем. Там сейчас какой-то офис.

В этот музей не стоит ходить, если вы не умеете любить.

Это я так думаю.

А если умеете, то вы будете стоять и перечитывать простые строчки: «Отныне меня никто не сможет упрекнуть, что мало читаю. Я все время читал твое письмо».

И еще строка из последнего письма Маяковского: «Лиля – люби меня».

Без восклицательного знака.

Там еще можно много чего посмотреть. И про футуристов, и про Первую Мировую Войну, и про революцию, и про окна РОСТА, и про семью Бриков, и про театр…

Но, главное – не забудьте эти строки.

Такой большой и сильный человек.

Такой нежный и слабый.

И всё в одном.

Я не люблю современную Манежную площадь.

Раньше я любил ее открытость. А теперь она вся в дешевых побрякушках и пирсинге. И еще как будто чем-то намазана.

Но меня никто не спрашивал о ее судьбе. Просто сделали и все. Не нравится – уходи!

Так все чаще и чаще.

У меня все меньше сил что-то изменить. Осталось последнее оружие – уйти и забыть. И помнить то, что было. Так уходят от женщин, которые стали чужими и которых уже не изменить. Женщин вообще невозможно изменить. Их можно любить или уйти, если не любишь.

Ты вырываешь листок из блокнота с ее телефоном, комкаешь, бросаешь на землю и уходишь. А потом возвращаешься, находишь этот листок, разглаживаешь и прячешь в карман.

Да, настоящего нет и будущего не будет. Но есть прошлое, которое нельзя выбрасывать.

Эту кремлевскую башню еще зовут Угловой или Арсенальной. Стоил ее итальянец Солари. В моей жизни эта башня была самой главной. Я делал диплом и приезжал в один из академических институтов сначала на метро до станции «Проспект Маркса» (сейчас «Охотный ряд»), выходил к гостинице Националь и ждал 111-го автобуса. Флюгер на Собакиной башне показывал, будет ли мне удача. Если он смотрел вправо, в сторону института, то все было хорошо. А если влево, то я ожидал всяких пакостей.

Это было время, когда «Понедельник начинался в субботу». Было счастьем оформить пропуск на работу в вечернее время и в выходные дни. А когда пропуска не было, то мы закрывались в своей подвальной комнате, закрывали тряпками щели вокруг двери и работали всю ночь. Вместо того, чтобы любить молодых красивых женщин, мы смотрели на экраны осциллографов, наливали в колбы кипящий жидкий азот, нажимали кнопки на допотопных компьютерах и строили графики.

В этот приезд я был в моем институте. Там я встретил Сашу – он работал в соседней лаборатории. Саша был грустный, но узнаваемый.

– Понедельник давно не начинается в субботу, – сказал он. – Понедельник начинается часов в одиннадцать и продолжается до обеда.

– А в обед начинается вторник? – спросил я.

– В обед начинается безвременье, – сказал Саша. – Вторник начинается во вторник. И тоже в одиннадцать утра.

В Манеже была фотовыставка.

– Многие твои фото лучше, – сказали мне.

После таких слов я не мог туда не пойти.

Это была странная выставка. Я с ужасом смотрел на серию фотографий, изображающую арест какого-то алкоголика. И еще на серию фото каких-то скучных мостов. Было чувство, что там собрали работы любителей, которые начали изучать фотографию, но бросили занятия где-то посредине обучения.

По залам ходили влюбленные и приезжие. Наверное, чтобы согреться.

Многие слышали слова Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме!»

Но не все знают, что это здание сохранилось. Его можно увидеть в начале Нового Арбата – надо подойти к месту, где кончается Воздвиженка и повернуть голову направо. Я не буду занудно описывать – кто строил, кто перестраивал. Скажу только, что строили русские. Никаких итальянцев не было.

Когда там располагался Моссельпром, то весь дом был в рекламе. Слоган Маяковского был самым известным. А еще там висела реклама папирос «Герцоговина Флор». Их курил Сталин. Великий и ужасный. Убивший миллионы, но создавший тяжелую промышленность и советскую техническую науку.

Я не пишу про политику, но иногда хочется. Сейчас я хотел написать про промышленность и науку, но вовремя себя одернул. Я лучше напишу, что на здании Моссельпрома еще рекламировали пиво «Друг желудка». Для меня «Друг желудка» является другом только в путешествиях.

В обычной жизни мы не дружим. Странная у нас дружба.

Это чудо было и в советские времена. Маленькая красавица стояла около серых уродин Нового Арбата, сверкала голубыми куполами. Ее окружал ярко-зеленый газон, и фотографы приезжали ее увековечивать. Типа, старое (церковь) и новое (панельные кошмарища на заднем плане). Кресты у Симеоновской церкви были спилены, а внутри было что-то вроде живого уголка. Воняло от этого уголка ужасно.

Пришел капитализм, кресты вернули, купола покрасили в зеленый цвет. Из последних событий – тут в 2005 году, на 30 году семейной жизни, венчался Николай Карачевцев.

А мне важно знать, что священник этой церкви причащал умирающего Гоголя и слышал его последние слова про лестницу, которую надо подать. Если идти дальше и перед кинотеатром «Октябрь» свернуть в тихий переулок, то через сотню метров вы увидите памятник Марине Цветаевой. Она приложила руки ко лбу и о чем-то думает. А рядом ее квартира, где она прожила до 1922 года.

Странный музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке.

Это квартира, где она жила с 1914 по 1922 годы. Из нее она уехала в Прагу, в этой квартире родилась и умерла ее вторая дочка, тут в ужасные зимы после революции она рубила мебель и жгла ее в печке-буржуйке, установленной в камине.

Несколько лет в этой квартире мысли Марины были о Софии Парнок. И тут ее мысли снова вернулись к мужу Сергею Эфрону. Все прощавшему Сергею.

Ее муж… Красивый мальчик с темными глазами и пухлыми губами. Таким мальчикам утром надо говорить, чем он будет сегодня заниматься и проверять, как он укутал шею шарфом, выходя на улицу. Я не буду писать про его странную жизнь в эмиграции, про его связь с НКВД. Я верю, что его завербовали в Париже. Таких вербуют легко. Мне только жаль, что этого большого ребенка «кинули» и на всякий случай расстреляли в 1941 году.

А Марина тянула жуткую ношу. Дети, муж, как еще один ребенок, безденежье до слез, до отчаяния. Возвращение на родину с пониманием, что там ничего хорошего не будет. Абсолютное отсутствие звездности. Она была готова работать посудомойкой, чтобы прокормить семью. Перед Мариной надо преклонить голову.

Обычно в музеях сидят зловредины, которые тщательно контролируют все твои движения. В этом музее я входил в комнаты, и смотрительницы оттуда исчезали, чтобы мне не мешать. За рабочим столом Марины две женщины собрались попить чайку. Я хотел щелкнуть эту идиллию, но они мгновенно исчезли, как тени в ночи.

Мне удалось поймать одну из них и спросить, где находилась спальня Марины и Сергея. Смотрительница оглянулась, зачем-то внимательно посмотрела в зеркало и прошептала мне в ухо.

– Вы знаете, что раньше муж и жена спали в разных комнатах?

Я с умным видом кивнул и приготовился узнать страшную тайну.

– Так вот, – продолжила смотрительница. – Они спали каждый в своем кабинете! И иногда…

Тут она еще раз оглянулась и опять скосила глаза на зеркало.

– … и иногда они ходили друг к другу в гости!

Тайна появления маленькой Иришки была открыта.

Я не фанат стихов Марины Цветаевой. Мне нравятся только некоторые: «Август – астры», «Вот опять окно», «Мне нравится, что вы больны не мной»…

Но есть у нее одно стихотворение, которое направляло мою жизнь довольно долгое время.

А нынче – всё косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел, —

Всё жаворонки нынче – вороны!

Не хватает времени ни на что.

И с Капитаном надо было встретиться не на ходу, а посидеть на берегу моря, смотря на закат и не спеша перебрасываясь фразами.

Сейчас нет времени, потом не будет сил, потом не будет нас.

В мире нет совершенства. И не предвидится. Поэтому надо радоваться, что удалось побыть с другом хотя бы полдня.

С Капитаном у нас всегда есть культурная программа. На этот раз было посещение музея под «Рабочим и Колхозницей». Много лет назад постамент был маленький, сзади была дверь, ведущая в пустое помещение. Там жили первые московские бомжи. Теперь тут музей в три этажа. На первом этаже история скульптуры «Рабочего и Колхозницы» и история «Дома Советов». И еще кафе «Париж».

На других этажах выставки. В этот день были выставки елочных игрушек.

Это не для нас. У Капитана в глазах тоска по морским просторам, а у меня красные круги после прогулок по Питеру и бессонной ночи в поезде, когда мы с попутчиком говорили о любви и Всемирном Разуме.

Я говорю об этом Капитану. К любви Капитан относится философски. Он говорит, что такое состояние надо использовать для блага человечества. Влюбился – выдавай «на гора» продукцию. Хоть стихи, хоть прозу, хоть дров наруби.

К другим жизненным проблемам Капитан относится тоже философски. Его принцип: «Вперед и быстрее!» Это стратегия. Он шел с ней по жизни как с компасом. Я знаю одно дополнение к его стратегии, но он о ней не говорит. Это принцип «Не делай зла и помогай, если можешь».

Вот с тактикой у него сложнее. Он прямолинеен, это мешает ему жить. Но иногда помогает. Если ему не нравится цена за билет в музей, то он об этом говорит. И его слушают. В Одессе слушали Беню Крика, в Москве слушают Капитана. И нам продают билеты для студентов. Мы очень похожи на студентов. Так решают все сотрудники музея. Они сразу влюбляются в Капитана. Я не против студенческих билетов. Я вечный студент – учу и забываю, учу и забываю… Капитан тут впереди меня. Он забывает не уча!

Куда бы ни пришел Капитан, вокруг вырастает облако обожания. Мы вошли в музей, и нам включили кино про Мухину. Все смотрительницы чего-то ждали от нас. Может мыслей каких о прошлом и настоящем. Может надеялись на внимание капитана. Но нам с Капитаном было не до кино. Капитан показывал, какой он красивый после диеты. Он встал в фас и в профиль одновременно. Под свитером у него перекатывались мускулы, а в глазах горело желание как следует подкрепиться.

– Диета у меня простая, – говорил Капитан, вращая баранку и ставя свою «ауди» на два колеса, чтобы протиснуться между грузовиками. – Каждый день я ем что-то одно. Например, только фрукты, только овощи, только мясо. Но зато ем неограниченно. Результат ты видел. Я строен и могуч одновременно.

Я кивал, с ужасом наблюдая, как мы лавируем в пробке Третьего кольца.

– Ты не бойся! – продолжил Капитан. – Я могу вести машину с закрытыми глазами и даже во сне. У меня за рулем работает спинной мозг и иногда костный. Но это уже если совсем труба. Вот недавно у меня провалилась педаль тормоза – порвался шланг. Но я даже не проснулся. Руки сами включили первую передачу, дернули ручник и начали крутить баранку. Я снес зеркала двум ханурикам, когда протискивался между ними. Потом встал и спокойно им объяснил, что могло быть хуже. Они ко мне претензий не имели.

– Ты им мускулы показывал? – спросил я.

– Так я из спортзала ехал, в футболке защитного цвета, мускулы наружу, штанцы соответственно… Ребята только кивали, когда я им объяснял, как им повезло.

В ресторане нам дали толстую книгу на украинском и русском языках под названием «Меню». Капитан отодвинул книгу и позвал официантку.

– Значит так, – начал он, – у меня диета, но не такая, как у язвенников и гламурных девиц. У меня все не по-детски. Сегодня у меня овощной день. Ты мне борщ принеси, с салом и галушками, это считаться не будет. А вот после этого только диета! Мне нужно нажарить тазик овощей. Начнем с кабачков, баклажанов, брокколи, цветной капусты и дальше по алфавиту. Запивать все я буду клюквенным морсом, объявив клюкву овощем.

Испуганная официантка, забыв про меня, убежала на кухню. Потом вспомнила, вернулась и, немного заикаясь, спросила какой тазик буду заказывать я. Я скромно показал на две страницы книги-меню, сказав, что у меня сегодня аппетит подкачал.

С капитаном хорошо обсуждать мировые проблемы. С ним говоришь и кажется, что еще небольшое усилие и проблемы будут решены. ПРЯМЩАС!

– Я вот так думаю… – Капитан смотрит в окно, где вот-вот заплещутся изумрудные морские волны и ветер начнет срывать с них пену. – Нам надо все бросить и уйти в плавание. Желательно в кругосветку. Например, по Ладоге. Мы с тобой будем сидеть на палубе, смотреть на луну и говорить о вечном.

– А что мы будем есть? – осторожно спрашиваю я.

– Вечером будет салат по-гречески и жареное мясо. Будешь хорошо себя вести, то налью сто грамм из стратегических капитанских запасов. Морса, конечно!

– Но ведь ты меня знаешь, я обязательно какую-нибудь бабу притащу. Чтобы облагораживала.

– Тащи, это я могу вытерпеть.

– Но для этого мне надо работу бросить.

– Это уж ты сам решай, что тебе интересней: жить или работать.

…Капитан уехал. С визгом шин. Нет, не своих. Визжали шины у тех, кто уступал ему дорогу. Ведь у капитана девиз: «Вперед и быстрее!»

А я шел к метро и смотрел, как падает снег. Капитана не было, и море с солеными волнами уже не шумело где-то рядом. Рядом были только соленые лужи.

Я стою у большого окна в Шереметьево и смотрю, как серый лайнер неуклюже ползет на взлетную полосу. Метет поземка, надвигаются темные серые тучи. За мной стоят ряды кресел, там все разговаривают по сотовым.

– Я вернусь и сразу на работу. Не жди меня, буду поздно!

– А ты ему тертое яблоко давала?

– Я же просила больше мне не звонить! Все, конец связи!

Таксист по дороге в аэропорт сначала пытался вспомнить, на каком канале ТВ он меня недавно видел. Потом стал рассказывать, как ловко он определяет момент, когда его девушки начинают ему изменять. У него уже отработанная методика. Я удивляюсь, что ему так часто изменяют.

– Так и девушек у меня много! – смеется он.

Десять дней пролетели, как один. Если бы все знать сначала, то я бы жил эти дни по-другому. Всегда надо меньше ждать и больше действовать. И меньше спать. Тогда можно спрессовать время и выкроить часы для новых встреч, для новых дел. Вот только сил становится все меньше. И постоянно преследует чувство, что все это уже было. Даже эта метель, что начинается за окном, уже была. И про тертое яблоко я уже слышал. Или сам говорил. И тогда зачем суетиться, надо просто вспомнить.

Три дня назад вечером показалось солнце. Облака немного раздвинулись и неяркие лучи осветили Москву. Засверкали купола и кресты церквей, заиграли краски на стенах, снег из серого превратился в золотой. Ушла серость, поглощавшая город все эти дни, улетели вороны из Александровского сада. Где-то тут Маргарита получила волшебный крем Азазелло. А это старое дерево помнит их встречу. А вот дом Пашкова. Там на крыше Воланд со свитой прощался с Москвой. Рядом главный вход в библиотеку им. Ленина, теперь вороны кружатся там. Издали они кажутся черными. Нехорошие эти места. И Александровский сад и дом Пашкова. Вороны летают между ними.

Хотя это чушь, писатель все придумал. Но почему так щемит сердце, когда идешь вдоль заснеженных скамеек, убранных на газоны Александровского сада? Почему такой болью отзывается карканье ворон у библиотеки? И кто этот странный человек в черном длинном пальто, медленно бредущий по заснеженной тропинке около кремлевской стены?

Мутное зеркало в моей прихожей, которое отражало незнакомых людей и которое немного светилось по вечерам, когда за окном падал желтый снег.

И зеркало в квартире Марины Цветаевой. То, которое на лестнице. Оно отражало не то, что было вокруг. Я увидел в нем отражение двери, которой не было. Странная синяя несуществующая дверь.

А зеркало в музее, где мы были с Капитаном? Поверьте, я умею фотографировать. И мыльницей и профессиональной камерой. И зеркала снимал много раз. Но почему наши с Капитаном отражения вышли нерезкими?

Ну, ладно! Это все ушло в прошлое, в воспоминания. Туда, где будут лежать письма Маяковского, где будет сверкать последний луч золотого солнца над Москвой, где будет храниться холод и тепло Аничкого моста над Фонтанкой.

Все, началась посадка. Через одиннадцать часов я буду в Нью-Йорке.

Почему-то первые дни в России меня преследует страх, что я нарушаю какие-то законы. Вот проснулся утром, еще из постели не вылез, а уже что-то нарушил. Потом этот страх проходит, приходит уверенность в том, что точно нарушил. Спасает или пофигизм, или рюмка за завтраком.

Странно все это. Я люблю Москву, но каждый мой приезд дается мне все с большим трудом и приносит все больше разочарований.

Самое печальное, конечно, что уходят друзья. Моя толстая записная книжка теперь больше напоминает историческую реликвию, чем путеводитель по деловым и легкомысленным жизненным закоулкам.

Да еще дела. Скучные дела, ради которых надо сидеть в душных коридорах, разбираться в казенном языке объявлений-указаний, слушать чужие разговоры по сотовым и гадать, успею ли я попасть в заветный кабинет до обеденного перерыва.

Исчезает чувство, что все москвичи – родные мне люди. В любом случае – понятные. В моей записной книжке заместитель министра соседствовал с алкашом-сантехником. И я понимал проблемы и того, и другого. И выпивал то с тем, то с другим. Сейчас нет ни тех, ни других.

Сейчас моя общительность сходит на нет. Раньше мы все были примерно одинаковы. Жили в бетонно-кирпичных коробках, ездили в метро, покупали чашки в «Доме Фарфора», а кастрюли в магазине «1000 мелочей». Кому везло немного больше, те ремонтировали свои «жигули» около металлических гаражей и сеяли по весне на даче редиску и укроп. Сейчас мы все разные. Сантехник и дворник не выпивают и плохо говорят по-русски. Заместители министров отгородились двухметровыми кирпичными заборами.

Появились непонятные мне деловые люди и странные женщины. Женщины, говорящие о высоких романтических чувствах. Для них богатые поклонники вешают вдоль дорог оплаченные объявления о своей любви. Это, наверное, тешит самолюбие поклонников. Романтика не мешает женщинам принимать дорогие подарки и говорить прямым текстом о спонсорстве.

Я это не осуждаю. Любовь и скупость несовместимы. Я это понимаю и принимаю. Просто это стало массовым, и к этому я никак не могу привыкнуть. Это заставляет смотреть на московских женщин как-то по-другому. Нет, не хуже… просто с большим любопытством.

У моего подъезда исчезли старушки на лавочке. Лавочка осталась, а старушки исчезли. В подъезде появились вежливые черноволосые молодые люди. По вечерам они собираются в стайки и тусуются около гостиницы «Космос» и местных магазинов.

Я знал, о чем говорить со старушками на лавочке. Они меня любили и очень редко обсуждали моих гостей. Но я пока не знаю, о чем мне говорить с новыми соседями по дому. Да они и сами не особенно разговорчивы.

Покорителя Москвы… Они были всегда. Они более энергичны, чем замотанные москвичи, они часто добиваются больших успехов, я преклоняюсь перед такими людьми. Сейчас их стало больше, чем раньше.

Я иногда мечтаю о времени, когда я буду «только получать», но эти мечты опасны. Пока хоть как-то можешь бежать, то нужно бежать. Иначе быстро сядешь на обочину и будешь глотать пыль от проносящейся жизни.

Ну, ладно, что-то я разворчался. Храм Вознесения в Коломенском стоит, на Патриарших чистота и благодать, на Красной площади такая демократия, что даже открыли бесплатный туалет слева у Спасской башни. Мои любимые люди как-то устроились, никто не жалуется, тем для бесед много, пока все здоровы. По крайней мере, внешне все хорошо.

А в общем, жизнь наладилась. Особенно в мае, когда на клумбах тысячи тюльпанов, когда москвички особенно красивы и приветливы, когда впереди лето и туманные мечты о прекрасном будущем.

У каждого есть свои Города. Пусть даже они состоят из нескольких покосившихся домов, спрятанных среди лопухов и лебеды. Стоишь перед какой-нибудь развалюхой, уж и дом не тот, и все твои дорожки заросли, а ты не можешь двинуться с места. И вроде ты не хлюпик, не нытик, а что-то берет за душу, да так, что впору наливать!

В чужих городах, ты спокойно бродишь по площадям, любуешься пилястрами и капителями (хотя бессовестно их путаешь), восхищаешься закатами над крепостными стенами, с благоговейным непониманием смотришь на старые фрески и думаешь о веках, которые пронеслись по этим узким улочкам, гремя железом по булыжным мостовым.

Ну и пусть! Тебя не было, когда там гремело. Это все интересно, но как-то виртуально. А вот волнует тебя исчезнувшая из городского сада скамейка, где ты целовался после выпускного вечера, не понимая, что тебе разрешают гораздо больше. И еще, не зная зачем, ты ищешь хотя бы место, где стоял дом с облупленными стенами, за которыми была твоя первая отдельная квартира!

Ты пишешь такие разные строчки про чужие и свои города. Новый дом, построенный на берегу знакомой речки, и судьба соседа-пьяницы волнуют тебя гораздо больше, чем исторические страсти чужих городов.

И кажется, что в своих городах тебя мучает ностальгия по молодости и ушедшим любимым. Да, иногда это бывает, но даже когда ничего в душе не шевелится, то все равно ты пишешь так, что между строк мучительно всплывают картинки прошлого. Твоего прошлого! Даже если оно не было таким счастливым, как настоящее.

Куда нам от всего этого деться?

Узкий коридор, стулья вдоль стены, окно в торце, тусклый свет пыльных ламп. Душно, склочно, жалко уходящего времени. Там, за дверями, ты еще можешь потрепыхаться, погнуть пальцы, или просто попросить, обещательно смотря в глаза. Но тут, в коридоре, надо ждать. В коридоре очередь – это власть народа. Особо активных, лезущих вперед, могут и побить.

Я вдруг понял, что много лет не сидел в коридорах. Везде для ожидания были большие светлые холлы, с диванами, креслами, аквариумами, столиками с журналами. У меня был номер, и я поглядывал на табло, прикидывая сколько осталось времени, и успею ли я погулять или пообедать.

А 90% того, что я делал в казенных московских домах, можно было сделать по почте или по Интернету. Это все будет, но потом. Хорошо, что я не растерял бойцовские навыки для добывания бумажек, подписей, мест в очередях. Хотя, если честно, мне очень не хотелось это помнить.

И еще я удивлялся, что моя душа не очерствела. При общении с чиновниками я настолько входил в их положение, что готов был сам выполнять их работу.

От станции метро Третьяковка до моего дома было двадцать минут ходьбы. В этом купеческом районе я знал каждый переулок. Про многие из них можно написать рассказы, но сейчас почему-то не хочется. Нет больше моего Замоскворечья, эти рассказы повиснут в воздухе.

Продираюсь через запаркованные на Садовнической набережной машины, задыхаюсь от выхлопа на Пятницкой и Ордынке, прячу глаза от назойливой безвкусной рекламы на старых домах. Ныряю в арку моего дома на Космодамианской набережной, зная, что там чудный тихий дворик. Но нет больше того дворика, все забито машинами, вокруг незнакомые, озабоченные лица.

Меня не радуют новые дома в Замоскворечье. В большинстве своем они безвкусны и не гармонируют со старой застройкой. Еще, правда, можно постоять на горбатых мостиках над Водоотводным каналом, посмотреть на отражение луны в темной вязкой воде. Можно найти и переулок, мало тронутый временем. Меня задело другое.

У своего старого дома я вдруг понял, что забыл номер моего подъезда. Но помнил, что там жил печально известный Пеньковский. Никто, кого я спрашивал около дома, не знал историю Пеньковского. Никто также не знал, что за высоким забором во дворе находится бункер, охраняемый в 1953 году танками. Там сидел, ждал решения суда и впоследствии был расстрелян Лаврентий Берия.

Впрочем, ладно! Это дела давно минувших дней. А около дома по-прежнему зеленеют деревья, место, где стоял и был однажды угнан мой «жигуленок», теперь занято какой-то иномаркой.

Жизнь продолжается.

Чтобы я ни написал про Москву, какие бы я ни поставил фотографии, всегда найдется кто-то, кто скажет, что я все охаиваю. Я не охаиваю, мне просто бывает грустно в Москве, в Риме, в Нью Йорке, в Дели, в Миннеаполисе, в Питере. И еще в десятках других городов.

Я с болью смотрю на разрушение истории, на хамство, на непрофессионализм, на вандализм, на человеческую глупость и злобу. И не важно, в какой точке земного шара это происходит.

Одну и ту же, очень невинную фотографию можно интерпретировать по-разному.

– Ах, какой милый дворик!

– Неужели ты не нашел чего-то более значительного в таком замечательном городе?!

– А почему ты мусор фотошопом не убрал?

И так далее…

Сразу скажу, что почти все мои фотографии грустные. Такие мне фотоаппараты попадаются. По-другому они снимать не хотят! Если надо «взвейся-развейся», то это не ко мне. Я так не умею.

Обязательно нужен забор. Иначе тебя не поймут. Все проблемы с подводкой газа, дороги, электричества, воды из скважины – это твои проблемы. Они решаются с помощью чиновников, денег и бригад из дружественных стран.

Я понял, что свое в загородных домах уже отпахал. Проблемой врезки в магистральный газопровод мне заниматься больше не хочется. А ведь были времена, когда я сам делал канализацию и получал от этого огромное удовольствие. Также и с машинами. Я больше не хочу лежать на спине под машиной и менять масляный насос. У меня осталось мало времени, и я не хочу его тратить на борьбу с одуванчиками, на выращивание клубники и на выяснение с соседями судьбы пяти квадратных метров непонятно чьей земли.

Мне очень хочется выкроить неделю или две, чтобы переписать некоторые свои повести и рассказы. И написать новые. И еще подумать о науке. И еще много о чем. Но когда я об этом мечтаю, то вижу себя не в загородном доме, а под тентом на берегу большего озера, в шезлонге, с ноутбуком на коленях. Я закутался в плед, слушаю шум прибоя и думаю о судьбе своих незадачливых героев.

Или сижу около окна за деревянным столом в маленькой хижине. Окно выходит на полянку, куда днем из леса приходят олени. Вечером я зажигаю керосиновую лампу, смотрю, как луна поднимается над вершинами высоких елей, прислушиваюсь, как потрескивают в печке дрова. Пахнет свежезаваренным крепким чаем, на столе в соломенной корзинке лежат сушки с маком и куски сахара.

И никаких заборов, газовых труб, ремонта системы отопления и установки водопроводных фильтров.

Еще можно побродить по старым переулкам, еще можно найти места, где отдыхает глаз и душа. Даже в центре, где построили немыслимо дорогие дома, которые попытались вписать в старый бестолковый, но такой милый московский стиль.

В Москве нет питерской строгости, Москва – город непростой, путаный, но любая попытка добавить новую путаность и архитектурный разнобой приводит к убийству московского уюта. Вдруг оказывается, что разнокалиберные и разностильные дома образовали нечто такое, что согревало сердце. И дорогой полупластиковый новострой все порушил. Сверкающие зеркальные стекла не смотрятся рядом с пыльными окнами соседних зданий.

Но кого это волнует? И кто это разрешил?

Почему не стали строить там, где километрами тянутся бетонные заборы, ограждающие полуразруху и кучи мусора. Как надо не любить старую Москву, чтобы втиснуть там блестящие уродства, навесить рекламу красивой жизни, забить все машинами и расставить сердитых охранников, намекающих, что время случайных блужданий и глазений в Москве окончилось.

В Москве наступило другое время. Время больших денег, деловых мужчин и дорогих женщин.

И еще это время – время больших проблем. Они постоянно вползают в город, вползают со всех сторон, заполняют улицы и квартиры, вселяя в жителей города страх и беспокойство. Но об этом я писать не буду. Эти проблемы сейчас во многих городах. Я лучше буду писать про любовь и нестерпимо красивое небо перед грозой.

Пожалуйста, когда будете читать, то помните, что я люблю все города, которые буду описывать.

Я часто слышал о людях, которые могут идти по улицам Питера и рассказывать историю каждого здания. Я представил себя в компании с таким экскурсоводом: «Посмотрите налево, это дворец Белосельских-Белозерских – изящное розовое здание работы Штакеншнайдера. А теперь быстренько смотрим направо…»

Я представил, и мне стало нехорошо.

Это терпимо, если экскурсовод – любимая женщина. Тогда ее можно взять за руку и сказать загадочно-романтичное: «А я все равно тебя люблю!» А потом долго оправдываться за «все равно», благополучно пропустив и дом графа Михаила Толстого, и «чижика-пыжика», которого, наконец, прилепили так, что украсть его можно только со всей Фонтанкой.

Я самый неблагодарный слушатель для тех, кто порывается поразить меня эрудицией.

Во-первых, я быстро устаю от любой болтовни. Особенно, если постоянно нужно кивать и хвалить собеседника.

Во-вторых, я сам люблю рассказать какую-нибудь неприличную историю, и мне не нравится, когда паузы, оставленные для моих реплик, слишком коротки.

В-третьих, я не верю сказанному. В последнее время я перестал верить и написанному, но об этом потом. Моя первая жена говорила, что до свадьбы я всегда говорил уверенно и знал все обо всем. После свадьбы я стал осторожнее, и хоть продолжал говорить уверенно, но стал добавлять, что возможны и другие варианты.

Намекнуть эрудиту на возможность существования других вариантов, это тоже самое, что усомниться и покуситься на святое, на что тебе, простому смертному, и смотреть-то не положено!

И еще. Мне трудно представить себе людей, которым одинаково интересно, что происходило 11 марта 1801 года в Павловском замке и как выдавали пропуска гостям Анны Ахматовой, которая жила на территории секретного института и у нее был пропуск с указанием должности «Жилец». Если тебя сегодня интересует Павел Первый, то надо временно оставить Анну Ахматову в покое.

И время…

Я сделал открытие, что зимой по утрам в этом таинственном городе время идет очень быстро. День вообще пролетает незаметно, а потом начинается бесконечный вечер.

Выпил ты утром кофе, посмотрел сквозь окно на низкие ноябрьские облака, прислушался к шуму большого города и глянул на часы. Лучше бы ты этого не делал! Куда исчезает время, когда его и так мало? Ты достаешь карту Питера и ладонью прикрываешь места, куда уже не попадешь. Ладоней не хватает. Ты выходишь на улицу и идешь так, как летят перелетные птицы. Где-то внутри у тебя компас и твердое убеждение, что сегодня попадешь туда, где тебе станет тепло и хорошо.

Но это будет потом. А пока ты идешь по стылым тротуарам, трогаешь холодные черные решетки и смотришь на неброские краски домов над Мойкой, над Фонтанкой, над каналом Грибоедова…

На канале Грибоедова заходишь в казенный дом, чтобы распечатать электронный билет на поезд, который унесет тебя из этого холодного чуда. Номера билета у тебя с собой нет, ты наивно суешь в справочное окошко паспорт, чтобы тебя нашли в компьютере и сказали номер. С таким же успехом ты мог сунуть в окошко бутерброд с колбасой. Компьютер РЖД надежно хранит свои тайны.

Неотвратимо приближается время обеда. Находишь пирожковую кофейню и по ценам понимаешь, что случайно попал в очень значительное место. У окна свободно. Ты сидишь, ждешь официантку и смотришь на Казанский собор. Полное чувство нереальности, которое усиливается, когда приносят пирожки и кофе, пролив его из бокала на блюдце с красивой салфеткой. Потом к тебе подходят две красивые девушки и просят выйти вон. Оказывается, ты заслонял собой ракурс, а им надо было взять друг у друга интервью. Ты думаешь, что неплохо бы и у тебя взять интервью под рюмочку коньяка, но ты чужой на этом празднике молодой жизни. Пока тебе надо стоять грустным столбом у стенки и ждать, когда девушки нащебечутся за столом, где остывает твой кофе.

У Казанского собора много верующих. Они долго размашисто крестятся, а потом, отпихивая меня локтями, пробираются в переполненный храм. Внутри тепло, поет невидимый хор, горят свечи, атмосфера грустного праздника.

Казанский собор в Питере – это нечто уникальное. Он должен был напоминать собор Святого Петра в Риме с его знаменитой площадью. Почему православная церковь должна напоминать центр католицизма? Много загадок было в умах градостроителей.

Но получилось красиво! Мне нравится это собор. И я доволен, что Михаил Кутузов покоится в его стенах. Я, наконец-то, добрался до знаменитых северных ворот – это копия барельефов Жиберти «Врата рая», украшающих баптистерию кафедрального собора во Флоренции. Почему мне было важно найти эти ворота? Наверное потому, что во Флоренции я был больше озабочен поиском интернет-кафе и куртки из тонкой кожи, а «Врата Рая» промелькнули перед глазами быстро, оставив в памяти черный квадрат, который я решил заполнить позже.

Разочарование? Да, конечно! Какой русский человек не найдет повод, чтобы разочароваться в чем-либо. Мое разочарование, к счастью, было мимолетным. Не смог я подойти к северным воротам. И к колоннам не смог подойти из-за ограждения. Почему? А чтобы не писали там ничего! Даже Медного Всадника огородили забором. А то напишут около задницы медного коня «Ося и Киса были здесь», а ты потом гадай, что это значит?

На Дворцовой площади было пустынно и как-то малопразднично. Туристы проходили ее быстро, но успевали сфотографировать Александрийский столп на фоне башенных кранов. Я сделал грустный снимок без столпа, предвидя, что меня заругают за искажение величественности и полного отсутствия благоговения. Но я по-другому не умею.

Стрелка Васильевского острова. Уже это словосочетание заставляет сердце биться, а душе требуется глоток горячительного. Как будто и нет ничего интересного. Серая вода, бегущие на север низкие тучи, мокрый ветер, салатовая линия Зимнего, шпиль Петропавловки, красные носы у невест в белых платьях, веселые гости, незаметно наливающие жениху, медведь с огромными когтями и с замотанной мордой, морячок в черном бушлате, рядом с самодельной пушкой на колесах от сенокосилки. С медведем и морячком можно сфотографироваться. А можно отвернуться от бесконечной Невы, натянуть капюшон, чтобы стало тепло и уютно, смотреть на здание биржи, не обращая внимания на надоедливые капли дождя.

Я никогда не был за зданием биржи. И не знал, что там нет людей. Нет невест, нет туристов с фотоаппаратами, нет даже дорожных рабочих, которые, казалось, были везде. Там тихие улицы, которые называются линиями. Там университет, ботанический сад, там спокойно и прекрасно. Немного дальше дворец Александра Меншикова.

Как непрост был Александр! Готовый, не задумываясь, отдать жизнь за царя, он же был главным вором в государстве. Выйдя из ниоткуда, он стал незаменимым. Он окружал себя роскошью, как все, кого в детстве обижала судьба. И ему все прощали. Прощали потому, что он умел быть другом и умел работать.

В этом дворце до революции было кадетское училище, где учился Александр Суворов. Потом центральные залы закрыли, а на задворках разместилась военная академия тыла и транспорта. Я пишу это со слов женщины, которая сидела в дальнем зале дворца и была единственной, кто не шипел на меня, увидев фотоаппарат, и не удивлялся моего желания перешагивать через ленточки, чтобы, например, проверить качество матраса на кровати хозяина дворца. Она была чудесной, искренне хотела, чтобы любой, кто вошел в ее зал, узнал хоть малую толику того, что знала она.

Не буду описывать дворец подробно. Кому интересно – посмотрите в Гугле. Я только скажу, что после него можно было оканчивать прогулку.

Это для того, чтобы не расплескать то неуловимое, что связывает всех нас с далекими годами, когда синяя голландская плитка считалась верхом изысканности и ею украшались спальни.

Потом я подошел к каменным сфинксам. Копия одного из них с длинным затейливым хвостом стоит сейчас у меня на письменном столе. У первого реального сфинкса хвост был обломан. На хвост второго я смотреть не стал. Наверное, от отсутствия храбрости. А вдруг и он обломан? Тогда у меня на столе стоит нечто неправдоподобное.

И еще туда приезжали свадьбы. Женихи были немного помятые, а невесты неидеально красивые. Но все мы немного помятые и неидеально красивые. «Фотошоп исправит!» – говорят профи-фотографы. Это всегда звучит оптимистично.

Павловский дворец = Михайловский замок = Инженерный замок.

Александр Первый сбежал их этого мрачного дворца после убийства отца. А Павел сбежал из Зимнего, чтобы быть подальше от порядков своей матери – Екатерины Великой.

В Павловском дворце все странно, мало приспособлено для веселой мирной жизни. Огромные комнаты, огромные портреты царей, огромные окна, огромные лестницы. Там хочется прислониться к стенке и стоять в раздумьях. Когда я был молодой и глупый, то хотел написать смешной роман про реформы Павла и про его нелепые увлечения. Потом понял, что это был глубокий и несчастный человек. С большими странностями, но хотевший многое изменить к лучшему в своей стране.

Однако не получилось. И стоит его дворец-замок, где по ночам гуляет тень убитого Великого магистра Мальтийского ордена со свечой в руке.

А потом настал бесконечный питерский вечер. Для меня немного грустный и волнующий.

В этот вечер с перрона московского вокзала уходил поезд в город моего детства.

Я не буду называть этот город. Кто знает меня, тот догадается о каком городе между Москвой и Питером идет речь. Это важно только для меня. А так, это город похож на тысячи других, где нет больших денег. Где было все поделено между 12-ю группировками, которым не было дела до благоустройства.

А сейчас… нет финансирования?.. желания? Или просто некому?

Кому повезло, тот работает от зари до зари. Кому повезло меньше, тот работает за сотни километров от дома. А кто-то сидит дома и смотрит в окно. Как писал Олег Поплаухин – работа есть всегда, но не за всякую платят.

Ладно, я по порядку.

Родственники меня не встречали.

Они всегда были небогаты, и автомобиль считался даже не роскошью, а рассматривался где-то на уровне личного самолета или паровоза.

Вот мотоцикл с коляской, помнивший живыми всех большевиков, – это было нормально.

Об этом без страха можно было мечтать, сидя на скамейке в полисаднике.

Я приехал в два ночи. Стоя в тамбуре, я представлял, как романтично покачу свой суперлегкий чемоданчик по ночному перрону. Светит половинка луны, в морозном небе мерцают звезды, качаются фонари, на перроне трещины, на которых стучат колесики.

Поезд остановился, проводница открыла дверь, посмотрела на мои начищенные сапоги, что-то дернула, это что-то лязгнуло, и я пошел вперед и вниз. Вскоре показалась земля, пахнущая креозотом и человеческим теплом.

– Не туда! – крикнула мне проводница, когда я побрел в сторону Питера. – Ты давай вперед, там лесенка и люди.

У забора лежало темное и страшное. Я присмотрелся, понял, что кучей тряпок и битых бутылок меня не испугаешь, и пошел вперед.

Мечты сбываются. Поднявшись по лесенке, я вышел на перрон и покатил свой чемоданчик, который исправно стучал колесами на всех трещинах. Светила луна, сияли звезды, горели фонари, слегка отражавшиеся в глазах сержанта полиции, провожавшего меня из темноты добрым взглядом.

Внутри вокзала громоздилась черная лестница, ведущая к переходу на другую платформу. Это лестницу я помнил и боялся с детства. И вообще, вокзал в этом городе не перестраивался со времен Николая Первого.

На лестнице было людно. Там ходили мужчины и даже одна женщина, за которой увязался привокзальный пес, учуявший что-то съестное в ее чемодане. У выхода в город стояли два охранника. Казалось, что они охраняют город от непрошеных гостей.

В город можно было выйти только через рамку металлоискателя. Когда я шагнул к двери, рамка оглушительно зазвенела.

– Что делать? – спросил я у заспанного охранника.

– Иди отсюда! – поприветствовал он меня.

– А такси я найду? – спросил я.

– Ищи! – посоветовал он, и я вышел на площадь.

На площади стояли три машины.

– Работаешь? – спросил я у шофера, который с трудом помещался в пространстве между рулем и спинкой сиденья.

– Жду, не видишь, что ли? – сказал он и кивком вежливо послал меня к третьей машине, которая стыдливо пряталась в тени магазинчика.

– Поедем? – спросил я худощавого парня, вышедшего из машины, чтобы помочь поставить чемодан в багажник.

– Сто пятьдесят! – сказал парень, узнав адрес.

– Так это в два раза дороже чем от Пулково до центра Питера! – удивился я.

– Рублей! – сказал парень, и мы поехали.

Я намеренно исказил имя водителя. Так, на всякий случай. Мы ехали по странным улицам, напоминавшим мое детство. Только все было хуже. Покосившиеся избы-пятистенки, разбитые дороги, лужи, дома с черными окнами без стекол, сломанные заборы, пятиэтажки, исписанные словами о любви… На одной улице я заметил странную парочку в спортивных штанах и черных кожаных куртках. Казалось, что я снова попал в девяностые годы.

Андрей включил музыку. Кто-то пел на английском языке о том, что надо быстрее ездить на машине, а то жизнь проходит мимо. Потом этот же мужик запел о неразделенной любви.

«Нам бы его проблемы!» – подумал я, наблюдая, как «девятка» Андрея пытается вылезти из очередной ямы на дороге. Но песни отвлекали внимание от разрухи, которая то появлялась, то исчезала в свете фар. Музыка утверждала, что где-то есть другой мир, где измена любимой является главной проблемой в жизни мужчины.

– Ты не поможешь завтра и послезавтра? – спросил я Андрея, когда мы приехали. – Мне надо в разные места… Ты бы дал мне свою визитку, я буду тебе звонить.

– Визитка… – протянул Андрей. – Была у меня такая лет десять назад. Запомни телефон так, без визитки, я приеду в любую точку города в течение пятнадцати минут.

– А вдруг ты будешь занят? – спросил я.

– Не буду, – сказал Андрей.

– Понятно… а вообще, где народ тут работает? Раньше тут были текстильные фабрики, стекольный завод, лесопильный…

– Всё, кроме лесопильного распилено и продано, – объяснил мне Андрей. – Ты черные окна в зданиях видел?

Я кивнул.

– Кому повезло, тот или торгует или в Москву на работу мотается.

– Но ведь до Москвы…

– Я знаю, – сказал Андрей. – Я знаю, сколько до Москвы. Короче, звони мне в любое время суток.

Прошла ночь и прошло утро.

– Вот твой дом! – сказал Андрей и остановил машину.

Я вышел и стал смотреть на зеленый, довольно крепкий дом. Три окна на фасаде, дверь на лестницу под маленьким навесом, высокий глухой забор с воротами, палисадник… Все, как в детстве. Только крыша покрыта шифером, а не деревянной дранкой. И еще на стене притулилась небольшая спутниковая тарелка.

Я стоял и не видел ничего, кроме окон, за которыми происходило столько важных детских событий. Вот за тем окном я научился стрелять из дедушкиной винтовки Мосина, образца 1891 года. Вон за тем окном, я делал кукольный театр в почтовом ящике. А за тем окном я сидел и мечтал стать астрономом.

– Ты чо? – прервал мои воспоминания пухлый парень, вышедший на улицу. Ему было лет тридцать. Футболка, вытянутые на коленях трикотажные брюки, романтичная небритость и насупленный взгляд.

– Это мой дом, – сказал я и неосторожно показал на дом, из которого вышел парень. – Я тут родился.

– И чо? – флегматично поинтересовался парень.

Я начал рассказывать, как был устроен дом много лет назад. Когда я дошел до печек, то парень даже оживился.

– Ну, ты даешь! – сказал он. – Ты вообще про газ-то слышал?

– Понятно, – сказал я. – А ты мне разрешишь войти в дом?

– Ну, ты, блин, ваще! – сказал парень. – Тоже мне, «мой дом». А как ты докажешь, что это твой дом? А может ты ваще преступник и твое место…

– Я не преступник, – сказал я. – Спи спокойно.

Я сделал снимок и пошел по улице. Я узнавал все дома. Вот дом бабы Дуни, которая так и не помирилась с бабушкой из-за неразрешимых проблем с ремонтом общего забора. Вот дом, где жил Жека, мой учитель жизни, вот дом, где жил Серега, который пытался сделать из меня вратаря в футбольной команде лесопильного завода. А тут стоял двухэтажный дом, который напоминал контору местного совхоза, но там жили люди, не обращавшие внимания на сенокосилки, ржавевшие у его стен. Сейчас дом развалился, и я полез внутрь. Кучи гнилых досок, облупленная раковина, фанерная тумбочка, битый кирпич, бурьян вперемежку с колючими кустами, пыльные бутылки, ржавые консервные банки. Я поднял одну из них. Она была из моего детства: сухие сливки, министерство мясной и молочной промышленности СССР. Была такая страна, были такие сливки.

Я шел по дороге, где раньше стояла разнообразная сломанная сельскохозяйственная техника. Мы с пацанами ее усердно доламывали, потому что нам нужны были детали для наших военных машин. Вот тут стояла кузница, где повесился Жека, вот тут за забором из колючей проволоки были капустные поля, а за ними страшное Горелое болото, где росла голубика.

Вскоре дорога кончилась, начались «проезды». Я не знаю, как еще назвать участки местности, где, если повезет, с разгона можно проехать до сухого участка. Я шел мимо покосившихся заборов, наблюдая, как молодая мамаша гуляет с коляской. В одной руке у нее была сигарета, в другой – сотовый телефон. Она животом толкала коляску метра три, дальше начинался непроходимый для коляски участок. Потом она тянула коляску назад и упиралась в другой непроходимый участок, где лежали мостки из досок и автопокрышек.

Я искал «поженку» – основное место, где мы проводили время. Это крутой обрыв, служивший линией обороны во время Второй мировой войны. Наверху тянулись траншеи и окопы, в землю были врыты бетонные ДОТы. Теперь там стояли пятиэтажки и несколько частных домов. Вниз к речке, через камыши и кучи мусора вели тропинки, кое-где лежали деревянные щиты, прикрывавшие наиболее грязные места.

Речку я не узнал. Куда пропали песчаные пляжи и обрывы? Где омуты, которых мы так боялись? Где луг со стеблями щавеля и невысокой травой, по которой прыгали кузнечики?

Вместо этого все заросло осокой, кустами, вода в речке была мутной, она неторопливо текла между старыми автомобильными камерами и еще всякой дрянью. Я отвернулся и пошел по тропинке к водохранилищу.

– Может и в самом деле лучше про любовь писать? – думал я, шагая вдоль речки к дамбе водохранилища. – Или про Москву и Питер. Там красиво и чудеса всякие. А это мое личное, моя боль… кому это надо? Это не надо даже жителям. Дело не в деньгах, просто какой-то вирус равнодушия ко всему. Какие деньги нужны, чтобы починить забор или проложить нормальную тропинку к своему дому, чтобы молодая мама могла спокойно гулять со своей коляской?

Я вспоминал своих родственников. Кто мог уехать – тот уехал. В Москву, в Питер, в Сибирь. Уехала мама, ее сестра, много других. Кто остался? Те, кто любил выпить, кто стал инвалидом, кто ничего не хотел от жизни, кто пробовал, но срывался и приходилось возвращаться.

Как быстро я иду, всего несколько минут и уже дамба. Знакомая лесенка, рядом была лужайка, где мы играли в штандр. Теперь тут колючие кусты и свалка мусора. Вот дом, где жил мой приятель. На чердаке этого дома мы читали с ним дореволюционные медицинские книги и учились принимать роды. И еще листали подшивку журнала «Нива». С буквами «ять». Вот я около водохранилища. Мы его для простоты звали озером. Как сократились расстояния! Вон там острова, к ним на спор плавал мой брат. Туда и обратно. Без страховки. Никаких лодок рядом. И доплыл. Это все ради девушки. Уже нет никого. И вряд ли кто плавает к тем далеким островам. Какая серая мутная вода! Это от цвета неба. Просто сегодня такой серый день. А так она голубая. И пена белая, а не грязно-желтая.

Как шумит прибой, если закрыть глаза, то кажется, что ты на берегу моря. А где чайки? Почему тут вороны, а не чайки? Нет рыбы? Тут всегда было много рыбы. Вот там, у куста я поймал огромного леща. А так маленькие окуньки и ерши. Бабушка их сушила и потом варила вкусный суп. А там дальше песчаные пляжи. Нет, не пойду туда. Я отсюда вижу, что нет там пляжей. Кому-то понадобился песок? Сейчас там кусты и мусор. А вот другая лестница, надо спускаться. Это знакомая улица, тут жила одноклассница. Тут стоял ее дом. А это что? Почему сломана калитка и забор? И что это за строение без окон и без крыши? Почему мне мерещатся знакомые из прошлого? Вы не знаете такую? Учительницей была? Да… она вроде педагогический закончила. Умерла? И что с ее домом? Вот так и стоит? Да нет, я просто так. Я не любопытный, и дом мне не нужен. Спасибо вам. И здоровья.

А вот дедушка с палкой стоит на крыльце. Он стоял, когда мы с Андреем подъезжали. И сейчас стоит. Он так гуляет. Тут дорога, тут машины, тут что-то происходит. Это дорогу ему уже никогда не перейти. Он стоит на крыльце и смотрит на жизнь. И ничего ему не надо. Я точно это знаю. Наступает момент, когда уже не хочется переходить дорогу. Достаточно вот так стоять и смотреть на машины.

Где телефон, надо звонить Андрею, надо уезжать отсюда. Это страшное место. И не потому, что нет нормальных тропинок. Отсюда слишком хорошо видна вся жизнь. Ее начало и конец. Это как высокая гора, где все начиналось. И видны все тропинки, ведущие вниз и к другим горам. Вниз дорожек больше. Андрей, где ты? Вот его машина. Куда? В ресторан, самый лучший в городе, чтобы выпить и поесть. Чтобы забыть старика с палкой и мутную речку. А что это я так разнервничался? Ведь видел такое сотни раз! Видел и хуже, я ведь почти всю страну объездил. Просто это слишком мое, слишком родное. Давай, Андрей, ни о чем не спрашивай, но ты молодец, все понимаешь и молчишь.

Ресторан назывался «Венеция». Там никого не было. Даже официантов. Всех заменяла девушка, стоявшая за стойкой бара, рядом с бочкой пива. Андрей рассказал мне про владельца ресторана. У него «порше». Это, как символ удачи. У него «порше», а у Андрея раздолбанная «девятка». Андрей никуда не вписался. Чтобы вписаться, нужен другой характер. Уметь работать не обязательно, характера достаточно. Но почему Андрей так с уважением говорит про «порше»? Не про хозяина, а про его машину. Ну, ладно, пусть про машину. Под песни о красивой жизни.

И что мы будем пить? Вино? Этого нет, этого нет, а что есть? Вино из Азербайджана? Годится! Как отдает пробкой! Мы такое пили при советской власти. А что, нормально пошло. И фляжка с коньяком пригодилась. Теперь все вроде ничего, даже нравится. Занавесочки, скатерти чистые, картинки Венеции. Как близко и как далеко отсюда Венеция. Эскалоп? Знакомое слово, это тоже из того времени. Это свинина в сухарях? А можно просто отбивную? Замечательно. Как быстро принесли! А почему она в сухарях? Тут все в сухарях? Нет, что вы, мне очень нравится, и пюре совсем домашнее, и вино такое знакомое. Мы его из горлышка пили в подъезде. Вкусно было, но давно.

В детстве в центр меня возили, как на праздник. Перед днем рождения – обязательно. Мы с бабушкой заходили в книжный магазин и покупали книгу. Однажды купили темные очки. Я их три дня носил, даже дома. Потом сел на них, и они сломались.

В центре торговые ряды. Исторические. Там красивая арочная галерея. Страшно открывать глаза. Да… Ряды не ремонтировались много лет. Возможно еще со времен моего детства. А ведь прекрасное место для бутиков. Какие бутики? О чем это я?

Торговые ряды с другой стороны. Там совсем страшно. Но кто-то написал на стене, что он любит. Когда любят, то не все потеряно. А вот мосты, тут и правда Венеция! Странная формула на перилах: Илья в квадрате и две девушки. Зачем им квадратный Илья?

Мост любви. К решетке прицеплены замки. Это означает, что на всю жизнь. Вернее, пока не проржавеют замки.

Церковь. Внутри тепло и чисто. Фрески я помню с детства. Мы сюда с бабушкой ходили. Она потом мне рассказывала про Иерусалим и про море, по которому можно было ходить. Тут меня крестили. Наверное, вон в том углу. Где купель стоит.

А церковь стоит красиво. На берегу канала. Рядом запас дров на всю зиму. Вода в канале спокойная, отражаются золотые купола. Вот тут и надо фотографировать, а не лазить по грязным тропам возле сломанных заборов.

Все, надо прийти в себя. Вот еще пару мостов, и еще по той улице пройти. Там, где магазин. Без магазина вечер будет слишком грустным.

Над соснами всходит половинка луны. Еще немного, и надо собираться на поезд. Мне хорошо, я сел и уехал. А Андрей останется.

– Куда ты едешь? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я.

Андрей кивает и ничего больше не спрашивает.

В Москве ночью небо желтое, тревожное.

Станция метро «Комсомольская», раннее утро. Москвичи быстро проходят через турникеты. У них проездные или многоразовые билеты. У касс очереди из тех, кто приехал покорять столицу, просто заработать или пересесть на другой поезд и уехать из этой толчеи и суматохи.

Утренняя очередь молчалива, все смотрят по сторонам с недоверием, с опасением, ждут подвоха.

Билет в метро стоит почти доллар. Это в очереди не обсуждается. От Москвы очередь не ждет ничего хорошего. Тут надо учиться быстро ходить и быстро думать. И еще осознать, что ты здесь никому не нужен, что все места уже заняты.

В Москве нельзя сидеть и смотреть в окно. Ты сидишь, смотришь и не замечаешь, что начал падать. Чтобы удержаться, надо постоянно доказывать свою нужность. Или отнимать нужность у других.

Вход в метро «ВДНХ». Двое полицейских курят у колонны. Они обозначают присутствие и должны своим видом внушать преступникам, что тут все схвачено. Один из них внимательно оглядывает меня, я начинаю жалеть, что не взял такси. Наверное, это осталось от советских времен – чувство, что ты во всем виноват. Хотя бы тем, что ходишь по Москве, а не строишь ГЭС где-нибудь в Сибири.

Моя квартира. Я не включаю свет, а сразу иду к окну. Небо становится серым, черные тополиные ветки, подземный гараж, «Рабочий и Колхозница», станция монорельса. Почти неслышно шелестит под окном трамвай. В нем много больших желтых окон. Они проплывают мимо и скрываются за поворотом. Все замирает. Только вдалеке, сквозь беспорядочную сетку ветвей, мелькают синие огоньки гостиницы «Космос».

В голове неправильные мысли о родном доме. Я его только что видел и даже потрогал. Мне даже захотелось его купить. Зачем? Чтобы старые стены рассказывали о моих ушедших родных? А что там будет делать мой любимый человек? Ходить на речку, где нет больше песчаных пляжей? Бродить около поломанных заборов, где раньше сквозь высокую траву во все стороны разбегались веселые тропинки?

Нет, это романтические сопли. Высокая трава и песчаные пляжи были в детстве. И пусть они там останутся.

Казенный дом, казенный кабинет, женщина-чиновник, которой я безразличен. Общие слова, укоризненное качание головой, я расписываюсь, что потерял то, что мне дали в мае, получаю нужную бумажку и ухожу.

На трамвайной остановке молодые мужчины распивают бутылку на троих. Это правильно. Я приезжаю домой и делаю пару глотков коньяка. Мир начинает фокусироваться, становится более приветливым.

Звонит телефон. Какое счастье, когда ты кому-то нужен! Родной голос, ласковый, но озабоченный. Какие-то слова. Какие – это неважно! Главное, что тебя помнят, о тебе думают.

Вечер, подмосковье, дача. Все время хочется сказать, что я тут много чего построил. Но я не говорю. От моих трудов мало что осталось. Все по-другому, современно, красиво, профессионально. Мы сидим за столом и пьем французский коньяк, закусывая его солеными белыми грибами. Коньяк из аэропорта в Париже, грибы из костромских лесов. Мы сами из Германии, Сибири, Тверской области, Москвы… Какая маленькая наша планета. И с каждым глотком она становится все меньше.

Ночь, я смотрю на желтое небо и явственно ощущаю, что я счастлив. Такой длинный день. И все получалось, я везде успевал, и постоянное ощущение нужности.

Поток машин. Не надо смотреть на лица водителей. Они напряжены, они хотят быстрее, ищут пустые места в потоке, меняют ряды, ускоряются, тормозят. Они не смотрят по сторонам, они работают. Расслаблены лишь те, кто катит по наезженному маршруту, болтая по телефону или слушая радио.

Понимаю, что если снова придется сесть за руль в Москве, то надо учиться водить машину заново. Моя манера езды в полудреме, с прикрытыми глазами и мыслями о вечном в Москве не катит. Тут надо думать о том, что черная машина слева может быстренько влезть перед твоим носом, и тебе придется срочно тормозить или прыгать в соседний ряд.

Дагестанская свадьба. Дорогие машины, разноцветные шарики, красивые мужчины, глаза смотрят сквозь тебя. Стрельбы нет. Хорошо.

Жилые районы. А где гаражи? Глупости какие! Вокруг домов бесконечные ряды серых машин. Если присмотреться, то они разного цвета. Можно провести пальцем по багажнику и понять какой именно. Помытые машины смотрятся вызывающе. Как отличники среди нормальных пацанов. Эти машины кажутся беззащитными.

В метро надо медитировать. Или слушать музыку в наушниках. Или читать что-то легкое и веселое. Не надо смотреть на лица. Молодые улыбаются и смеются. Им хорошо везде. Но их мало. Все сидящие перестали чувствовать себя виноватыми. Глубина их медитации необычайна. Их взгляды затуманены, они, наверное, видят Космос и Бесконечность.

На улицах лучше ни о чем не спрашивать. Иначе совсем грустно. «Девушка, а этот переулок выведет к Никитским воротам?» «Чо? Куда?» Ну, да… сами мы не местные. Да знаю я, куда он выведет. Это я так, чтобы узнать, кто ходит на шпильках в ноябре, в разгар рабочего дня.

Кофе только с коньяком. Можно без кофе. Тогда хорошо. Ноги сами идут на Патриарши. Знаю уже каждую скамейку, каждое слово, что там написано. Сразу уходит суета, там особая атмосфера. Последние листья на деревьях, спокойная вода, женщины с колясками. О романе не думаю. Думаю о себе. Тут я принимал важные решения. Это мое место. Так думают многие, но мне не жалко. Тут так хорошо, что места хватит всем. Около воды объявление, что по льду не ходить. Льда пока нет, про хождение по воде ничего не сказано. У дорожки знак, что нечистой силе вход воспрещен. А кто чистый, кто нечистый? Вот бы обсудить это с Берлиозом. У него все было по полочкам разложено. Незатуманенный разум, зря ему голову так быстро отрезали, его хотелось слушать…

Мастера тут не было. И Маргариты тоже. Они были рядом, в «нехорошей квартире». Но что это? Откуда? Это она! По аллее идет Маргарита. Я не могу ошибаться! Огромные черные глаза, растрепанные волосы. Это неправильно, что она идет. Ее должен везти черный длинноносый грач в такси. А потом, конечно, на щетке. К дому 302-бис на Садовой.

Опустела аллея. Надо подойти к воде и принять какое-нибудь важное решение. Когда я еще тут окажусь? Но голова не хочет думать, голова приказывает ногам идти в квартиру 50. Это наваждение. У меня были другие планы. Да, конечно, планы, планы… Но я уже снимаю пальто в прихожей и смотрю на огромное зеркало на стене. Зеркало старое, немного мутное. Стоп… Тут что-то не то. Зеркало есть, а меня в нем нет. Я смотрю на пол. Свет из окна, на полу моя тень. Все нормально, но где я в зеркале? Как странно его повесили. Я вижу отражения женщин, они надевают пальто и улыбаются. Им не больше тридцати. Я поворачиваю голову и вижу, что им далеко за сорок. Снова смотрю в зеркало, там все красивы и молоды. Это правильное зеркало, оно отражает то, что есть на самом деле. Меня оно упорно не отражает, значит, я мыслями где-то далеко.

В квартире праздник – именины Булгакова. Я как ни приду, тут обязательно праздник. За дверью одой из комнат крики и хохот. Мне туда надо. Открываю дверь и вижу накрытый стол с закусками и бутылками. Шум за столом стихает, все ждут, когда дверь закроется. Нет проблем, я знаю неподалеку чудесный ресторан, я вас догоню.

По коридору ходят раскрасневшиеся мужчины и дышат веселым перегаром. Именины писателя. Святое дело!

В этой квартире я не могу находиться долго. И еще я не могу смотреть на оконные рамы. Такое чувство, что именно такие рамы я видел тысячи раз. Но где? И что с этим связано? Это было в другой жизни, которая не хочет вспоминаться. Или в моей, с темными ямами, в которых память вязнет и хочет перебраться в другие времена, где было чисто и светло.

Ресторан, потом медленно вниз по Тверской, снова ресторан, а может кафе. Неважно, главное, что тепло и можно сидеть. За соседним столиком мужчина с компьютером. Он в костюме с галстуком. Человек работает. Он изучает модели цифровых фотоаппаратов. В кафе. Где много красивых женщин. Какая сила воли! Как важно ему изучить все модели фотоаппаратов тут, в центре большого города, среди шума, среди запахов кофе и алкоголя.

Александровский сад. Я так и знал, что приду сюда. Зачем? Я прихожу сюда в каждый приезд. Вот тут еще одно мое место. Около этих деревьев. Между ними горит рубиновая звезда. Это красиво. Мыслей нет, просто красиво.

Уже темно. Нет ворон. Тут всегда вороны, но ночью они исчезают. Аллея пустынна. Везде суета, а тут тихо. Тут хорошо.

Красная площадь. Это еще одно мое место. Вот тут, около Василия Блаженного. Около Спасской башни. Я обожаю Спасскую башню. Она красивая. Мне нравятся на ней часы, мне все нравится.

Потом к реке и налево, Переходы, странная надпись на стене. «ЗДЕСЬ НЕБЫЛО НИ КОГО!» И подпись. Странная грамматика. Может теперь так надо писать? Но все же, кто писал, если никого не было? Вспомнил зеркало в прихожей нехорошей квартиры. Возможно писавший тоже был не здесь со своими мыслями.

В метро много народа. Очень много. Главное, не смотреть на лица… Просто закрыть глаза и думать о вечном. «Станция Алексеевская, следующая станция – ВДНХ».

День последний. Ты лежишь в постели и смотришь на идеальный белый потолок. Это дочка сделала ремонт. За окном шум города. Он не раздражает, он просто говорит, что жизнь идет вперед, даже когда ты спишь. И будет идти вперед, когда ты улетишь. Ну и ладно. А на что ты надеялся? Лучше думай, что тебе сейчас хорошо, тебе не надо бежать со всеми, чтобы куда-то успеть. Ты уже много раз успевал, хоть сегодня можно не торопиться. Дела остались мелкие, выполнимые, некоторые даже приятные. Но…

Ты отвык, что ботинки надо чистить каждый день, а не раз в год. Ты отвык, что двери надо тщательно запирать. Ты отвык, что переход улицы может занять много времени. Ты вообще отвык переходить улицы. Ты отвык, что в банке может быть очередь.

А вот нечего тут! Привыкай! И не создавай вокруг себя облако пессимизма. Ведь ты любишь этот город? Любишь! А когда любишь, то что? А то, что тогда не видишь темных кругов под усталыми глазами любимой. И тебе плевать, сколько ей лет, как она одета и как накрашена. Ты видишь только сияние в ее глазах и чувствуешь ее тепло. Да, я уже писал про это. Повторил еще раз, чтобы прочувствовать. Не убедить себя, а понять.

Какая разница, что рядом на переходе стоят не те люди, каких бы ты хотел видеть в этом городе? И тебе плевать, что над проспектом сизое облако, в котором запутываются слабые солнечные лучи. Ты сегодня решил начать новую жизнь – научиться ходить по улицам так, чтобы всегда быть красивым и сияющим даже после прыжка в лужу от звенящего за твоей спиной неожиданного трамвая.

Ты держишь в руке телефон и ждешь звонка. Звонков может быть много. А может не будет ни одного. Звонки определят, что ты будешь делать, когда закончишь свои дела. Ты не хочешь звонить сам. Это лотерея. Первый звонок будет и последним. После этого можно отключить этот проклятый молчащий телефон и начать готовиться к встрече.

Давно ли ты стал играть в такие игры и перестал сам определять течение и коловращение жизни? Ты стал бояться говорить «я хочу»? Наверное, да. Ты вдруг понял, что тебе нужно совсем немного. И жизни близких тебе людей вдруг тебе стали более важными, чем твоя собственная. Ты хочешь, чтобы первыми позвонили те, кому ты больше нужен. И не надо думать о неразрешимых философских проблемах. Надо просто ждать звонка.

Но вот и звонок. Такое облегчение! Это правильный звонок.

Ресторан на Пушкинской – «То да сё». В меню около названия блюд нарисованы флаги стран, где эти блюда считаются национальными. Вкусно, но мало. Как быстро летит время с родными и любимыми. Солнце стремительно падает на крыши домов, скоро наступит темнота. Все обсудили, все переговорили, ничего не решили, но осталось чувство, что все правильно.

Ты идешь по бульварам. Как тут стало аккуратно! Надо чаще ходить по бульварам. Идиотская мысль, но ничего более умного в голову не приходит. Тут, на бульварах, совсем другая жизнь. Неторопливая. Совсем рядом суета, а здесь отдыхают, спокойно разговаривают, улыбаются и смеются. Тут все правильно.

Страстной бульвар, Петровский, Рождественский, Сретенский… Как быстро они появляются и исчезают. Золотой свет падающего солнца, как прощание с городом. Световой заключительный аккорд. Какой-то не ноябрьский, особенный. Очень громкий, нереальный. Но вот солнце закрыли крыши. Сразу темно и неуютно. Метро, усталая толпа, чужие лица…

Аэропорт, красивые терминалы, магазины, кафе, все для выкачивания денег. Или для удобства. Это решаешь по настроению.

Такое чувство, что и не был в России. Калейдоскоп крутился слишком быстро. Сейчас бы подвести итоги и выводы сделать. И рекомендации для практического использования, как в диссертации. Но голова пуста, в груди комок, перед глазами рестораны на Тверской и умирающие дома в родном городе… И женщина, катающая коляску по куску асфальта среди мусора. Три шага вперед, три назад.

Но ведь родила, не побоялась.

Стал дедом. Какое чудо взять на руки теплый комочек и увидеть широко открытые темные глаза, ждущие новостей из окружающего мира. Малыш затихает, когда ты начинаешь рассказывать о законах теоретической физики. Его глаза открываются еще шире и тебе становится стыдно, что в формулировке первого начала термодинамики ты допустил неточность.

Ты трогаешь маленькие пальчики с настоящими ноготками и думаешь, что теперь уже не так много осталось испытать нового в этой жизни. Дедом ты стал, по горам лазил, по речкам плавал. Осталось прыгнуть с парашютом, научиться управлять самолетом и проводить внука на пенсию.

Гордое звание деда не позволяет просто так, безалаберно разглядывать девушек на улице. Ты смотришь на них и думаешь, насколько они подойдут твоему внуку. Девушки не умеют читать твои мысли и, на всякий случай, поправляют прически.

Вход в метро, очередь у касс, под ногами серое месиво из снега, воды, грязи и соли. Память переносит тебя на много лет назад, кажется, что время застыло. И тогда было под ногами такое месиво, и тогда твои ботинки, высыхая, покрывались серым налетом. Потом ты видишь, что люди в очереди смотрят в смартфоны и понимаешь, что прошли годы и наступило то самое светлое будущее, о котором ты мечтал.

Под землей места для свиданий. Особенно в центре зала, куда приходят поезда. Почти непрерывный грохот, гул от разговоров, шарканье ног… Посреди движущейся толпы стоят девушки и смотрят в телефоны. Рядом стоят парни и тоже смотрят в телефоны. Вот стоит он: красивый, высокий, с тонкими чертами лица. Рядом она: огромные глаза, нежная кожа, чудесная улыбка. Они так подходят друг другу! Ну оторвитесь же вы от телефонов! Нет… На экранах появляются буковки, которые заставляют их разойтись в разные стороны.

У метро стоит пожилой мужчина и сует в руки зазевавшимся прохожим рекламные проспекты.

Холодно, темнеет. Все спешат, стараясь не смотреть в сторону мужчины со стопкой проспектов в руках. Что чувствует человек, когда никто не хочет на него смотреть?

Пропали старые подмосковные станции, платформы с деревянными скамейками. Автор намерен пустить слезу от воспоминаний – как он ждал последнюю электричку, курил, облокотившись на еще теплое дерево перил, и смотрел на зеленый огонек светофора.

Сейчас на станциях есть зона с «обилеченными» пассажирами и зона для остальных жителей планеты. Между ними стоит металлическая стена высотой метра три. Вход в «обилеченную» зону через турникеты под внимательным взором хмурого мужчины, на спине которого написано «охрана».

– А зачем все это? – наивно спросил я внутренний голос

– Наверное, чтобы сэкономить на контролерах, – подумал внутренний голос.

– А вот и не угадал! – злорадно вмешался второй внутренний голос.

По вагонам электричек ходили женщины в красных одежках и спрашивали у всех билеты.

– Тогда в чем суть? – спросил я оба внутренних голоса, наблюдая, как солидный мужчина привычно сигает через забор зоны.

– Ты видел, сколько лишнего народа появилось? – начал объяснять мне внутренний голос. – Охрана, механики по ремонту турникетов и заборов. Это новые рабочие места.

– А сколько железа ушло на эти заборы, как суперски смотрится такая инновация, это же двадцать первый век! Ты слышал, как красиво гудят обогреватели в помещении с турникетами?

Обогреватели гудели громко, но тепла не давали. Двери в помещение упорно не хотели закрываться и двадцатиградусный мороз проникал внутрь, не создавая уюта.

– А потом, – стыдливо продолжил первый внутренний голос, – это же какие возможности открывались во время стройки этих заборов, какие подряды на земляные работы, на снос старых платформ.

Я замолчал и с уважением стал думать про авторов этого проекта, перенесшего Подмосковье в двадцать первый век.

Пушкино, старинный вокзал. Тут снимали фильмы, где показывали редкие военные встречи и частые военные проводы.

На привокзальной площади стоит водонапорная башня. Никакой воды она не напирает, а стоит для красоты и истории. Тут назначали свидания влюбленные, но потом бросили, т. к. соседний автовокзал не создавал романтического настроения.

Башню лет пятнадцать назад покрасили и решили, что с нее хватит. Башня облупилась, потускнела и стала совсем похожей на древнюю. Я ее помнил просто кирпичной и стройной, но мало ли какие картинки могут появиться в усталом мозгу.

Вокзала не видно. Его закрывает нечто, именуемое торговым центром, состоящее из жердочек и рекламных щитов. Где-то рядом стояла статуя Ленина, показывающая рукой на Москву. Ее тоже не видно.

Торговля идет оживленно. Это главное занятие для местных пенсионеров: встать пораньше и обойти все магазины, чтобы узнать где, что, почем. Часть торговли выплеснулась на главную улицу. Там стоят всепогодные женщины-продавцы и продают нечто цветное и дешевое. И еще много мелочей, без которых немыслима наша жизнь. Например, набор расчесок разной длины.

Темп жизни не московский, очень неторопливый. Покупатели долго смотрят на расчески и пытаются понять: почему с их приобретением жизнь станет лучше и веселее.

Я иду по главной улице и чувствую, что темп моей жизни тоже замедляется. Я не спеша думаю о расческах, а нахлынувшие воспоминания заглушает странное чувство, что все прошлое ушло в никуда. Хотя я узнаю дома, и даже свою старую почту, но тут уже нет стариков, сидящих на скамейках, нет березок и самостийных огородов с будками для садовой утвари. В глубине построили высокие красно-желтые дома. Они крикливы, они новые хозяева старого подмосковного городка – бывшего центра сбыта краденого на знаменитом рынке и тихих дачных улочек.

У одного из министерств стоят черные машины. Около них суетится пожилой мужчина с полосатым конусом в руках. Его задача не допустить остановки машин всякой мелюзги и дать быстро выехать на бульвар нужным машинам. Он грудью перегораживает движение, смотрит, как с невидящими мир глазами к машине приближается важный человек, шофер услужливо открывает дверь, и вскоре черная машина, разбрызгивая соленую кашу, вылетает на бульвар.

Я стою рядом, вытираю от капель пуховку, осознаю свое ничтожество и иду на Покровку. Там раздается вой сирены, за машиной с сиреной несется что-то темное, чуждое, дорогое, с тонированными стеклами. Замыкает все это мрачный воинственный внедорожник.

Так возят еще более важных и нужных. Голубое небо и яркое солнце немножко померкли. Я иду по скользким тротуарам, стараясь не ступать на проезжую часть, и вспоминаю классику:

«Лица пожарных под нахлобученными касками были мужественны и суровы. Вокруг кавалькады тучей носились ребятишки. Они пронзительно вопили: „Тилили-тилили, а дракона повезли!“ Взрослые прохожие опасливо жались к заборам.» А. и Б. Стругацкие.

– Завидуешь ты! – вдруг сказал внутренний голос. – Вот посадили бы тебя в такую машину, и с сиренами по всей Москве. Все тебя боятся, жмутся к заборам, пардон, стенам, а ты, понимая свою значимость, небрежно звонишь по телефону, советуешь, указываешь, направляешь, намекаешь. А где-то тебя ждет накрытый стол, веселые друзья и красивые женщины. Красивые женщины любят власть.

Кто-то мне сказал, что успех в жизни начинается с момента, когда ты смело можешь послать гаишника, который нечаянно остановил твою машину.

– А ты все формулы пишешь, в компьютер смотришь, глаза портишь, – продолжал внутренний голос. – А жизнь – вон, унеслась в сторону Садового кольца. Помнишь, тебе ясно сказали, что в компьютер смотрят исполнители, а не настоящие мужчины.

Я пожал плечами и не стал спорить. Красивая женщина мне нужна только одна, и ей все равно на какой ступени власти я балансирую. Веселых друзей у меня в избытке, машину я сам люблю водить, а управлять государством и делать непроницаемое лицо… Меня этому не учили. Вот уравнениям Максвелла учили. А как, сидя в кресле, смотреть свысока на стоящих около тебя людей – этому учат где-то в других местах.

Два школьника на тротуаре смотрели на экран телефона и хихикали. Увидев меня, они спрятали телефон и стали разглядывать водосточную трубу, покрытую сосульками.

Мимо прошла очень красивая девушка в черных колготках и в обтягивающей пуховке.

– Ээээхххх… – протянула одна из старушек с палочкой и обратилась к своей подруге. – Вот как время-то летит!

Подруга в сердцах сплюнула и стала рассматривать рекламный щит с большими иностранными буквами.

– И чего ты тут бродишь? – спросил меня внутренний голос. – У тебя в кармане телефон, и если ты нажмешь несколько кнопок, то услышишь голоса тех, кто тебя любит и ждет.

Я так и сделал. Вновь засверкало морозное небо, исчезли трещины на фасадах зданий, побелел грязный снег в переулках, солнце вспыхнуло в окнах, тротуар внезапно опустел, обозначая дорогу к тем, кому я был нужен.

И город стал другим.

Меня попросили написать о том, как менялись Москва и москвичи за годы развития капитализма в России. Ты, дескать, человек, которому ничего не нужно, абсолютно беспристрастен и наблюдателен. Делать тебе нехрена, а посему – сядь и наваляй.

Я сел и задумался. Про политику я не пишу. Поэтому навалять про телевизионных героев первого канала у меня не получится. Не будет хватать слов и выражений, которые мы изучали в школе.

А что остается?

Бандиты? Мои знакомые бандиты не того калибра. Ну дали они одному умельцу убитый «мерседес» и попросили сделать конфетку. За две недели машина стала похожа на те, что стояли у дилеров. И вдруг «мерседес» исчез. Темной ночью, прямо у будки сторожа гаражного кооператива. Тихо так исчез. Будка стоит, сторож спит, а машины нет!

– Сороки утащили, – сказали местные пенсионеры. – Уж очень он блестел!

– Ты, это… – сказали умельцу бандиты мелкого калибра. – Мы, тебя на счетчик ставим. Хотим теперь стоимость новенького «мерса». Конкретно, такого красивого, что исчез.

Логика странная, не Аристотеля, но она позволила ребятам вместо одного убитого «мерса» получить два новых.

Бесплатно!

Все остальные примеры у меня похожие, мелкомасштабные. Какие тут выводы и обобщения сделаешь? Разгул преступности? Нет. Я по ночам хожу везде. Как ходил раньше при развитом социализме, так и сейчас хожу. Только выпиваю больше для храбрости.

У меня был давно рассказик написан: «Рэкет на посиделках». Это как местные гопники брали каждый день по рублю с одного ботаника, за то, что он домой проходил мимо лавочки, где они тусовались.

Это еще при социализме было. Скажу только, что бандиты периода капитализма просто увеличили масштаб.

Новые русские. Сейчас уже таких нет. Есть олигархи и бизнесмены. Последние – это те, кто немного опоздал. Здесь я тоже могу сказать мало. Стоит другу превратиться в успешного бизнесмена, как начинаются чудеса. Придешь к нему в гости, он мне первым делом покажет кухню и ванную комнату. Еще с советских времен к этим помещениям у нас особый пиетет. Потом посидим, выпьем, я послушаю в какие кабинеты он входит, и кто там просто сволочь, а по кому веревка плачет. Это уж как на Руси водится. Начальство надо ругать. А если начальство рядом сидит, то надо ругать иноземцев. Американцев, например.

Вот так посидишь, хозяйку похвалишь, всех остальных обругаешь, больше говорить не о чем.

И ты понимаешь, что друг чудесным образом превратился в какое-то кабинетно-телефонное устройство по добыче денег.

И все. Тут бы сделать вывод, что все эти бизнесмены и олигархи вместе с чиновниками развалили страну, загнобили науку, образование и развитие технологий. Вот были у нас мысли и разработки – где они? Нет, мысли, конечно, остались, но кому они нужны? С этими мыслями быстрее нефть качать не будешь.

– А вот и не так! – говорят мне и наливают еще по одной.

Это раньше так было, когда хозяев нигде не было. А сейчас, что только мы не делаем! И мне показывают то, что не делают.

С научными работниками я встречался постоянно. И смотрел, как их жизнь менялась в лучшую сторону. Не у всех, конечно, а у тех, кто владел пустой квартирой для сдачи гостям столицы. А в родном институте сводки, как с линии фронта. Очень много без вести пропавших. Ходил человек два раза в месяц за зарплатой и вдруг перестал. Ты думаешь, что он… а вот и не так! Он просто вместо плазменных двигателей стал делать решетки для оград. И к стальным листам приваривать. Чтобы ни одна бродячая собака не увидела, что за решеткой творится. А лист выдерживает пулю снайперской винтовки. Такое вот техническое задание было.

Очень страшно и холодно в зданиях, где были лаборатории. В коридорах света нет. Кажется, что вокруг призраки, хватающие тебя за рукава.

Зато в помещениях, где развиваются новые методы лечения организмов, красота и теплота. Девушки с длинными ногами запишут тебя на прием к специалистам. Тебя избавят от невидимых паразитов, поправят биоэнергетическое поле и исправят кислотно-щелочной баланс во всех органах. И лечат тебя, пока ты можешь платить. А потом ты сразу становишься здоровым. Выйдешь на улицу после обновления организма, и тебе хорошо! Без денег часто бывает хорошо. Нет забот как тратить, как экономить, где хранить.

Хуже всех тем, кто пил. Или лучше.

Их уже нет. По разным причинам. Кого тут ругать – я не знаю. Но они не виноваты, что спирт такой продавали. И лекарства были из мела и витамина С. То есть вреда от них не было, и это было хорошо. Точнее, лучше, чем спирт «Рояль».

Но это совсем давно было. Когда капитализм только поворачивался задом к социализму с человеческим лицом. Потом он набрал обороты и рванул вперед, обгоняя тех, кто в нем жил. Сразу стало всего много. И разного. И очень иностранного.

Я приходил в гости, ходил по комнатам и пытался найти что-то российское. Наверное, я не к тем людям ходил. Там до хрипоты обсуждали, какие телефоны лучше. И какие машины могут везде, а какие только, чтобы девок по паркету возить. Я сидел, думал и смотрел на паркет. И он был иностранным. IKEA задавала генеральную линию. Если у тебя было лучше, то ты крутой. Если хуже, то что-то не так в твоей жизни.

Остались друзья, которые не изменились. С которыми просто вспоминаешь старые денечки, слегка выпиваешь, много закусываешь и уже спокойно говоришь о женщинах. О болячках говорить не принято. О деньгах тоже. А что о них говорить? Первые растут, вторые не появляются. Тут уж говори – не говори… Поэтому лучше о женщинах. Можно даже о присутствующих. Но тогда цветы и комплименты.

И так хорошо, когда видишь родные лица. И соглашаешься, что энергоинформационое поле проникает везде, как цыганские дети на вокзале. И что есть резонанс между любимыми и чтение мыслей через океаны. И что случайные совпадения не случайны, а запрограммированы Всемирным разумом, и ничего не бывает просто так, а все бывает зачем-то. И от глубины таких мыслей кружится голова, и хочется выпить еще пива с водкой и слопать тарелку борща.

И все хорошо. И все на месте. И вот еще чуть-чуть и проблем не будет.

И никто не виноват.

И от этого на душе светлеет, и в голове с бешеной скоростью, без малейшей задержки, проносятся великие мысли…

В каком страшном сне приснилось дизайнерам идея раскрасить московский телецентр во все цвета радуги? Как надо не любить этот чудесный уголок Москвы, чтобы воплотить это идею?

Останкинский пруд с его ивами, кленами, березами, желтым песком, асфальтовой дорожкой, по которой гуляют усталые знаменитости. Троицкая церковь 17-го века, дворец графа Шереметьева. Когда-то тут были охотничьи угодья. Здесь усталые трамваи делают круг, чтобы потом разбежаться в Сокольники, Медведково и на далекие Парковые улицы. На берегу пруда сидит серая ворона и смотрит на мой фотоаппарат. Решив, что это не опасно, она начинает что-то искать среди упавших листьев. Ворона, пруд, листья и ствол старого дерева очень гармоничны.

А телецентр… впрочем, он не хуже, чем другие дома, увешенные рекламой. Со временем глаз перестает замечать эти яркие краски, как перестаешь слышать шум самолетных двигателей, после третьего часа полета.

А вот ворона и спокойная вода пруда так приятны глазам, уставшим от никчемной суеты.

Холодно, моросит дождь, на асфальте первые желтые листья. На неуютной скамейке около трамвайной линии сидит мужчина и читает бумажную книгу.

Да-да! Настоящую бумажную книгу! У него в руках нет смартфона, планшета или букридера. Он слюнявит пальцы и перелистывает страницы. Мне кажется, что я даже слышу, как шелестят перелистываемые страницы.

Или это шелестят падающие листья?

Такое чувство, что мы живем, когда бежим за уходящим трамваем. Нам кажется, что в трамвае будет тепло и сухо. Что именно там – жизнь, а не бег сквозь дождь и холод. Сначала много сил и веры, что ты догонишь свой трамвай. Потом желание догонять пропадает. Ты стоишь около мокрых рельсов, а потом садишься в первый подошедший вагон. Тебе повезло, если этот трамвай похож на тот, который ты догонял. И вдвойне повезло, если он идет по нужному маршруту.

Вот только осталась за стеклом твоя дорожка. Трамвай поворачивает, она скрывается за кустами, с которых капает вода. Да, в трамвае сухо и тепло. И тебя куда-то везут. Куда?

Издалека все красиво. Не видно морщин, облупленной штукатурки, пожухлых листьев. Издалека тебя не волнуют его привычки и его усталость. Любая мысль кажется глубокой, если она промелькнет и растает. Издалека все красиво.

Внезапно кончился дождь. От асфальта, согретого солнечными лучами, поднимался пар. Усидеть дома было невозможно. Под ногами лежали желтые мокрые листья. Пожилая, аккуратно одетая женщина, не спеша шла по тротуару. Она шла туда, где не было ни продовольственного магазина, ни сбербанка. Шла медленно, опираясь не светлую деревянную палку. Иногда она оборачивалась, как бы не веря, что уже прошла так много. Ветер кружил вокруг нее листья, ее обгоняли спешащие студенты. Но женщина не торопилась. У нее был план: пережить осень и зиму. А после зимы придет весна, когда случаются чудеса, в которые надо обязательно верить!

Пруд на ВДНХ маленький, но на удивление чистый: без ряски, тины и элодеи. На берегу около удочек сидели мужчины и смотрели на поплавки. Они ушли из маленьких квартир, где надо было постоянно что-то делать. А тут можно сидеть среди запахов воды, прелых листьев и теплой мокрой земли. И ни о чем не думать. И ничего не делать. И не страдать от этого.

А время… оно так и так пройдет. На берегу время тянется по-другому. Медленно-медленно падает на воду желтый лист. От него не спеша начинают расходиться круги. Рыбак трет ладонями лицо и видит, как с ветки срывается второй лист, начиная кружение в своем последнем танце падения.

Долог день на берегу пруда.

Они вышли на маленький причал с перилами, покрашенными белой краской. Сначала они долго смотрели на мутную осеннюю воду, на яркие пустые лодки, на прибрежные кусты. Потом они поцеловались и стали фотографировать друг друга на телефон. Я смотрел и понимал, что на фото у них из голов будут расти кусты и деревья. Но им было все равно.

Они надеялись, что телефон запомнит теплое дерево причала, солнечные блики на воде, шелест листьев и запах грибов. Или хотя бы напомнит о теплом солнечном дне, посреди бесконечных дождей начала осени.

Январь. Самолет из Москвы улетал ночью. Где-то над Польшей заалел восток. День догонял, заливая окна ярким светом, от которого хотелось отвернуться, опустить шторки, закрыть глаза и ждать, когда бортпроводница принесет пиво. До Парижа – три с половиной часа, потом – еще восемь над океаном и канадской тундрой. Блокнот отложен, на планшете – карточный пасьянс. Две недели морозов, две недели попыток привести мысли в порядок, выполнить тщательно составленный план. Кому-то обещал позвонить, куда-то хотел поехать, что-то написать, что-то сделать. В голове сумбур, который никак не хочет раскладываться по полочкам, разбиваться на этюды, мысли или просто описания новых картинок.

Еще чувство, что улетаю из города, которого уже нет. Ведь я прилетал в город моей молодости, и знал, что остались только контуры моего города, голые схемы, наполненные другой жизнью, другой молодостью. Город стал жестче, локти в толпе острее, взгляды безразличнее, скорости выше, забот больше. Но появилась сытость, исчезли очереди, и катастрофично стало не хватать денег. Эта проблема для всех. И для беззубого бездомного, зашедшего погреться в вестибюль метро, и для господина с отсутствующим взглядом, проезжающего мимо тебя на большой черной машине.

Строчки на экране компьютера грустные, под стать настроению в морозы, когда каждая прогулка – подвиг. Позже хотел переписать, но передумал. Пусть эти воспоминания останутся такими, с легкой примесью ощущения ненужности в чудном городе.

В городе, которого нет, стоял Большой театр со строгим бело-розовым фасадом. В новом городе тоже есть Большой театр, но он песочно-желтый, а колонны ослепительные, похожие на деревянные столбы, покрашенные белой краской. Знаю, что так было задумано архитектором Кавосом двести лет назад, но в моем городе были другие краски.

Кузнецкий мост в новом городе пешеходный, но что-то ушло и отсюда. Впрочем, это нормально! Ведь не может Большой театр быть бело-розовым вечно. Так и тут. Хватит уже по-русски писать. Тем более в центре Москвы. Новые времена, все знают английский: «Costa Coffee», «Togas»… Неужели непонятно?

Так, никакой ностальгии и воспоминаний. Не было никаких показов мод, вздохов по девочкам из Дома моделей, никаких старых книжных магазинов – это ушло, в новом городе другие моды, другие девочки, другие книги.

Быстрый шаг, внимание только вперед, но глаза выхватывают «Домино странной книги». Ах, нет! Это «Дом иностранной книги». Это я помню и в исчезнувшем городе. Вот палатка с книжным развалом – это тоже кусочек старого, новому городу это не нужно, это не нужно даже тебе. «Сказки Пушкина», «Китайская каллиграфия», «Импрессионисты»… Пусть даже по десять рублей. Мимо идут равнодушные люди, никто не останавливается, ты тоже не останавливаешься. Все это есть у тебя на флэшке. Огромная библиотека греется в кармане. Тысячи книг, которые ты уже не успеешь прочитать, но ведь важна возможность.

Такую же флешку ты подарил дочке. Вместе с букридером. «О! – сказала она. – Это то, что мне надо!» Теперь она может одной рукой укачивать сына, а второй держать в руке электронную книжку и легким касанием пальца переворачивать страницы.

Напротив книжной палатки ювелирный салон «Pandora». Там чисто и тепло. Женщины в дорогих шубках поворачивают головы и смотрят на витрины. Ты смотришь на шубки, потом на женщин, потом на витрины. В новом городе надо смотреть не на книги, а на женщин. Или на экран телефона. Тогда ты становишься невидимым в толпе. Ты – свой.

В исчезнувшем городе был Ботанический сад МГУ. Нет, не тот, что около ВДНХ-ВВЦ, а старый, маленький, около станции метро Проспект Мира. В мои школьные годы эта станция так и называлась: «Ботанический Сад». Теперь это название перекочевало к другой станции.

Загадка Ботанического сада жила еще во времена старого города, когда я смотрел на лампы, мелькающие в тоннеле метро, слушал грохот колес, вой двигателей и думал о саде, который был где-то наверху, где росли сладкие красные яблоки, душистые желтые груши и темные перезрелые липкие сливы, покрытые белым налетом. Мне очень хотелось выйти из вагона и найти это волшебное место.

Потом я забыл про этот сад. Станция стала называться ничего не значащими общими словами, с проспекта никаких яблонь и грушевых деревьев видно не было, и неразгаданная тайна все меньше беспокоила меня.

Ушел в историю старый город, превратились в тени люди, когда-то заполнявшие его улицы, пропали со стен слова про счастье народа, появились новые слова и новые краски. Город, пришедший на смену ушедшему, стал богатым, ярким, эклектичным и очень равнодушным. С улиц исчезла серость, от кричащего разноцветья кружилась голова, как будто ты бродишь по огромному магазину и тебя со всех сторон зовут посмотреть на ненужные тебе товары. Ты идешь в яркой толпе, думаешь, что серый цвет был не так уж плох, он не тянул на себя внимание, позволял спокойно смотреть на лица, а не разглядывать яркие наклейки и ужасающие в своей безвкусице вывески.

Я очутился около метро, где находился старый Ботанический сад. Спешащая толпа была не местная, никто не слышал о саде, все торопились тратить или зарабатывать деньги. Здания на проспекте стояли плотно, проходы были перекрыты заборами, казалось, что сад – это что-то запретное, куда нельзя ходить непосвященным в какую-то особую тайну.

Вход нашелся в Грохольском переулке. Я свернул на какую-то стройку, перелез через штабель досок, пробежался по мешкам с цементом, спрыгнул на скрипучий снег и оказался в саду.

В саду было тихо и грустно.

Огромные дома сжимали сад со всех сторон, отчего он казался очень маленьким и лишним. Крошечные аллейки петляли вокруг старых деревьев, кустов, столбиков с указателями и названиями, старомодных скамеек, заборчиков и теплиц. В саду я был один, но на дорожках отпечатались следы детских колясок, отчего я догадался, что есть вход, где не требуется ловкость и смелость.

Одиночество часто задает тебе вопрос: «А в правильном ли ты находишься месте?» Остальные люди работают и отдыхают явно не здесь, а большинство не может сильно ошибаться. Стоит ли терять время, разглядывая заснеженные еловые лапы, корявые ветви дуба, жалобно торчащие из снега тонкие прутики кустов. Огромные окна нового города снисходительно и насмешливо поглядывали на меня, намекая, что тут не место деловым и успешным, что надо уйти отсюда туда, где все понятно, где мужчины и женщины оценивающе смотрят друг на друга, где говорят об управлении денежными потоками и о нехватке свободного времени. В новом городе не принято бесцельно стоять посреди крошечного садика, смотреть на чужие богатые окна и думать о детстве в ушедшем городе, где стало на одну тайну меньше.

Ну углу Сретенки и Бульварного Кольца стояли два джигита. Неприкрытые головы, тонкие курточки. Джигитам было холодно и голодно. Я прислушался и узнал говор грузинских деревень, прилепленных к подножьям огромных гор, вершины которых терялись за облаками.

– Слушай, – обратился ко мне джигит повыше. – Метро где?

– Можно так, можно так, можно так, – я помахал руками в разные стороны. – Ребята, а вам куда надо?

«Ребята» вдруг заулыбались и сказали, что им надо в метро, неважно какое. Я с пониманием кивнул. Джигиты явно были из ушедшего города, где становились друзьями просто так, за улыбку.

Давным-давно один такой джигит лежал полдня под моей «копейкой», помогая сменить пробитый поддон картера. Познакомились мы с ним в магазине, где я покупал машинное масло. Закончив ремонт, мы пили чай на кухне, курили и говорили про горы. Докурив пачку, мы стали прощаться.

– Ты теперь мой друг, – сказал джигит и ушел.

Мы не обменялись телефонами, не договорились о встрече. Зачем? Друзьям такие мелочи не важны.

На Сретенском бульваре я остановился у памятника Н. К. Крупской. Он пережил город, которого нет, и теперь равнодушно поглядывал на незнакомую новую жизнь. Где-то шумят машины, на ветках сидят голуби, недовольные моим появлением, а я смотрю на молодую женщину, которая с угрюмой решительностью идет в неведомое будущее. Она даже красива своей готовностью к самопожертвованию, в ней нет и следа базедовой болезни, которая неотрывно была связана с ее именем в нашем сознании. Позади романтического каменного образа стоят два пилона с датами жизни Н. К. и ее изречениями. Одно из них гласит: «Марксизм – дал мне величайшее счастье, какого только может желать человек: знание, куда надо идти, спокойную уверенность в конечном исходе дела, с которым связала свою жизнь».

Не зря я подошел к этому памятнику! В ушедшем городе я десятки раз проезжал мимо, и мне всегда хотелось прочитать, что написано на пилонах. И там оказалось новое определение счастья: это знание, куда надо идти!

Да… значит я не был счастлив, несмотря на прочитанный первый том «Капитала» Маркса, а также пятерки по политэкономии и марксистско-ленинской философии. Этого явно не было достаточно для знания правильного пути. Сколько раз я в растерянности стоял на перекрестке дорог, раздумывая куда ступить. И всегда какой-то ветер или течение смывало меня на нужную дорогу, которая, как потом выяснялось, была самой правильной. Или, по крайней мере, не самой плохой.

В переулке около Мясницкой я наткнулся на свою старую академическую поликлинику. Помню первый поход в это заведение. Заполнив анкету, я сразу был направлен на обследование к отоларингологу.

– У вас в носу искривление, – сказал он на языке, понятном даже докторам наук.

– И что? – спросил я. – Будете вскрывать и выпрямлять?

– А смысл? – удивился отоларинголог. – Доживете и так.

Больше я в эту поликлинику не ходил. Я доживал не болея, а ходить по кабинетам в поисках скрытых недугов было неинтересно.

В ушедшем городе я любил бывать в библиотеках. Там можно было курить в маленьких душных комнатах, флиртовать с девушками и иногда листать старые книги, от которых пахло пылью. Девушки из библиотек были особенные. С ними было приятно часами бродить по переулкам, рассказывать анекдоты из жизни поэтов Серебряного века и наслаждаться вечным «не надо!», когда моя рука нечаянно касалась каких-либо мягких и приятных мест. Они не обижались, когда я им долго не звонил, просто замолкали, тихо дышали в трубку и ждали моих сбивчивых оправданий.

Библиотека-читальня имени И. С. Тургенева, вероятно, существовала и в ушедшем городе. Она как-то незаметно для меня перенеслась в новое время, померкла рядом с богатым архитектурным кошмаром здания театра «Et Cetera», но выстояла, несмотря на явно некоммерческий характер своей деятельности. В одной из комнат читальни был вайфай. Эта комната была заполнена молодыми, красивыми людьми. В других было пусто и пахло старым деревом. Читать мне не хотелось, девушки меня не интересовали, и я ушел.

Во всех трех названиях присутствует слово выставка. В городе, которого больше нет, сюда и правда что-то тащили и выставляли. То, что тащили комсомольцы и молодые ученые, помещали в специальный павильон. Если что-то шло не так, то списывали на молодость.

В этом павильоне всегда кипела бурная жизнь, там влюблялись, ссорились, говорили о смысле жизни и приходили к выводу, что смысла особого нет, но надо веселиться, пока можем.

А дальше будет видно.

Когда в новом городе я пью чай на кухне, то вижу из окна этот павильон. Сейчас там продают меха, от метро к павильону ходит маршрутное такси, повсюду стоят замерзшие личности с рекламой. Никто не помнит про наивную молодежь ушедшего города, которая на что-то надеялась, подготавливая макеты для выставок.

Я всегда любил гулять по ВДНХ. В старом городе там было немножко голодно, и я много времени проводил в очередях за стаканом кофе и сосиской с куском белого хлеба. Был еще ресторан «Золотой Колос». Там можно было сидеть на открытой террасе и курить, ожидая прихода официанта.

Давно, когда ушедший город был бесшабашно веселым и уверенно шел к победе коммунизма, к тестю приехал в гости бизнесмен из Ирана. Они сходили на ВДНХ, что привело иранца в состоянии шока.

– Хочу лицензию на продажу еды на этой выставке, – простонал иранец. – Хотя бы на год. После этого я могу бросить все дела и наслаждаться богатством и спокойствием до конца своих дней.

Тесть объяснил иранцу, что такое развитой социализм, но иранец не понял.

Сейчас такую лицензию получили многие и голодать на ВДНХ не приходится. Особенно хорошо представлена кухня Северного Кавказа. Однажды я рискнул купить хачапури и потом долго не мог понять, почему от невинной лепешки с сыром появилась изжога. «Слабоват стал желудок!» – с огорчением подумал я, вспоминая харчо в Верхней Сванетии, когда каждую ложку огненной красной жидкости надо было запивать вином, чтобы не умереть от ожогов и удовольствия!

Космонавтика… Около ВДНХ остался кусочек, где о ней помнят. Бюсты первых космонавтов, конструкторов… На почетном месте у взлетающей ракеты сидит Циолковский – мечтатель и переоткрыватель.

Он переоткрыл молекулярную теорию газов, переоткрыл формулу Мещерского для движения тела с переменной массой… Наивна его критика теории относительности, смешно читать про чувствующие атомы, про почти бесплотных инопланетян, влияющих на нашу жизнь. Но надо отдать должное, что этот чудак в маленькой Калуге, мечтал о полетах в космос, придумал многоступенчатые ракеты, вывел формулу для второй космической скорости. Всю жизнь что-то изобретал, мастерил и не обращал внимание на тех, кто тыкал в него пальцем, а потом крутил этим пальцем у виска.

Я долго возмущался, что на почетном месте сидит не Сергей Павлович Королев, а этот чудак. А потом махнул рукой, решив, что этому мечтателю в отрыве от научных журналов и нормального делового общения думать о космосе было гораздо сложнее, чем Королеву. Мечтать – это тоже труд. Особенно в конце жизни.

А на другой стороне шумного проспекта стоит гостиница «Космос». Перед входом – памятник генералу Шарлю де Голлю. Генерал к космосу отношения не имел, но здание построили французы перед Олимпиадой 1980 года. Так что памятник – это скорее символический подарок строителям и проектировщикам гостиницы. По ночам на верхних этажах мигают синие лампочки. Вероятно, они символизируют умирающие и вспыхивающие звезды в глубинах вселенной.

Давным-давно, когда вся страна обсуждала новые машины с диковинным названием «Жигули», у меня на письменном столе лежало стекло, а под ним карта Подмосковья для охотников и рыболовов. Я быстро выучил названия всех городов и рек, знал куда и откуда ведут основные дороги и был поражен, когда я однажды проехал на велосипеде пятьдесят километров по отличному пустому шоссе, но потом не смог найти это шоссе на любимой карте.

Но это мелочи. Основные города реально существовали, и однажды я начал освоение Подмосковья. Сначала на электричках с рюкзаком и байдаркой, а потом на машине с корзинкой еды и теплыми одеялами.

Электрички мне нравились. Там можно было дремать, поглядывая на мелькающие за окном елки с березами, или читать книги. Дальше первой страницы я обычно не продвигался, но важна была возможность, и электрички ее предоставляли.

Я стоял на перроне Белорусского вокзала и смотрел на новый город. Вокруг было темное и очень холодное утро. Рядом стоял паренек лет семнадцати, он пил пиво из горлышка большой бутылки и во время передышки затягивался сигаретой.

– Не боишься, что пиво замерзнет? – спросил я паренька.

– Не успеет! – гордо ответил он и быстро высосал оставшиеся пол-литра.

Я огляделся и почувствовал, что сейчас что-то произойдет.

– Поезд Москва – Бородино прибывает на шестую платформу первого пути! – раздался довольно ласковый, но заспанный женский голос из репродуктора.

Я долго думал, как у первого пути может быть шестая платформа, но решил, что так надо, и успокоился.

Предчувствие чуда меня не обмануло. С тревожным гулом к платформе подъехала машина времени. Она была красного цвета и шипела, пытаясь открыть двери. Дверь передо мной не открылась, и мы с пареньком бросились к соседнему вагону.

– Вот блин, – сказал он. – Ни разу не угадал!

От нового до исчезнувшего был один шаг. Я с волнением вошел в тамбур, посмотрел на замерзшие окна, почувствовал застарелый запах окурков, прочитал, что в тамбурах курить запрещено и понял, что я перенесся в семидесятые годы прошлого века.

– Опять ни хрена не топят! – сказал паренек, бросил окурок на пол, придавил его каблуком и вошел в вагон. Я последовал за ним.

Внутри под полом бойко стучал компрессор, сиденья, покрытые искусственной кожей, были холодны, на окнах изморозь, в которой легко было продышать дырочку, чтобы смотреть на небоскребы Москва Сити и на огромные жилые дома, возвышающиеся одинокими пиками среди серого малоэтажного однообразия.

Вскоре я стал замерзать. Я положил перчатки на сиденье, чтобы хоть немного изолироваться от холода, но тогда стали мерзнуть руки. Я поднял капюшон пуховки, засунул руки в рукава и попытался задремать. Мысли крутились вокруг теплой жилетки, которую я забыл надеть перед выходом.

– Москва – третий Рим! – вдруг сказал мужчина, сидевший напротив. – На пути из варяг в греки!

Он был среднего возраста, хмурый и ему явно хотелось ругаться.

– В Греции сейчас тепло, – сказал я. – Но там кризис!

– Кризис – х… зис! – закончил мою мысль мужчина и ушел в другой вагон.

– Бесполезно! – сказал паренек, сидевший в соседнем «купе». – Я этот гребаный поезд знаю. Тут во всех вагонах холодрыга!

Он достал из сумки вторую бутылку пива и приготовился к дальней дороге.

Минут через пятнадцать я не выдержал и пошел бродить по поезду в поисках теплого вагона. Но паренек с пивом был прав. Все вагоны были одинаково холодны, и во всех стучали компрессоры.

– Странно! – пробормотал я. – Раньше компрессоры стучали не в каждом вагоне.

Забегая вперед, скажу, что мне сказочно не повезло в тот день. Потом я неоднократно наслаждался новыми уютными вагонами электричек, но это было потом.

После Голицино я вышел в тамбур, приготовившись к выходу. Следом вышла молодая женщина и стала внимательно смотреть на дверь, где в надписи «Не прислоняться» было затерто четыре буквы.

– Как думаете, откроется эта дверь? – спросил я.

– Откроется! – уверенно сказала женщина. – Я за ней все остановки наблюдала.

– А экспресс-поезда из Шереметьево до Белорусской такие шикарные! – зачем-то сказал я.

– Тоже мне сравнили! Бородино и Шереметьево! Это как…

Женщина задумалась, поезд остановился, двери зашипели, открылись, мы вышли на платформу.

Новые ограждения платформы и дорогие дома в ближайшей деревне говорили о том, что я вернулся из прошлого в настоящее. Настоящее освещалось розовыми лучами восходящего солнца и было красивым.

У платформы стоял домик, сохранившийся со времен победы над фашистской Германией. Его называли домом путевого обходчика, в огороде там всегда рос гигантский зеленый лук и не менее гигантские зеленые помидоры. От проходящих поездов домик дрожал, и местные дачники гадали, когда он рухнет. Но дом держался. Только один раз мы заметили, что в одном из окон выпало стекло, и хозяин заменил его фанеркой. Я заглянул через забор и увидел, что фанерка на месте.

– Хоть что-то постоянно в этом мире! – обрадовался я.

На заборе висело объявление, что домик сдается русским за 1500 долларов в месяц.

– О как! – сказал я.

Все, что я добавил, заглушил рев поезда Брест-Москва. Дрожала земля, дрожал забор, дрожало объявление. Я махнул рукой и отправился в дачно-садовое товарищество «Чайка».

Товарищество было обнесено серьезным забором. Ворота были закрыты и тоже неприступны. Откуда-то появилась маленькая белая собачонка и начала методично меня облаивать. В окне показалась женская голова.

– Куда? – спросила голова через форточку.

– Туда! – сказал я и махнул рукой в сторону ближайшего проезда.

– А у меня вода замерзла, – зачем-то сказала голова и исчезла.

Ворота загудели и начали открываться.

Я шел по знакомым улочкам и поражался смешению нового и старого. Домики с разрешенными ранее 6х6 чередовались с огромными двухэтажными хоромами. Некоторые прикупили соседние участки и построили что-то темнобревенчатое, похожее на стену древнерусского города, готового отразить нашествие хана Батыя. Некоторые дома вызывали чувство какой-то радости за мою память. Я увидел перекосившуюся ставню и вспомнил, что она была такой же в прошлом веке. Это вселяло уверенность, что я в правильном месте, что эта ставня – мостик через утекающую реку времени.

Нашу старую дачу я узнал только по номеру. Огромный дом, дымок из трубы, аккуратная поленница дров, сарай с финской баней, внутри дома все удобства, начиная с вайфая и кончая душевой кабиной. По второму этажу ползал новый человечек нашей планеты, внизу был накрыт стол…

Я возвращался на станцию поздним вечером. Голова кружилась, а в ней кружилась одна простая мысль: хорошо, что есть что-то, связывающее ушедшее и настоящее. Без этого мы жили бы вне времени, без ощущения его течения. Мы бы скачками перемещались из одной точки пространственно-временного континуума в другое, попадая в новое окружение вещей, мыслей и знакомых.

Я попытался додумать эту мысль, связав ее с поездом Москва-Бородино, но заметил, что под ногами скрипит снег. Тогда я стал думать, что он скрипит точно так же, как скрипел в ушедшем городе моей юности. И этот скрип, как нечто постоянное, которое было и будет во всех городах.

Даже в тех, которых уже нет.

– Слушай, я вот живу в этом городе, а ты пишешь, что его нет!

– Это другой город. Страна другая… как мог город остаться прежним?

– У тебя просто ностальгия по молодости, вот тебе и кажется, что старый город был лучше.

– Я не говорю, что он был лучше, я говорю, что его больше нет. Почти нет…

Этот разговор будет потом. А сейчас я слушаю гул самолетных двигателей и смотрю на бесконечную белую пустыню облаков. Ничего не происходит. Так и проходит большая часть жизни: в ней ничего не происходит, памяти потом не за что зацепиться. Надо срочно, пока все не затянулось серостью забвения, расставить картинки-вешки. Вот я в музее Брюсова, музее Серебряного века. Брожу по залам некогда богатого дома, за мной следует не очень приветливая дама средних лет в черном платье и тщательной прической, которая ее старит.

– Вы кто?

– М-м-м-м… Человек…

– Любитель, что ли? Руками ничего не трогать!

– Хорошо!

– И не фотографировать!

– Хорошо!

– А зачем вы в телефон тыкаете? Что вы там пишете?

– Простите, можно я побуду один на один с историей?

– Но руками ничего не трогать!

– Вы не очень приветливы.

Нет ответа…

Я рассматриваю объявления вечеров футуристов. ОКаЗывАетСя, тАкоЙ стиЛь пИсьма не есть изобретение тинэйджеров 21-го века. Так писали свои объявления футуристы в начале 20-го века.

Объявления броские, запоминающиеся слова: Голубень, Метр в ритме, Вечер витаФизма, Непогребенные… Привлекает слово витафизм. Почему-то оно у меня связано с Есениным. Гугл и Яндекс не знают этого слова. Загадка.

Откуда у Брюсова были деньги на такой дом? Дама с гордостью сообщает, что он сын купца. При этом она презрительно смотрит на мои ботинки, покрытые серыми пятнами высохшей соли. Я стараюсь быстрее уйти из музея. Это здание и дама из ушедшего города. В сознании дамы появились ростки нового, но их смесь со старыми корнями весьма гремучая.

Мусороуборочная машина стоит на тротуаре. В кабине двое. Дверь открывается и на асфальт летит шкурка от банана. Я в изумлении останавливаюсь. Двое в кабине смотрят на меня с неодобрением. Потом дверь снова открывается, выходит мрачный мужчина в оранжевой дорожной куртке, подбирает шкурку, бросает ее в мусоросборник машины и возвращается в кабину. «Жизнь налаживается!» – думаю я и иду дальше. Это новое, непривычное.

Новое в метро. Пытаюсь найти человека с бумажной книгой. Не нахожу. Планшеты, букридеры, смартфоны… Интересно – что читают? Набираюсь наглости и смотрю на экран планшетника мужчины лет тридцати. Там он отчаянно сражается с оравой монстров. Надо отдать должное – сражается успешно. Ряды монстров редеют, москвичи могут спать спокойно.

У двери вагона метро висит объявление: принимаются вклады с выплатой 10% в месяц. При этом всем желающим дают кредиты под 1,5% в день. Это почти 60% в месяц. Это в какой финансовый ужас надо окунуться, чтобы брать деньги на таких условиях? Но проблемы можно решить. Об этом говорит реклама на выходе из метро. Гарантии? Вы только посмотрите на главного «решателя» проблем! Он демонстрирует свои наручные часы – такие часы могут позволить только люди с лишними деньгами, а это и есть гарантия, что все проблемы решаются.

Отель Ритц-Карлтон на Тверской. Это лучше, чем кошмарная стеклянная коробка времен перестройки, но зачем такие колонны? Господа архитекторы, вы бы посмотрели вокруг! Нет такого рядом и не надо. Но может я что-то не понимаю? Может в новом городе теперь такой стиль – «знай наших!»

На Манежную не захожу. Хватит и отеля для огорчений. Украдкой смотрю на Собакину башню Кремля. Она на месте, ее флюгер показывает вправо. Это редкость. Раньше это означало, что на работе будет удача.

Покупаю красную икру.

– Скажите, а чем отличаются эти банки?

– Одна за 900, а другая за 800.

– Это я вижу, а в чем разница?

– Так я вам говорю: одна за 900, а другая за 800!

Старая московская квартира на Садовом кольце. Большая прихожая заставлена книгами: БСЭ, Паустовский, Тургенев, Виноградов, Лесков… Эти книги я помню, это тоже мостики через реку времени.

– Зачем ты это хранишь?

– Есть в механике мудрый принцип наименьшего действия. Что-то выкидывать – это прилагать лишние усилия!

Пустынная Большая Пироговская упирается в Новодевичий монастырь. За его стенами из нового только черный внедорожник, стоящий у Казначейских палат. Почти все двери закрыты – это тоже из прошлого. Открыты палаты царевны Софьи – там выставка поделок. Сами палаты – это просто стены. Ничего от мятежной царевны тут не осталось. Жаль! А ведь при участии Софьи были построены многие здания монастыря.

Еще открыт Смоленский собор. Скрещенные кости и череп под изображением распятого Иисуса Христа. Это напоминание, что распятие произошло на Голгофе. В США пишут – Calvary. По-латыни Calvariam – череп. Утверждается, что гора Голгофа (Calvary) была похожа на череп. Еще пишут, что на этой горе был похоронен Адам и капли крови Христа омыли череп Адама, смыли его грех. Так что «черепом» это гору назвали не зря.

У некоторых пиратов похожий символ: череп со скрещенными абордажными саблями. Что это – издевка над христианской символикой? Хорошо хоть у наших электриков на плакатах «Не влезай – убьет!» только череп, без скрещенных костей!

Впрочем, причем тут пираты, электрики. Кончается последний день в Москве. Идеально-белые пластиковые окна, пластиковый подоконник. На Останкинскую башню опускается облако. Голые ветки тополей начали отбрасывать тени на стены.

До свиданья новый город! Ты не отталкиваешь тех, кто любит город ушедший. Ты еще даришь теплоту оставшихся зданий, красок, звуков…

– Пристегните ремни! Наш самолет начинает снижение.

Облака рассеялись, под самолетом бесконечная пустыня из настоящего снега.

Москва, Подмосковье, Питер, Владимирская область, Ярославская, Костромская. Лексус у старенького дома, женщины в кофтах времен «оттепели», французские коньяки в деревенском магазине, пьяный мужик, бормочущий, что всех надо удавить, польские лыжные шапочки на рынке рядом с костромским льном, веселые спокойные лица гуляющих на ВДНХ, тишина в Сапсане, новенький китайский автобус с двумя поломками за пять дней пути, шофер Эдик, бывший ВДВшник, готовый помочь кому угодно в любое время суток и остановивший автобус прямо около моего дома на месте, где остановка запрещена… Впрочем, давайте по порядку.

– Не нравится? Чемодан, вокзал, Гейропа. Нравится? Тогда выпей и послушай. Мы стали другими в последние дни!

Я киваю. А кто это мы? Но это уже мысли про себя. Я не умею говорить за всех. Мы все такие разные. Мы разбросаны по всему миру.

– Самое страшное – это внутренние враги и предатели.

Я киваю и радуюсь, что Америка с Европой – это не самое страшное. Им потом достанется, без это никак нельзя.

Надпись на заднем стекле машины: «На Берлин!» Я вздрагиваю. Неужели пора? Да нет, еще не пора. Это просто память. Нельзя забывать. Конечно нельзя. И нам и им.

За окном маленькой дачи идет дождь. На столе коньяк и много вкусностей. И еще стоит агрегат для чая. Иностранный. Тут все иностранное, кроме шашлыка и других приятностей. Я хочу налить чай, но не знаю, как запустить агрегат. Чувствую себя отсталым и замшелым.

– Может кофе?

Кофе в другом агрегате. Заправляется кофейными таблетками и водой из колодца.

Приехал мотоциклист. Молодой, красивый, голодный. Кожаный костюм, фантастический шлем. Человек двадцать первого века. Я прикрываю рукавом свои дешевые часы.

– Где ты работаешь?

– На американской фирме. Продаю…

– А что и как?

– Я не хочу о работе.

Конечно, за столом не надо о работе. О ней вообще не надо в выходные. А о чем еще? Салат вот вкусный. И мотоцикл такой мощный…

Уютное двухместное купе. Мой сосед – банкир. Утром в Питере у него совещание, пить он не может. Но может говорить. Искусственный интеллект его не интересует.

– Нам он не нужен, – говорит банкир. – У нас есть стандартные программы и еще есть правила, которые надо соблюдать. Но молодежь даже этого не хочет делать. Думают о своем кармане. Мысли о банке, который их кормит, и о государстве где-то на десятом месте.

– А что на втором и третьем местах?

– Секс, тряпки, машины, поездки… И еще мысли, чтобы не уволили, а повысили.

– Это все?

– Слава Богу, что не все. На том и держимся.

– А семья?

– Семья…

Банкир достает телефон и читает: «Прочность семьи определяется верностью и сочувствием».

– Зовут меня друзья на пикник, а я иду при условии, что возьму жену и детей. Только так и надо жить, – продолжает он.

Банкир знает все. А если что-то забывает, то на помощь приходит телефон.

– Нельзя работать больше восьми часов в сутки. Если ты не успеваешь, значит плохо организовал свой день. Иначе ты не сохранишь ни семью, ни здоровье.

Банкир прав, но сам он приехал на вокзал в полночь прямо из банка.

– Только в восемь вечера узнал про совещание в Питере, – поясняет он.

Банкир мне нравится. Я люблю людей с противоречиями. И еще люблю людей, умеющих работать. Спрашиваю его про любовь.

– Любовь – значит семья. Все остальное – пустое.

За окном мелькают огни перронов маленьких станций. Приходит проводник и спрашивает, что мы будем на завтрак.

Конец апреля, Питер, Московский вокзал, хмурое утро.

Будка с вывеской «Такси». Мне до улицы Чайковского. Диспетчер куда-то звонит, появляется молчаливый мужчина в кожаной куртке, берет мою сумку и стремительно идет к машине. Поездка стоила 700 рублей. Когда я ехал обратно, то заплатил 350. В больших городах много непонятного и таинственного.

Я перестал бояться Питера, я его полюбил. Полюбил холодный ветер с Невы, утренний туман, моросящий дождь, рябь серой воды на Фонтанке, скромные краски фасадов, переплетение проводов над улицами, серьезные лица прохожих, дворы.

Да, дворы, где исчезает помпезность и строгость, где стены и парадные требуют ремонта, где по стенам ползут кабели и трубы, где нет шума машин, где с подозрением смотрят на чужаков. На моем лице застыла глупейшая улыбка, она является пропуском в этот закрытый мир. Меня принимают за своего. А улыбка? Ну, мало ли что! Может у меня живот перестал болеть или женщина простила.

Дворы стали закрывать. Туристам там делать нечего, а у своих есть ключи. Дворы на Моховой еще открыты. Дворников не видно, но все чисто. Дождь – лучший дворник. Где-то облупилась штукатурка, где-то поржавели трубы, но меня это не раздражает. Так по утрам не раздражает любимая женщина без макияжа. Воздух свежий, напоен влагой. Я бы хотел тут жить. Хотя бы три месяца в году. В самую мерзопакостную погоду. По утрам я бы пил кофе и садился работать. Обедал бы я в столовой, что на соседней улице. Там вкусно и дешево. А после обеда с зонтиком гулял по бульвару Фурштатской. Это одна из моих любимых улиц в городе.

И еще я бы хотел иметь тут много друзей. Не виртуальных, а живых, к которым можно прикоснуться, с которыми приятно сидеть вечером в кафе и болтать о всяких глупостях: какая прекрасная профессия сомелье, как выпускать злого духа из красного вина, как правильно есть пиццу, какая хорошая сегодня погода, потому что завтра она будет еще хуже.

Я живу в полуподвальчике. Раньше это был нормальный первый этаж, но сейчас дом ушел под землю. Интернета нет. Это необычно, но приятно. Где-то бушуют страсти, а тут видны только ноги в окне. Каждый проходящий мимо – событие. В прошлом году в моем дворике меняли вентиляционные трубы местного ресторанчика. Сейчас трубы сверкают холодным серебряным блеском, но рабочие все равно что-то делают. Они не спешат. Перекур идет за перекуром, лица задумчивые, движения неторопливые. В Питере вообще торопятся меньше, чем в Москве или в Америке. И мне это нравится.

Квартира Анны Ахматовой. В прихожей на вешалке висит старое пальто немыслимо-фиолетового цвета. Сверху на полочке лежат две шляпки. Все! Дальше можно не ходить. Ахматова из букв и слов превратилась в живого человека, которого хочется обнять и сказать что-нибудь хорошее.

В комнатах фотографии, рисунки, письма, скромная мебель, сундуки. Много сундуков! На стене пропуск для прохода во двор. В графе «должность» написано «жилец». И еще письмо Сталину. «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…» Что думала Ахматова, когда писала первое слово?

На одной из стен сняты обои, и стали видны наклеенные газеты 30-х годов. В глаза бросился заголовок: «Окололитературный трутень». И еще окончание одной из статей: «Да здравствует НКВД – верный страж диктатуры пролетариата!» Сразу вспомнилось:

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах все быть должно некстати,

Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Дворцовая площадь, дождь. Гениальный Росси сделал гениальную Триумфальную арку между крыльями Главного штаба. Я даже не знаю, что мне нравится больше – Зимний или штаб. Наверное, штаб. И это правильно! Ведь цари мало видели фасад Зимнего, а вот аркой штаба они любовались каждый день. Почему-то долгое время эта арка возникала в памяти из кадров старого фильма про революцию, когда через нее штурмовали Зимний. Слава небесам, эти кадры начал забываться. Теперь эта арка и желтые стены впечатались в память на фоне темных туч. Это красиво. В Питере все красиво. Тут нет московской эклектики, тут нет деловых небоскребов Америки. Тут строили с любовью, для себя и для других.

Коллекция импрессионистов. Бегом по залам и вдруг – стоп! Зал с картинами Моне. Я сажусь на диванчик посреди комнаты и не хочу идти дальше. Что же он со мной делает. Как он нарушает правила композиции. Как хорошо он их нарушает! Вот женщина в тени у самой кромки картины. Так нельзя? Можно! Ведь она вместе со мной любуется цветущим садом. Она моя подружка, мы вместе сюда пришли и сидим в уголочке.

Солнечный день. Он не идет Питеру, да простят меня петербуржцы. Резкие тени, слепящее в прозрачном воздухе солнце. Я у Медного Всадника. Ох, Петр, Петр! Как же тяжело тебе было с родовитыми боярами! Как же ты старался, чтобы Питер был похож на твой любимый Амстердам! Как ты хотел, чтобы Россия была не хуже Европы. Это ты упразднил старославянские цифры-буквы и с тилдами наверху и заменил их арабскими. Это ты упразднил летоисчисление с момента сотворения мира и года стали отсчитываться от рождения Христа. Это ты перенес празднование Нового года на первое января, как давно решил Юлий Цезарь и как это было в Европе. Это ты наделал массу ошибок, выпуская тысячи указов и правил, которым невозможно было следовать. Но тебе многое прощаешь за то, что ты все делал для страны, а не для себя.

Москва – жесткий город. Не для романтиков и слюнтяев. И он, зараза, никогда не спит. Проснешься в три ночи и слушаешь гул проспекта Мира. Для разнообразия «ночной волк» на трескучем мотоцикле под окнами проедет. А если вдруг наступит минута тишины, то сосед надумает телевизор посмотреть – ему тоже не спится, ему надо новости узнать.

Тут все стремительно и богато. Даже двор нашего дома стал до безобразия красивым: «резиновые» дорожки, газон, цветочки, скамеечки, у каждой скамеечки урна. Мусорные контейнеры – произведение искусства. Даже трамваи под окнами по ночам ходят шепотом, а в них все чисто и ничего не сломано.

Кругом торчат новые красавцы дома, одежда западная, никаких тебе ботинок «прощай молодость» и толстых кожаных курток «привет из 90-х». Все, кому меньше семидесяти, куда-то спешат. Я, совершенно ошалелый, втягиваюсь в общий ритм и даже в магазин за помидорами почти бегу. Ведь стоять или идти медленно можно только пялясь в телефон. Иначе, на тебя будут оглядываться.

Санкции? Кризис? Ребята, вы про что! Магазины завалены продуктами, голодных нет. Ну не могут голодные так носиться по улицам! Помню, что если увидишь вымытую черную машину, то это уровень замминистра и выше. Сейчас, кажется, что на дороге все на уровне министров. Не видел я в Москве российских машин. Не приживаются они там.

– Ты бы еще вспомнил, как каждый день на машине от ВДНХ до Ленинского через центр ездил.

– Ага, ездил. И парковался где хотел.

– Ты бы еще войну с Наполеоном вспомнил! Москва стала другой.

Да, Москва стала другой. Немножко чужой. Молчит телефон, в записной книжке все больше зачеркнутых номеров. Но остались места где мне рады, это согревает, это перечеркивает равнодушие шумного города.

– А я не могу без Москвы. В деревне я бы умерла от скуки и тишины. Тут драйв, адреналин, жизнь!

Ага, через пару недель я ощущаю и первое, и второе, и третье. Адреналин выделяется 24 часа в сутки. Даже пакет с мусором я выношу с адреналином, драйвом и чувством, что еще живу. Тут даже у картошки адреналин. Она варится быстрее, чем в американской деревне.

Звоню знакомой:

– Ты на даче? Шашлыки жаришь или укроп сажаешь?

– Ты обалдел что ли? Я пишу текст лекции.

– Это как…

– Вот так! Работать надо!

Да… Днем Москва напоминает Америку. Я прохожу мимо головного офиса Сбербанка. Обеденный перерыв, на улице курит «офисный планктон». Если этих ребят перенести в американский небоскреб, то они ничем не будут отличаться от местных. Разве что более озабоченным выражением лица. Американцы тоже стремительны, но они скрывают свою деловитость. Москвичи ее подчеркивают.

Сидим, выпиваем, закусываем.

– У меня в группе отличный программист, но не могу заставить его работать.

– Так выгони его!

– А где найду такого?

Такие разговоры повсюду. Юристы и финансисты уже не нужны. Нужны технари, уникальные специалисты. Рядом с домом важный НИИ. В 90-е там сдавались помещения под магазины. Теперь здание отремонтировано, утром парковка забита машинами.

Продолжаем выпивать. Слушаю о сложных отношениях на работе. Кто из какой команды, кто стоит за кем. Звучат имена, которые знаю даже я. На столе постоянно пиликающий телефон.

– Я должна быть на связи 24 часа в сутки.

Я с ужасом осознаю, что больше недели не проверял свою рабочую почту. Появляется желание включить планшет, но очередная рюмка гасит этот порыв. Для полного успокоения я вспоминаю чему равен интеграл от косинуса и первые строчки поэмы Лермонтова «Демон».

Люблю ли я Питер больше чем Москву? Это вопрос из серии: «Кого ты больше любишь – маму или папу?» Ответа нет. Я писал в своих «Однажды», как спросил полячку про Москву и Питер. Получил ответ, что она больше любит Нью-Йорк. Это, типа, не задавай идиотских вопросов.

Конечно, Москва богаче. Пешеходные улицы, зелень, немыслимая чистота в центре, дорогие, зачастую вопиюще безвкусные дома. Уже появился термин – «лужковский стиль». Это когда снаружи смотрится богато. Я с трудом представляю театр Et Cetera среди старых домов Питера. Или вообразите Церетелевский ужас около Александровского сада, перенесенный на Дворцовую площадь. А что? Квартира Пушкина рядом, персонажи сказочные, Пушкин сказки писал. Какие проблемы? Выкопать канаву от Певческого моста до Дворцовой, налить туда воды и запустить золотую рыбку, старика, старуху и разбитое корыто.

Ладно, давайте вспомним, что Москва была купеческим городом и будем любить ее такой. Сытой и богатой. И чтобы было красиво с точки зрения владельцев зданий. Как, например, с точки зрения владельца торгово-развлекательного центра около метро Теплый Стан, где греческие колонны подпирают стеклянный стакан. А чо, знай наших! У греков такого не было. А название какое – «Принц Плаза»! Куда там Лас Вегасу!

Люблю этот сумасшедший город. И не потому, что там прошли лучшие годы. Не потому, что знал все его переулки и мог работать (и работал) гидом и таксистом. И не потому, что не вылезал из музея Истории Москвы и обходил дом за домом, подъезд за подъездом в поисках квартиры, где жил Сергей Есенин. Такие сумбурные города являются магнитом. Там есть все! Надоел сталинский ампир? Иди в Спасо-Андроников монастырь. Хочешь попасть в Америку? Сходи в ресторан около театра им. Моссовета. Соскучился по Японии? Найдешь и это.

Можно ворчать, что москвичей в городе почти не осталось. Так это тоже московская эклектика. В Нью-Йорке половина жителей еле говорят по-английски, но ведь город живет. И в этом своя прелесть. Особенно, если у тебя хорошее настроение, есть чувство юмора и ты спешишь. На большой скорости все воспринимается отлично. Тебе не нравится какой-то дом? А где он? Уже позади, а ты летишь и видишь то, что тебе нравится. Вот залетел ты в парк Музеон и появилось чувство, что попал на кладбище с десятками надгробий. Не нравится? Подними голову и полюбуйся на Петра Первого у штурвала. Тоже не нравится? Поверни голову налево и полюбуйся куполами храма Христа Спасителя. Опять не нравится? Тогда перейди мост и зайди в квартиру, где жила Муму.

Бедную Муму утопили как раз напротив Музеона. Жила она с Герасимом в пристройке дома Тургеневых. Около дома газон, где гуляла легендарная собака. В самом доме мало что интересного. Как неинтересен Тургенев со своим нытьем и вздохами. Про его мамашу я скромно умолчу. Там я долго смотрело на портрет Луи Виардо, мужа Полины Виардо, и не понимал, как Полина могла оторвать взгляд от такого красавца. Ну это, конечно, не мое дело. Любовь всегда неразумна. Особенно в треугольниках.

Третьяковка. Ну как же вышневолоцкому провинциалу без нее! Первое, что обрадовало – Лаврушенский переулок стал пешеходным и очень милым. Слово, конечно, слюнявое, но там и правда мило и приятно. Переулок упирается в пешеходный мостик через Канавку, с которого я любовался фонтанами на самой Канавке. Неужели Церетели опять работает в Москве? Надеюсь, это было временно, к празднику.

В самой галерее я впервые задержался в зале портретов времен Елизаветы. Такое чувство, что все персонажи были немножко больны или неправильно питались. Все, кроме Разумовского. Я аж возгордился за моего родственника! Правильно Елизавета его выбрала. Умела она жить красиво.

Екатериной Великой я восхищался всегда. Ей и писавших ее художникам я прощаю все. И кто мог подумать, что скромная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская станет жесткой и умной правительницей. Ну, ладно, я пишу про Москву, а не про историю. Пора от великого перейти к главному, к «об выпить и закусить».

С этим для меня в Москве почти все нормально. Мясо, картошка, помидоры, огурцы и хлеб были в каждом магазине. Точнее, в тех двух, куда я ходил. Сыры… Для меня сыр тем вкуснее, чем он больше похож на российский. Российский сыр присутствовал. Грузинские и итальянские вина в ресторанах и магазинах были настоящими. Коньяк я привез с собой. «Серый Гусь» стоил сумасшедшие деньги, я пережил без него. Липтоновский чай в пакетиках был везде. Я знаю, что это не чай, но мне нравится.

Теперь о слове «почти» в предыдущем абзаце. Картошка была желтая и сладкая. Ребята, а где моя любимая «синеглазка»? Скажете, что места надо знать? Скажите, а то не было чувства полного удовлетворения.

Подмосковье, Пушкино – город, где я заканчивал школу. Раньше это было тихое дачное место. Сосны, клены, деревянные домики. Известная барахолка, где после революции торговали краденым. Маяковский, Пришвин, Паустовский, Демьян Бедный… Потом идиллия кончилась. Пятиэтажки, железные гаражи, драки между районами на танцплощадке. Деревянные дома ломали, появились девятиэтажки, потом началась точечная застройка. Торговые центры, щиты с рекламой, церкви-новоделы, глядя на которые не хочется узнать имя зодчего. Зато быстро. Ярко, чистенько, безлико. Сейчас Пушкино напоминает один из московских районов, только жители одеты попроще, а на улицах можно увидеть «лады» и даже «волги». Просторные двухкомнатные квартиры с видом на реку за 100 тысяч долларов.

Привокзальная площадь. Автобусы с кондукторами, облезлая водонапорная башня – практически единственный памятник старины. Ленин на постаменте покрашен серебряной краской. Он уже никуда не указывает, а скромно держит свернутый лист бумаги и о чем-то думает.

Московский проспект – пусть мы из Пушкино, но проспект-то московский! Вот дом, где я жил. Пластиковые окна, застекленные балконы, домофоны, свежепокрашенные металлические заборчики, стандартная детская площадка, новенькие скамейки у подъездов. Двор пуст, на скамейках никого нет. Старые жильцы умерли или уехали. Новые не знают даже имен соседей по площадке. Да и зачем? Все работают в Москве, приезжают усталые, скорее за дверь, в свой маленький мир, где телевизор, компьютер и любимый диван.

Иду дальше. Вот заброшенная фабрика, где я полгода числился разнорабочим, копая какие-то канавы. Улица Нижняя Слободка. Тут еще остались деревянные покосившиеся домики. Место известное. «Там вам голову оторвут и в глаза бросят», – так Паустовский писал про Тайнинку. Ха! Тайнинка – это пансион благородных девиц, по сравнению с Нижней Слободкой. Но это наш район, тут жили свои. Это не Акуловские или Новодеревенские. Этих надо было нещадно бить при первой возможности. За что? А так, чтобы знали, кто в Пушкино хозяева.

Но сейчас цветет черемуха, синеет небо, рядом торчат «лужковские» дома-башни. Время, когда «пригорок Пушкино горбил Акуловой горою», давно ушло.

Гаражный кооператив. Кирпичные стены, бурые железные двери. Как же хорошо мне тут было! Запах масла, бензина, водка, соленые огурцы, черный хлеб, сало. Сосед, который знал про машины все. Теперь он стал председателем кооператива. Ему за семьдесят, но держится молодцом. Узнал, обнялись, вспомнили, как чинили помятую дверь моей «копейки». Нет, он больше не пьет и не курит. Сели на бревнышко, поругали начальников. Начали с Пушкино, кончили ООН. Мы всегда с ним ругали начальников – нельзя нарушать традиции. Заодно прошлись по мировой электронной и автомобильной промышленности, энергетике, образованию, культуре и науке. Если коротко, то мир скоро рухнет. И все начнется с краха его гаражного кооператива.

– Подвезешь до кладбища?

Он кивает на свою «Оку» и вздыхает. Все понятно, иду к автобусу.

– Ты где?

– Стою у серого скучного здания.

– Это секретный институт. Ты туда не лезь.

– Пристрелят?

– Эти могут!

Капитан на своей любимой «ауди». Я пристегиваюсь и закрываю глаза. Потом открываю. Мы не в центре, едем на дачу, машин мало и, значит, езды на двух колесах сегодня не будет. Мелькают новостройки, машина идет почти бесшумно.

– Она у тебя вечная?

– В моих руках все вечное!

Капитан прав. Он даже пылесосы умеет ремонтировать. А заменить всю машинную электропроводку под дождем – это так, легкая разминка ума и пальцев.

Для затравки капитан популярно объясняет мне политическую ситуацию в мире, состояние экономики вообще и его бизнеса в частности. Конца света он не ожидает. Вероятно, мой сосед по гаражу был не прав. Убежденность капитана мне нравится. С чем-то я не согласен, но капитан мне объясняет, что я не владею полной информацией. Соглашаюсь, я много чем не владею.

– Я с пустыми руками, ты намек понял?

Капитан кивает и тормозит у маленького магазинчика.

Вау! Свежайшее мясо, овощи, зелень, прекрасные вина. Капитан свой аурой заполняет торговый зал. Продавщицы начинают улыбаться и рассказывать, что мясо еще вчера бегало, а остальное спокойно росло на грядках.

– Это откуда такое? Вот у нас около ВДНХ…

– Это местное, теперь ты понял, куда мы идем?

Я киваю и покупаю мужской набор: мясо, зеленый лук, помидоры, огурцы, хлеб, бутылку… Капитан покупает плюшки.

– А это зачем?

– Так надо!

На даче у капитана может жить футбольная команда. А если на участке поставить палатки, то там уместятся все, кто кормится от этой команды. На мангале можно жарить барана, на столе под навесом могут спать четверо и тесно не будет. Стол из бруса, сделан с запасом лет на двести.

– Так надо! Тяжелый – это чтобы не сперли. Во-вторых, если кто поссорится, то не сможет достать кулаком до глаза впередисидящего.

Я вытягиваю руку. Мой кулак не достает даже до середины стола.

Мясо жарю я. Хоть что-то я делаю лучше капитана! На улице тепло, забор охраняет наш мирок от чужих глаз. Каркает ворона. Капитан понимает голову, ворона в страхе улетает.

Природа замерла, но время летит. Постепенно исчезают мясо, овощи и даже плюшки. Вблизи капитана всегда зона повышенного аппетита. Темы разговора меняются как в калейдоскопе. Физика, враги народа, искусственный интеллект, яхты, медицина, бизнес. Ничего не удается разложить по полочкам – солнце безжалостно катится к горизонту, мне пора уходить, завтра опять бегать по делам.

– Когда ты бросишь свою чертову работу и мы проведем месяц на Ладоге?

– Так будет.

– Я это слышу не первый год.

Я киваю, и мы идем к машине.

Нам с вами предстоит путешествие по древним русским городам, где трудно что-либо понять, не зная истории. Я, как человек занудный, решил составить для себя историческую шпаргалку. Прошу прощения у тех, кому все это покажется тривиальным и общеизвестным. Даты – начало правления царей или начало строительства. Источника разные, в том числе книга «Иллюстрированная хронологiя исторiи Россiйскаго государства», 1909. Источники часто противоречивы, даты приближенные.

Автобус для экскурсии по Золотому кольцу назывался «длинный король» или «королевски-длинный».

– Это откуда такое? – спросил я водителя.

– Китай, – как-то обреченно вздохнул он

– И как?

– Пока ехал в ГАИ регистрировать, пять датчиков сломались.

Автобус обклеен эмблемами ВДВ. Это и крепкие руки водителя Эдика внушали надежду, что маршрут по Золотому кольцу пройдет без приключений.

– Что касается дисциплины… – в автобус зашел наш гид Денис. – Последний вошедший в автобус будет наказан, а остальные вознаграждены.

Начало было интригующим.

– Это как? – робко спросила женщина с блокнотом.

– Последний будет петь, читать стихи или танцевать.

– А прозу можно? – тихо спросил я.

Денис не услышал и начал рассказывать историю древней Руси. Ростов, наша первая остановка, был главным в этой истории.

– Залесье! – пояснил Денис. – Киеву было по барабану, что творилось за непроходимыми лесами, вот там все и развернулись по-тихому. А около Киева было ополье. Типа, лесов там не было.

Женщина с блокнотом тут же это записала.

Ростов – один из древнейших городов центральной России. Я знал про него, что рядом была дача тестя, в местном кремле снимался фильм «Иван Васильевич меняет профессию» и что это родина былинного богатыря Алеши Поповича. Автобус остановился у заманчивой вывески «COOL CAFE АППЕТИТ – антисанкционное, антикризисное, новое меню».

– Обедать будем в Ярославле, – ответил на мой немой вопрос Денис. – А сейчас все в Кремль, даю вам два часа.

Мы вошли через главные ворота, и я ахнул. Там было красиво. Это если кратко, без других восторженных эпитетов.

– Ростов древний город, но тут от старины почти ничего не осталось. – сказала подошедшая экскурсовод. – Только камни с резьбой от разрушенного старого Успенского собора, построенного Андреем Боголюбским и Всеволодом Большое Гнездо. Теперь тут кремль, которые на самом деле вовсе не кремль.

Да, во время молодости Петра Первого митрополит Ион Сысоевич решил устроить рай на земле, совмещенный с его резиденцией. В его представлении, рай – это сад с прудом, окруженный стенами. Все получилось. Сад, к сожалению, исчез, но пруд со стенами остались. Церкви, палаты, галереи – все было или новеньким, или закрыто зеленой сеткой. Цвели тюльпаны, одуванчики, жужжала газонокосилка, голубело небо и нестерпимо ярко светило солнце. Со стен виднелось озеро Неро и бескрайние дали. Идиллия. Хотелось лечь на траву и заткнуть уши, чтобы не слушать занудный рассказ о междоусобице, древних князьях и о том, как тут снимали фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Место было древним, но не сакральным. У меня внутри есть четкий указатель сакральности – если вдруг начинает стучать сердце и хочется закрыть глаза, то тут что-то есть. В Ростове было просто хорошо и спокойно.

Я заглянул во все открытые церкви, походил по галереям, посмотрел на фрески. Интересно, но не впечатлило. Ведь до этого времени Андрей Рублев написал «Троицу», Леонардо – «Тайную вечерю», Микеландлжео расписал потолок Сикстинской капеллы. Дело даже не в простоте росписи. Там не было чего-то, чтобы тронуло. Это трудно объяснить. Просто смотришь на стены и все. А когда смотришь на «Сикстинскую мадонну» Рафаэля, то пересыхает горло. И на «Троицу» Рублева можно смотреть бесконечно, всегда находя в ней что-то новое.

Я понимал, что нахожусь в центре древней Руси, что Ростов и Суздаль – это начало отделения от Киева, но внутреннее чувство говорило, что некий духовный центр находится в другом месте. И я его обязательно увижу.

Мы приближались к Ярославлю.

– Ярославль знаменит своим ликеро-водочным заводом, – сказал Денис.

– Экскурсия будет? – хором поинтересовался автобус.

Денис покосился на Эдика. Эдик кивнул и прибавил газу.

– У Маши там брат работает, – загадочно сказал он.

– А Маша – это кто? – поинтересовалась дама с блокнотом.

Денис сделал жест, из которого все поняли, что лучше Маши в Ярославле никого нет. Слева тянулись здания, оплетенные блестящими и не очень блестящими трубами.

– Нефтеперегонный завод, – сказал Денис. – Тут снимался фильм «Большая перемена».

– У нас экскурсия по павильонам Мосфильма, – констатировала дама с блокнотом и тут же записала эту мысль.

Автобус остановился около новенького спортивного комплекса. Мы вышли около потрясающего памятника. С одной стороны он напоминал влетающую птицу, с другой – пикирующий самолет. На стене висели фотографии хоккейной команды Ярославля. Все стало ясно. Мы помолчали и вошли внутрь.

Наша группа если и выделялась на фоне ярославцев, то в худшую сторону. Спортивно-босяцкий стиль одежды гармонировал с обалдевшими от впечатлений лицами. Так выглядели все, кроме двух девушек из Украины. Они были одеты дорого, ярко и разнообразно. Казалось, что они переодевались прямо в автобусе. Я позавидовал их энергии и решил вечером красиво завязать шнурки ботинок. Ничем другим я украсить себя не мог.

На обед нам подали овощной суп с курицей, шницель и компот с булочкой. Все съедобно и даже вкусно. Приготовленная таблетка ранитидина отправилась обратно в коробочку.

– Здравствуй, моя хорошая! – вдруг сказал Денис и принялся целовать впорхнувшую в зал худенькую улыбчивую девушку.

Сидевшая неподалеку девушка из Ростова-на-Дону нахмурилась, но промолчала.

Это и была Маша – наш экскурсовод по Ярославлю.

Вот родит наша земля таких людей! Веселая, добродушная, знающая, умеющая рассказать. От нее не хотелось отдаляться дальше, чем на два метра. И неважно, о чем она говорила. Ее просто хотелось слушать и тупо улыбаться. Маша влюблена в Ярославль, и это немедленно передалось всем нам, знавшим Ярославль, в основном, по тысячерублевой купюре. Приятно было увидеть и памятник основателю города Ярославу Мудрому, часовню Казанской иконы Божьей матери, храм Иоанна Предтечи. Недоверчивые сверяли увиденное с купюрой, все совпадало.

А какой парк сделали ярославцы на стрелке Волги и Которосли! Для ленивых – прекрасная короткая прогулка по высокому берегу, а если спуститься ближе к воде, то попадаешь в рай для велосипедистов и любителей пройти больше, чем сто метров.

– Это строили женщины, ожидавшие мужей с войны, – сказала Маша. – А мужчины отплатили им любовью и вот этой волшебной беседкой. Если там поцеловаться, то вы будете жить в мире и согласии. Гарантия – один год.

– А потом? – спросили мы.

– А потом есть самолеты, поезда, теплоходы… Мы всегда рады гостям, особенно влюбленным.

В беседку никто из нас не вошел, но девушки-украинки на всякий случай сфотографировали друг друга на ее фоне.

Ярославский Спасский монастырь. Его построили в 13-м веке при Константине, сыне Всеволода Большое Гнездо, но потом полностью перестроили незадолго до эпохи Ивана Грозного. Во времена Смутного времени Ярославль выполнял роль столичного города. Тут даже чеканилась монета. Она и сейчас чеканится. Во дворе монастыря стоял серьезный молодой человек с огромным молотом и за умеренную плату легким ударом превращал любую монетку в образец монеты 1612 года.

Рядом с волшебником кузнецом висели колокола, к которым подошел другой, не менее молодой человек с немного красным и умиротворенным лицом. Пока он исполнял на колоколах мелодию, я неотрывно смотрел на скромное белое здание в центре двора. Что-то меня притягивало, но я не мог понять, что.

– А тут началась династия Романовых, – сказала Маша.

– А как же Кострома, Иван Сусанин, жизнь за царя?

– В Костроме Михаила Федоровича уговорили принять государство с пустой казной, а подписал он грамоту о согласии взойти на престол именно в этом здании. Так что зря Николай Второй хотел поставить памятник 300-летию дома Романовых в Костроме. Михаил стал царем тут, в этом дворе.

Так вот в чем дело! К Романовым у меня теплое отношение. Я понимаю, что дури и жестокости и у них хватало, но все же отношение к государству у них было более ответственным. С Рюриковичами много сложнее. Только начнешь уважать какого-нибудь великого князя, как выясняется, что ему не сиделось на месте и он обязательно сжег соседний город. Или выкинул еще что-нибудь такое, что сразу переключаешься на Романовых.

По двору проехал мужчина на самокате.

– Это что? – спросили мы Машу.

– Это он спешит, чтобы спеть для вас.

Трое мужчин пели в маленькой комнатке. Мы сидели на лавке и ждали, когда это закончится. И еще вспоминали, как пела девушка с двумя парнями в Ростове. В церкви, где мелодия переливалась под сводами, смешивалась с уже отзвучавшими звуками. Обычно, когда я слушаю музыку, мне хочется что-то делать: танцевать, выпивать или, по крайней мере, вытирать пыль с книжных полок. Тогда, в Ростове мне хотелось только одного – чтобы это чудо никогда не кончалось.

– А теперь, главное! – сказал Денис, и мы поехали на ликеро-водочный завод.

На завод нас не пустили, но мы посмотрели магазин при входе. Продавщица была приветлива, с удовольствием объясняла, что тут нам не Москва, тут лучше и дешевле. Мы не спорили, кто-то стал затариваться, а я вышел на улицу и увидел Машу с братом.

– Маша, а в Костроме ты сможешь быть гидом?

– Не вопрос! Но в другой раз.

Я полюбил Ярославль. Для меня полюбить – значит хотеть тут пожить. Просто так. Бродить по улицам со старыми домами, любоваться золотыми и зелеными куполами церквей, смотреть, как течет Волга. Хорошо там! Правда хорошо!

В Кострому мы приехали вечером. Гостиница на окраине, рядом текла река Кострома, но видно ее не было. Для вечерней прогулки город предложил три варианта: влево по ржавым рельсам, вперед по относительно главной улице и вправо по тротуару без асфальта, но чистому и безлюдному. Достопримечательностей было две: большой магазин и маленький. Я пошел направо, в большой.

Ближе к магазину стало оживленнее. Женщины встречались озабоченные, а мужчины веселые и разговорчивые. Он не нуждались в собеседниках и даже в слушателях. Я поневоле узнал много новостей о ценах, дорогах, неизвестных мне людях и понял, что иду правильно – надо купить что-нибудь веселящего, чтобы не выделяться. В результате, вечер не был потерян.

Утром Денис объявил, что сегодня гидом будет он лично. Мы поехали по улицам, разглядывая старые купеческие дома. Половина из них была в хорошем состоянии, но и вторая половина смотрелась с интересом.

– Главное в Костроме – это лен и ювелирка, – сказал Денис.

– А какой фильм тут снимали? – поинтересовалась дама с блокнотом.

– Жестокий романс, – сказала ее соседка.

– А я так и думала! – почему-то обиженно фыркнула дама с блокнотом.

– Тут на Сковородке торговые ряды, – добавил шофер Эдик. – Там всегда чего-то снимают.

– Сковородка – это главная площадь, – пояснил Денис. – Сюда Екатерина Вторая приезжала и пришла в ужас от тупиков и кривых заулков. Так раньше строили, чтобы враг заблудился. Екатерина вышла на площадь, бросила веер на землю и сказала, чтобы немедленно прорубили проспекты так, как показывают спицы веера. Хорошо, что Ипатьевкий монастырь был на другом берегу, а то бы и ему досталось!

– Ипатьевский… – задумчиво сказала дама с блокнотом. – Это там царя убили?

В автобусе наступила минута молчания.

– Последнего Романова убили в Екатеринбурге, – как-то сдавленно сказал Денис. – В доме купца Ипатьева. А в Костроме, в Ипатьевском монастыре после Смутного времени уговорили стать царем Михаила Федоровича, первого из Романовых.

– Это же надо, какое совпадение, – сказал кто-то за моей спиной.

– Начнем с льна и бересты! – объявил Денис, и мы остановились у небольшого деревянного дома. – Тут музей с магазином, вам все расскажут.

Рассказывала нам довольно милая женщина, одетая в национальный русский костюм. Когда она замолкала, то смотрелась даже красиво. Говорила она с придыханием, надрывом и мне ужасно хотелось ее пожалеть. Но рассказ о том, как мять, чесать и прясть лен, был интересным. Только стало жалко костромских женщин, которые веками занимались этим долгими зимними вечерами. Заодно, нас научили плести из бересты лапти и лукошки. Может и пригодится, кто знает, как жизнь повернется.

Следующая остановка была у ювелирного магазина. Я зашел, ничего не понял, но успел услышать, что цены тут заметно ниже московских.

Ипатьевский монастырь красиво угнездился на слиянии Волги и реки Кострома. Зеленые купола, белые стены, украшенные незамысловатой резьбой, итальянское окна, греческие пилястры, тишина и покой, нарушаемый только бубнящей экскурсоводшей. Она рассказала нам об Ипатьевской летописи, аде, рае и соседях, выплескивающих помои прямо на улицу.

– Хоть бы под дерево выливали! – возмущалась она на фоне старинных фресок.

Я представил дерево, под которое каждый день выливают жирную, мыльную воду, поежился и решил прогуляться на свежем воздухе. Около монастыря продавали льняные платья, самовары и старые утюги.

– Сегодня скидка! – сказал продавец самоваров.

– И у меня скидка! – добавил продавец утюгов.

– А у меня сумка маленькая, – огорчил я продавцов и пошел к Волге.

Волга была широкой, спокойной и вместе с белыми стенами монастыря навевала мысли о вечном.

Сковородка и в самом деле оказалась почти круглой, большой, ее окружали красивые здания, около которых ходили симпатичные девушки в коротких юбках. Денис рассказал нам о пожарной каланче, показал место, куда Екатерина бросила веер и отправил нас по магазинам в торговые ряды. Я сел в тенек и стал слушать подошедшую цыганку, рассказывающую, что жизнь моя будет долгой, счастливой и пиковая дама неизбежно встретится на моем пути.

– Только этого мне не хватало! – сказал я и не стал золотить ей ручку.

– А вообще-то, Сковородка – это площадь Сусанина, – сказал Денис, когда мы собрались вместе. – Он спас будущего царя Михаила от поляков, которые решили его убить.

– А я читал, что Сусанина не было, – сказал кто-то.

– Был, – коротко отрезал Денис. – Ему даже памятник поставили в центре Сковородки. Большевики его снесли, но потом сделали новый.

– Ну, тогда конечно! – согласились мы.

– А сейчас я покажу вам Ленина-мутанта! – загадочно сказал Денис.

Ленин-мутант стоял с вытянутой вперед рукой на постаменте памятника 300-летия дома Романовых.

– Сначала Ленин не был мутантом, – рассказывал Денис. – Но когда его поставили, он стал заваливаться назад. Скандал был ужасный, и рабочие со скульптором буквально за ночь сделали Ленину руку величиной с ногу. Равновесие стало идеальным, комиссии показали памятник с «правильной» стороны, и все обошлось. Вопросы есть?

Вопросов не было. Кострома показалась мне уютной. Город не испортили новоделы, точечная застройка и надоедливая реклама. Там приятно побродить и почувствовать атмосферу «Жестокого романса», если не обращать внимания на «лексусы» и «ауди».

Из Костромы мы приехали в Переславль-Залесский. Часть группы отправилась в Москву, а самые стойкие пошли в ресторан. В моих творческих планах присутствовал снимок заката над Плещеевым озером, но ужин с вином и моя лень перебороли эти планы. В Переславле я был несколько раз и решил, что местная Красная площадь в это вечер меня не увидит.

Утром наш автобус вернулся из Москвы. Денис с Эдиком выглядели подозрительно помятыми.

– Бурный вечер? – спросил я.

– Ага, – сказал Эдик. – Мы с Денисом до двух часов ночи меняли ремень генератора.

– Так это же новый автобус! – удивился я.

– Ага, страшно подумать, если бы он не был новым!

Дальше он рассказал про Китай вообще и про китайские автобусы в частности.

Мы въехали в Суздаль и сразу пообедали.

– В Суздале две достопримечательности, – казал Денис. – Медовуха и соленые огурцы. Медовуху в магазинах не покупать – там в бутылки добавляют спирт. А у местных надо пробовать.

– Это обязательно! – сказал мужчина в черном, приехавший посмотреть на вторую половину Золотого кольца.

Его окружало облако ароматов, в котором я четко распознал пиво «Балтика» и неизвестное мне крепленое вино.

– И еще тут снимали фильм «Женитьба Бальзаминова», – добавил Денис.

В музее Деревянного зодчества к нам подошел серьезный мужчина в очках.

– Я ваш гид по Суздалю и Владимиру. Меня зовут Илья, как Муромца.

Илья на Муромца не походил, но характерами они явно были схожи.

– У нас в стране демократия! – начал он, почему-то поглядывая на меня. – И в Суздале тоже демократия. Но это не означает, что вы можете бегать где угодно и делать бездарные снимки с проводами и против солнца. Я вам буду лично показывать места, где ракурс наилучший.

Все стыдливо спрятали фотокамеры, а я отошел в сторону и сделал снимок деревянной церкви против солнца. Ничего не могу с собой поделать! Люблю силуэты и еще люблю снимать, когда мне хочется.

В крестьянском доме Илья рассказал про лавки, полати, русскую печь, чугунки, ухваты, герань, лучины, прялки… Я вырос в таком доме и мог рассказать не хуже. Я только не знал, что герань спасает от комаров, а яйца нельзя разбивать о стол.

– Ладно, зимой бабы пряли, а мужики-то чем занимались? – спросил мужчина в черном.

Я вспомнил, что зимой дедушка постоянно пил чай и ворчал на бабушку, но промолчал.

В деревянной церкви мне понравилось. Простенький, какой-то домашний иконостас, очень симпатичный Иисус, рядом святой, похожий на Пушкина, сухие цветы в глиняных кувшинах, тканые полосатые половики. Я не люблю, когда вокруг богато, много золота и мишуры.

На улице все начали пробовать медовуху. Мужчина в черном куда-то исчез. Наверное, он знал лучшие места. Я огляделся, но не увидел ничего лучше зеленого поля, речки и небольшой церкви вдали. Медовуха меня не брала, я решил прекратить эксперименты.

В Спасо-Евфимьевом монастыре тишина, стих даже ветер, разносивший запах черемухи по всему городу. Березки, белые стены, зеленые и золотые купола. Колокольный звон не особенно нарушал тишину, он как-то удачно заполнял ее паузы.

Чувствуется ли, что в Суздале начиналось русское государство? Пожалуй, нет. Сейчас, это туристический центр – лавки с сувенирами, гостиницы, наспех покрашенные церкви, повсюду люди в кроссовках с фотоаппаратами и пластиковыми сумками. От этой суеты надо уйти. В поле или в монастырь. Лучше всего в Спасо-Евфимьевкий – четырнадцатый век, на часах еще кириллица с титлами наверху. Александровский монастырь Суздаля древнее, его основал Александр Невский, но там ничего не сохранилось с тех времен.

В Спас-Евфимьевом монастыре, в родовом склепе похоронен князь Дмитрий Пожарский. Его родственник, Роман Пожарский, разбил поляков и освободил город в Смутное время. Еще монастырь знаменит своей тюрьмой. Там провел 15 лет и в 1841 году умер знаменитый Авель, предсказавший войны 19-го и 20-го веков, смерть царей и бесчинства большевиков. Не понравились Николаю I его предсказания.

Рождественский собор. Рад, что удалось там побывать. Почти окончательную версию построили незадолго до нашествия Батыя при князе Юрии II, сыне Всеволода Большое Гнездо. В 16-м веке собору добавили две главы, но все же 13-й век чувствуется. Вместе с влиянием итальянцев. Не будем ругать великих князей за итальянцев. Они ведь и Московский Кремль построили, включая Спасскую башню и колокольню Ивана Великого. И ничего, нам нравится. Мы даже не представляем Россию без этого.

Золотые двери Рождественского собора. Это надо посмотреть и потрогать, если никто не видит. Тринадцатый век, уникальная техника – дуб, медные листы, золотая наводка на резьбу с библейскими темами. Я так и не выяснил, кто был автором этого чуда. И еще большее чудо, что эти двери не украдены ни татарами, ни поляками. Заговоренные они…

Вечером я ходил по полям и фотографировал старые церкви. Хороший был вечер. Тихий и солнечный.

Мы выехали из Суздаля утром, и в автобусе сразу сломался кондиционер.

– Это ерунда! – бодро сказал Денис. – Скоро дождь пойдет, а потом вообще холода наступят.

Мы с тревогой посмотрели в окно. По голубому небу плыли светлые облака.

– А пока повторение пройденного, – сказал Денис. – Кто похоронен в Суздале?

Мы исправно перечислили всех, кого помнили.

– А что изображено на гербе Суздаля?

– Соленый огурец?

Денис махнул на нас рукой. Микрофон взял вошедший Илья. Он сообщил, что нам скоро придется долго идти по полю, чтобы мы прочувствовали. Мы притихли, готовясь к прочувствованию. За окном мелькали деревеньки и ухоженные поля.

– Видите, сельское хозяйство возрождается, и не только огурцами. А вот тут Батый стоял.

Батый стоял правильно. Отсюда до Суздаля и Владимира было рукой подать. А ведь он без Гугла и без навигаторов обходился.

– А тут нашли стоянку первобытных людей.

Первобытные люди стояли в широком овраге. Хотя, какие овраги тысячи лет назад?

– Въезжаем в Боголюбово, – сказал Илья и начал рассказывать о князе Андрее.

Есть несколько мест на земле, где невозможно думать о глупостях. Вино, женщины и диванная нега куда-то пропадают, ты вдруг понимаешь, что прошлое никуда не ушло, оно всегда рядом, как бы ты ни старался забыться в своих ничтожных мыслях.

В Иерусалиме ты начинаешь думать о царях Давиде и Ироде, Иисусе Христе, Понтии Пилате, пророке Мухаммеде, Сулеймане Великолепном и о тысячах других, которых помнят желтые камни.

Во Флоренции ты склоняешь голову перед семейством Медичи, понявших, что счастье не только в деньгах и власти, но и в прекрасном. Там после многих мрачных веков началась эпоха Возрождения.

Есть еще одно место на земле, мимо которого я проплывал на байдарке и проезжал на машине, не зная, что там не следует торопиться к ужину и думать о суете. Там надо остановиться, долго смотреть на бескрайние поля, слушать, как ветер шумит в вершинах берез, смотреть как он рябит воду и колышет траву. Где-то рядом, возможно за тем холмом, Батый разбил свой шатер, готовясь к осаде Владимира, а тут, еще не зная о судьбе красивого города, ставшего ненадолго столицей Руси, остановился Андрей, кони которого отказались дальше везти украденную князем из Вышгородского монастыря чудотворную икону Богородицы.

Знак свыше? Андрей решает строить тут замок-дворец с храмом. Каменный, чтобы не хуже, чем в Киеве.

Его друг, король Германии, Римский император, Фридрих Барбаросса помог князю, прислав своих мастеров. Возник городок, названный Боголюбово – любимое место князя Андрея. А сам Андрей стал Боголюбским. В Боголюбово князь работал, отдыхал, тут он встретил свою смерть от рук бояр, не любивших его за жесткость и желание опереться на менее родовитых подданных, от которых потом пошло русское дворянство.

В походе на булгар погибает сын сын Андрея – Изяслав. В память о нем князь решает построить храм Покрова Богородицы на месте, где река Нерль впадает в Клязьму.

– Нельзя тут строить! – говорили князю. – Там заливные луга, места топкие. Как такая земля выдержит каменный храм?

Но князь сказал, князь сделал. Насыпали холм, забили сваи, позвали мастеров и родилось чудо. По утрам князь смотрел в окно на это чудо. До него было всего две версты.

Откуда взялся ослепительно-белый известняк, из которого сложены стены? Легенда гласит, что его привезли с Волги побежденные булгары. Ученые со своими пробирками это опровергают, но пусть будет верна легенда. Откуда взялись мастера? Снова прислал Барбаросса? Ведь в наружных украшениях прослеживаются итальянские мотивы. Ладно, пусть даже и прислал. Пусть итальянские мотивы. Пусть греческие капители и пилястры, заимствованные римлянами у греков. Пусть традиционные итальянские львы. Но храм русский. Да такой русский, что нельзя на него смотреть и не понимать, что ты находишься в центре многострадальной страны, что отсюда начиналась Русь, что все вокруг было разрушено или испоганено, а это чудо, несмотря на суровые морозы, весенние разливы и бесконечные войны, осталось стоять. Не покосились стены, не отвалились украшения. И так более восьми веков. Пережил храм нашествие Батыя, опричнину, крепостничество, сумасшедших большевиков, уничтожавших историю страны и ее веру.

Еще храм пережил человеческую глупость. В 18-ом веке игумен Боголюбского монастыря решил разобрать этот храм и использовать камни для постройки колокольни, но в последний момент это идиотское решение было отменено. Есть много легенд о том, что именно остановило игумена. Я лично верю во вмешательство высших сил. С храмом Покрова на Нерли связано много таинственного. Но самое таинственное, что храм стоит более восьми веков, хотя по всем законам ему давно надо было уйти под землю, где почвенные воды на глубине штыка лопаты.

Дворец Андрея Боголюбского не сохранился. Теперь там монастырь. Остались только княжеские палаты и, как напоминание о злодеянии, лестница, где был убит князь.

Ты стоишь в центре поля и смотришь на крошечный храм Покрова на Нерли, который, кажется, пустил корни во владимирскую землю. Рядом разваливается постройка 19-го века, а храм как новый. И ты вдруг понимаешь, что это небольшое здание не просто очередная церковь. Это то, с чего начнется возрождение страны, если вдруг случится катастрофа.

Из Боголюбова мы приехали во Владимир – город автобусов и троллейбусов. Все мои попытки сделать приличную фотографию Золотых ворот были безуспешными. Получались автобусы на фоне ворот.

А эти ворота и правда были золотыми. Андрей Боголюбский хотел, чтобы они были не хуже, чем в Киеве. Покрытые золочеными медными листами ворота сверкали, поражая гостей. Сейчас они белые, окруженные объездами для транспорта.

Я не пошел в Музей хрусталя, а отправился на земляной крепостной вал, чтобы посмотреть на ворота сверху. Вот там было хорошо – как будто перенесся на несколько веков назад. Накрапывал дождик, но он не мешал, а создавал дополнительную иллюзию, что я тут один, а рядом лежат камни, уложенные еще в 12-м веке. Потом Илья повел наш в городской музей, расположенный в старой водонапорной башне. Гвоздь экспозиции – старая газета с брачными объявлениями. Вот одно из них: «Женюсь на состоятельной девице или вдове не старше 35 лет. Внешность, образование, вероисповедание и дети препятствием служить не будут. Мне 25 лет, холост. Вышлю фотографическую карточку, прошу писать серьезно. Аллик».

Бедный Аллик! Твои проблемы перенеслись через столетие.

А вот конец письма от «интеллигентной дамы», 32 лет, интересной внешности, которая ищет обеспеченного москвича от 40 лет: «Отвечу только на подробные письма и не скоро».

Вот так, тут не забалуешь.

Потом хлынул ливень.

А я так готовился к фотосъемке Успенского и Дмитриевского соборов! Вместо этого – пробежка под зонтиком до входа в собор, предупреждение, что фотосъемка в соборе запрещена (почему?) и рассказ Ильи о мощах Александра Невского, от которых во Владимире осталась один палец. И еще фрески Андрея Рублева. Страшный суд у Рублева совсем не страшный, Христос улыбается, и приветливо машет рукой, апостолы – блондины, совсем не похожие на греческих с крючковатыми носами. Светлая у Рублева живопись. Она говорит о хорошем, не пугает.

И все!

Я уезжал из Владимира с чувством глубокого неудовлетворения. Там надо провести минимум три дня, чтобы почувствовать город и его историю. Это моя вторая поездка. Первая была на машине, в час небывало-красивого заката. Соборы казались золотыми, пойма Клязьмы погружалась во тьму. Все казалось нереальным, из другого мира. Я смотрел на это чудо и дал себе слово, что вернусь. Впереди была еще долгая ночная дорога в Москву, и мне пришлось уехать. Тот волшебный вечер был давно, а в конце этого дождливого дня я вдруг понял, что он, несмотря на дождь, лучший в поездке – монастырь в Боголюбове, остатки замка Андрея, храм на Нерли.

А Владимир? Ладно, вернемся еще разочек, Какие наши годы!

Илья попрощался с нами, Денис задремал, Эдик включим кинофильм «Девчата». Мы ехали в Александров, в резиденцию Ивана Грозного.

«Кремль Александровской Слободы – гордость России» – гласила табличка около крепостных стен, покрашенных в белый цвет.

Гордость России распространялась только до обочины дороги. На другой стороне стоял покосившийся деревянный дом с магазином «НатурПродукт», который гордостью явно не являлся. Парковка около кремля была забита дорогими и чистыми машинами. На их фоне наш автобус выглядел серой мышкой.

– Мы перенеслись из 12-го в 16-й век, – сказал Денис. – Сегодня у нас день Ивана Грозного и опричников.

Да, Александровская слобода семь лет являлась центром опричнины. Тут, угрозой отречься от престола, Иван Грозный получил абсолютную власть, освободил себя от нужды согласовывать казни с церковью, создал опричнину. Тут искали знаменитую библиотеку царя. Тут умер или был убит его сын Иван – единственный стоящий наследник. Только после его смерти в 1581 году Иван Грозный навсегда покинул слободу.

Уже потом, приехав домой, я посмотрел картины художников, описывающих жизнь Ивана в слободе. Сводчатые потолки, анфилады комнат, царский трон, на который Грозный посадил боярина Федорова, а потом с удовольствием его зарезал.

Трон напоминал большой деревянный резной стул с подлокотниками.

– Это копия, – сказала гид. – Оригинал находится в Оружейной палате.

Потолки и стены густо замазаны белой краской и если бы не остатки резьбы по камню, то дворец Грозного был бы похож на больницу. Древние фрески, изображенные на картинах, отсутствовали. Жаль, что я не спросил, куда они делись.

Во дворе слободы все церкви и дома тоже покрашены в белый цвет. На фоне зелени это смотрится весело и красиво, но во времена Грозного такого не было. Покровский собор, например, построен из красного кирпича с белокаменными украшениями. Ладно, имея воображение, легко изменить цвет любой стены и покрыть ее фресками. Зато сейчас легко все обновлять – взял краскопульт помощнее, и через день – блеск и красота!

Московский Кремль и Александровская Слобода строились практически в одно время. Но в Москве высокие стены Кремля стоят как новые, а в Александрове они покосились и удерживаются огромными треугольными подпорками. Тут явно строили наспех, без всяких итальянцев и прочих бусурманов. Это не раздражает и, если забыть про белую краску, то вызывает уважение к русским зодчим.

Мне жаль, что ничего не осталось от белокаменного Московского Кремля, построенного при Дмитрии Донском. Конечно, современный итальянский вариант лучше, но было обидно увидеть на стенах замка Скалигеров в Вероне оригинал знаменитых кремлевских зубцов. Ну, это так, эмоции, конечно. К Ивану Грозному это отношение не имеет. Его заслуга – Собор Василия Блаженного (Покровский) на Красной площади. По преданиям, его проектировали русские зодчие. Ходят, правда, слухи, что и там присутствовал некий итальянец, но мало ли какие ходят слухи.

– А сейчас посмотрим на ужасы опричнины, – сказала гид и мы спустились в мрачное подземелье.

Там в колодках сидел «враг народа», а над ним, около очага с углями возвышался суровый, но справедливый палач.

Опричнина. Я много читал про нее, но до сих пор не могу понять – было ли это благом или несчастьем для Руси. При Сталине все было ясно и просто. Он запретил показ второй серии фильма Эйзенштейна «Иван Грозный», а потом вышло Постановление ЦК ВКБ (б) о «прогрессивном войске опричников». Они укрепили центральную власть, принизили роль родовитых бояр, искоренили удельные пережитки. А доносы, бесцельные казни, пытки, грабеж – это так, время было такое.

Время всегда «такое» – стандартная отговорка. Грозному явно не хватило жесткости по отношению к своему «войску». Когда татарский хан пошел на Москву, то 80% опричников просто не захотели воевать. Наводить ужас на мирных жителей было проще и приятнее. Москва была сожжена, и Грозный разогнал свою гвардию. Жаль, что раньше свой гнев он направлял на бояр и возможных соперников, а не на зарвавшихся опричников.

– А это комната для медового месяца высокородных молодоженов, – сказала гид в небольшой комнате с коврами, кроватью с душным бархатным балдахином, столом со скатертью, кувшином с медовым напитком и каким-то пирогом на тарелке.

– После медового месяца все убранство прятали в подвал до следующей свадьбы, – пояснила гид.

Это как надо было любить свою молодую жену, чтобы выдержать тут целый месяц!

– Мы входим в царскую трапезную, где Иван Грозный принимал иностранных послов, – сказала гид.

В трапезной на полу тоже лежал ковер, на столе красная скатерть, стены обтянуты красной тканью с простеньким орнаментом. Я вспомнил дворец в Царском Селе, построенный при Елизавете Петровне, его умопомрачительные залы и не понял, о чем теперь надо думать. То ли о скромности Ивана Грозного, то ли об отсутствии у него вкуса, то ли о том, что время было такое.

Ладно, это все мелочи. Петр Первый тоже отличался скромностью.

Тут я хотел написать, что сделал Иван Грозный для страны. Да, он сумел преодолеть разобщенность земель, сделал Волгу русской рекой, начал присоединение Сибири.

С другой стороны, появилось крепостничество, земли были разорены, страна досталась Борису Годунову в бедственном состоянии.

Не буду больше анализировать, я не историк и пишу тут только о поверхностных впечатлениях от Золотого Кольца. Оно и правда золотое – по впечатлениям и эмоциям. Книги и интернет не заменяют прикосновения к древним камням, помнящих славу и ужас прошедших лет.

После обеда мы выехали в Сергиев Посад. Шел проливной дождь. В лавре я был много раз и вышел из автобуса только убедиться, что все помню. Экскурсию по храмам заменили кофе с пирожным, стоившими около 10% средней пенсии. Цены явно указывали, что Москва уже близко.

Эдик остановил автобус прямо около моего дома. Дождь кончился, вымыв тротуары и смыв пыль с тополиных листьев. Кольцо 2015 замкнулось.