— А что скажет наш заслуженный и глубокоуважаемый педагог по вокально-хоровым дисциплинам?

— Я скажу, что это полнейшая чушь.

Подняв глаза, натыкаюсь на хищный взгляд настоящего брутального самца, рядом с которым любая женщина почувствует себя нежной и ранимой. Как же хорошо, что наше с директором прошлое меня давно не волнует и поросло бурьяном.

Пожимаю плечами. Смотрю на шефа. Он стоит в противоположном конце стола. Опершись руками на большой деревянный стол и закатав рукава белоснежной рубашки, высокий и широкоплечий брюнет с чуть удлинёнными, убранными назад волосами, не сводит с меня внимательного взгляда.

— Ну вы как всегда, Виолетта Валерьевна.

— Стараюсь, Марат Русланович. И, честно говоря, не вижу смысла в ещё одной велосипедной парковке. Кстати, почему мы, обычные педагоги, должны это обсуждать?

— Ну какая ж вы у нас обычная? Вы у нас тут самая заслуженная.

— О, даже так. Тогда давайте ещё шкаф на первом этаже обсудим. Мне он, например, не нравится. Старшеклассники ленятся тянуться к крючкам, в итоге просто кидают куртки на дно.

— Хорошо. — Касается директор своей модной бороды, повторяющей форму лица.

Стрижет он её с плавным переходом: линии на щеках более чёткие, но контраст создаётся за счёт активной и бурной растительности снизу. Шеф придерживается всегда одной и той же идеальной для себя длины. Так он выглядит ещё более мужественным и привлекательным.

— Но вернёмся к нашим баранам. Значит, вам, Виолетта Валерьевна, наплевать на свалку из велосипедов возле забора?

— Нет. Но мне кажется, в музыкальную школу вполне можно дойти пешком или добраться на общественном транспорте. И вообще, какое отношение имею я к вашим самокатам?

— Ваш хор неоднократно становился лауреатом различных республиканских, и городских фестивалей, конкурсов. Много раз представлял наше учреждение за рубежом.

— Поэтому я должна решить, где дети должны оставлять свои ходунки и беговелы?

Директор прищуривается. Властно скрещивает руки на груди. Ткань рубашки обтягивает его мощный рельефный торс и крепкие руки. Они у него шикарные. С крупными венами. Запястья покрыты густыми тёмными волосами. А загорелая кожа кажется ещё более смуглой, контрастируя со светлой тканью. Женская часть учительского состава дружно попадала в обморок, когда его увидела.

Марату Руслановичу моя шутка совсем не нравится, ему почему-то совершенно не весело. Может, не узнал? Хотя вряд ли.

— Все должны принимать активное участие в работе коллектива, а не прикрываться узкими должностными обязанностями. Вы, Виолетта Валерьевна, не исключение. Отсиживаться в углу малодушно.

— А полы в холле первого этажа не надо мыть? Просто если есть такая необходимость, ради коллектива разумеется, то я обязана вас предупредить, глубокоуважаемый Марат Русланович, что у меня дичайшая аллергия на некоторые моющие средства. Хотелось бы подробнее обсудить этот вопрос. Я думаю, никому из нас не нужно, чтобы меня раздуло, как воздушный шарик, и я погибла смертью храбрых в застенках нашего чудесного учреждения.

Все снова смеются. А я приподнимаю правую бровь, упорно глядя ему прямо в глаза.

— Ты как с ним разговариваешь? — Толкает меня локтем коллега, руководитель ансамбля, она в шоке. — Ты знаешь, кто это?

Начальство убивает меня взглядом, но спасает его оживший телефон.

— Конечно. Это наш новый директор. Марат Русланович Султанов.

— Вот именно. Очень важный человек. Он за границей стажировался, на него в нашем департаменте просто молятся. А очередь из невест аж заворачивается за угол.

Сажусь вполоборота к приятельнице и шепчу ей прямо в лицо:

— А ещё семь лет назад он бросил меня у алтаря. Беременную.

Валя охает, прижав руки к лицу:

— Да ты что? Султанов? Наш Султанов? Какой ужас!

Перешёптываемся.

— Нет, ну он, конечно же, не знал, что я беременна. Я ему не сказала. Но всё равно он сволочь и гад!

Директор беседует по телефону. Все участники собрания начинают потихоньку переговариваться между собой, а Валентина продолжает охать:

— А почему он тебя бросил?

— А почему мужчины бросают женщин?

— Не знаю, мы с Валиком двадцать лет вместе.

— Думаю, из-за боязни обязательств. А ещё он дико упрям и непреклонен. Он счёл, будто я изменила ему с его же лучшим другом.

Валя смотрит то на директора, то на меня.

— Ну вы даёте! С ума сойти! Во как бывает. И теперь он твой директор! Мама дорогая!

— Да всё в порядке. — Спокойно подпираю щёку рукой и жду, когда этот педагогический цирк закончится. — Мне-то что? У меня всё отлично. Великолепная карьера, умница дочь подрастает. Мужчина есть — профессиональный настройщик фортепиано. Заметь, не я напросилась сюда директором.

— Да он вроде не сам. Кажется, его назначили. — Царапает ноготком стол Валюша. — А про дочку он знает?

— Конечно. Он уверен, что Алёнушка — дочь его друга. И счастлив в своём неведении.

— Ох, Вита, ну как так-то? Так же нельзя!

— Ну а что? — Зевнув, меняю позу, подперев другую щёку и исподлобья глядя на шефа, треплющегося по телефону с неописуемо серьёзным видом. — Раз уж он верит, что я переспала с его приятелем на девичнике, пусть думает, что и дочь тоже от друга. Всё логично.

— С ума сойти! Вот это характер у тебя.

— Марат Русланович с тобой полностью солидарен. Характер у меня отвратительный. Слава богу, его пронесло, и мы не успели зарегистрировать законный брак.

Тем временем директор возобновляет собрание. И Валя говорит мне ещё тише и на ухо:

— И всё равно я осуждаю твоё решение скрывать от него дочь. Он должен знать, что уже давным-давно отец.

Смотрю на неё искоса.

— Тебя когда-нибудь бросали в белом подвенечном платье с фатой и букетом, в ЗАГСе, на глазах у всех твоих друзей и родственников?

— Нет, — быстро мотает головой Валя и перекрещивается.

— Ну вот и не осуждай.

Наконец-то педагогический цирк с конями, то есть педсовет, подходит к концу, и я, собрав свои вещи и кое-какие бумаги, поднимаюсь с места. Мои коллеги охвачены важными разговорами, обсуждают затронутые на собрании проблемы. А мне не по себе. Потому что для них директор просто мужик в пиджаке, а я когда-то на полном серьёзе планировала прожить с ним всю свою жизнь, пока смерть не разлучит нас. Но развела по углам нас совсем не она. Султанов поверил своему лучшему другу, а не мне, я же не смогла простить ему этого.

И сейчас принципиально не смотрю в его сторону. Но кожей чувствую, как активно он фокусирует на мне своё внимание. Сейчас что-то будет.

— Виолетта Валерьевна, задержитесь, пожалуйста.

Не хочу. Отторжение вызывает даже глубокий и хриплый тембр его голоса.

— Кому-то сейчас всыплют по первое число, — охает Валюша, испытывая перед Маратом почти что благоговейный страх.

Я же его не боюсь. Скорее мне неприятно само его присутствие. Всё, что между нами было, давно прошло, и я бы предпочла не пересекаться. Я благодарна ему за Алёну, и на этом, пожалуй, всё.

— Кишка у него тонка, — подмигиваю Вале и произношу шепотом: — Пусть только попробует обидеть меня, я его фотографию на сайте знакомств выставлю, пусть дамы завалят его звонками с непристойными предложениями.

Валя грустно смеётся. Уходит. А я не отрываясь наблюдаю, как за ней закрывается дверь. Отчего-то частит сердце.

— Виолетта Валерьевна. — Вздрагиваю, услышав своё имя. — Присядьте, пожалуйста. — Отодвигает для меня стул директор.

Как же меня веселит это формальное общение. Когда-то давно мы не спали ночами, лаская друг друга до умопомрачения, а теперь он обращается ко мне на вы.

— Я бы попросил вас перестать смешивать личные обиды и работу.

— Вы начали первым. Я, Марат Русланович, всего лишь защищалась. Вы очень хотели услышать моё мнение насчёт металлоконструкций во дворе школы, я вам ответила.

— Если вы продолжите вести себя подобным образом, я вынужден буду с вами попрощаться.

Становится смешно и обидно одновременно.

— Заявление напишете, по собственному? Жаль! В управлении образования расстроятся, вас там обожают. — Откидываюсь на спинку стула, кладу ногу на ногу.

Вздохнув, Султанов садится на своё место.

— Я надеялся на взаимопонимание.

— А я — успеть перекусить до того, как начнется следующее занятие. Но, видно, не судьба.

— Виолетта, ну неужели вы всё ещё злитесь на меня за инцидент в прошлом? Столько воды утекло. Давайте просто работать.

— Да, я злюсь, терпеть не могу преподавать голодной, — смотрю на часы на руке.

— Наша с вами история с самого начала была ошибкой.

Приятно слышать, особенно, учитывая тот факт, что у нас подрастает общая дочь. Сказал и смотрит в упор. Ждёт реакцию. И ведь так смело зашёл с пол-оборота. А теперь что? Жалеет? Испытывает угрызения совести? Себя решил уговорить или меня? Да ладно, мне всё равно.

— Я вас поняла, Марат Русланович. — Встаю. — Буду вести себя прилично и соглашаться на любые ваши дурацкие предложения.

Наши глаза встречаются. И я тут же отворачиваюсь. С последней нашей встречи он здорово раскачался. Марат всегда был крупным мужчиной, а сейчас даже через рубашку заметен рельеф мышц. Мне дискомфортно. Я бы предпочла избегать нашего с ним взаимодействия. Одно время он был самым дорогим для меня человеком. Теперь же рядом с ним я испытываю отторжение, как будто приклеиваю пластырь, а он не держится.

— Замуж так и не вышла. Кольца нет.

— У меня с определенного момента аллергия на официальную регистрацию брака.

Со скрипом задвигаю стул, теперь он откидывается на спинку большого кожаного кресла и смотрит на меня, внимательно так, будто под микроскопом разглядывая.

— Я могу идти? Хочу, пока звонка нет, выбежать на улицу и подыскать место для новой парковки, как говорится, помочь коллективу.

Шеф снова потирает свою бороду и смотрит в упор, будто это не он меня бросил у алтаря, а я его. Я же была ошибкой, зачем сверлить меня насквозь?

Отворачиваюсь. Иду к двери. Уже берусь за ручку. Зависаю, потому что он бьёт по живому:

— Как поживает дочь Ивана? Он к ней заглядывает, или вы полностью прекратили общение?

Смотрю на дверное полотно перед собой и закатываю глаза. Убила бы. Чуть поворачиваюсь, но не полностью, сейчас он видит меня в профиль.

— Дочь Ивана поживает просто отлично. Читает, пишет, танцует брейк-данс и хип-хоп, вся в папу.

— Жаль, что всё так вышло. Мы с Иваном отлично дружили.

М-да, и это единственное, о чём он жалеет.

— Вы отлично дружили, пока я не вмешалась.

— Пока вы, Виолетта Валерьевна, не сочли вашу похоть важнее всего остального.

Разворачиваюсь. Меня бесит его непроходимая тупость.

— Я думала, что эти годы сделали вас умнее.

— А вы меня умственными способностями не попрекайте. — Берёт он ручку со стола и начинает раздражающе щёлкать колпачком. — Это не я переспал с моим другом на девичнике.

— И что же делал ваш друг на моём девичнике?

— Вы подавали ему знаки, вот он и заглянул на женский праздник.

— А разве он не должен был быть на мальчишнике?

— В какой-то момент он исчез.

— Это большерогий олень исчез с лица земли, а ваш друг вполне себе хотел нагадить вам, Марат Русланович, но разве же вам что-то докажешь?

— Хватит! — Стучит ручкой по столу. — Я видел фотографии!

— Вы для этого устроились сюда на работу? Чтобы можно было измываться над матерью дочери Ивана?

— Всё! Достаточно! Знаете, — заглядывает мне в глаза, очень-очень проницательно и глубоко, — я сейчас с девушкой встречаюсь, она работает в гостинице.

— О, эскортница! Как ми-ило! Сейчас это довольно престижная и модная профессия.

— Администратор!

— Это не так прибыльно, но тоже ничего, — понимающе качаю головой и поджимаю губы.

— Так вот, мы даже не ссорились ни разу за год отношений!

— Господи, зачем мне эта информация?

— Да потому что вы, Виолетта Валерьевна, умудрились выбесить меня за десять минут общения.

Смеюсь.

— Плохо это, Марат Русланович. Ибо эффективных методов лечения бешенства до сих пор не существует. Проводится симптоматическая терапия для уменьшения страданий больного, его помещают в затемнённую, изолированную от шума, тёплую палату. Несчастному колют в больших дозах морфин, аминазин, димедрол…

Какое-то время он сидит молча, а потом начинает крутиться, в окно смотреть, мять бумагу — явно злится.

— Достаточно. Идите петь свои песни. И впредь всё наше общение будет проходить через секретаря.

— Хорошо. — Снова возвращаюсь к двери и, обернувшись в последний момент, улыбаюсь ему: — Значит, я всё же схожу во двор, присмотрю ещё одно место для парковки, а потом напишу вам письмо. И оставлю его у секретаря. А вы прочтёте.

— Обязательно. И напишу вам ответ, — косится на меня шеф, а я спокойно закрываю за собой дверь.

Ну как спокойно? Почти так же невозмутимо, как если бы прыгнула с разбегу с обрыва вниз и оглушительно сильно ударилась при этом о воду.

В моем классе частично обвалился потолок. Отклеилась крупная гипсовая розетка. К счастью, никто не пострадал. Это случилось во время перемены, когда большинство детей было в коридоре. Но в связи с происшествием теперь все работники школы ходят сюда друг за другом как на экскурсию. Поэтому неудивительно, что ближе к обеду в классе появляется он — великий и ужасный директор.

Заполняю журнал посещаемости, стараясь полностью игнорировать присутствие Марата. Пусть он делает свою работу, а я буду делать свою. Решили же избегать друг друга. Но взгляд бессознательно тянет магнитом к стройной мускулистой фигуре шефа, который в этот самый момент, запихнув руки в карманы брюк и запрокинув голову, внимательно разглядывает потолок.

Мысленно одёргиваю себя, силой заставляя писать.

— Если была угроза разрушения, почему вы не сообщили мне или завхозу об этом раньше? — его глубокий и по-мужски привлекательный голос звучит глухо и монотонно.

Отрываюсь от своей работы. Цинично приподнимаю бровь. Наши взгляды перекрещиваются с воображаемым звоном и скрежетом. Почти как мечи средневековых рыцарей. Это скорее битва, нежели диалог. Между нами столько обид, что кирпичей из них хватило бы на строительство целой крепости.

— Это вы мне, Марат Русланович?

Нарочно и крайне показательно верчу головой по сторонам.

Позади меня школьная доска, справа окно, слева дверь, впереди — станки для хора на складной раме.

— А что, тут есть кто-то ещё, Виолетта Валерьевна? По-моему, в классе только мы с вами.

Воздух тяжёлый, обваривающий, дышать нечем, как во время лесного пожара. Хотя в помещении открыты все окна.

— Не поверите, — делано улыбаюсь, продолжая смотреть ему в глаза, — это я прекрасно вижу и понимаю, что мы здесь одни. Но я полагала, что если вы захотите ко мне обратиться, то состряпаете послание в письменном виде. Передадите уведомление через секретаря, а я отвечу на него так же, письменно, если сочту необходимым, естественно. Вы же сами сказали, что теперь всё общение между нами будет проходить только через вашего делопроизводителя.

Директор не отрываясь смотрит меня. Мне кажется, у него, как у терминатора в соответствующем художественном фильме, подвисает какая-то программа. Кажется, если бы мог, он удушил бы меня, как говорится, не отходя от нотного стана. Он кривит верхнюю губу, всем своим видом намекая, что мне пора прекратить издавать любого рода звуки.

— Если вы не перестанете разыгрывать горохового шута, Виолетта Валерьевна, я такое письмо напишу, что вам придётся внеурочно работать с Алексеем Игоревичем.

— А кто такой Алексей Игоревич? Не имею чести быть знакома, — и пафосно хмурю брови в недоумении.

— Наш новоиспечённый логопед-дефектолог — специалист по исправлению дефектов речи у взрослых и детей. Его задача развивать музыкальный слух и заодно помогать коррекции речи некоторых наших воспитанников.

— О как!

— Именно так.

— Да я вроде не заикаюсь.

— Но начнёте, если не станете вести себя нормально, смирившись с тем фактом, что вы моя бывшая знакомая.

— Брошенная в ЗАГСе невеста.

— Раздвинувшая ноги перед моим лучшим другом.

Внутри бурлит негодование, но, сжав ручку, я сдерживаюсь и снова саркастически замечаю:

— Кто бы мог подумать, что упрямый осёл проскрипит ещё столько лет и поднимется так высоко по карьерной лестнице?

— Вот к чему вы сейчас это произнесли?

Нервно расстёгивает манжеты, закатывает рукава белой рубашки, оголяя сильные, покрытые густой порослью руки.

— Просто вспомнилось в тему развития музыкального слуха и речи.

М-да, работать в одном коллективе с бывшим то ещё удовольствие. Директор не смотрит на потолок. Он смотрит прямо на меня — волком.

— Да что я вам сделала, Марат Русланович? — Аккуратно откладываю ручку в сторонку. — Я просто пытаюсь следовать вашим же инструкциям. Вы сказали общаться с вами через секретаря, вот я и не ждала, что вы ко мне обратитесь. Удивилась.

Медленно опустившись на корточки, он поднимает с пола кусочек отвалившегося гипса и вертит в руках.

— После обеда приедет специальная комиссия, оценит масштаб разрушения. И опасность. Детей сюда не пускать, уроки проведёте в любом другом свободном классе. Всё ясно?!

— Да, конечно.

Уходит, потом вдруг возвращается.

— И сами тут не сидите. А то вдруг ещё что-нибудь отвалится и прямо вам на голову.

— Волнуетесь за меня?

— Нет, — направляет на меня выжидающий проникновенный взгляд, заставляя почувствовать озноб во всем теле, — за себя. Не хочу загреметь из-за вас в тюрьму. Если с вами что-то произойдёт, то сяду я.

Как же хочется взять с полки вазу и совершить преступление. Но объективности ради следует отметить, что за все эти годы я так и не встретила никого, кому бы так сильно шла обычная белая рубашка и чёрные брюки. Жалко уничтожать такой экземпляр. У него шикарные, слегка вьющиеся, густые, тёмные волосы, уложенные назад, широченные плечи, длинные ноги и чувственная сталь в голосе. Не мужик, а ходячий тестостерон. Всё в нем прекрасно, кроме морально-этических принципов и говнистого характера.

— Ну это понятно, что за решетку вы не хотите, лишний раз не хочется расстраивать свою эскортницу. К тому же женщины сейчас не те, мало кто окажется декабристкой и пожелает ехать за вами в Сибирь с бутылкой молока и мешочком бубликов.

— Она администратор в отеле. И сегодня мы отправляемся на открытие нового ресторана на набережной. Но вам не понять, Виолетта Валерьевна, помнится, в молодости вы любили сидеть дома. Боялись людей и открытых пространств. Даже удивительно, как вы умудрились стать таким прославленным и заслуженным педагогом.

— Зато вы вечно где-то шлялись.

Директор смотрит на меня и хрипит, словно раздуваясь, ни минуты не сомневаюсь, что каждая жилка в его большом мускулистом теле трепещет от раздражения.

— Как вы разговариваете с директором учебного заведения, в котором работаете?

— Я же в десятый раз предлагаю вам вернуться к письменной форме общения через секретаря.

— Всё, Виолетта Валерьевна, с меня хватит, вы уволены.

— Пф-ф, — смеюсь, — спешу разочаровать вас, глубокоуважаемый директор, но уволить одинокую мать даже в связи с несоответствием занимаемой должности, нельзя.

Я его окончательно вывожу из себя, и Султанов пересекает класс. Опирается на стол и, приблизившись к моему лицу, словно кобра перед броском, шепчет сквозь зубы:

— Пожалуйста, ведите себя прилично.

Не двигаюсь. Его физиономия слишком близко.

— Вы просто комок нервов, Марат Русланович, что-то ваша эскортница делает не то. Недорабатывает, видимо, раз вы такой заведённый.

В следующую минуту я вздрагиваю. Шеф громко хлопает дверью. С потолка снова что-то отваливается и падает.

Султанов рвёт и мечет. Инцидент произошёл сегодня утром. Я сообщила о возгорании электросушилки для рук в здании, и МЧС оперативно прибыли на место происшествия. Внешних признаков горения и задымления уже не наблюдалось. До прибытия спасателей мы вместе с нашим завучем Ткаченко Ульяной Сергеевной оперативно эвакуировали двести пять человек.

Я ужасно горжусь собой, а вот директор злится.

Это я обнаружила задымление на первом этаже. Невозможно в это поверить, но с возгоранием справилась тоже я. Самостоятельно, при помощи огнетушителя. Всё сделала до прибытия подразделения МЧС. Даже представить себе не могла, что так ловко смогу воспользоваться этой красной штуковиной с запорно-пусковым устройством нажимного типа.

Пострадавших нет. Причина случившегося устанавливается. Но Султанов всё равно недоволен.

— Зачем вы позвонили в МЧС? — шёпотом рычит на меня директор и подписывает какие-то бумаги.

Ему объявляют, куда и когда он должен явиться, затем бригада спасателей покидает школу. Им он пожимает руки, а меня убивает взглядом. Вот если бы Ульяна Сергеевна, его правая рука, дорогой сердцу завуч, потушила пожар, он бы так не развонялся.

— Я действовала по инструкции.

— Вы раздули из мухи слона. Тоже мне Женщина-Халк. — Ходит туда-сюда по холлу Султанов. То ставит руки на пояс, то убирает их.

— Я спасла детей, — возмущённо бурчу себе под нос.

От дыма и мельтешения директорской туши перед глазами у меня разболелась голова.

— Отлично! — Хлопает в ладоши Султанов. — Теперь вас покажут по телевизору!

— Я не понимаю, Марат Русланович, вы что, завидуете?

Вздохнув, директор качает головой, теперь он засовывает руки в карманы брюк, оттопыривает их по бокам. Устало смотрит в упор.

— Меня уволят, а вам выдадут медаль.

— Точно, — покачав головой, осознаю, что мне неприятны и этот разговор, и этот мужчина, жестоко предавший меня много лет назад. Всё, что мне остается, — это юмор, моя защитная реакция. — Вы завидуете моей сноровке, Марат Русланович. Тому, что я оказалась первой на месте происшествия и правильно сориентировалась. Но вы так сильно не переживайте, на телевидение нас наверняка позовут вместе. Директора всегда участвуют в подобных мероприятиях. Вместе с героем.

— Героем?! — усмехается. — Недолго же мне осталось быть директором после вашего телефонного хулиганства.

Хулиганства?! Неслыханная дерзость. Картинки из прошлого ползают в голове, как тараканы. Я столько лет училась жить заново. И сейчас будто нахожусь в стеклянной колбе. Меня не проймешь его тёмными глазами, красивым мужественным профилем и фигурой греческого бога.

— Слышала, что вы не сильно горели желанием получить эту должность, Марат Русланович. Я даже думала, вас вынудили быть здесь руководителем. Так что всё только к лучшему. Уволят так уволят.

Наши взгляды встречаются, и старые обиды начинают шевелиться, будто черви на дне жестяной банки. Отворачиваюсь первой. Нельзя!

— Падать лицом в грязь я тоже не привык, не уволят же меня за неисполнение возложенных на директора школы трудовым договором обязанностей! — наш местный вождь гордо приподнимает подбородок и смотрит на меня с осуждением.

— Надо было потушить этот прибор тихонечко. Без лишнего шума! Вы бы ещё на первый канал позвонили. Прямую трансляцию в какую-нибудь социальную сеть замутили! Чё так мелко-то, Виолетта Валерьевна? Всего лишь МЧС?!

Его глаза зло сужены. Сердца у него нет, это я ещё семь лет назад у ЗАГСа выяснила.

— И сказать, что сушилка поломалась в процессе эксплуатации?

— Совершенно верно!

Он наезжает, а я смотрю на него, даже не дрогнув. Много чести.

— Ой, какой же вы, Марат Русланович, скользкий тип.

Я мысленно закатываю глаза и про себя добавляю: умеющий оставить о себе «хорошее» впечатление.

— Ну почему именно вы, Виолетта Валерьевна, схватились за огнетушитель?

— Здесь ещё была Ульяна Сергеевна. Но она в положении, и я её эвакуировала следом за детьми. Вы знаете, кто у неё муж? Завотделением травматологии центральной больницы. Такие знакомые всегда пригодятся, особенно когда есть маленький ребёнок. С ним ссориться не планирую и вам не советую. Вдруг ваша эскортница пролечится от болезней, передающихся половым путем, и родит вам долгожданного сына.

— Ш-ш-ш! — хватает рукой воздух, приказывая мне замолчать. — Видел я этого травматолога. Неприятный тип.

— По-моему, очень даже симпатичный.

— Ну, вспоминая нашу молодость, Виолетта Валерьевна, лучше уважаемой Ульяне Сергеевне держать своего симпатичного мужа подальше от вас. А то мало ли что. Вы на это дело крайне падкая особа.

Насмешливо зыркнув на директора, поправляю растрепавшиеся во время тушения пожара волосы.

— Жаль, что возгорание случилось не в вашем кабинете, уважаемый директор. Тогда я смогла бы направить пену прямо вам в лицо и списать всё это на несчастный случай.

— Дичайшее нарушение субординации! Я увольнял и за меньшее, — грозно рычит директор злобным чудовищем.

— Мы это уже обсуждали. Ходите по кругу. Нельзя уволить мать-одиночку по инициативе работодателя, если она воспитывает ребёнка до четырнадцати лет.

Султанов устало потирает переносицу.

— Всё равно не понимаю. Ну вы же уже потушили пожар, зачем надо было вызывать толпу МЧСников?

— В следующий раз, когда тут всё взлетит на воздух, я прежде всего позвоню вам и спрошу, можно ли спасать детей, а то вдруг это повредит вашей карьере.

Несколько томительных секунд мы сверлим друг друга пристальными взглядами, а потом неожиданно за спиной я слышу голос любимой малышки.

— Мама, привет!

Разворачиваюсь, дочка тут же попадает в мои объятия. И я забываю про идиота директора и пожар.

— Доченька, она плохо себя чувствовала, мне позвонила воспитатель, и я забрала её. — Следом за Алёной по холлу идёт моя мама.

В следующем году дочка пойдёт в первый класс школы. Пока она в саду.

— А что у вас тут случилось? Мы видели большие машины.

— Да так, ерунда.

Мама зло смотрит на Султанова, конечно же, она тоже была в ЗАГСе семь лет назад. Марат здоровается с ней, она делает вид, что не слышит. Но он переключается на нас и уже не обращает на это внимания. В упор смотрит на мою дочь.

— Почему она так сильно похожа на мою мать? — приглушённым голосом произносит шеф.

— Почему она так сильно похожа на мою мать? — приглушённым голосом интересуется директор.

Толкнув язык в щёку, едва удерживаю истерический смех.

— Предполагаю, что ваша мать, Марат Русланович, родила втайне от вас и вашего отца друга Ивана. Поэтому вы с ним так хорошо дружили, пока не поссорились. И, когда мы с ним, то есть с Иваном, зачали Алёну, она вполне могла перенять какие-то черты вашей матери. Но это так, всего лишь версия.

Моя собственная мама, усмехнувшись, берёт внучку за руку и ведёт её вверх по лестнице, к моему классу. А Султанов смотрит на меня с недоверием, ну и немного как на психически ненормальную. Прекрасно понимая, что я издеваюсь, он решает съехать с этой темы.

— Наверное, показалось, — говорит, не сводя с меня мрачного взгляда.

— Совершенно с вами согласна, Марат Русланович. А когда кажется, как известно, креститься надо.

— А я бы сказала, что когда кажется, то не сомневайся, — не оборачиваясь и всё ещё поднимаясь по лестнице, бурчит себе под нос моя мать.

Директор сурово смотрит несостоявшейся тёще в спину. Молчит, о чём-то задумавшись. Потом снова оборачивается ко мне. Дело в том, что мы с Султановым, будучи в паре, для предупреждения беременности и защиты от венерических болезней всегда натягивали на его ваньку-встаньку чехол из тонкой резины. Именно поэтому директор так уверен, что детёнок у меня не от него. Ведь с ним я предохранялась, а с его другом Иваном, по его глубочайшему убеждению, по пьяни на девичнике — нет.

Но я-то ни с кем больше не спала и точно знаю, чья Алёна дочь. А доказывать что-то Султанову, унижаться и уговаривать шефа на тест ДНК я не собираюсь. Не я, а его родители виноваты, что он дурак и не лечится. Да и, честно говоря, я сама не понимаю, как так вышло. Видимо, где-то наши друзья из Юго-Восточной Азии схалтурили, и наш с ним чехол оказался с микротрещинами. Сперматозоид проскользнул, оплодотворил мою яйцеклетку, дальше история с Иваном… И Султанов лишился рассудка из-за ревности. А я себя тоже, извините, не на помойке нашла.

Не верит, так не верит. Мне-то что?

— Мама шутит, — ухмыляюсь, внимательно за ним наблюдая. — Не обращайте внимания, Марат Русланович. Пожар потушен, дети спасены. Вам нужно немедленно возвращаться в свой кабинет и продолжать этот нелёгкий труд — руководить всеми нами. А у меня некоторые ученики, сломленные вирусами, заболели и не пришли в школу. Поэтому мне надо убедиться, что к завтрашнему выступлению у нас не будет избытка или недостатка в вокальных партиях. Ну понимаете: сопрано, альт, тенор, бас… Не дай бог, окажется, что группа сопрано «перетянет» на себя всё произведение. Тогда мы не сможем выиграть для вас Гран-при.

Его лицо кривится от едва сдерживаемой ярости. Сразу заметно, что Султанов очень сильно ограничивает себя, чтобы не выругаться сквозь зубы. А ещё, слушая мой словесный понос, директор шныряет помутневшими от злости глазами по моей физиономии.

— Иногда мне кажется, что за весь этот трёп вам доплачивают, Виолетта Валерьевна.

Широко улыбаюсь.

— Это вряд ли. Подобная информация никак не может проскользнуть мимо вас. Вы у нас тут самый-самый главный. И если бы мне доплачивали…

Получив очередной убийственный взгляд, благоразумно замолкаю. Демонстративно застёгиваю молнию на своих густо намазанных прозрачным блеском губах.

— И не указывайте мне, что нужно делать. Тем более немедленно, — зачем-то смотрит на мой рот шеф.

Затем разворачивается и с видом павлина, знающего себе цену, уходит куда-то вправо, туда, где у нас завхоз и хозяйственные помещения.

Пожав плечами, пару секунд безразлично пялюсь на крепкую мужскую спину, затем иду в класс. Потолок уже починили, и я смогла вернуться в родное помещение. Там моя мама усадила Алёнку на стул и, взяв расческу, распутывает разлохматившиеся волосы, переплетая ей косички.

— Почему дядя такой злой, мама?

Совесть немного мучит. Всё же нехорошо, что он о ней не знает. Вернее, он не захотел о ней знать. Семь лет прошло, а я смотрю на дочь и до сих пор помню, какие боль и унижение пережила в тот день. Мне уже за тридцать. И я ни за что и никогда не надену фату и белое платье. И в жизни не подойду к ЗАГСу на расстояние ближе метра.

Но, несмотря на пережитый стресс, отчего-то не хочется выставлять Султанова в дурном свете перед дочерью.

— Дядя здесь самый главный, а у нас тут случился инцидент, и он разволновался.

— Ничего не поняла и хочу писать. — Спрыгивает со стула дочка и как есть — с наполовину распущенными косичками — выходит из класса.

— Аккуратнее там и смой за собой.

— Вся в отца, — вздыхает мать, оставшись стоять у стула, на котором только что сидела моя дочь.

В одной руке у неё резинка для волос, в другой — расческа.

— Упрямая и целеустремленная. Она, кстати, действительно похожа на Алевтину Павловну. Я давно заметила, но не хотела тебя расстраивать.

Сажусь за стол, навожу порядок, складываю стопочкой ноты.

— Неважно, на кого похожа наша Алёнка, важно, чтобы она была счастлива.

— Ты знаешь, как я к нему отношусь. И считаю, что этот осёл на двух копытах и мизинца твоего не стоит, но мне всё же кажется, что надо ему рассказать.

— Мама, у этого пня с глазами замечательное, можно сказать, элитное высшее образование, он вполне мог бы попросить меня сделать тест ДНК! Но он предпочитает…

— Он спросил, — осуждающе перебивает меня мать, — чей у тебя ребёнок, а ты с не терпящим возражений видом заявила, что ребёнок от Ивана. Хотя могла бы не утверждать так прямо. Так что вы оба хороши.

— Ай, мама, — махнув рукой, — столько воды утекло. Какая уже разница? К тому же Иван обворовал его, уехал за границу и фактически разрушил наши отношения, но Султанов всё равно верит ему, а не мне.

— Он очень сильно тебя любил, доченька. Такая сумасшедшая любовь никогда не доводит до добра. Она вызывает зависть. Ты была его слабостью, и Иван этим воспользовался, сделав Султанову больно, смастерив какие-то фотографии…

— Вот именно! Что там на тех фотографиях, мама? Кроме Султанова, их никто не видел. Всё! — ещё раз отмахнувшись. — Не хочу даже обсуждать это. Сейчас придет Алёнка, я угощу её шоколадкой, вы пойдёте на подготовку, а мне нужно изучить все аспекты завтрашнего музыкального произведения и тщательно спланировать работу над ним до начала репетиции, не надеясь разобраться во всём по ходу дела.

— Бу-бу-бу! — кривляет меня мама. — Гордые и упрямые. У обоих хоть кол на голове теши. Поэтому это всё с вами и случилось. В паре кто-то должен уступать. Пойду Алёну поищу.

Закатываю глаза под лоб. Ну их всех. Нужно поговорить с нашим концертмейстером, чтобы обсудить музыку и моё толкование произведения. И не думать об этом. Прожили как-то семь лет и дальше будем жить.

День нашего выступления. Ближе к четырём часам мы с ребятами на месте. Конкурс пройдет в Малом зале Консерватории.

На секунду выскакиваю в холл, где толпятся участники мероприятия, чтобы быстренько взглянуть на себя в зеркало и проверить, всё ли в порядке. Пару часов назад парикмахер с помощью красивого художественного плетения подняла вверх мои пшеничные волосы. Я переобулась в неудобные, но шикарные туфли-лодочки и облачилась в длинное прилегающего силуэта черное вечернее платье в пол с пикантно открытой спиной. Вроде бы хорошо. Можно готовиться к выступлению.

Перед началом исполнения я провожу небольшую распевку. Как руководитель хора, ещё раз убеждаюсь, что все мои дирижёрские жесты, приёмы тактирования, мимика и штрихи хорошо понятны ученикам. Ибо наше взаимопонимание достигнуто упорным и последовательным трудом на протяжении долгого репетиционного процесса

И вот мы выходим к публике. В первом ряду жюри, состоящее из заслуженных деятелей искусства и не менее уважаемых педагогов. Дальше зрители.

Совершаю традиционный поклон, приветствуя собравшуюся публику, и в тот момент, когда выпрямляюсь, я совершенно случайно наталкиваюсь на знакомый пронизывающий взгляд внимательных глаз.

Директор?! Султанов в зале? Этого ещё не хватало. Какого чёрта он здесь делает? Наверное, пригласили.

На мгновение теряю настрой. И чуть не заваливаю начало выступления. Хорошо, что мои детки подготовлены и сосредоточенны, у них давно сформировался дух коллективизма, взаимопомощи, они умеют сопереживать за общий результат и оттого очень-очень стараются. Ну а руки… Они во время звучания музыки давно живут своей жизнью. И, когда мои воспитанники начинают петь, изящно попадая в ноты, по коже ползут мурашки.

Дальше я полностью отдаюсь мелодии. И забываю о том, кто сидит в зале и зачем мы здесь. Сейчас самое главное — музыка. Она о шуме волн, о чайках, о море. В ней шуршат камни и бурлит пена. А ещё восходит солнце, освещая золотистым рассветом гладь воды. И, пока звучат ритм, метр, темп и динамика, полная гармонии, я вспоминаю, когда последний раз была на море. Зря… Меня несет совсем не туда, потому что отдыхать я ездила семь лет назад, когда ещё не было моей малышки. Потом родилась дочка, я старалась как можно больше добиться в профессии, а вот на море не была.

И так уж вышло, что последний раз побережье, синюю, как лепестки васильков, и прозрачную, как тончайшее стекло, воду я видела с ним.

Сердце сжимается, на чудесную мелодию и великолепно слаженный коллектив детских голосов ложатся воспоминания.

Они мне не нужны. Но я не могу их прогнать.

Я помню открытое окно, старый сетчатый тюль, который то поднимался, то опускался. Пахло солью и сыростью и, несмотря на открытое окно, было жарко. Горячо лежать под его крупным мужским телом и чувствовать, как, просыпаясь, он всегда первым делом целовал меня в висок или лоб, щёку, шею — неважно куда — и сжимал ещё сильнее. Шептал, как любит, и солнце пробивалось сквозь щель в занавесках, и мне не терпелось снова выбежать на улицу — увидеть море…

Музыка оканчивается так же резко, как и моё самообладание. Скорее на автомате разворачиваюсь к зрителям и кланяюсь. А потом согласно хоровому этикету двигаюсь за сцену. В глазах крутятся слёзы, и снова становится обидно за ту себя, за себя прежнюю: молодую, влюбленную и брошенную.

— Ненавижу. — Вытираю уголки глаз, пытаясь быстро проморгаться и забыть.

Забыть немедленно и навсегда.

Детки кидаются обнимать меня, гримерка гудит, словно улей, и я потихоньку отпускаю от себя прошлое. Это пройдёт. Я привыкну. Просто он, как непрошеный гость, явился в нашу школу, и мне надо свыкнуться, что теперь я буду видеть отца своей дочери чаще, чем мне хотелось бы.

Я раздаю деткам заготовленные заранее пирожные, Валя, поехавшая с нами для поддержки, разливает в пластиковые стаканчики газированные напитки.

Рассевшись на стульях, столах и подоконниках, перебивая друг друга, участники моего коллектива делятся эмоциями. Здесь у нас словно свой собственный мир, и мы понятия не имеем, что происходит в зале, сколько проходит времени и кто сейчас выступает. Мы смеёмся и подкалываем друг друга, анализируем ошибки и хвалимся успехами.

И, попивая жёлтую шипучку, забавно щелкающую меня в нос пузырьками, я не сразу замечаю, что в гримёрку входит кто-то ещё.

Нехотя сползаю со стола, на котором сидела, когда детишки хором здороваются с директором.

Не хочу на него смотреть, поэтому утыкаюсь взглядом в пышный букет алых роз в его руках.

— Вы выиграли, Виолетта Валерьевна, поздравляю.

— Спасибо. — Забираю букет и откладываю его в сторону.

Когда не смотришь ему в глаза, всё это вполне можно выдержать. Дети прыгают и кричат: «Ура!»

— Не собирался приезжать, но узнал, что руководители других школ будут здесь, и решил, что мое отсутствие будет неуместно.

— Понятно. — Смотрю на дверь за его плечом.

— Марат Русланович, угощайтесь, пожалуйста, пирожными. — Кидается ухаживать за директором Валентина и суёт ему пластиковую тарелку с вилкой и кусочком сладости с розочкой на верхушке.

— Благодарю. Я всего на секунду. Меня ждут. К тому же сладкое вредно для здоровья.

В следующую минуту в гримерку заваливаются как-то пробившиеся за сцену родители и мой Родион.

Букет у него поменьше, чем директорский, зато улыбка искренняя и добрая. Мгновенно попадаю в объятия своего заботливого мужчины. Он профессиональный настройщик музыкальных инструментов. Высокий, хорошо сложён, одного со мной возраста, довольно неплохо общается с Алёной. Самое главное — не женат и души во мне не чает.

Плевать на прошлое. На то оно и прошлое, чтобы остаться позади навсегда.

— Чудесное выступление. Так тонко и со вкусом. Ты большая умничка. Ну и платье великолепное! — Гладит Родя меня по спине.

А я, прижавшись к его груди, зачем-то поднимаю глаза, нарываясь на пристально-острый взгляд директора.

Султанов покидает гримёрку. И мне как будто становится легче дышать. Не хочу находиться с ним в одном помещении.

— Я тебя люблю и горжусь тобой. — Приобнимает меня Родион, а я благодарна ему за поддержку и в ответ улыбаюсь.

Мне нравится купленный им букет и внимание. Возможно, с нем нет каких-то особенных страстей, зато хорошо и уютно. Летом мы планируем поехать на дачу родителей Родиона, это, конечно, не средиземноморское побережье, но там речка и всё своё. Не нужно покупать помидоры, огурцы и укроп, а для ребёнка там свежий воздух и сплошное раздолье.

В гримерке становится ещё теснее, почти не протолкнуться, вслед за очередной партией родителей в неё входит моя мама и вбегает любимая дочь. Алёнка тут же летит ко мне.

— Мама, ты такая красивая! — Пытается взять в руки подол моего платья.

Я глажу её по голове и умиляюсь тому, как она рада нашей победе.

— Держи, принцесса! — Достает Родион из кармана пиджака яйцо «Киндер-сюрприз» и вручает моей дочери, та смущается, но подарок берёт.

В дверь заглядывает кто-то из организаторов мероприятия, и меня вместе с ребятами просят подняться на сцену для вручения диплома.

Разволновавшись, перекладываю букет Родиона в другую руку. А Валентина суёт мне ещё один, взятый со стола. Тот, который я вполне себе специально на нём забыла.

— Директорский возьми.

Толкаю цветы обратно.

— Понеси, пожалуйста, мне рук не хватает. Боюсь споткнуться. Или уронить.

— Ты что? Вита, он же обидится! Там столько роз. Дорогой, наверное. Специально для тебя купленный. Он ведь не мог знать, что Гран-при будет вашим, но букетом запасся, чтобы именно его команда была на высоте.

Чувствую, как щёки расцвечиваются алым. Кровь приливает к лицу. И не пойму, то ли злюсь, то ли слишком возбуждена от происходящего. Скорей бы окончился учебный год. К сентябрю первое впечатление уляжется, и всё внутри успокоится. А впереди дача, река, мошки, грибы и лесные ягоды.

— Не для меня он его купил, а для хора! — довольно резко уточняю.

— Всё равно неудобно!

— Замечательно! — Натягиваю улыбку и выпрямляю спину. — Значит, отнеси букет в школу, в приёмной поставь, пусть возле секретарши красуется, как знамя победы.

— Вот же упрямая! — Вкладывает мне Валентина букет уже на ступенях при подъёме на сцену.

И в торжественный момент, вместо того чтобы улыбаться зрителям и кланяться, я вожусь с цветами, принципиально меняя букеты местами. Так, чтобы подарок Родиона был выше, чем директорский.

Дальше идёт официальная часть, во время которой я, вполне довольная собой, принимаю поздравления.

После мероприятия, собрав свои вещи, мы покидаем зал, движемся к холлу и становимся в очередь в гардероб. Но так как Родион, моя мама и Алёнка пришли не одновременно со мной, то мы оказываемся в разных людских змейках.

— Могу я к вам присоединиться, Виолетта Валерьевна?

Вздрагиваю, услышав глубокий баритон директора. Пожимаю плечами, испытывая очередную неловкость.

— Я не в состоянии вам запретить, Марат Русланович. Холл-то общий.

— Холл, может, и общий, но очередь вы заняли раньше, и, становясь рядом с вами, я нарушаю правила и иду по головам.

Смотрю на него искоса.

— И подозреваю, что не в первый раз вы это делаете.

Шутка получается жестокой. С шумом выпустив из груди воздух, Марат оборачивается, улыбаясь красивой девушке у окна. Всё понятно, а вот и работница отеля.

— Так и знал, что вы скажете какую-нибудь гадость.

Почему-то то, что он пререкается со мной, а улыбается ей, вызывает внутри лёгкое саднящее раздражение.

— Так и шли бы в конец очереди, раз уж я такая предсказуемая и удручающая.

— Цель была как можно быстрее получить нашу верхнюю одежду, а не исключить вас, как нервирующий фактор, так что я потерплю, ничего страшного, — и улыбается, поймав мой тяжёлый взгляд.

Я рада, что он сохраняет хладнокровие рядом со мной, ибо моё недовольство с каждым его словом только увеличивается в размерах.

— Вашу и вашей эскортницы?

— Мою и моей любимой.

— Вау, даже так!

— Именно так.

— Предложение уже сделали?

— Нет, но планирую в самое ближайшее время.

— Тогда я просто обязана её предупредить, что у ЗАГСа с вами почти наверняка случится истерика.

— Ха-ха! Смех да и только. Аж описаться можно.

— Не надо, здесь же дети.

Наигранно улыбается от уха до уха. Большие глаза директора горят огнём, мужественное лицо покрывается живым румянцем, пунцовые губы трепещут, а ноздри раздуваются, как у пса, почуявшего запах сырого мяса.

— Я, пожалуй, лучше вернусь в конец очереди, чем стану терпеть ваше присутствие, Виолетта Валерьевна.

— Скатертью дорога. На все четыре стороны.

Наши взгляды сталкиваются, как два несущихся на огромной скорости «Сапсана», и я уже не знаю, кто из нас сильнее мечтает прибить другого. В любом случае последствия могут быть ужасающими. Директор задумывается и, прищурившись, застывает на месте.

— Раз уж вам так неприятно моё общество, Виолетта Валерьевна, я всё-таки останусь.

Рассмеявшись, скрещиваю руки на груди, благо букеты и сумка оставлены у входа на подоконнике и мне ничто не мешает это сделать.

— Я уже даже согласна взять вашу с губастенькой верхнюю одежду, лишь бы только не переносить ваше пыхтение над ухом.

И снова мы смотрим друг на друга. Он насупливается.

— Что значит губастенькой?

— Да ничего это не значит. Просто у неё модные губы. Сейчас среди молодежи все такие носят.

Его жёсткий взгляд пронизывает меня насквозь. А я опять смеюсь из последних сил. Очередь тихо движется, и мы за ней.

— Как можно носить губы?

— Очень просто! Увеличила до состояния разваренного вареника и носи себе на здоровье.

— Не порите чушь! Владислава ничего себе не увеличивала. Это её натуральный размер.

Ухмыляюсь и указываю рукой в сторону гардероба.

— Ну да, ну да! — посмеиваюсь. — Жетончик давайте, ваша очередь. А второй где? Часом не потеряли?

— У нас один, — скалится в ответ сквозь зубы.

— Как мило. На один крючочек, как муж и жена, но, зная вас, Марат Русланович, это вряд ли.

Он облокачивается на стойку для выдачи одежды, и, пока старенькая гардеробщица ищет вещи Султанова, мы с ним продолжаем пререкаться.

— А вы, — оборачивается на Родиона, мою маму и Алёнку, которые уже успели одеться в другом конце холла, — как я смотрю, встречаетесь с настройщиком музыкальных инструментов? Видел его в нашей школе. Он работал с фортепиано в актовом зале.

— Ну да, и что? Нельзя?

— Ну почему же? Можно, конечно, — выражает очередную гадкую улыбку, забирая свой чёрный тренчкот и её коротенькую кожаную курточку, — просто зарплата маленькая.

Как будто гасну. Неприятно. Напоминает пощёчину. Но мы столько всего наговорили друг другу, что я стараюсь вообще не реагировать. Зависнув, расстраиваюсь, перевожу взгляд куда-то вдаль, подаю свой жетончик. Какой бы я ни была сильной, мне почему-то обидно. Как будто я выбрала недостойного человека и ничего хорошего меня не ждёт.

— Впрочем, это не моё дело. До свидания, Виолетта Валерьевна. Ещё раз поздравляю.

— Будьте здоровы, Марат Русланович. И не обляпайтесь вареником, — говорю не ему, а в пустоту рядом, но отчего-то уверена, что он меня слышит.

На следующий день я снова на работе. Спокойно стою у окна и поливаю свой любимый трёхцветный фикус Белиз: зелёный в центре, белый и розовый по краю. Я его обожаю, он неприхотлив, хотя требователен к свету. И так шикарно вырос за последний год, что я готова ухаживать за ним круглосуточно. Мне его подарил Родион. И почти каждый день я протираю ему листики тряпочкой.

— Виолетта Валерьевна, вас просил прийти к нему в кабинет Марат Русланович.

Услышав имя директора, нехотя оборачиваюсь. В дверях стоит наш любимый завуч Ульяна Сергеевна, теперь уже Ткаченко, улыбка озаряет её лицо. Она светится, как красное солнышко.

Мне очень нравится видеть её такой радостной и счастливой. Как и все женщины в положении, Ульяна непроизвольно поглаживает свой обтянутый серым трикотажным платьем животик. Он ещё совсем-совсем маленький, но фигура потихоньку меняется.

— Ещё не знаете, кто там? — наверное, лезу не в свое дело, но она такая милая, что я не могу не спросить.

Счастливую в браке женщину видно издалека.

— Да нет, — смеётся Ульяна, запрокидывая голову, отчего её волосы рассыпаются по плечам и она становится ещё красивее. — Очень маленький срок ещё.

— Пусть будет девочка, — подмигиваю ей.

— Доктор хочет мальчика.

— Они все хотят мальчиков, а потом безумно любят своих крошечных принцесс, особенно если они похожи на маму, — задумавшись, мрачнею.

Мне-то откуда знать, кого и как любят отцы? У меня у самой не было папы, он бросил нас с мамой, как только мне исполнилось четыре, а теперь и у Алёны нет отца.

Неприятный укол совести заставляет поморщиться.

— Мне жаль, что у вас так вышло, — зачем-то говорит Ульяна, словно прочитав мои мысли, — ну что отец Алёны…

— Сбежал за границу? — снова смеюсь, беру тряпочку и, развернувшись к фикусу, стираю с него несуществующую пыль.

— Ну да. Сбежал.

Знала бы Ульяна Сергеевна, что папа Алёны никуда не сбежал, а занимает соседний с ней кабинет на втором этаже в самом центре коридора напротив учительской. Ох и посмеялась бы или, наоборот, родила бы преждевременно.

Хорошо, что Валентина, руководительница ансамбля, оказалась неожиданно порядочным человеком и молчит, как партизан на допросе у немцев. А то ведь поступила я крайне опрометчиво. Совершенно не подумав, по дурости, на эмоциях выдала ей правду на собрании. А потом неделю места себе не находила и боялась, что она всем разболтает. Но нет. Про нас с директором никто не знает. Значит, Валентина никому ничего не рассказала.

— Но Родион Дмитриевич кажется, мне человеком надёжным и серьёзным, — пытается подбодрить меня завуч. — Буду надеяться, что у вас всё получится и вам удастся создать семью. Сходите в ЗАГС и заживёте долго и счастливо.

Меня аж перекашивает. Хорошо, что я стою спиной к ней и Ульяна не видит мое лицо. И то, как сильно я тру листик фикуса, почти проделав в нём дыру. Ни за кого и никогда в жизни я не пойду замуж. Слишком тяжёлым был первый заход. Да и зачем это? Если люди любят друг друга, им не нужно для этого расписываться в огромной книге. В том же случае, когда мужик не хочет с тобой жить, никакой штамп в паспорте его не остановит. Поэтому, если захотим мы с Родионом съехаться, так и сделаем. А пока нам нравится проводить время вместе, он хорошо относится к моим маме и дочери, а всё остальное неважно.

— Извините, Виолетта, я, видимо, вас расстроила.

Наверное, я чересчур долго молчала.

— Нет, тут просто какая-то дрянь завелась, надо бы побрызгать, отвлеклась, засмотревшись.

Разворачиваюсь и, отложив тряпочку, приятно улыбаюсь завучу.

— Ну тогда ладно. В общем, не забудьте зайти к директору, он вас звал.

— Спешу и падаю! Аж спотыкаюсь, так стремлюсь к новому директору, — тихо отвечаю вслух, когда Ульяна Сергеевна уже закрывает за собой дверь.

Взяв в руки маленькую пластиковую лейку, пробираюсь к следующему цветку. Я могла бы попросить дежурных учеников, но мне нравится самой. Это занятие меня успокаивает. Так же как нравится заплетать свои длинные пшеничные волосы в разные художественные плетения. Для концерта я посетила парикмахерскую, чтобы прическа выглядела идеальной, а на каждый день я учусь плести сама. Нахожу в интернете ролики и повторяю за девушками с экрана. Сегодня, например, у меня на голове мальвинка с рыбьим хвостом.

Прохожу ещё три цветка. С упоением протираю листики и рыхлю палочкой землю, наслаждаясь перерывом между занятиями.

Спустя какое-то время в класс снова заходят. На этот раз Валентина.

— Вита, я директора на втором этаже видела. Он просил тебя зайти, — бросает пару слов и исчезает.

Вот и зачем я ему понадобилась? Решил сменить место работы, а я должна узнать об этом первой? Наверное, это непрофессионально и вообще некрасиво. Всё же он начальник, а я подчинённая. И надо соблюдать эту, как её? Субординацию. Но, немного подумав, я решаю, что… Что мне лень бежать к нему в кабинет.

Продолжаю поливать цветочки. Вижу забытую на шкафу комнатную берёзку, подставляю стул, лезу туда, на верхотуру. В кармане моего элегантного сарафана полуприлегающего силуэта из чёрной костюмной ткани звонит телефон.

Секретарша директора.

— Виолетта Валерьевна?

— Она самая. — Кряхтя, привстаю на носочки, придерживая телефон плечом.

— Марат Русланович убедительно просит вас зайти к нему.

— Понятно.

Секретарша отключается, а я аккуратненько, не торопясь, кладу телефон на подоконник, а сама снова приподнимаюсь и продолжаю поливать.

— Вот что ему от меня нужно? — разговариваю с берёзкой, поправляя её веточки. — Пристал как банный лист на голую филейную часть.

В другом конце класса обнаруживается ещё одна, точно такая же полудохлая берёзка, и я с чувством, толком и расстановкой тащу стул туда. И, пока я, забравшись на него, пытаюсь спасти растение, в классе с грохотом распахивается дверь. Причём с такой силой, что ручка влетает в стену, вдавливаясь в штукатурку.

Даже оборачиваться не надо, и так знаю, что за Годзилла ворвался в мой оазис. С безучастным лицом продолжаю приподнимать веточки и осматривать их на предмет насекомых-вредителей. Как бы невзначай слежу за ним боковым зрением.

— Когда я прошу, — прочистив горло и опершись рукой на парту, — нет, требую зайти ко мне, это надо выполнять!

— Здравствуйте, Марат Русланович. Вы о чём? Я, естественно, планировала к вам забежать. Часиков в пять. Как же я смею ослушаться директора? Он же самый-самый главный.

Поворачиваюсь, смотрю на него сверху вниз, улыбаюсь от уха до уха.

— До пяти часов ещё четыре часа!

— Как же вы хорошо считаете, Марат Русланович. — Снова возвращаюсь к листикам, чуть добавляю воды и опять встаю на носочки. — Собственно, поэтому вас директором и сделали, да?

— Виолетта! — порыкивая.

— Валерьевна, — поправляю начальника, обрывая сухие листики.

— Не будите во мне зверя, — произносит он избитую фразу.

— А то что?

Чуть потоптавшись на стуле, разворачиваюсь к нему лицом. В одной руке лейка, в другой — оборванный сухостой. Мне надо слезть, но он, как назло, отлепился от парты и стал прямо передо мной. А спрыгивать как-то некрасиво, просить его отойти — тоже.

— А то прибью. — Резко берёт меня двумя руками за талию и, сняв со стула, ставит на пол.

Обалдев, смотрю ему вслед. Шеф уходит, снова громко хлопнув дверью. Какое же некрасивое поведение для руководителя подобного нашему заведения. Он же должен быть образцом морали.

Выглядываю в коридор.

— А зачем приходили, Марат Русланович?

— Часиков в пять узнаете, когда наконец соблаговолите прийти ко мне в кабинет.

Вздохнув, хмурю брови. Я ж умру от любопытства. Терпеть не могу, когда так делают.

Но, как бы там ни было, директор есть директор, и в пять часов мне приходится идти на поклон. Плохо, что я никак не могу забыть его жёсткое прикосновение к моей талии. Тот момент, когда он снял меня со стула. Почему-то это грубое мужское движение отпечаталось в мозгу и совершенно не хочет покидать мою голову. Если сравнивать с Родионом, то в подобной ситуации мой мужчина почти наверняка улыбнулся бы и подал мне руку, аккуратно спустив со стула.

Но Годзилла на то и Годзилла, чтобы применять силу и разрушать всё вокруг себя.

— Добрый вечер, Марат Русланович, — аккуратно приоткрываю дверь в кабинет директора.

— Явилась всё-таки, — комментирует Султанов, не отрываясь от дел и перебирая бумаги на столе.

Оскорбляюсь. Мне не нравится его тон. Будто я какой-то холоп, пришедший на поклон к барину.

— Это то, что вы увидели в зеркале после перепоя, может явиться к вам во сне, Марат Русланович, а я пришла по приказу начальства.

— Со сто восемьдесят шестого раза пришла. — Шелестит бумагой, на меня не смотрит.

— Извините, господин директор, вы очень удивитесь, однако я довольно занятой человек.

— Видел я ваши занятия, Виолетта Валерьевна. Я думал, вы педагог, а вы, оказывается, у нас ботаник.

— Да будет вам известно, Марат Русланович, живые цветы активно выделяют кислород. Это делает воздух в классе более свежим и полезным, способствует улучшению памяти моих учеников, обеспечивает бодрость и избавляет от чувства усталости меня саму. Но мои любимые комнатные растения не просто повышают уровень кислорода…

Вскидывает глаза.

— Я же говорю — ботаник, а не педагог.

— Вы для этого меня целый день вызывали? Чтобы привычно обзываться?

— Нет. — Порывшись в кучке документов, выуживает оттуда конверт с золочёной надписью и небрежно швыряет, тот приземляется на стол возле меня. — Мы с вами вечером идём на мероприятие для победителей городского конкурса вокального и хорового пения.

— Здравствуйте! — Всплеснув руками. — Это что ещё значит? Никуда я с вами не пойду. Совсем с ума сошли, что ли? У меня дела дома есть.

— Ещё четыре цветка надо полить? Я так-то тоже не горю желанием терпеть ваши оскорбления целых пятнадцать минут.

— Что за банкет длится пятнадцать минут?

— Мы посидим немного для вида и пойдём. Успеете поесть — хорошо! Нет, так дома пельменей наварите. Читайте.

— Не хочу и не буду читать ваши писульки, — отворачиваюсь.

— Не умеете, что ли? — Приподнимается с кресла и кидает конверт ещё ближе.

— Смешно, — скалю зубы, но, вздохнув, беру, раскрываю.

— Что там написано?

— Приглашаются директор и руководитель победившего коллектива. Дальше наши фамилии.

— Теперь понятно, почему я звал именно вас?

— Да!

— Слава богу, а то я уж думал, что потребуется пояснительная бригада.

Недовольно поджимаю губы и скрещиваю руки на груди.

— Ну и как мы поступим? На автобусе поедете или всё же не побрезгуете сесть в недостойную вас машину мерзкого директора?

Теперь руки на груди скрещивает он и ещё ухмыляется при этом.

— А что, прям с работы, что ли? Вот так? — показываю на себя.

— Несмотря на обоюдную неприязнь, смею заметить, выглядите вы хорошо: морщин не появилось, роды ни капли не испортили фигуры. На мой взгляд, вы кажетесь даже стройнее и привлекательнее, чем, когда мы, к нашей взаимной беде, имели честь быть знакомыми ближе, чем надо. Так что вам нечего стыдиться и можно идти так.

Не скрываясь, закатываю глаза.

— Я имею в виду одежду! На мне не вечерний наряд, а офисный сарафан. — Смотрим друг на друга. — Я, может, и стройнее, а вот вас разнесло.

— Самой не смешно, Виолетта Валерьевна? Это в каком таком смысле меня разнесло?

— В мышечном. Вместо того чтобы развивать свои умственные способности, обогащать духовный мир, вы явно проводите всё свободное время в качалке, таская штангу.

— И это очень плохо! — смеётся.

— Для вашей губастенькой невесты, может, и нет, а для умной, взрослой, адекватной, образованной женщины, думаю, недостаточно.

— Это такой, как вы, что ли, Виолетта Валерьевна?

Тоже смеюсь, пожимая плечами.

— Я вообще ни при чём. Вы переживайте, что ваша эскортница прочтёт ещё одну книгу и вы перестанете ей нравиться.

— А первая, я так полагаю, была букварь? Банально как-то. С чего вы вообще взяли, что Владислава глупая?

Мотнув головой, заканчиваю этот разговор:

— Мы отклонились от темы.

— Я могу подвезти вас к дому, и вы натянете то платье, в котором выступали, оно вроде ничего. — И возвращается к бумажкам, начав активно что-то подписывать.

— Натяну? — прыснув со смеху.

— Хорошо, наденете.

— Нет, так не пойдёт. Вы с ума сошли, Марат Русланович? Как я буду на банкете в том платье, в котором выступала? Жюри решит, что у меня оно единственное.

Директор, явно утомившись, швыряет ручку на стол.

— Ну хотите — набросьте на плечи мой пиджак. Тогда жюри решит, что у вас костюм. Сейчас в магазинах всё такое продаётся: то ли жакет на женщину, то ли чехол на автомобиль.

Наши взгляды опять встречаются. Поджав губы, смотрю на него, откровенно осуждая:

— Бедная Владислава.

— Да уж, и Родиону Дмитриевичу, похоже, очень повезло.

— А вы Родиону не сочувствуйте, он любит и любим.

— А это что ещё за намёки пошли? По-вашему, у нас с Владиславой не так?

— Нет, конечно, она моложе лет на десять, оттюнингована по последней моде. Хвалит вас постоянно, восхищается, говорит, что вы её сладкий мишка. — Директор отчего-то меняется в лице — неужели попала с прозвищем? — У вас наверняка и интересов-то общих нет, кроме постели.

— Ну у вас-то с вашим настройщиком в постели всё — пф-ф, — делает соответствующее движение губами. — Простенько и пресненько. Ни так ни сяк.

Несмотря на прошедшие семь лет, я прекрасно помню, каким террористом в кровати был Султанов. Он мог заниматься этим двадцать четыре на семь, а ещё так щедро одарен природой, что с Родионом и сравнивать нечего. Тогда я не могла ходить, утопая в многочисленных оргазмах, но, в конце концов, жизнь это ведь не только любовные утехи, а ещё добрые и хорошие отношения. И Родион никогда бы не поступил как этот жеребец с должностью. И пусть его темперамента хватает лишь на один раз за ночь и я не всегда способна настроиться после нагруженного трудового дня, но я скорее сдохну, чем позволю этому осеменителю с куриным мозгом задеть меня.

— Настройщик на то и настройщик, — ласковым шёпотом, — чтобы уметь доставлять женщине удовольствие. Хотя это, естественно, не ваше собачье дело, господин директор, — улыбаюсь, несмотря на то что внутри всё трясётся. — Тут написано, что мы должны явиться в шесть часов вечера в кафе «Стейк-хаус». Вот я и буду там к назначенному времени. Встретимся у входа.

— Побудь здесь, я недолго. — Поглаживаю Родиона по спине.

Он ласково обнимает меня, а я, прижавшись к его плечу, чуть прикрываю веки, откровенно нервничая. Мне, конечно, всё равно. Я Султанова давным-давно не люблю. Но даже четверть часа рядом с директором видится мне сущей пыткой.

— Я подожду, солнышко, мне нетрудно. Но ты уверена, что банкет будет длиться пятнадцать минут? Думаю, что так не бывает. Давай лучше ты мне позвонишь, а я приеду за тобой сразу, как только понадобится.

Судорожно вздыхаю. Не хочу врать, но придётся. Я не рассказывала Родиону о том, что было между мной и моим директором. Считаю эту историю постыдной и не стоящей внимания.

— И, Виточка, скорей бы вы с Алёнкой ко мне переехали, так надоело туда-сюда мотаться.

Прижимаюсь к Родиону ещё сильнее. Это проблема. Я никогда ни с кем не жила, в том числе с Султановым. Мы планировали пожениться и только тогда съехаться. Сделать всё по традиции. С тех пор ничего не изменилось: переехать в квартиру к мужчине, к тому же перетащить туда дочь, для меня очень серьёзный шаг.

— Я подумаю. — Чуть отстраняюсь, он ласково гладит мое лицо. — А насчёт банкета… Султанову нужно уезжать, и он сказал, что всё это продлится недолго.

Почти не лгу. Ему наверняка куда-нибудь нужно. Родион улыбается и целует меня в губы. Всё как всегда. И запах, и вкус. Вот только как будто что-то мешает. Так бывает, когда на пальце появляется заусенец, невозможно не трогать его, не пытаться оторвать. Он просто раздражает одним своим присутствием.

Разомкнув объятия, улыбаюсь Родику ещё раз, поворачиваюсь и, расстёгивая ремень безопасности, случайно смотрю в окно.

А вот и мой заусенец. Стоит. Руки в брюки. Смотрит на машину, где мы сидим, как на абсолютное зло. Даже как-то неуютно становится. Хотя я имею право целоваться со своим мужчиной и ничего в данный момент не нарушаю. Даже если он босс, моя личная жизнь только моя.

— Ваш новый директор очень напряжён, — замечает Родион. — Думаю, тяжело тянуть школу после начальства другого человека. Да и сейчас все эти проверки. Досталось ему, наверное.

Улыбаюсь своему мужине. Какой же он чуткий и замечательный человек. Даже Годзиллу жалеет, не подозревая, что этот монстр жалости совсем не заслуживает.

Выхожу из машины. Директор стоит на месте.

Смотрит на меня как бродячая собака на человека, поедающего курочку по-аджарски в уличном ресторане. Из последних сил сдерживая голод и внутреннюю агрессию. И вроде этот человек ему ничего не сделал, но хочется и руку откусить, и еду отобрать. Два удовольствия в одном, как говорится.

— Сейчас у нас, Виолетта Валерьевна, будет лекция на тему опозданий.

Гордо приближаюсь, стуча каблуками. Помню, как он ненавидит это дело — когда приходят не вовремя.

— Восемнадцать ноль-ноль, — демонстрирую ему часы на запястье.

Причём тычу в лицо.

— Восемнадцать ноль одна, — показывает он мне свои.

Крупные, дорогие, на широком сильном запястье.

— У вас спешат, Марат Русланович. Мой вам совет: настройте вечерком по программе «Время». Не надо торопиться жить, быстрее состаритесь.

Прохожу вперёд. Притормаживаю у двери, жду, когда он её для меня откроет. Я дама, в конце концов, или кто? Мне, конечно, рядом с ним будто в ране двадцать четыре на семь ковыряться, но я, в отличие от него, умею себя сдерживать. Дышать больно, но я скорее сдохну, чем он это узнает.

— Я подобные передачи, — всё же открывает для меня дверь, — не смотрю. Я вообще телевизор не включаю. У меня и без того насыщенная, полная событий жизнь. Я новости узнаю из более современных источников. А программа «Время» — это больше про вашего настройщика, — ухмыльнувшись. — Он её как, с шестьдесят восьмого года смотрит?

Смеюсь в голос. Захожу в «Стейк-хаус».

— Ой, Марат Русланович, я-то думала вы хорошо считаете. Так замечательно от пяти четыре отняли сегодня днём, а сейчас совсем провалились.

— Куда я провалился?

— В арифметическое небытие. Родиону тридцать пять, как и нам с вами, он никак не мог смотреть эту передачу в шестьдесят восьмом году. Садитесь. Вам двойка.

— Ладно, выглядит он гораздо старше, но мы здесь не за этим, давайте покончим с делами и разойдемся на все четыре стороны, — чуть прикрывает глаза, затем мы подходим к гардеробу, и шеф начинает расстегивать пуговицы на своем чёрном тренчкоте.

Становлюсь к нему спиной, снимаю плащ, Марат зачем-то помогает, подхватывая его с моих плеч, я оборачиваюсь, чтобы возмутиться, но тут же спотыкаюсь о его пристальный взгляд.

Он жадно проходится по моему телу, останавливаясь на ногах, обтянутых капроновыми колготками цвета беж.

— Это что такое?

— В каком смысле? — смотрю на себя, не понимая, что этому монстру опять не нравится.

— Вы вырядились не как руководитель хора на деловой ужин, а как женщина на свидание.

Развожу руками и хлопаю глазами. На мне обтягивающее гипюровое платье мини чёрного цвета, которое красиво оттеняет мои светлые длинные волосы, заплетённые в сложную, перекинутую на плечо толстую косу.

— Ну да, у меня после этого романтическое свидание. Не поеду же я переодеваться.

— То есть вы не для меня, — оскорбленно дёргает головой и резко поправляет себя: — не для нашего вынужденного похода надели платье юной куртизанки?

— Какой ещё куртизанки? — охаю.

— Да оно короткое! — Схватив за ладонь, поднимает мою руку и крутит меня вокруг собственной оси. — Едва попу прикрывает!

— Какую ещё попу?

— Ту, что пониже спины!

Мы сейчас так друг на друга смотрим, что впору военно-исторический клуб приглашать наш бой глазами реконструировать. Грандиозное вышло бы зрелище.

Вот всегда он таким был! Хватал без спросу. Крутил. Мял. Делал, что хотел. От воспоминаний аж скручивает живот. Раньше мне это нравилось, а теперь залепить бы ему пощечину, да боюсь, у него инфаркт случится от подобного оскорбления на глазах у вышестоящего руководства.

Выдергиваю руку и поправляю подол. Тщательно стараясь успокоиться.

Нервно смеюсь.

— Вы, Марат Русланович, сейчас как баба Маша на лавке у подъезда причитаете: «Какое горе, что развалился Советский Союз и все кругом проститутки».

— Ну знаете ли. Заслуженные педагоги так на официальные школьные мероприятия не одеваются. А если здесь будет кто-то из министерства? Как мы будем выглядеть среди скромных, правильных учителей? Как представители музыкального борделя?

— Ну так и начали бы с себя! У вас-то рубашка тоже далеко не широкая, белая ткань к могучей груди прилипла, аж вся густая темная поросль просвечивается.

Директор резко осматривает себя, чем вызывает у меня новый приступ смеха. Затем хватает меня за запястье и тащит в сторону зала, где у входа предъявляет наше приглашение. Едва поспеваю, рискуя поскользнуться каблуками на гладкой плитке.

Там он, к счастью, разжимает клешню. Меня это прям настолько выводит из себя, что я аж дурею.

— А вы Ульяну Сергеевну Ткаченко, когда на курсы сопровождали, точно также за руки хватали? Или это только мне такая честь выпала? Какое вы имеете право меня трогать?

Потираю вмиг занывшую руку. Смеюсь и ахаю одновременно, поражённая его наглостью.

— Вы медленно передвигаетесь, а у меня после этого серьёзного мероприятия намечены дела поважнее. Мы с Владиславой…

— Ой, ради бога, только не начинайте, — перебиваю. — Пойдемте уже.

Он снова открывает для меня дверь. Мы внутри. Но то, что предстает перед нами, очень сильно удивляет.

В зале полумрак. Из динамиков льётся романтичная мелодия, у сцены и под потолком мигают разноцветные фонарики. В центре у микрофона певица в бархатном платье поёт нечто напоминающее песню из знаменитого «Титаника». На столах переливается хрусталь и горят свечи.

Мы оба в шоке.

— Очень строгое и чопорное мероприятие, Марат Русланович, — косо смотрю на директора, — здесь ваши чёрные узкие брюки и эротичная поросль как раз в тему. Глядишь, повезёт и подыщете себе новую эскортницу.

Мы делаем несколько шагов по залу, и в этот момент из ниоткуда появляется незнакомый мне пожилой мужчина. Судя по представительному костюму и дорогой обуви, это кто-то из большого начальства. Знакомый директора.

Он протягивает руку Султанову, а я, тихонько поздоровавшись, заглядываю ему за спину. Ищу пути отхода.

Эти двое начинают обсуждать какую-то образовательную тягомотину. Скучно и ужасно не к месту, учитывая обстановку и мерцающий свет свечей. А ещё мне как-то не по себе от того, что совсем уже не молодой мужчина разговаривает с моим шефом, а смотрит прямо на меня.

— Я так понимаю, это и есть твоя победительница? — улыбается незнакомец, протягивая ещё сильную, но уже довольно морщинистую руку. — Поздравляю, Султанов. Если бы у меня в школе хором руководила такая красавица, я бы пел на всех партиях сразу. Громким и дурным голосом.

Шеф нехотя смеётся, а мне неловко. Незнакомец продолжает меня нахваливать. Они ещё немного беседуют, после чего мужчина вновь поворачивается ко мне.

— Извините за бестактный вопрос. Я уже немножечко пьяненький, но не могу не спросить. Это ваши натуральные волосы? Такая красота. Сто лет таких не видел. Густые, длинные, обалдеть. И цвет словно золото.

Лицо от смущения покрывается алыми пятнами. Конечно, мне приятен подобный комплимент.

— Да. Это у меня от бабушки.

— Красота, — любуется. — А то, знаете, сейчас всё какое-то искусственное.

— О да! — вспоминаю девушку Султанова.

— Поналепят ресниц, ногтей, даже губ.

— Точно-точно, — смеюсь, поглядывая на шефа, который упорно считает фонарики на потолке.

— Ну что же, мне пора, Марат Русланович, — привлекает мой новый знакомый внимание шефа, — в отличие от тебя, мне повезло меньше, — переходит на шёпот, и шутливо кривится, — я здесь с женой.

Затем делает шаг ко мне.

— С вас медленный танец, о чудесная хормейстер! — Поднимает мою руку и подносит ладонь к губам.

— Обязательно, — улыбаюсь ему в ответ и слега приседаю в реверансе.

Всё ещё смотрю в спину покидающему нас мужчине, когда практически чувствую обжигающий щёку взгляд.

— Что? — Поворачиваюсь к шефу.

Развожу руками в недоумении.

— Ничего. Если вы, Виолетта Валерьевна, собрались тут бальную книжку собирать, то мы за пятнадцать минут точно не успеем.

— Я не пойму, у вас что, Марат Русланович… — Задумавшись. — Как это по-научному? Патологическое состояние, при котором наблюдаются учащённые выделения, а стул становится разжиженным? Вот сдались вам эти пятнадцать минут? Мне тут начинает нравиться. Вон какая певица хорошая.

— Ну тому, что вам здесь нравится, я совсем не удивлён. — Подталкивает к столу и отодвигает для меня стул, вынуждая сесть. — Мужчины с вас глаз не сводят, шеи сворачивают, алкоголь рекой — всё, как вы и в молодости любили. Только, смею заметить, не меня, а вас у входа ждёт принц на ржавом коне.

Усаживает меня. Садится сам. Хочу отразить эту подачу, но он сбивает меня с толку, начиная за мной ухаживать.

— Пить что будете? Красное или белое? — Приподнимает бутылку с красивой розовой этикеткой.

— Уточняете, куда яду подсыпать, Марат Русланович?

Он сел не напротив, а рядом, и я вынуждена очень сильно сжать ноги, чтобы, не дай бог, наши бёдра даже случайно не коснулись друг друга.

— Значит, красное.

Внимательно наблюдаю за тем, как из бутылки в прозрачный, как слеза, бокал красиво льётся малиновая струйка.

— Разве это не должен делать официант?

— Что?

— Разливать напитки по бокалам?

И снова глаза в глаза. Да так пронзительно, что становится физически больно в груди. Иногда мне кажется, что это какой-то жуткий сон, которым за грехи меня наказал Всевышний. Я ведь жила с уверенностью, что Султанов это давно перевёрнутая страница. И всё, что было, в прошлом. Ан нет, вот оно. Рядом. Пульсирует, как гноящаяся рана.

Султанов ничего не отвечает. Наверное, он и сам не знает, зачем вдруг кинулся за мной ухаживать.

— Старая привычка.

Наливает себе. Молча пьёт, глядя куда-то вдаль.

— Не понимаю, что это за мероприятие?

— Что-то развлекательное. Вон ведущий готовится. Так что скоро начнется всё самое интересное. — Снова пьёт. — Отправлю вас на конкурс «Почисти банан».

— О чём это вы?

Поворачивается ко мне и ухмыляется. А я непроизвольно делаю два глотка. И ещё два.

— А вы не знаете? — смеётся. — Ну как же, Виолетта Валерьевна? Всё очень просто. Ведущий поставит стул, на него положит банан. Вызовет вас, свяжет руки лентой, а вам нужно будет без их помощи почистить банан и съесть его. И смотрит в упор. Глядя в глаза, пьет вино. И всё бы ничего, и рассказ этот ничего бы не значил, если бы не одно но…

Семь лет назад Султанов делал это со мной. Он связывал мне руки платком, лентой, шарфом — неважно… А потом ласкал до умопомрачения: ртом, руками, губами — пока я не теряла над собой контроль, практически лишаясь сознания и буквально задыхаясь от удовольствия. И я была не в состоянии что-то поделать, находясь полностью в его власти. И мне это жутко нравилось, я в прямом смысле сходила с ума. Текла, как гулящая кошка. Потому что руководящая должность это прям его и деспот он не только в кабинете.

И эта сволочь, судя по глазам, тоже помнит об этом.

По коже пробегают мурашки, настолько мощные, что мне кажется, будто сквозь грудь проходит мощный ток.

Сука… Зачем он это делает? — Только попробуйте предложить мою кандидатуру на подобную ересь, и я устрою скандал, опозорив вас, Марат Русланович, перед всем вышестоящим руководством.

— Да ладно! — Принимает вальяжную позу, откидываясь на спинку стула, снова подносит к губам бокал. — Я просто пошутил. Не отправлю я вас ни на какой конкурс. Дышите ровнее. В конце концов, мы представляем здесь серьёзное учебное заведение, а не цирк.

В этот момент к микрофону действительно подходит ведущая, она поздравляет победителей, долго перечисляя их фамилии. А я не могу успокоиться и делаю ещё один глоток. Мне не по себе. Я хочу уйти. Но сбежать означает отдать ему победу. Он сразу же почувствует, что меня задели его слова и утопили воспоминания. Такого удовольствия я ему не доставлю.

— Можно пригласить даму на танец?

Даже не сразу осознаю, что, пока я размышляла, официальное вступление закончилось и началась медленная мелодия. Гости мероприятия разбрелись по парам. А к нашему столу подошёл привлекательный молодой человек.

— Нельзя, — находясь всё в той же вальяжной позе, отвечает господин директор, глядя на юного лауреата. — Дама здесь по работе и не танцует.

Повернувшись, смотрю на шефа искоса и с искренним недоумением, как смотрят на дураков или помешанных, и тут же подаю руку пригласившему меня парню, с удовольствием соглашаясь на танец.

Пьяное вино. Зря его пробовала. Вроде пара бокалов, а ноги ватные. Мы с молодым человеком, пригласившим меня на танец, топчемся по кругу. Меня кидает в жар. Тайком посматриваю на часы. Пора возвращаться к Родиону. Мой партнер по танцам оказывается из тех мужчин, кого надо тянуть за язык, иначе возникают неловкие паузы. У меня складывается впечатление, будто он жалеет, что позвал меня на танец. Поэтому я вынуждена задавать ему вопросы. Мне от этого дискомфортно.

— А почему в детстве ваш выбор пал именно на виолончель?

— Да, можно сказать, случайно. Мои родители не музыканты, но мама мечтала, чтобы я играл на фортепиано. А когда пришли в музыкальную школу, там набор уже начался, и меня определили на виолончель.

Смеюсь, продолжая двигаться. Знакомая история.

— И как виолончель? Полюбилась сразу?

— Нет, конечно! — Чувствую, он тоже улыбается. — Я был в этом смысле нормальным, обычным ребёнком, то есть класса до четвёртого вообще не занимался особенно. Мама заставляла.

— И что же вынудило вас передумать? — Поправляю волосы.

— В четырнадцать лет произошел перелом. Потому что появились концерты, я почувствовал вкус сцены. Причём на сцене всегда выступал лучше, чем в классе.

— Вы молодец, — хвалю своего партнера, по сторонам не смотрю.

Зевнув, танцую, обдумывая, сколько ещё минут осталось до конца мелодии.

— У меня было несколько конкурсов: в Праге, в Кишинёве, в Италии…

— Поздравляю, брат, так держать! — Ложится на плечо этого несчастного мальчика тяжёлая рука моего шефа, а я, вцепившись в парня, пытаюсь продолжить танцевать. — Ты это, давай репетировать иди, а мне надо со своей подчинённой поговорить.

Не отпуская от себя виолончелиста, продолжаю танцевать. Парень смотрит то на Султанова, что выше и шире его в плечах, то на меня.

— На работе поговорим, Марат Русланович, займите своё стратегическое место в зрительном зале и не мешайте нам наслаждаться вечером.

Султанов, размяв шею, хрустнув позвонками и закатав рукава своей белой рубашки, оттягивает нас друг от друга силой.

Господи. Ну что за позорище? Виолончелист тут же ожидаемо сдаётся, уступая меня сопернику. А я, уперев руки в пояс, стою на месте и зло смотрю на шефа.

— Вы будете со мной разговаривать, Виолетта Валерьевна. Я ваш начальник. Это приказ!

— Хорошо! — убираю руки с пояса, скрещиваю их на груди, наклоняю голову к плечу и смотрю на него с недоумением. — Говорите! Что там у вас за тема дня? Шторы в актовом зале? Фонтанчики для питья? Губки для мытья досок?

Тяжело вздохнув:

— Вы ведёте себя некорректно, Виолетта Валерьевна! Я должен был это остановить. Вы флиртуете и… И вообще! Всё неправильно!

Нахмурившись, оглядываюсь на стол.

— Вы всю бутылку вина допили?

— И начал ещё одну, пока вы с этим лауреатом международных премий…

— он смотрит мне в глаза и размахивает перед лицом указательным пальцем. — Я одного не могу понять: что они все в вас находят?

Я аж охаю.

— Так! Всё! Я пошла домой. Пятнадцать минут давно закончились, и я не вижу смысла…

Делаю шаг вправо. Но он не даёт мне уйти и тут же ловит в объятия.

— Потанцуете с директором, не рассыплетесь, Виолетта Валерьевна.

Оказавшись прижатой к горячей твёрдой мужской груди, почувствовав сильные руки на талии и ощутив знакомый аромат кожи, я на какой-то момент замираю в ужасе. Семь лет прошло, а я как будто рассталась с ним пять минут назад. Всё так же: и руки плавят, и дыхание в шею всё такое же горячее, и сердце бьётся быстрее, чем у других мужчин.

Дёрнувшись, машинально пытаюсь вырваться. Но это напоминает силки! Кровь приливает к лицу, мне становится душно, как если бы не хватало воздуха.

Нет, нет, нет… Нельзя показывать, как меня это трогает.

Надо срочно облизать пересохшие губы и просто терпеть, сжав зубы.

Забыла, выкинула, пережила. Мне неважно, кто он. Султанов меня бросил. Он нас с Алёной бросил. Он сволочь. Он… подонок. Он полное дерьмо!

— Я считаю необходимым сделать вам замечание касательно вашего поведения, — повторяет одно и то же, как будто не знает, что ещё мне сказать.

Он не взял меня за руку, как виолончелист. Он положил обе ладони мне на талию. И первое время мои собственные руки висят вдоль тела, как плети. Но я понимаю, что это плохо. Так нельзя. Это меня выдаёт. Нужно включить безразличие. Надо бороться. Надо демонстрировать, что всё давно в прошлом.

Медленно поднимаю руки на его сильные мускулистые плечи.

— А я считаю, что у вас не все дома, Марат Русланович.

— Ну почему же? Обычно у меня дома только я. Я один живу.

— А как же Владислава?

— Владислава тоже одна живёт.

Поджилки трясутся, хотя и не должны. Семь лет. Это очень долгий срок. У меня нервная система как у Железного Дровосека из Изумрудного города, но из-за выпитого вина и его крепких объятий меня, кажется, как последнюю дуру из тупых женских романов, сейчас элементарно предаёт тело.

Я в одном бабском журнале читала, пока у зубного очереди своей ждала, что есть люди абсолютно подходящие друг другу в постели. Поэтому бывшим любовникам, которым было очень хорошо в кровати, ни в коем случае нельзя вместе пить спиртные напитки. И уж, конечно, танцевать нельзя. Им вообще лучше не разговаривать.

Хоть бы кондиционер включали, сволочи. Дышать же нечем. А ещё ноги не слушаются.

— Так жили бы вместе с Владиславой. Зачем бегать туда-сюда?

Голова кружится.

— А мы и планируем.

— Вот и съезжайтесь скорее! Будете по вечерам танцевать вместе.

Закрываю глаза. Всё плывет. Горячо…

— А вы с Родионом живёте?

— А вам какое дело?

— Есть дело, раз спрашиваю.

— А мне нет дела до ваших вопросов, Марат Русланович.

— Я ваш начальник. И приказываю вам немедленно ответить на вопрос. С Родионом уже съехались?

И перебирает руками на талии, жмёт сильнее. А мне реветь хочется. Не могу. Не могу, не могу… Я просто не в состоянии это выдержать. Я ударить его хочу. Бить по лицу, пока следы не останутся. Расцарапать красивую мужественную физиономию, чтобы Владислава его бросила.

Не знаю, зачем мне это. На всякий случай. Пусть!

Слава богу, кончается музыка и света в зале становится больше.

— Конец танца. Всё. По домам. Вам спать пора, а мне на свидание.

Останавливаюсь. Отстраняюсь. А он не отпускает. Лицо моё осматривает. Глазами своими пронзительными — от подбородка до лба, по губам и носу, будто пытается что-то в нём вычитать. Думает о своём. И дышит мне почти что в рот.

Слишком близко. Меня колотит. Мне больно.

— Алёна моя дочь? — неожиданно бьёт словами под дых, да так сильно, что мне приходится отвести взгляд в сторону. — Моя или нет?!

Тряхнув за плечи, ждёт ответа.

Столько боли, столько слёз, так много бессонных ночей. Двенадцатичасовые роды, и никто не встречал из роддома. Проблемы с грудью. Мастит. Температура сорок. Плоские соски. Алена не хотела брать грудь и орала ночами от голода. Никогда не прощу…

— Нет, — смеюсь, — и не надейтесь, Марат Русланович. Нет у вас детей. С вареничком своим будете рожать. И отпустите вы меня, в конце концов!

Отдираю его руки от талии, поправляю платье и иду к столу. Забираю сумку. Направляюсь к гардеробу. Достаточно. Банкет окончен.

В полнейшем смятении выхожу на улицу. Увидев машину Родиона и поняв, что он всё это время был тут и ждал меня, стараюсь набрать в грудь побольше воздуха и замедлить шаг. Мой мужчина не должен понять, как мне плохо сейчас.

Это в прошлом. Он ни в чём не виноват. Я не собираюсь срывать на нем зло.

— Пятнадцать минут давно прошли, — улыбается Родион, и я тут же липну к нему.

— Прости, что заставила тебя ждать.

Крепко-крепко обнимаю, как прижималась к нашей огромной собаке Лайке, когда мне было шесть лет. Тогда мне казалось, что она защитит нас с мамой от всех горестей и бед.

И сейчас Родя должен помочь мне избавиться от круговорота чувств в груди.

— Ну и как всё прошло? Конфеты раздавали?

— Конфет не было. Жгли свечи и разливали вино!

— Ух ты, и моя девочка пила вино? — Заботливо гладит по голове.

Зажмуриваюсь, медленно дышу и потихоньку успокаиваюсь. У Родиона совсем другой запах, в нем нет хищных ноток, скорее что-то доброе и домашнее.

— Родик, может, мне работу поменять? — запрокидываю голову, заглядывая в спокойные серые глаза.

— Ты же обожаешь свою школу. Говорила, что здесь обрела покой.

О да, обрела. Прям лопатой его черпаю в последнее время. В груди заполошно колотится сердце.

— Обожаю, да. Но говорят же, что человеку нужно периодически что-то менять.

Родион поднимает голову и внимательно смотрит за мою спину. В этот момент музыка позади звучит громче. Добавляются крики и голоса. Становится ясно, что кто-то вслед за мной вышел на улицу.

— Добрый вечер, Марат Русланович. — Приходится отступить, чтобы он мог пожать руку директору. — Как вам мероприятие?

— Замечательно, Родион Дмитриевич, ваша, — откашливается в кулак, — Виолетта Валерьевна произвела фурор.

— Знаю. — Наклоняется и целует меня в макушку. — Она самая лучшая в мире.

Мне ужасно стыдно и неловко, что мой мужчина не знает, с кем разговаривает. И вся ситуация в целом мерзкая. Родион не подозревает, какая драма разворачивается перед его глазами.

— Вам повезло.

У Султанова снова блестят глаза. Он вторую бутылку вина добил, что ли? Не пойму.

— Спасибо. Я её, можно сказать, всю жизнь ждал. — Обнимает меня за плечи Родя.

Надо как можно скорее это прекратить. У Султанова такое лицо, будто он собрался поведать миру великую тайну. У меня и так сердце не на месте.

— Мы поедем, спасибо вам, господин директор, за приглашения, у нас ещё полно дел.

Я открываю водительскую дверь для Родиона, улыбаюсь ему, как бы намекая, что нам пора уезжать.

— Вы, главное, с друзьями её не знакомьте своими.

Меня аж парализует. Сжимаю зубы. Оглядываюсь на него с ненавистью. Мои новые отношения не должны пострадать из-за пьяной дури Султанова.

— Не совсем понимаю, о чём вы говорите, Марат Русланович, — улыбается Родион.

И снова смотрит на меня, трёт плечо. Ищет ответов. А мне не по себе. Потому что шефу неймётся, а страдать должен совершенно невинный человек.

— Пацанам настройщикам её не показывай, и всё у вас получится.

— Марат Русланович, иногда очень важно вовремя вызвать такси! — шиплю, как кобра, сквозь зубы.

Присвистнув, директор смотрит на свои пижонистые туфли, потом на Родиона. Его тренчкот распахнут, как и верхние пуговицы белой рубашки.

— Ах, так он не в курсе? О той ошибке, что мы с вами, Виолетта Валерьевна, совершили в молодости?

— Ви, про что он говорит?

— Садись в машину, ты видишь — он выпил, — буквально запихиваю своего мужчину в салон.

Родион хмурится, но слушается. А я иду к начальству. Причём гордо вскинув подбородок.

— Вы мне, товарищ начальник, жизнь, пожалуйста, не портите. У вас это отлично получается, но второй раз не надо, — подхожу вплотную и фактически выплевываю слова в лицо.

— Я просто думал, что между молодыми нет тайн. А выходит, они есть.

— А вы лучше думайте, как на центральном крыльце ступени починить, в том году первоклашка упал и нос сломал.

— Родион хороший мужик, но слишком слабый для тебя, Виолетта Валерьевна. Он тебе наскучит. Ты сожрёшь его с потрохами.

Меня в тысячный раз подряд подмывает залепить ему пощёчину.

— До встречи на рабочем месте, Марат Русланович, и застегните свою курточку, а то продует.

И отхожу, тут же слышу в спину:

— Меня есть кому лечить.

— Смотрите, как бы она не перепутала таблетки. Инструкция длинная, читать долго.

Он говорит что-то ещё, но я уже не слышу — усаживаюсь в авто. Пристёгиваю ремень.

— Ну всё, поехали, — широко и наигранно улыбаюсь.

Пытаюсь показать, что всё нормально. Ничего не произошло.

— Что это такое?

— Где? — кошу под дурочку.

Директор в это время роется в телефоне. Явно вызывая такси.

— Это, — мотает головой в сторону Марата.

— Это не совсем трезвый Султанов несёт какую-то дичь. Видимо, ему нельзя пить. Такое бывает. У этого даже научное название есть.

Меня аж тошнит от лжи и недосказанности.

— Мне не нравится твоё поведение. Ты меня обманываешь. Я только не пойму зачем.

Тру глаза, не думая о том, что растираю косметику.

— Ладно, — громко и горько выдыхаю. — Мы с Султановым были парой. Мы очень плохо расстались. Он меня бросил. Вот и всё.

У Родиона аж дар речи пропадает. Он смотрит на директора через стекло и, опустив подбородок на руль, обнимает его двумя руками. Мы никуда не едем. Кажется, прошлое настигло меня и теперь топит моё будущее.

— Выходит, Алёна дочь твоего директора? — Обалдев от новости и широко открыв рот, пооврачивается ко мне мой мужчина.

А я хочу только одного: скорее лечь спать, обняв подушку и поджав под грудь ноги.

— С чего такие выводы?

— Ну ты всегда говорила, что до меня у тебя были только одни отношения. И если у вас был роман, а судя по вашей ругани, он действительно был, то выходит, Султанов и есть отец Алёны. Я не слепой и не дурак. Ты всем говоришь, что её отец уехал за границу. Но он тут. Так много вранья. Мне это не нравится, Виолетта. Я разочарован. Не ожидал от тебя такого. Как ты можешь врать собственной дочери, если её настоящий отец вполне нормальный мужик? И он, я так понимаю, тоже не в курсе?

Застонав, бьюсь головой о боковое стекло. У нас всё было так хорошо. Пока не появился он. Этот Годзилла из прошлого.

— Родион, пожалуйста, давай просто поедем.

Но моего мужчину не узнать, он смотрит исподлобья на Султанова и не может взять себя в руки. Я вижу, как он весь трясётся. Его как будто к сети подключили и пропустили через него ток. Никогда я его таким заведённым не видела.

— Я, честно говоря, в шоке от тебя Виолетта. У меня как будто пелена розовая с глаз спала. Я нахожусь в состоянии полнейшей фрустрации.

— Понимаю, Родион, понимаю, — добавляю шёпотом, стараясь всё как-то наладить, а у самой аж пот на лбу выступил. — Я осознаю, что ты не ожидал такого поворота событий. Но при чём тут мы с тобой? У него своя жизнь, у нас своя. Он встречается с эс… с администраторшей какого-то отеля. У нас с тобой отношения. Если бы он был трезв, я больше чем уверена, он не стал бы вести подобные разговоры. Это всё вино.

— А зачем ты с ним пила? — задаёт резонный вопрос Родион, смотрит несколько мгновений, а я не нахожусь с ответом.

Зачем пила? Правильно. Не надо было. Но я почему-то не отказалась. Дура потому что.

Дальше мой настройщик, видимо, чтобы куда-то деть руки, включает радио. Он ревнует, он расстроился, он переживает. А салон тем временем наполняется классической музыкой. Она громкая и навязчивая, что порядком раздражает.

Мне кажется, это первый раз, когда между нами возникает настолько сильное недопонимание и напряжение.

Чёртов директор! Он выперся на улицу специально. Он испортил мне жизнь однажды и продолжает это делать до сих пор.

— Зачем он вышел вслед за тобой, Ви?

— Ну откуда я знаю? — тереблю подол юбки. — Возможно, просто потому что здесь находится выход из ресторана.

— Хорошо, допустим. — Вижу, что пытается поверить, заводит свой старенький чиненый-перечиненый автомобиль.

Последний начинает тарахтеть как древний трактор. Раньше я не обращала внимания, а теперь прямо нервирует. Это неважно. Он накопит на новую машину. Он всё сможет, главное, что человек хороший.

— Тогда отчего ты, помня про ваши отношения, согласилась пойти с ним на этот банкет? И этот наряд? Это для него?! — Родион брезгливо меня осматривает, при этом волнуется и тяжело дышит.

— Господи, ну что за ерунда такая? Да забудь ты про него. Мы же с тобой собирались поехать…

— Не надо! — неожиданно истерично вскрикивает Родион и дёргает ногой. — Мне не пять лет, Виол!

Я вообще не подозревала, что он умеет ревновать.

— Родя, успокойся, пожалуйста.

Надоело. Когда же кончится этот бесконечный вечер?

— Я спокоен.

— Я не вижу.

— Ты правда не понимаешь? Не понимаешь? Не доходит?

Обычно тихий Родион психует, открываясь для меня с новой стороны. Я даже не думала, что он может выйти из себя. Но фортель Султанова явно пошатнул его олимпийское спокойствие.

— Нет. Я, Родион, не понимаю, каким образом события семилетней давности влияют на наши с тобой отношения.

Что-то меня всё это начинает напрягать.

— Да потому что ты вернёшься к нему!

Закатываю глаза, ковыряя обивку кресла.

— Ха! — смеюсь в голос. — Я честно не знаю, что должно случиться, чтобы я с ним по-маленькому рядом села, не то что вернуться. Я не хочу об этом разговаривать.

Но Родион вошёл в какой-то круг, из которого никак не может выйти.

— Если ты как в тёмном лесу, то я тебе объясню, почему я нервничаю. Султанов, он как красный «ламборгини» среди помятых сереньких иномарок девяностых годов в пробке от Осташковского шоссе до Профсоюзной улицы. И тут моя женщина, в которую я безумно влюблён, заявляет, что у неё был с ним роман! Что у неё есть от него дочь! Каково мне после этого, Виол?

— Родя, был роман! Был! Это прошедшее время.

Наконец-то мы трогаемся с места.

— И теперь он твой босс! Признайся, что ты нас сравниваешь?

— Никого я не сравниваю. — Ковыряю обивку из кожзама активнее.

— Все люди проводят параллель между бывшими и нынешними. Это заложено в природе человека.

Мой настройщик криво крутит руль. И, виляя багажником, вклинивается в ряд машин. Мы едем домой. Скорей бы.

— Родя, я тебя умоляю!

— Скажи, что у меня нет повода ревновать, и я замолчу.

— Конечно, нет!

Может, послать обоих? Никогда ничего между мной и директором больше не будет. Но сегодняшнее поведение моего мужчины и у меня сорвало пелену.

— В глаза мне смотри.

Мы поворачиваемся друг к другу. Родион весь как натянутая струна. Он настолько боится Султанова, что аж тошно. Воздух в машине заряжен до предела. Мне кажется, что все нехорошие воспоминания выходят из моей головы, садятся на колени, следом давят на грудь и тяжело дышат, словно живые. Ну а я сама, как муха, попавшая в сети, ползу через липкую паутину куда-то, где нет выхода…

— Как бы там ни было, Виолетта, самое главное, в любой ситуации оставаться человеком, — занудно выдаёт Родион. — Право на жизнь в семье закреплено в Конвенции о правах ребёнка от ноября восемдесят девятого года, согласно которой каждый ребёнок, насколько это возможно, имеет право знать своих родителей и рассчитывать на их заботу. Мы обязаны рассказать Алёне. Ты не господь бог и не властна распоряжаться этим знанием, используя его в качестве мести. Я не понимаю: почему твоя мама это позволяет? Точно так же ты не имеешь никакого права скрывать от Султанова его дочь. Не скажешь сама, я сообщу ему!

Меня разрывает. Аж зубы скрипят от злости, и кусочек обивки остается между ногтями. Я не хочу ругаться. Но у меня всё бурлит внутри. Я знала, что Родион очень правильный человек, но сейчас меня буквально выворачивает наизнанку.

Это.

Не его.

Дело!

Никто не имеет права распоряжаться моим ребёнком. И вообще, Родион мне даже не муж. Я не могу успокоиться. Я уже на грани того, чтобы наломать дров ещё больше. И тогда мы почти наверняка расстанемся. Я не люблю, когда мне указывают, но он такой… Родион очень правильный, он всё делает как надо, он даже без билета в транспорте не способен проехать, он неделю переживает, если не удалось оплатить проезд. А тут такой грандиозный обман.

Даже представить не могла, что пятнадцать минут на банкете с шефом обернутся самой большой для нас с Родионом ссорой.

До моей хрущёвки мы добираемся с совершенно деревянными лицами. Естественно, никуда уже не едем. Я хочу домой, где меня ждут дочь и мать.

В голове богатым низким звуком звучат контрабас и виолончель, и я на грани того, чтобы сорваться. Смотри-ка, удумал шантажировать меня собственным ребёнком.

— Спокойной ночи. — Выбираюсь из автомобиля с таким выражением лица, что несчастный Родион, кажется, уже жалеет о своей попытке давить на меня.

— Сладких снов, Ви, — произносит мой явно остывший кавалер.

А вот я всё так же на взводе. И непозволительно громко хлопаю дверью автомобиля.

Я не отвечаю на звонки Родиона. Не могу пока спокойно реагировать на его выступление по поводу моей дочери. Смотри-ка, какой правильный! Может, позже угомонюсь, а пока нет. Мне нужно время, чтобы забыть вчерашний вечер. И вообще, я хочу погрузиться в работу и хоть пять минут не думать о прошлом, настоящем, будущем… О мужчинах и всём, что с ними связано.

Спешу на работу, захожу на территорию школы, миную клумбы, ту самую велосипедную парковку и на крыльце подвисаю, наблюдая за завхозом, который вместе с дворником отгородил часть ступеней и планирует нечто серьёзное.

— Что здесь происходит?

— Директор приказал ступени отремонтировать. С утра пришёл и погнал нас работать.

— Молодец какой наш директор, — произношу с нескрываемым сарказмом, вспоминая, что вчера вечером упрекнула его этим крыльцом.

И вот он кинулся его чинить. Хоть что-то полезное для детей сделает. Воскрешаю в памяти события прошлого вечера, и снова накатывает. Я из-за него поссорилась с Родионом. И мне это не нравится.

Впрочем, плевать. Работа отвлечёт и успокоит меня.

Но не успеваю я заийти в класс, как секретарша созывает всех на очередной педсовет. Закатываю глаза. Давно этой фигни не было. Ни дня нельзя прожить без нашего глубокоуважаемого руководителя и его гиперважных дел.

— Детей некогда учить! — Ворча, отодвигаю для себя стул и одной из первых сажусь за длинный стол для совещаний в учительской. — Всё собираемся и собираемся.

— Надо — значит надо!

Самого шефа пока нет. Здесь Валентина и ещё несколько педагогов. Жду минут пять. Потом решаюсь прогуляться.

— Эй, ты куда? — окликает меня приятельница. — Султанов приказал всем собраться.

— Ох, как же страшно-то, господи, от мысли, что я, не дай бог, ослушаюсь его приказа!

Валентина осуждающе качает головой, а я встаю, задвигаю стул обратно и выхожу в коридор.

Он меня своим поведением ещё больше взбесил, так что даже хорошо, если вдруг я на его «темы дня» опоздаю. Знаю я его дела. Опять рампу надо починить или занавес подшить крестиком.

Но на пути в санитарный узел, я прохожу мимо кабинета директора, дверь в который неожиданно гостеприимно открыта. Чёрт дергает меня туда заглянуть.

В проёме видно Султанова, что застегивает манжеты распахнутой белой рубашки.

И я не знаю, что шокирует меня больше: его загорелый рельефный живот, мощная грудь с горячей тёмной порослью или то, что он в принципе делает это в разгар рабочего дня у стола секретарши.

— Ну и что вы подумали, Виолетта Валерьевна? Что у меня роман с секретаршей и я занимаюсь этим на рабочем месте?

Он смотрит мне в глаза. Так не должен смотреть директор на свою подчиненную. Слишком прямо. Так смотрят на женщину, которая привлекает, возбуждая фантазию.

— Я подумала, какой веселой и беззаботной была наша жизнь, господин директор, пока какой-то идиот не подписал приказ о вашем назначении.

— Просто облился кофе. А моя помощница куда-то испарилась, и мне пришлось…

— Боже, как интересно…

Перебиваю и, демонстративно зевнув, прохожу мимо, к туалету.

— И куда это вы собрались, Виолетта Валерьевна? Сейчас начнётся очень важный педсовет, и вы обязаны там присутствовать.

Оборачиваюсь, а он быстро застёгивает рубашку и запихивает её в брюки.

Идёт за мной.

— Пи-пи мне надо! По-моему, это очевидно, Марат Русланович. Или вы мне, как руководитель, запрещаете?

— Ну почему же? Это я разрешаю. Делайте ваши дела, если нужно.

И не удаляется. Опять в глаза смотрит.

— Со мной пойдёте? Я в помощниках не нуждаюсь. У меня там лет с трёх, аккурат после горшка, всё налажено.

Пытаюсь закрыть дверь перед его носом. Не даёт. И взгляд тёмных глаз аж пронизывает. Хорошо, что это туалет для учителей, здесь только одна кабинка и раковина. Не хватало ещё свидетелей наших разборок.

— Всё ещё злитесь за вчерашнее?

— Да ну, что вы? Как я могу сердиться на своего солнцеликого шефа? К тому же не каждый день директор, казалось бы, уважаемый и интеллигентнейший человек, ведёт себя как герой турецкого сериала. Как назовём нашу драму? «Постучись в мой кабинет»?

— Неужели расстались с Родионом? — щурясь, придерживает дверь директор.

Неосознанно ловлю его взгляд.

— Кишка у вас тонка, Марат Русланович, меня с Родионом разлучить.

— Глупости, — фыркает, поправляя манжеты рубашки. — Зачем мне это надо? Просто волнуюсь за своих сотрудников. Чему вы сможете научить детей, — играя скулами, — если будете рыдать на уроках?

— Вот и мне интересно, зачем вам это. Хотя вру, — захлопываю-таки дверь перед его носом, — вообще не интересно.

— Значит, некрепкими были отношения, если пара остроумных реплик смогли пошатнуть их! — громко и чётко через дверь.

— Вы хотели сказать, ваш пьяный базар, Марат Русланович? — так же громко отвечаю, чувствую, он всё ещё стоит там. — А ваша дама в курсе, что вы по женским туалетам шоркаетесь?

— Она мне доверяет!

Делаю свои дела, не стесняясь. Не я виновата, что наш шеф-извращенец. Выхожу из санузла. Стоит на месте.

— Очень даже зря она вам доверяет!

Привалившись к стене, довольно ухмыляется.

— Радион вам больше не звонит?

— Вы сейчас весь свой авторитет растеряете. Вас здесь все уважают, кроме меня, а если вы не придёте вовремя на собрание, то перестанут даже особо ярые поклонницы.

— Не любите вы своего Родиона.

Его губы кривятся в очередной ухмылке, директор кашляет в кулак, чтобы остаться серьёзным. Ставит руку на косяк. Перед моим лицом. Снова мешает.

Что это с ним? Ну да ладно. Мне всё равно.

— Я ещё рожу Рдиону сына, и всё у нас будет хорошо. Позову вас крёстным. Будете малыша, похожего на моего настройщика, над купелью держать и радоваться за нас, а теперь дайте мне пройти.

Директор смотрит на меня исподлобья. Мрачнеет.

— Я хочу сделать тест ДНК!

— Пф-ф, делайте, кто же вам мешает? — рассмеявшись, убираю его с дороги. — Боитесь, что вас мама не от папы родила? Ай-ай! Столько лет прожить и узнать, что ты приёмный. Это очень печально. Но мне это зачем?

— Я должен точно знать!

— Если вы про жизнь на Марсе, то нет там ничего. Я уверена.

Султанов, не справившись с эмоциями, хватает меня за локоть.

— Совещание в другой стороне, Виолетта Валерьевна!

— Я решила не ходить. Там и так вас целая толпа ждёт.

— Ага, счас! Все должны присутствовать. И повторяю, я должен точно знать!

Понимаю, о чём он. Глядя ему в глаза, снова хочу расцарапать лицо. А ещё бесит, что он взял моду прикасаться ко мне. А у меня потом это место часами горит.

— Моя дочь Алёна от вашего друга Ивана. Вы тут ни при чём, Марат Русланович. И прекратите тратить время на глупости. Идите руководить нашим колхозом и оставьте меня в покое.

— Имела место измена!

— Всё верно! На мальчишнике!

— Точно!

— Тогда можно я пойду в класс?

— Нет, будете участвовать в обсуждениях! Пойдёмте!

— Семь лет прошло. Что за вошь вас укусила, Марат Русланович? У вас что, прибор отказал, и это последний шанс на отцовство?

— С моим прибором, Виолетта, — ухмыляется, — всё в порядке! Если вам нечего скрывать и дочь не моя, тогда в чём проблема?

— В том, что вы мне прохода не даёте! Я должна работать! А вы то сами ко мне лезете, то к себе вызываете! Нам номер надо разучивать. Выпускной скоро.

Мне кажется, ещё минута и Султанов меня разорвёт на части, так тяжело он дышит носом.

— На педсовет. Быстро!

— Только потому, что я не хочу вопросов от коллег.

В учительскую мы оба заходим на взводе. Султанов и его верная помощница Ульяна Сергеевна начинают разговор о выпускном вечере и капустнике. Наши с Султановым глаза периодически встречаются. Он зачитывает с листочка. Нервничает. Сразу видно — сейчас ему плевать на выпускной.

— Наш финальный капустник должен стать средоточием живых идей, неожиданных открытий, ярких творческих находок. Хорошо продумайте сценарий. Подключите лучших учеников. Необходимо сделать так, чтобы объектом шуток стали учебные дисциплины в нашей школе, те или иные события, произошедшие за год учёбы. Думаю, нам нужно вспомнить и про ушедших на пенсию педагогов!

— Педагог ребёнку друг. Это знают все вокруг! — неожиданно выдаю я.

Все смеются, кроме Султанова. Катавасия с выпускным длится почти до обеда. Из-за вчерашнего происшествия я не успела собрать собойку и вынуждена идти есть в кафе через дорогу от школы.

Выйдя на улицу, я замечаю, что почти сразу за мной идёт директор. К счастью, не в кафе, а куда-то мимо. Это радует. Хоть поем спокойно. Оборачиваюсь ещё несколько раз, пока не натыкаюсь на кого-то прямо перед собой.

— Ну привет, красавица, тебя-то я и ищу.

— Иван?!

Что он здесь делает? Он же уехал за границу!

— Извините, вы обознались. — Поправляю ремешок сумочки и быстро иду мимо Ивана.

У меня сейчас сердце от отвращения и ужаса остановится. Ну когда же это всё закончится? Когда я буду просто жить? Один день лучше другого.

— Ты только что назвала меня по имени?! Ну ты чего, Виолетта?

За прошедшие семь лет Иван очень изменился, но если Султанов стал ещё красивее и мужественнее, то его бывшего приятеля разнесло во все стороны, а ещё он изрядно полысел.

— Что тебе надо? — огрызаюсь.

Я всё помню! Его ложь! Его грязный смех. Мои слёзы.

— Мне помощь твоя нужна.

Совсем больной, что ли? Какая на фиг помощь? Он идёт параллельно, а я стараюсь ускорить шаг, чтобы оторваться.

— Виолка! Сколько лет, сколько зим! Тебе на пользу, я смотрю, всё пошло! Красавица — загляденье! Ну и хорошо, что ты за Султанова тогда не пошла! Смотри-ка, всё, что ни делается, — всё к лучшему. А? Ты же богиня! Я те всегда говорил, характер у него гАуно! И меня выкинул, и тебя выкинул! — Утирает вспотевшее лицо. — Чё не спрашиваешь, как я? Друзья же старые. Я же немецкое гражданство хотел получить. Вступил там с одной стрёмной немкой в фиктивный брак. Думал, всё получится. Деньжат ей отвалил, да только мои представления о фиктивном браке с представлениями немецкого государства не совпали. Пожить отдельно не получилось. Брак аннулировали, меня оштрафовали и выслали из страны. Вот такой грустный финал!

Меня тошнит от него. Но я боюсь, что он мне что-нибудь сделает, если я начну откровенно грубить. Этот тип ассоциируется у меня с самым страшным днём в моей жизни.

— Ясно. До свидания.

— Да не дуйся ты. Кто старое помянет… Ну помнишь же поговорку? Теперь я в одну из нефтяных стран Персидского залива собрался. — Мне хочется заорать на него, плюнуть в лицо, пусть этот гадёныш расскажет, почему и как умудрился расстроить мою жизнь, но у меня нет сил, мне надо просто сбежать от него, избавиться.

К черту его. Пусть заткнётся!

— Но фишка в том, Виолетта, что в этой стране высоконравственное поведение. Оно даже от туристов требуется. И вот я тебя вспомнил. И дочку, — ржёт, — якобы нашу. Узнал, что ты не замужем. Давай, я на тебе женюсь, малую удочерю, планы осуществлю, тебе денег отвалю и всё будет чики-пуки. У меня всё продумано: и ты озолотишься, и я там останусь. Планов громадьё! Ты же меня знаешь, я всегда на коне! Получится, я уверен.

Он развалил мою жизнь семь лет назад, а теперь предлагает выйти за него… за деньги? Осознание этого факта ввергает меня в шок. Абсурд какой-то! Совести у него нет совсем и никогда не было.

— Уйди от меня!

Ненавижу его ничуть не меньше, чем самого Султанова. И я ошарашена тем, что он так нагло предлагает мне какую-то сделку.

А дальше голос шефа. И становится ещё тошнотворнее.

— Что здесь происходит?!

— Оба-на! — хлопает в ладоши. — Какие люди! Вы чё это тут, друг за другом ходите?

— Что надо?

Не хочу разговаривать ни с одним, ни с другим. Плюнув на обоих, бегу вперёд. А за спиной слышу мерзкие слова Ивана:

— А ты чё? С ней опять сошелся, или что? Она ж тебе рога наставила, Марат! Простил? Забыл, как всё было? — гнусный смех. — Фотки забыл? Ну как-то не по-пацански, Марат! Ну нельзя бабам измену спускать.

И ещё громче отвратительно смеётся. Какой же идиот этот Иван.

— Я вот помню, как с ней хорошо было! Как стонала она подо мной, как дышала. Ну горячая она девка, конечно. Тут без вопросов. Даже и не думал, что так просто даст!

На этих словах его голос обрывается, как и гогот, слышен какой-то звук, будто нечто тяжелое мешком грохнулось на землю. Оборачиваюсь, смотрю на то, как Султанов месит своего некогда друга. И мне бы уйти. Но до меня вдруг доходит, что если сейчас сюда набегут люди, то карьере Годзиллы конец.

И я, дура набитая, возвращаюсь.

— Остановитесь, Марат Русланович! Прекратите! — Висну на его руке.

Он заносит кулак. Но, услышав мой голос, притормаживает, оскалившись.

— Успокойтесь! Не надо! Я прошу вас. Работу потеряете и положение в обществе! Он того не стоит!

Какая же я тупая идиотка! Зачем? Мне-то это зачем? Он же бросил меня, уничтожил, растоптал. Он тогда поверил ему, ревновал так, что кровь из глаз. А я о его карьере пекусь. Дура! Дура! Трижды дура!

Смотрим друг на друга. Тяжело дышим.

— А что это вы на вы? — влезает в наш немой диалог Иван. Как же мне плохо, как же я устала! — У вас же дочка растёт! А вы друг другу выкаете, — то кричал, что я изменила, теперь, что у нас дочь. Дальше обращается ко мне: — Я так понимаю, нам не удастся договориться? А, Виолетта? Не поможешь? Деньжат не хочется тебе, значит? Зарплата училки-то небось маленькая совсем!

Он рассказал ему. Теперь Султанов в курсе. Он уже догадывался, но теперь точно знает. Меня сейчас вырвет.

Иван вытирает кровь с лица, встаёт с земли. А директор не двигается. Отпускаю его руку.

— Ладно! Шутки в сторону! Всё равно добазариться уже явно не получится! Час икс настал. — Опять ко мне обращается: — Он чё, до сих пор считает, что ты со мной тогда «того»? — Теперь к директору: — Господи, ну и дебил же ты, Султанов. Это ж надо быть таким ревнивым гордым дураком. Твоя дочка уже семь лет растёт без тебя, а ты кулаками машешь. Ты лучше разгонись и об стенку башкой. Может, поможет! Надо же. Все вокруг тебя считали лучше меня. И в школе, и в универе. В пример ставили! Султанов то, Султанов сё… Бабы тебя выбирали, а меня — хер! Я Виолетту хотел взаправду, да не далась она. Я тебе с шести лет завидовал. Даже мамка родная: «Ой, Маратик такой мальчик, не то что ты». Приятно было опустить тебя на землю, где ты из-за ревности и тупости всё просрал! Не изменяла она тебе! А бабло я твоё в дело пустил! Даже жаль вас немного.

Не помню, как смогла дойти до здания кафе быстрого обслуживания. Как схватила какой-то борщ и салат. Как взяла хлеб и стала просто жевать, не понимая, что и как.

Аппетит пропал почти сразу. Даже снова немного подташнивало.

В голове только одна мысль: надо как-то отпустить это всё и забыть. И не общаться с директором. Теперь-то он точно знает, что Алёнка его. И что я не изменяла.

Не представляю, как с этим справиться. Поэтому я стараюсь просто есть.

Дабы хоть как-то успокоиться, звоню матери, спрашиваю, как там моя малышка и чем они занимаются. Сегодня ночью у неё болел живот, и мы не спали. Переживали, думали разболеется окончательно.

Но, к счастью, вроде бы хорошо.

Снова звонит Родион. Веду красную трубку по экрану и отключаю его. Смотрю на часы, копаюсь в борще. Вылавливаю красную свеклу, кладу на бортик тарелки. Не знаю, как дальше работать в одном с Султановым коллективе.

Теперь он точно знает…

Дальше, будто прочитав мои мысли, появляется сам виновник этого сомнительного торжества справедливости: за моим столиком отодвигается стул и напротив садится Марат.

У него на подносе слегка заветренный оливье, три куска хлеба и стопка водки.

Не хочу с ним разговаривать. Не хочу и не буду! Не понимаю, зачем он сел ко мне.

Запустив вилку в салат, мой шеф поглощает свой оливье, заедая хлебом. Когда тарелка практически пустеет, директор, глядя на меня, пьет залпом, не закусывая.

— Прости меня, — произносит он сдавленным, тихим голосом.

Молча кивнув, ничего не отвечаю. Сил нет даже на то, чтобы пререкаться. Я просто ем. Это лучшее, что я могу сейчас предпринять. Я не знаю, что он сделал с Иваном. Куда он его отправил. Но, судя по тому, что сам Марат здесь и руки у него чистые, они как-то разобрались между собой.

От всего этого больно так, словно в меня воткнули острый нож, а вынуть забыли, и я вынуждена ходить с ним в груди, а ещё есть, пить, говорить, находить силы на то, чтобы дышать.

— Мне очень жаль, — добавляет Султанов.

А я впервые с момента, как мы встретились, не могу сдержаться, и по щекам текут слезы. Я не хочу показывать свою слабость, но просто не могу их остановить.

Не доев, встаю из-за стола, кидаю в суп хлеб. Залпом выпиваю компот. И, сгрузив всё в одну кучу, ставлю на место для грязной посуды.

К счастью, директор умнее, чем я о нём думаю, и он за мной не идёт.

Возвращаюсь на рабочее место. Поправляю косметику и из последних сил стараюсь угомонить разбушевавшиеся эмоции.

Я буду просто работать, буду жить дальше и по максимуму минимизирую наше с директором общение.

Выбрав музыкальное произведение для нашего хора, я вместе со своими детками внимательно изучаю его: считаю, что мои ученики обязаны знать имя композитора, его биографию, время, когда была написана музыка, событие, которое побудило творца к созданию шедевра. То же самое касается слов и поэта. Всё это очень и очень важно! И если произведение не на русском языке, то я даю чёткий перевод текста, а также особенности гармонии и музыкальной формы. Все эти знания помогают нам определить направление работы с нашим новым номером.

Заработавшись и отвлёкшись, я почти забываю о том беспределе и хаосе, что творится в моей жизни. У одной из девочек оказывается день рождения, я оперативно заказываю пирожные, и мы всем хором поздравляем её, поднимая стаканчики сока за её здоровье и отличную учебу.

Мне становится легче. Отпускает понемногу. Будем жить как жили раньше. Надо просто отпустить прошлое и относиться к Султанову как к чему-то, что было давно и стало неправдой. Сейчас, когда мы все разобрались, я думаю, он успокоится. Ему явно стыдно за свой поступок.

Детишки собирают свои сумки, медленно расходятся по домам. Я в четвёртый раз скидываю звонок Родиона и, не читая, удаляю его сообщения. Надеюсь, что, зная мой упрямый характер, он не додумается прийти сюда. Я успокоюсь, потом мы поговорим.

Оставшись одна, задвигаю шторы, поправляю стулья, снова поливаю цветы.

Затем чувствую, что в классе кто-то есть. Резко оборачиваюсь. В дверях стоит Султанов. Опершись плечом о косяк, он хмуро смотрит на меня. Не отрываясь, наблюдает за каждым моим движением.

— Уже закончили, Виолетта Валерьевна?

Увидев его, снова вздыхаю. Иногда бывает больно так, что сил на крик уже не остаётся. Но, как бы там ни было, хватит с него того, что он видел днём мои слёзы. Больше я ему такой радости не доставлю.

— Будут какие-то указания по концерту? Пожелания? Номер новый придумали? Хотите спеть?

— Нет. Просто хотел предложить подвезти вас домой. — И слегка меняет позу, так что привычно белая рубашка обтягивает мышцы рук, демонстрируя шикарный рельеф. — Ваш дом находится по дороге в тренажерный зал, который я посещаю. Поэтому я решил…

Не могу сдержать истеричного смеха, аккуратно складываю ноты, стоя у своего рабочего стола.

— Поэтому вы решили, что мы с вами теперь друзья? — неискреннее улыбаюсь, поворачиваясь к нему. — Вы опять послушали своего друга и сделали вывод в обратную сторону. Теперь я больше не шлюха и достойна того, чтобы возить меня на переднем сиденье? Дальше что? Деньги мне будете предлагать на ребёнка? Тест ДНК уже не нужен? Поздравляю, вы стали папой?! Такая у нас нынче программа?

Убрав на столе, приближаюсь к нему. Он явно растерян. Стоит как вкопанный.

— А потраченные годы и литры слёз мне кто вернет? У меня, между прочим, после вашего фортеля в загсе давление до ста пятидесяти скакнуло. Снижали уколом в вену. Это хорошо, что на постоянные лекарства не посадили, а то мало ли что. И это при том, что я была беременна…

— Виолетта Валерьевна, вы неоднократно соглашались с тем, что изменили мне, вы повторяли, что ребёнок от него, вы смеялись мне в лицо и говорили, что Иван утверждает чистую правду, я ведь не один раз приходил и даже не два, — он хмурится, это делает особенно заметными выступающие острые скулы и угловатую челюсть.

— Я помогала вам верить в то, во что вы охотно поверили, Марат Русланович. А теперь прошу вас покинуть мой класс. В любом случае меня заберет Родион, он как раз планировал настраивать сегодня фортепиано в актовом зале…

И неважно, что с Родионом я тоже не разговариваю. Пусть не думает, что раскрывшаяся правда что-то изменила.

— Родион больше ничего здесь настраивать не будет.

— Это ещё почему, Марат Русланович?

— Личный приказ директора не пускать Родиона Дмитриевича на порог нашей школы.

— Ах так?!

— Именно так.

Слегка задержавшись, киваю ему на выход.

— Мне надо дверь закрыть и ключи сдать на вахту. А вам в спортзал. Я лучше пешком до утра буду идти, чем в машину вашу сяду. И как вы за руль собрались? Водку днём пили. Что-то очень много нас стало в жизни друг друга, не находите?

Русланович пьяным не выглядит. Он явно забыл о том, что жахнул рюмку, узнав, что теперь папаша.

Но мне всё равно. Я гордо иду мимо. К автобусу.

— Животик больше не болит? — Наклоняюсь к дочери, помогая ей застегнуть курточку.

— Нет, мама, не болит.

— Хорошо.

— Мама, я хочу сама лифт вызвать. Я вперёд побегу, ладно?

И, не дождавшись ответа, дочка открывает дверь и исчезает в подъезде. А я остаюсь со своей матерью наедине.

— Как там наш новоиспечённый папаша поживает? — Завязывает мама платок на шее.

Пожимаю плечами. Я сказала ей, что Иван всё выложил и Султанов теперь в курсе. Всё это странно влияет на моё состояние. Я как будто в тумане.

— Он поменял мне стол и стул в кабинете. Коллеги интересуются, за что мне такая честь.

— О как. Старается.

— Совесть мучает.

— Пусть мучается. Так ли мы мучились, когда он тебя в загсе…

— Ладно, мам, — перебиваю, совсем не хочется снова по старой мозоли. — Я тебя прошу. У меня сегдня генеральный прогон. Меньше всего на свете я хочу обсуждать Султанова, — поморщившись.

Хотя неосознанно я всё время о нем думаю. А ещё он мне снится.

Мама забирает Алёнку, и вместе они идут в садик, а я направляюсь к школе. Полдня на работе проходят совсем как раньше, в досултановские времена. Я с азартом разучиваю с ребятами номер. Разгребаю текущие дела и почти не чувствую той боли, что в последнее время поселилась в моей груди на постоянной основе. После обеда я вспоминаю о том, что мне нужно обсудить кое-что с Валей. А телефон у меня совсем сломался. Недавно я уронила его и разбила экран, а теперь, похоже, он полностью сдох и надо его менять. В общем, топаю к коллеге ножками.

Поднимаясь по лестнице, замечаю, что меня обгоняет высокая стройная девушка. Со спины я не сразу узнаю её, думаю, чья-то мама, а когда она разворачивается, пересекая передо мной лестничную площадку, понимаю, что это директорский вареник.

Она идёт к нему.

И вроде бы надо радоваться, что он наконец-то оставит нас с Алёной в покое. Вдруг они поженятся! Но почему-то её приход раздражает. Устроили тут дом терпимости.

Самое неприятное: для того, чтобы попасть в класс Валентины, мне придётся пройти мимо учительской и кабинета директора.

— Я же просил не приходить ко мне на работу, Владислава, — слышу раздражённый директорский баритон.

Он несколько раз громко вздыхает. Снова открытая дверь. Опять нет секретарши, зато воинственный Султанов во всей красе. И я притормаживаю, не иду дальше. Хотя должна. Непонятно только — зачем мне это? И почему так отчаянно лупит сердце?

Думаю, это обычное женское любопытство. Точно! Это просто любопытство. Мне интересно, женится ли наш шеф. Вот и всё.

— Маратик, ну что мне делать? Ты как сюда пришёл на работу, так забыл обо мне. На звонки не отвечаешь. Не приезжаешь. Я соскучилась.

Тишина. Сейчас он назначит ей свидание. Скажет, что приедет после работы. И это нормально, они же пара. А мне нужна Валентина.

— Слушай, — опять вздыхает шеф, и я даже дышать перестаю, хотя подслушивать плохо и вообще неприлично, — хотел сделать это иначе, но как уж вышло. Владислава, нам надо притормозить. Ты замечательная. Всё у тебя будет хорошо, но у меня сейчас тяжёлый период в жизни.

Вздрагиваю от того, как громко смеётся Владислава.

— Ты бросаешь меня, что ли? Меня? Это какая-то параллельная реальность. Меня, молодую и красивую, бросает директор музыкальной школы?! Ты кем себя возомнил, Султанов? Ты забыл, на сколько я тебя моложе? Да ты держаться меня должен!

Нахмурившись, мысленно заступаюсь за него. Всё-таки он привлекательный, умный и довольно обеспеченный. И у загса её не бросал. К тому же мы сверстники, и получается, что и я тоже старая. Что-то меня аж подкидывает от всего происходящего.

— Да, бросаю. Потому что…

Я по-прежнему никуда не иду. Стою в коридоре и тупо подслушиваю. Вот на фиг мне это? Это же неприлично, а я педагог. И ладошки почему-то потеют.

— Потому что что?

— Потому что у меня пропал интерес.

— К женщинам, что ли? — рассмеявшись ещё громче.

— Нет, к тебе.

Из-за угла выруливает секретарша, и я вынуждена резко стартовать с места. И было бы отлично, если бы мои каблуки не стучали так громко. Получилось, что был звук, потом прервался, потом снова начался. Позорище. Как там говорят мои ученики? Спалилась!

Иду к кабинету Валентины, дёргаю ручку и жутко расстраиваюсь, потому что её не оказывается на месте. Так бы я могла спрятаться у неё в классе. И при ней он бы не смог сказать того, что говорит, ничего не стесняясь:

— Подслушивали, Виолетта Валерьевна? — Дёргаюсь, услышав голос директора, пойманная с поличным.

Сердце, подпрыгнув, вздрагивает и частит резкими толчками.

— Боже упаси, зачем мне это?

А у самой жилка на шее аж разрывается, так пульсирует. И глаза бегают, стараясь не смотреть в его. Почему я так волнуюсь от услышанного? Он ведь сволочь. И недостоин даже моего мизинца!

— Возможно, вы подслушивали потому, что вам интересно узнать, как обстоят дела у нас с Владиславой?

От его вопроса и упорного, пронизывающего взгляда некоторое время я ощущаю лишь стук своего бешено бьющегося сердца и гул крови в висках.

— Или кому-то пора перестать всё делать у секретарского стола и орать в проходе, — всё, на что меня хватает.

Тупая отговорка, но что делать, если от того, как он смотрит, ненависть — а я уверена, что это именно она — мурашками сползает по позвоночнику.

— Я бросил её прямо сейчас, так как узнал вас по шагам, Виолетта. Хотел, чтобы вы это услышали, и данный вопрос для нас был закрыт.

«Для нас!» С ума сошёл, что ли? Башкой ударился?

Щёки покрываются алыми пятнами.

— Ну бросать женщин вы умеете, мне ли не знать. Какой вы всё-таки молодец! А теперь, как директор, вы можете выписать себе грамоту.

— Я сделал это ради вас с дочерью, — и без стеснения пожирает меня глазами.

Непроизвольно отступаю назад. Дрожу от ощущения, что бегу через горящую комнату, чувствую, что кожа полыхает.

Новое знание о дочери как будто развязало ему руки. Я честно полагала, что его будет мучить совесть и он познакомится с Алёной, при этом предпочтёт как можно меньше общаться со мной. Но всё происходит совсем иначе. Директор прёт как танк, загоняя меня в угол. Куда же делась Валентина? У её кабинета слишком душно.

Некоторые вещи нельзя изменить. Например, что бы ни случилось между нами, этот козел по-прежнему привлекает меня физически, одним своим присутствием скручивая низ живота. Это что-то в нём самом. Нечто сексуальное, что нельзя объяснить простыми словами.

И прямо сейчас, когда мы сверлим взглядом друг друга, в этом пустом коридоре происходит какая-то новая стадия развития ненависти между нами. И она, кажется, называется пленением. Ибо я чётко чувствую страстное влечение, которое начинает господствовать над моей женской волей, призывая душу к позорному грехопадению.

Но я скорее утоплюсь в раковине на первом этаже школы, чем он об этом узнает.

— Я хочу познакомиться с дочерью. — Поднимает руку шеф, и неожиданно нежно касается моей щеки.

Это место вспыхивает жаром. И всё тело моментально реагирует.

Трезвею. До меня молниеносно доходит, что я, видно, чокнулась. Со всей силы бью его по ладони, вынуждая отдёрнуть руку.

— Теперь придётся обработать лицо антисептиком! Моя дочь не нуждается в сомнительных знакомствах. А вы, Марат Русланович, займитесь наконец-то организацией административно-хозяйственной деятельности нашего учреждения. В санитарном узле на втором этаже туалетной бумаги нет уже целую неделю.

Пытаюсь гордо удалиться, но он ловит меня за локоть и прислоняется к уху, обжигая горячим дыханием. Его близость мешает думать.

— Я куплю вам вагон туалетной бумаги, Виолетта Валерьевна. А ещё дети имеют право на общение с обоими родителями. И я не отступлюсь. Я виноват. Я не спорю. Но я добьюсь своего.

— Туалетная бумага — это не то, чем можно завоевать доверие. Поищите в интернете. И отпустите мою руку.

— Хорошо. — Разжимает пальцы, но всё равно находится слишком близко, так, что я чувствую его терпкий мужской запах. — Только сразу после репетиции никуда не уходите. Мы вместе поедем в компанию «Мастерпьяно».

— Вы обалдели, Марат Русланович? Опять двадцать пять. Мы уже посетили одно совместное мероприятие после работы. С меня хватит.

И, несмотря на то что я фыркаю, он всё равно смотрит на меня как на сладкое мороженое. От этого бросает то в жар, то холод. Я помню былые обиды, но внутри что-то предательски само собой трепещет.

— Пианино — сложный инструмент, Виолетта Валерьевна, — не скрываясь, прогуливается по моей фигуре властным взглядом. — Если долго на нем не играть, то он расстроится. А настройка — процесс отнюдь не простой, требующий высокой квалификации. Что мы имеем? У вас стопроцентный слух. А я ваш шеф. Могу таскать вас куда угодно. И пользоваться своим служебным положением тоже могу. Что же касается места, куда мы отправимся, — там работают настоящие профессионалы, которые осуществляют настройку инструмента в соответствии с музыкальными законами. Нам нужен новый настройщик!

— Вы… вы… У меня просто слов нет! Вы издеваетесь? Зачем вы уволили Родиона?

— А вам и не нужны слова, вам нужно слушать меня и настройщика. Возражения не принимаются. Это приказ.

Вот что делать? Такая дурацкая ситуация. Если бы моим директором был кто-то другой, разве пришло бы мне в голову спорить с его решением? Конечно, нет. Встала бы и пошла. Но стоит мне отказаться, и он решит, что я боюсь.

Мне, само собой разумеется, крайне неприятно его общество. Но, если так подумать, я простой педагог, а он руководить крупного образовательного учреждения. И я обязана ему подчиняться.

И тут до меня доходит. Валентина же тоже обладает идеальным слухом. А если она придет к нему в последний момент и скажет, что мне стало плохо, то он будет вынужден поехать с ней вместо меня.

Поэтому ближе к назначенному времени я, согнувшись пополам, снова ползу к кабинету Валентины.

Она охает, ахает, предлагает мне таблетки и просит обратиться в медпункт.

Мне ужасно стыдно, и я вполне наверняка сгорю в аду. Но ад будет на земле, если я начну разъезжать с директором в его машине. Валя настоящая подруга и, пожалев меня, естественно соглашается. Она звонит мужу, сообщает, что должна задержаться по работе. Я собираю вещи и тихонько спускаюсь по задней лестнице. Там, около кабинета завхоза, находится второй пожарный выход.

Оглядываюсь. Вроде никого нет. Неужели выгорело? Ох. Аж подпрыгиваю от радости, напевая веселую песню из разучиваемых нами в классе, и, открыв дверь на улицу, натыкаюсь на Султанова, что прямо передо мной повис на косяке и смотрит демоном.

— Это что ещё такое?

— В смысле?! — Хватаюсь за живот, сморщившись.

— В коромысле. Не ломайте комедию, Виолетта Валерьевна, вы только что громко пели о любви. Вы думаете, я совсем идиот?

— Я ничего не думаю. Я пытаюсь найти медицинскую помощь. А песня — она, как известно, строить и жить помогает.

Он прищуривается. А я разгибаюсь, сжав губы и закатив глаза.

— Зачем вам именно я, а? Ну возьмите Валентину.

— Не хочу Валентину. Хочу вас.

Я понимаю, что он говорит о работе. И вообще имел в виду совсем не это, и я его ненавижу из последних сил… Но он явно сменил курс наших отношений, и мне это не нравится. Кем он себя возомнил? Он меня бросил, уничтожил, обидел, он… Список можно продолжать бесконечно. Встречаюсь с ним глазами, стараюсь держаться как можно безучастнее, но это не помогает, от его слов я краснею до корней волос и чувствую, как всё тело обдает жаром.

Вот же гадство!

— За такие разговоры можно и в тюрьму попасть. Это… как его! Харассмент!

Я практически топаю ногой от негодования.

— Я просто прошу вас выбрать настройщика для нашей школы, а вы надумываете невесть что и прячетесь!

Плохо врёт Марат Русланович. А ещё между нами опять начала образовываться связь, я её чувствую. И надо скорее её рвать, чтобы не оказаться мягкотелой дурой, которая простила мужику то, что прощать ни при каких обстоятельствах нельзя.

— Я плохо себя почувствовала и решила поменяться с Валентиной.

Он слегка меняет позу, скрещивая руки на груди, но всё равно не даёт пройти.

— Раз вы плохо себя чувствуете, я отвезу вас в больницу.

— Не надо меня в больницу!

— А куда надо? — улыбается директор.

Он смотрит на часы. Потом на меня.

— Вам кажется забавным удерживать своих подчиненных в коридоре силой?

— Мы просто опаздываем.

— С Валентиной вы бы успели, Марат Русланович.

— Валентина уже дома спит. Ну же, хватит прикидываться ветошью, не заставляйте меня тащить вас волоком. Это увидят другие учителя и начнутся разговоры. Помните, как плохо было Ульяне Сергеевне, когда поползли все эти сплетни..

Вздохнув, прохожу мимо него, направляясь к стоянке.

— Не пойму, это абьюз или шантаж?!

— Ну и словечки у вас, Виолетта Валерьевна, это вы из телевизора набрались?

— В любовных романах начиталась! Знаете, просвещаюсь на досуге, как не стать жертвой предающего тела.

Так, перекидываясь колкими фразами, мы незаметно доходим до директорской машины, и он открывает для меня дверь. А дальше я замираю, потому что в нос бьёт резкий аромат цветов, так бывает, когда зайдешь в цветочный магазин. На переднем сиденье сразу три букета, а заднее просто забито цветами до верха.

— Что это значит, господин директор?

Он переходит на сладострастный шепот:

— Я не знал, какие вы теперь любите, Виолетта Валерьевна.

Шокированно оглядываюсь на него.

— Поэтому очистили свежие могилы?

— Я купил их для тебя.

Он стоит прямо за моей спиной. Мне это не нравится. Связь окутывает нас сладострастной паутиной. Рядом с ним я всегда себя чувствовала желанной, беззащитной, красивой жнщиной. А потом он сошёл с ума от ревности и бросил меня у загса! А вдруг ему нечто подобное снова взбредёт в голову? Зачем связываться с подобным человеком?

Я хочу сбежать. Боль никуда не делась. И я даже не догадываюсь, зачем он это делает!

— Я, конечно, всё понимаю и очень извиняюсь, но с какой целью вы это устроили? Париться розами больно, Марат Русланович. Подметать неудобно. Зачем вы это купили?

Он всё ещё придерживает дверь. А я по-хозяйски сгребаю цветы с переднего сиденья, переваливаю на заднее, деловито сажусь и поправляю юбку. Пристёгиваюсь с невозмутимым видом, хоть и голова немного кружится.

— Потому что я не знаю, как к тебе подступиться, — произносит директор вкрадчивым многозначительным шепотом и аккуратно закрывает мою дверь.

Признаётся, что его ко мне тянет. Если это ради дочки, то хватило бы общения с дочкой. Меня-то зачем в пропасть тянуть?

Гордо смотрю вперёд. И очень надеюсь, что не секретарша покупала мне все эти букеты. А он сам. Иначе пойдут разговоры. Стараюсь на чём-нибудь сконцентрироваться. Рассматриваю приборную панель. Делаю вид, что это не меня сейчас завалили цветами. Внутри вспыхивает. Но, как известно, чем быстрее потухнет пожар, тем скорее начнется разборка завалов. Директор садится за руль, а у меня опять шкалит пульс. Уговариваю себя успокоиться.

— Ко мне не надо подступаться, Марат Русланович, я вам не новый параграф в учебнике. Я еду выбирать настройщика. И на этом всё. Давайте заедем в магазин и вернём цветы обратно. Жалко ваших денег. 

Он молчит. Потом резко отвечает:

— Просто выкинем, и всё.

Обиделся, видимо. И дальше мы оба не произносим не слова. Он паркуется у мусорных баков возле какой-то хрущёвки. А мне не по себе, аж внутри всё сжимается. Такую красоту — и в урну. Он открывает заднюю дверь и начинает выкидывать.

— Вот мне интересно. Вы решили мне всё это подарить. А как вы продумывали этот момент, господин директор? По-вашему, моему мужчине понравилось бы, если бы я притащила домой сразу кучу букетов? Вот эту гору цветов?

— Кому-кому? — Султанов зло швыряет цветы в контейнер.

— Родиону, конечно, кому же ещё?

Не могу на это смотреть, мне аж физически больно.

— Ах, этому. Я про него и забыл совсем.

И ещё несколько букетов с шелестом летят в бак.

— Ладно! Достаточно!

— Вы о чём, Виолетта Валерьевна? — хватает ещё парочку.

— Прекратите. Я их заберу! Я не могу, мне жалко!

— Хорошо, — улыбается директор и снова садится за руль.

Ну и характер.

— Мне нужно, чтобы цветы стояли у вас с Алёной дома.

Кивнув, потираю виски. Шантажист и самодур. Но ведь меня в нём всегда это и привлекало.

— А ещё я хочу, чтобы ты понимала, Виолетта…

— Валерьевна, — поправляю босса. — Вы понимали.

Как-то грустно смеётся. Опять едем. Проезжаем один квартал, затем другой.

— Валерьевна, хорошо. — Босс паркуется возле той самой организации с музыкальным названием, поворачивается ко мне, волнуется. — Я много думал о том, что произошло, и я готов выслушать тебя и быть рядом. Понимаю, что это невозможно забыть, но я не против выразить сочувствие и тысячу раз попросить у тебя прощения. Именно поэтому я хочу, чтобы Алёна узнала меня, предлагаю исправить ситуацию или решить, как избежать её повторения. Я готов на любую твою реакцию. Потому что я уверен: чувства между нами, несмотря на то что произошло, никуда не делись. Они живы.

И заглядывает мне в глаза, хватает в руки ладонь, целует костяшки и выглядит крайне взволнованным. У меня отпадает челюсть. Я вытягиваю ладошку из его пальцев, отодвигаюсь. И, несмотря на внутреннюю дрожь, продолжаю бороться! Я боюсь его. Вот так, очень просто.

Открываю дверь и просто вываливаюсь из машины. Он, конечно, меня волнует как мужик, и от его взгляда вполне можно впасть в кому, уверена, ни одна представительница прекрасного пола не смогла бы устоять перед этими глазами, горящими притягательным и очень жарким светом любовного влечения и чисто мужского интереса.

Но я никогда не прощу ему того, что он сделал. Пусть даже не надеется.

— Марат Русланович, вы, главное, успокойтесь. Потому что, когда человек переживает вот такое возбуждение и сильные эмоции, у него начинается бурная моторика кишечника, провоцирующая диарею на ровном месте. А нам с вами это ни к чему. Нас ждут великие дела. Настройщика надо искать для наших расстроенных пианино.

Хлопаю дверью и иду к зданию.

Захожу в контору, названную шефом, сажусь на диван в холле. Жду. Но проходит пять минут, десять. А его всё нет. Уехал он, что ли?

Приоткрываю дверь. Шеф по-прежнему сидит за рулём.

Стучу ему в окно. Стекло медленно опускается.

— Марат Русланович, вас что, эпоксидной смолой залили? Почему вы сидите и не двигаетесь? Я думала, нам нужен настройщик!

— Я пытаюсь быть милым. И не вступать в конфликт. Но ваши шутки про туалет уже порядком надоели. Поэтому я сижу и жду, когда пройдёт волна гнева, чтобы не сорваться. Дабы не ввязаться в очередную перепалку.

Рассмеявшись, присаживаюсь на капот. Разглядываю ногти. Жду. Иногда поворачиваюсь и смотрю на него сквозь лобовое стекло.

— И долго это будет продолжаться? Мне домой надо, к дочери.

— Так. — Он открывает дверь и выходит наружу. — Давайте договоримся, Виолетта Валерьевна, что вы будете себя вести нормально. Я к вам с открытой душой, можно сказать, с открытым забралом, а вы мне про болезни кишечника. Нехорошо получается.

Прижимаю кулачок ко рту и, глядя ему в глаза, пытаюсь сдержать смех.

— Слушайте, Марат Русланович, у меня есть подруга. Она психиатр. Блогерного типа, естественно, без образования, училась на чужих постах, как сейчас модно, но народу рекламой нагнала массу. Так вот я вас познакомлю. Не беспокойтесь. Она вам назначат онлайн-психотерапию. Уроки управления гневом раз в неделю. И вы перестанете обижаться на мои шутки.

Уже не скрываясь, потешаюсь над ним. Большие чёрные глаза директора кажутся чистыми, как небо над головой, а от всей его крупной мужской фигуры исходит какая-то удивительная энергия, словно внутри горит огонёк. Но ключевое слово здесь — кажется, и мне ли не знать, что, несмотря на всю эту внутреннюю дрожь, которую он во мне вызывает, Марат очень хорошо умеет даже не втыкать, а с размаху кидать нож в спину.

— Смешно вам, да? — хмурится шеф. — Человек вам серьёзные вещи говорит, пытается как-то наладить отношения, а вы ему про диарею? — Обходит он автомобиль.

— Ну не смешнее, чем было вам в загсе семь лет назад, — нарочно порчу момент.

Ибо не фиг. Слишком весело у нас тут стало.

Мы оба замолкаем. Тяжело выдохнув, Султанов хрипит:

— Что мне сделать, чтобы вы забыли это?

Задумавшись, снова становлюсь жестокой.

— Ничего. Вы не способны сделать ничего такого, Марат Русланович, что могло бы перекрыть события семилетней давности. Поэтому расслабьте булки и пойдёмте уже настройщика выбирать.

Ему не нравятся мои слова. Он опять слишком близко. Оборачиваюсь, практически натыкаясь на его жёсткий взор. Мой личный монстр буравит меня взглядом, дыры его ноздрей жадно втягивают мой запах. На парфюм я денег никогда не жалела, уверена, он его чувствует.

— Как вы с директором разговариваете? — Пропускает меня в дверь, глубоко вздохнув и буквально раздевая глазами.

Надо заканчивать эти гляделки, а то они мне лёд топят и чувство юмора притупляют.

Султанов обращается к администраторше, которая, увидев его, чуть не падает в обморок. Подхожу к доске почёта, рассматриваю фотографии, боковым зрением наблюдаю за тем, как девушка из штанов вылезает, стараясь угодить Султанову.

— Я выбрала, — тычу пальцем в фотографию на стене, когда он, плюнув на работницу этой чудной конторы, подходит ко мне. — Вот этого пусть нам выпишут.

Директор щурится, разглядывая молодого симпатичного парня, сияющего белоснежной улыбкой.

— Нет. Этот не пойдёт.

— Это ещё почему?

— Сразу видно, что он не профессионал. И только испортит все наши пианино.

— Ой, дайте догадаюсь, Марат Могущественный, нашим пианино лучше всего будет под тонкими сухими пальцами Глафиры Никитичны сорок восьмого года рождения, — тычу в нужное фото.

— Ну да, она вроде ничего, — соглашается, кивая.

— Да, сразу видно, — кривляю директора, — человек опытный. Ещё клавесин настраивала.

Директор ухмыляется.

— Как вам не стыдно, Виолетта Валерьевна? На нас все смотрят, а вы высмеиваете контингент местных работников.

— А вы у нас прямо белый и пушистый! — Он ещё мне замечания делает!

Психую. — Не мне вам рассказывать про стыд.

Между нами опять подгорает.

— Слушайте, — по-плохому заводится директор, при этом зачем-то кладет руку мне на талию и наклоняется к ушной раковине, обдаёт жаром, пускает мурашки по позвоночнику. — Как у вас вообще отношения с Родионом-то сложились? Он вас стопроцентно слушается, да? Вот вы ему сказали сидеть, и он сидит и не двигается, пока вы ему своё пианино не разрешите настраивать? И только тогда он достаёт свой дохленький камертон?!

Охаю, в очередной раз обалдев от его наглости.

— Извините, пожалуйста, директор готов вас принять у себя в кабинете, — кашляет кто-то за нашими спинами, стараясь привлечь внимание.

Но мы не реагируем. Мы снова сели на своего любимого огненного коня, и сейчас для нас существуем только мы двое. И мы должны доругаться как следует, до точки! Иначе это будем уже не мы! Какое он имеет право трогать мои отношения с Родионом? Кто он вообще такой? Семеносец, сделавший мне дочку? Так это сто лет назад было и давно поросло травой!

— Уберите клешню с моей талии! — Разворачиваюсь к шефу, но, вместо того чтобы послушаться и отпустить меня, он тянет к себе ещё сильнее, в итоге мы оказываемся лицом к лицу. Марат фактически нависает надо мной и скалится как дикий голодный зверь.

— И не подумаю!

— Немедленно!

— Родионом своим тряпочным командуйте, Виолетта Валерьевна! А я буду делать, что захочу!

— И что же вы такое хотите?! — визгливо вылетает из моего рта быстрее, чем я понимаю, какую глупость совершаю.

— Вот это!

Директор ненасытно осматривает моё лицо. Наклоняется!

А дальше алчно, без зазрения совести впивается в мои губы. 

Столько лет прошло, а её вкус не поменялся. Такой же живой и ягодный. Надо же. Такое странное ощущение. Как будто таскался по разным городам мира, ездил туда-сюда, а потом вдруг вернулся и понял: я дома!

Только понял я это не сейчас, когда дошёл до того, что решился целовать её силой, а когда увидел её случайно на улице, взглянул ей в глаза и… напросился сюда на работу. Я все семь лет о ней помнил, но эта встреча уверила меня окончательно. Вызвался в эту школу директором и сделал всё, чтобы именно мне досталась эта работа.

Да, именно так. У моего начальства были совсем другие планы, но я как ненормальный пёр напролом, чтобы быть как можно ближе к ней.

Я знал, что она давно живёт своей жизнью и что фактически, поверив Ивану, я сам всё просрал. Да и я пытался жить сам по себе. Но как же тяжело, практически невозможно делать вид, будто всё у тебя хорошо, когда всерьёз уверен, что любимая тебе изменила.

А ещё я продолжал её хотеть. Даже находясь далеко, даже спустя годы. Она за столько лет должна была стать чем-то в прошедшем времени, но этого не случилось.

Знать, что хочешь ту, что тебе изменила и родила от твоего друга, — это жалкое ощущение. Боль точила.

Но понять, что у тебя растёт родная дочь и ты всё пропустил, потому что тебя просто ослепила ревность и ударила в глову тупорылая гордость, — это ещё хуже.

Я специально цеплялся к ней, вызывал к себе, устраивал бесконечные педсоветы, выбивал словами эмоции, чтобы увериться в том, что она всё ещё чувствует ко мне так же много, как и я к ней.

Но чем больше я с ней общался, пререкался, ругался и смотрел в глаза, тем больше и жарче внутри разрасталось зарево. Мне уже стало плевать на Ивана.

Ну и хрен с ней, с этой изменой, думал я, главное, что она самая потрясающая, интересная и желанная из всех живущих женщин. Разве способна Владислава так со мной разговаривать? Разве может она будоражить настолько, чтобы я при одном её взгляде аж задыхался от самых разных чувств.

А потом Иван сказал, что дочка моя. И всё! Обалдеть! У меня дочь! Моя родная, настоящая, похожая на мою маму дочь. И это как радуга через всё небо! Сердце аж распирает от предвкушения. Думал об этом, но не хотел даже надеяться.

Понятное дело, что нельзя меня прощать. Никто бы не простил. Я сам бы себя не простил за то, что сотворил. Но разве можно винить человека за бешеную любовь, сумасшедшую ревность, за чувство собственничества, дошедшее до маразма?!

Ей просто нужно было мне помочь, остановить, опровергнуть эту чушь, в конце концов! А не топить своими признанием.

И пусть говорят, что время лечит. Ни хрена оно не помогает.

Вот я, например, здоровым себя совершенно не чувствую. Болен ею по самое не балуй.

Продолжаю целовать, будто ждал этого всю жизнь. Хотя почему будто? Так оно и было. И всё-таки какой же сладкий ягодный вкус…

А дальше я ожидаемо получаю по морде. Сильно. Один удар, второй, третий! Аж звон в ушах стоит.

— Хватит! Я понял!

У моей сладкой Ви тяжёлая рука. Будет смешно, если останется синяк, тогда придётся соврать коллегам, что я врезался в полочку над директорским столом.

— Вы… вы… вы! Вы что, Марат Русланович, припадочный?! Или какие-то запрещённые вещества употребляете прямо на работе? Мало того, что это гнусно, потому что я чужая женщина! Подло, потому что вы отвратительный предатель! И вообще совершенно точно очень-очень неприятно! Так на нас же еще и люди смотрят. Директор, называется!

Ловлю её дикий возмущённый взгляд. И снова понимаю, как же тяжело общаться на вы, когда хочется любить и трахать. И не надо меня осуждать, у мужчин это очень даже связано.

— Я вас засужу! — она так сильно кричит, что хочется поцеловать ее снова. На этот раз для того, чтоб от децибел не лопнули наши головы. А что? Профилактика взрыва мозга, доброе дело. — Я вам такое устрою, что вы век не отмоетесь!

Наверное, в этом и есть соль наших отношений. Вот эти наши зубодробительные ссоры, без которых и жизнь-то не жизнь.

— Ещё скажите, что вам, Виолетта Валерьевна, не понравилось. Вы закрыли глаза и стонали мне в рот, — поддеваю её, с урчанием довольного кота ожидая остроумного ответа, чтобы увериться в тысячный раз, что она самая умная.

Мы всегда так общались. С огоньком. Поддевали друг друга в шутку, играли в слова. И раньше я не понимал, насколько это ценно. Я теперь получаю необъяснимое, практически извращенное удовольствие.

Но пора вспомнить о работе. Девушка, которая нас сопровождает, красная как рак. Я невозмутимо поднимаюсь вслед за ней по лестнице, делаю вид, что я это не я и хата не моя. Она наверняка в шоке от моего поведения.

А что мне делать? Если мы с этой барышней-хормейстером берега попутали и никак не можем причалить к друг другу.

— Понравилось?! — Стучит рядом со мной каблуками Виола, периодически догоняя. — Мне было мерзко и отвратительно.

Она могла бы уйти. Я ж её силой не держу. Приказал — да, но уволить всё равно не могу. Да и не стану. Куда я без неё?

А ещё мне надо как-то собраться с духом и с дочерью познакомиться. Потому что грудину аж рвёт от чувств. У меня детей никогда не было. Я не знаю, что это такое, но с тех пор, как открылась правда, не могу успокоить пульс. Он всё время шарашит за сотню.

Виолетта идёт за мной, и от неё меня тоже шарашит…

— Раз мерзко, значит надо и вправду подавать в суд. Нанимать адвоката и разбираться со мной как можно быстрее.

— Вам это кажется забавным, Марат Русланович? И часто вы хватаете своих подчинённых, присосавшись к их рту?

— Честно? — оборачиваюсь и, улыбнувшись, заглядываю ей в глаза. — Первый раз. Это всё вы.

Мы поговорили с директором и, приземлившись за большим столом, внимаем двум ведущим настройщикам данного заведения. Виолетта с интересом обсуждает с ними дела. Очень старается, полагаю, ей стыдно за мою грязную выходку в холле. И она изо всех сил строит из себя опытного специалиста, чтобы как-то скрасить впечатление о нас. Смотрит на мастеров не отрываясь, а я сверлю взглядом её шикарный профиль.

— Уважаемая Виолетта Валерьевна. Любое «старенькое» пианино даст сто очков вперёд «новенькому» по качеству звучания! — разливается соловьём мужик в сером костюме и улыбается.

Он представлялся, но я забыл его имя. И не соображу, зачем так скалиться во время работы?

— Понимаю, — нежно отвечает ему Виола.

Вот бы она со мной так разговаривала, с придыханием. Но меня она мечтает сжечь на костре, как непокорного еретика в эпоху Возрождения.

— Говорю это вам, как опытный настройщик! — я слышу «любовник», но это у меня после волшебного поцелуя крыша едет. — На мусорке место не старичкам, изготовленным ещё при советской власти, а мозгам некоторых особо компетентных «знатоков»! Я имею в виду не вас, конечно же, а тех, кто считает, что цифровые музыкальные инструменты полностью заменят живой звук.

Навязчивый мужик поднимается и ведёт нас к пианино. Мы вынуждены идти.

— Вот смотрите. При настройке пианино за основу принимается тон ноты ля. — Лупит по клавише, заставляя вздрогнуть и отвлекая от разглядывая моей хоровички. — Частота её звучания больше четырехсот герц. Частота ноты каждой следующей октавы возрастает логарифмически.

Мне кажется, или он много выпендривается? Неужели и этот заметил, что Виолетта самая красивая женщина на земле и у неё нет кольца на пальце? Впрочем, тогда ему не жить. Настроит все инструменты в школе — и скатертью дорога.

— То есть удваивается по сравнению с показателями предыдущей октавы…

Я стою рядом с Виолой, а она периодически оборачивается, продолжая ругаться со мной шёпотом. Пока этот кент громко давит на клавиши.

— Какой стыд! Про нас же всё педагогическое сообщество будет теперь шушукаться. А что, если эта информация дойдёт до Родиона?

— Ой-ой, какой кошмар, что делать-то? Что делать?! — с безразличным лицом скрещиваю руки на груди и приподнимаю правую бровь. — Может переедем на Камчатку? Это, между прочим, шикарное место жительства: чистая вода, воздух, отсутствие технических предприятий. Немалое значение имеет наличие громадного океана, окружающего полуостров. И там не будет Родиона.

— Зато рядом с Камчаткой есть Магадан — думаю, вам там самое место! — она уже просто шипит на меня, как красивая ловкая змейка, выползшая из укрытия. — Я искренне недоумеваю: за что вас уважают в министерстве? Вы… вы же клоун! — Она очень забавная и милая, и я как дурак рядом с ней. — Они решат, что мы какие-то проституты!

Сжимаю губы, едва сдерживаю подкатывающий к горлу смех.

— Это древнейшая профессия, — стараюсь тихо-тихо, — и к нам с вами она отношения не имеет. Или кто из нас кому платит, Виолетта Валерьевна?

— Вы мне!

— Ну это всё равно не то! — снова сжимаю губы, ухмыляясь.

— Мне интересно, Марат Русланович, как вы потом на другую работу устроитесь? Вас же не возьмут за аморальность! Весь город будет вспоминать, как вы набросились на хоровичку.

Я выше её ростом, и с этого ракурса замечательно рассматривать чудное художественное плетение её волос, которое прихвачено на макушке, открывая шею. А ещё, если стоять так близко и опустить взгляд в расстёгнутые пуговки рубашки, то видна фантастически красивая ложбинка груди. Она всё такая же прелесть. Годы её ни капли не испортили, даже наоборот, Виолетта как будто наполнилась женственностью и сделалалась ещё лучше. Зря я коснулся её языка своим. Теперь даже думать не могу. Мозги просто скисли.

— А я на другую работу не собираюсь. Меня в моей всё устраивает.

Виолетта замечает, куда я смотрю, и быстро застегивает верхнюю пуговку. Глядит волком.

— Я расскажу о ваших намеках Родиону, и он надаёт вам по щам. Он мой мужчина и заступится!

— Опять очень страшно. Поцелуй — это не намек.

— Он вас разорвет!

— В последний раз, когда вы обо мне рассказали, он быстренько ретировался, и вы переругались вплоть до расставания.

Мы как два померанских шпица. Тяф-тяф! Тяф-тяф!

— Мы не расстались, и даже не надейтесь.

— Извините, вам неинтересно? — Серый пиджак явно устал от нас и нашего шёпота.

Прочистив горло, делаю суровое выражение лица. Стыд и срам, конечно, но что поделать, если я пытаюсь вернуть свою женщину.

— Нам очень интересно. Извините.

Виолетта закатывает глаза. А я хочу ещё раз поцеловать её. Так же нагло и горячо, играя с кончиком её языка и наслаждаясь мягкостью сочных губ.

— Давайте выберем этого замечательного господина и вернёмся в машину, — громко предлагаю я.

— Первого попавшегося? — злым шёпотом отвечает мне Виолетта. — Что эти люди подумают о нас? Что мы совершенно некомпетентны?

— Хуже, чем они думают о нас сейчас, уже не подумают, — ухмыляюсь я.

— И кто в этом виноват?

Настройщик громко тарабанит по клавишам, поднимает крышку, демонстрирует струны. А я соглашаюсь на любые условия, лишь бы с ней.

— Не понимаю, зачем вы меня взяли, — бурчит Виолетта, когда, выбрав «серого», мы выходим на улицу и я усаживаю её в авто. — Всё равно схватили первого же, кого нам предложили.

Я обхожу автомобиль и сажусь за руль. Рядом с ней. Нас снова обдаёт ароматом цветов.

— Буду честен: я хотел побыть с вами наедине, Виолетта Валерьевна. Я думаю, нам подойдет любой из их работников. Это хорошая организация.

— Побыли? — вздыхает, как будто всё это ей очень в тягость. — А теперь отвезите меня к остановке. Мне срочно пора домой!

Она пристегнулась, а я нет. Наглею, тянусь к ней, кладу руку на её щеку, пытаюсь повернуть её лицо к себе. Многозначительно смотрю в глаза.

Однажды мы занимались любовью в машине. Это было так сладко. Я, разместившись на водительском сиденье, перетащил её на себя. Задрал подол до талии и, отодвинув бельё, сразу же проник внутрь. Виола, запрокинув голову, медленно приподнималась и опускалась. Внутри всё горело. Счастье пульсировало под кожей, словно кровь дошла до температуры кипения. Виолетта же перебирала мои волосы и шептала на ухо: «Я люблю тебя!»

Сладко сжимая меня бёдрами, она была похожа на богиню. Её великолепная, идеальная грудь в тонком платье находилась напротив моего лица, и я кусал её сквозь ткань. Её горячие признания и то, как она балдела от того, что мы делали, ни капли ни стерлось из памяти. Наоборот. Очень ярко! И живо! Как сейчас!

Мы любили впитывать друг друга, растягивая наслаждение. И моя женщина была в этот момент настолько красивой и раскрепощённой, что я слеп от наслаждения и счастья.

А потом я всё испортил! Поверив в какой-то бред. Угрызения совести резко хватают за глотку. И уже не смешно из-за настройщика и всего того, что мы опять наговорили друг другу.

В груди ноет и режет. Мне душно от собственной тупости. Я её обожал. Жил ею. Я сходил и схожу по ней с ума.

А ещё у нас дочь. И я не знаю, как она сможет простить меня за то, что я устроил. За то, что не был с ней семь лет, пропустил большую часть её жизни.

— Я скучаю по тебе.

Виоле не нравится.

— Немедленно поехали, Марат Русланович!

Откидывает мою ладонь. Ей как будто и вправду противно. Она снова бьёт. Куда попадёт.

— Прости меня, — выдаю одно за другим. — Давай попробуем начать сначала! Да, я виноват! Но сколько всего хорошего между нами было! Мы же были очень-очень счастливы! Давай попытаемся опять?

— Опять попытаемся выбрать настройщика? — смеётся мне в лицо Виолетта.

Больно. Ей как будто и вправду всё равно.

— Нет. Быть вместе. Ты, я, наша дочь. Помоги мне всё вернуть.

— Не смешите меня, Марат Русланович. Я уже всё с вами попробовала. Мне больше неинтересно. Угомонитесь и ведите машину. Подвезите меня, пожалуйста, до ближайшей остановки, или я пойду сама.

Дёргает ручку двери, но я всё заблокировал.

— Как вы, Виолетта Валерьевна, — помрачнев, завожу мотор, — пойдёте в автобус с таким количеством цветов?

— Я оставлю их здесь.

— Вы обещали поставить их дома. Обещания надо выполнять.

— Вы тоже обещали жениться, а в итоге сбежали из загса, — снова саркастический смех, как будто ей не обидно, а действительно смешно, и она очень рада, что в итоге всё так вышло.

Она молча разглядывает пейзажи за окном. Улыбается. А меня бомбит.

— О, давайте, Виолетта Валерьевна, рассмотрим обратную ситуацию. Вам приносят мои фото с вашей школьной подругой, которая должна быть у нас свидетельницей, и я ору вам в лицо, что спал с ней. Вы бы со мной танцевали свадебный вальс и лепили куклу на капот? Или тут же послали бы на хер?! А? Давайте только честно! Не кривя душой!

— Да что там за фотографии такие были? — опять веселится.

— Не знаю, это у Ивана надо спросить, я их порвал и выкинул. Ваше лицо там было.

— Вот сохранили бы те фотографии, и у нас были бы доказательства вашей тупости, уважаемый господин директор. Ладно, всё. Мне эти разговоры уже оскомину набили, мне надо к дочери и ещё хлеба купить, и с Родионом созвониться.

Последнее бесит.

— Это прям обязательно.

— Безусловно. Если вы теперь одинокий, то я нет. У меня есть мужчина.

Это ранит. Я веду машину, постепенно впадая в какую-то депрессию. Кажется, ей действительно наплевать на наши поцелуи и мои нелепые подкаты. И то, что у меня машина дороже и зарплата выше, её совершенно не впечатляет. У неё же характер. Такие никогда не прощают. Жуткая мысль, что она и вправду искренне обожает Родиона, режет серпом по яйцам. А что я буду делать, если Виолетта действительно любит его и нашла своё?

— Ну что, Марат Русланович, ты большой молодец. Наверху тобой довольны. Прошёл городской фестиваль. — Напротив мой кореш из министерства, который мне, собственно, и помог попасть в нужную школу на место директора. Сидит, жует салат, обсуждает со мной дела. — И оказалось, что в стенах твоей школы готовят огромное количество лауреатов. Только за последний учебный год число участвующих в конкурсах составило аж тридцать человек, и это не включая три детских творческих коллектива. А твой знаменитый хор? Короче, подготовлен целый комплект документов на поощрения Специального фонда Президента по поддержке талантливой молодёжи. Браво!

Я даже не улыбаюсь. Скребу капусту по тарелке.

— Благодарю за положительную оценку.

Приятель поднимает на меня глаза и ржёт.

— Благодарит он. Хоть бы шашлыки в выходные организовал, баньку истопил и меня позвал. Ты у нас парень неженатый и можешь себе позволить выбрать любых гостей любого пола, — подмигивает. — А я — вот, — демонстрирует кольцо. — Только по делу могу отлучиться.

Меньше всего на свете мне сейчас нужна сауна с левыми бабами. Вчера я ездил к садику, куда ходит Алёна, смотрел через забор на то, как она играла с другими детьми, и думал, какой же я идиот. Купил ей игрушку. Но подойти не решился. Хочу, чтобы Виолетта нас познакомила. Иначе я буду выглядеть каким-то маньяком. Да и воспитателям это не понравится. Ещё полицию вызовут. Нет. Так нельзя.

В голове полный раздрай, мысли уже который день беспорядочно скачут с одного на другое. Как всё вернуть? Что для этого сделать?

— Так что, Султанов, организуешь задорный праздник?

Осматриваюсь. Как будто приятель разговаривает не со мной, а с кем-то другим. Всё то же кафе быстрого обслуживания, где я как-то пил водку и просил у неё прощения. Только если раньше мне казалось, что здесь довольно сносно кормят, то теперь борщ кажется кислым и кусок хлеба в горло не лезет.

Все потому, что я привёл сюда друга не просто так. Вышел в обеденный перерыв на улицу и увидел, как Родион ведет её прямо сюда и тут же позвонил приятелю. Позвал на обед и мучаюсь, глядя на то, что она, оказывается, помирилась со своим мужиком и теперь у них один поднос на двоих. Первое время я думал, что она блефует, зная, чего я хочу. Но нет, вот он, Родион, живой-здоровый, с допуском к телу… А она наверняка догадалась, почему я припёрся обедать именно сюда, и всё это лишь тешит её самолюбие.

— Я с Владиславой всё, — говорю другу, а сам гляжу на них исподлобья.

Запускаю ложку в борщ и пытаюсь не думать о том, как они помирились.

Но всё равно эмоции берут верх надо мной, и я сгибаю прибор пополам.

— В смысле?! Кто в здравом уме бросает супермодель?

— Я, — хриплю густым баритоном и запускаю кривую ложку в суп.

Вот что надо делать в таких случаях?! Спрашиваю сам себя.

Стать ей другом? Ведь это тот самый главный смазочный материал, который облегчает проникновение в голову дамы. Только не надо было тогда руки распускать. Поздновато имитировать друга, когда силой запустил язык ей в рот.

Действовать на контрасте?

Только мы с Родионом такие разные, что можно картинки для детского сада делать с примером противоположностей. Ну вот что мне, трусы снять и его заставить, чтобы контраст для Виолетты стал более очевидным?

— Марат, я в шоке просто! Вот мне уже ничего нельзя, и то я пытаюсь. А у тебя все дороги открыты, и ты бросаешь баб, с которыми можно творить чудеса? Радоваться жизни?

Опять не слышу его. Смотрю на Виолетту. Родион сидит ко мне спиной. Я — к ней лицом. Только вот она так активно улыбается, хохочет и ест, что из-за пульсирующей в крови ревности мне хочется закатать обоих в бетон.

Я не могу себе простить! Без меня росла дочь! Мой, возможно, единственный ребёнок!

Не могу забыть того, что посмел отпустить её, что бросил её тогда. И сейчас, когда мои чувства воскресли и бродят вокруг, как герои американского телесериала в жанре постапокалипсиса, я готов просто выть от боли.

Если бы у неё остались чувства, она бы хоть раз взглянула на меня. Ей было бы неловко. Но ей как будто действительно весело. Она же знает, что я пришел сюда ради неё. Но она смеется.

Как там было у придурковатого психолога, которого я, вместо того чтобы спать, читал вчера всю ночь? «Вам ничего не светит, если… она встречает в штыки любую вашу инициативу: отказывается от подарков, отклоняет приглашения и так далее».

А ведь всё совпадает.

От этого хочется метнуться к унитазу.

К моему удивлению, на меня смотрит совсем не Виолетта, у которой скоро рот порвется — так сильно она улыбается. На меня оглядывается Родион. Он оборачивается, зыркает, встаёт, идет мимо, берёт три куска хлеба и по пути обратно таращится уже просто неприлично.

Я тоже пялюсь, сев вполоборота. Внимательно за ним наблюдаю. Чувствую себя малолеткой, школотой, пацаном, который впервые влюбился.

— В общем, верни назад Владиславу, приглашай на шашлык её подружек и не дури мне голову. С кем мне теперь душу отводить? Я, конечно, не собирался изменять жене — так, полюбоваться, — беседует сам с собой приятель.

Он сейчас не в тему. Как инородный элемент.

Мы с Родионом конкретно так переглядываемся. Я крошу хлеб в борщ и мысленно убиваю мужика моей женщины.

А он тем временем равняется с нашим столиком и вдруг смело так наклоняется прямо ко мне:

— С вашей стороны очень некрасиво так себя вести. Возвращайтесь в школу, Марат Русланович, и оставьте нас в покое! — говорит это — и бегом обратно за стол.

А я и так уже на грани. Потому что в голове только одно: если они помирились, то он к ней прикасался. Трогал её!

Меня, как и любое хищное животное, раздражает каждое его движение. А я и так на взводе. И поэтому мельтешение этого осла перед глазами воспринимается мной как угроза.

Он возвращается к Виолетте и своему обеду, а я, наоборот, бросаю кривую ложку и борщ, подрываюсь и иду за ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Марат, ты куда?! — опять потусторонний друг, на него сейчас вообще по фигу.

Я иду туда, куда надо.

— Вы мне что-то сказали, Родион Дмитриевич? — точно так же наклоняюсь к нему и рычу в ухо.

Зол! Не в себе! Я сейчас ему зубы готов пересчитать! Наконец-то Виолетта соизволит взглянуть мне в глаза.

А я продолжаю через губу беседовать с Родионом, который храбро так мне отвечает:

— Я попросил вас оставить нас с Виолеттой в покое. Вы свой шанс упустили. Назад дороги нет. Я усыновлю вашу дочь и женюсь на вашей бывшей женщине.

Ну всё! Он труп! И плевать мне, что тут куча моих подчинённых! Буду полы в коррекционной школе-интернате мыть — плевать.

— Ты что там бурчишь, тощий?

Некрасиво. Тупо. По-детски! Но меня просто разрывает. Усыновит он мою дочь! Женится он на моей женщине! Дегенерат в брюках.

— Мы все понимаем, зачем вы, Марат Русланович, сюда пришли! Но у вас нет шансов! Примите как должное!

— Я сюда пришёл, как и вы, — пообедать! Но вы сами ко мне полезли и…

И тут в разговор встревает Виолетта:

— Фу, Марат Русланович! Замри! Нельзя! — фривольно откидывается она на спинку стула и откровенно смеётся надо мной.

Команду даёт, как бездомному псу.

Смотрю на неё и понимаю, что такого унижения никогда в жизни ещё не испытывал. Я у её ног, а она действительно хочет, чтобы я ушёл. Она с этим Родионом пришла пообедать, и он, увидев меня, просто приревновал и борется за свою женщину. Чего не сделал я семь лет назад. И Виола на самом деле желает, чтобы я ушёл.

Скорей всего, в графе «отец» у моей дочери стоит прочерк, а отчество записано по имени отца Виолетты. И нет у меня на неё никаких прав. У меня вообще нет никаких прав.

И сейчас жалким выгляжу я, а не Родион. Стою в полном ступоре, чувствую, как пересыхает рот и губы. А ещё нудит сердце.

— Марат, мне в офис надо вернуться. — Зачем-то подходит ко мне министерский приятель.

Здоровается с Виолеттой.

Та ему улыбается, кивает в ответ, всё это делает как ни в чем не бывало.

Больно. Так же, наверное, было больно ей, когда я бросил её у загса.

Еле держусь, чтобы не испортить всё окончательно. Не раскидать стулья, не набить рожу Родиону, не опустить его тощей харей в суп. Пытаюсь улыбаться, хоть от муки сводит все конечности сразу. Пальцы рук немеют.

Она издевается надо мной! Она реально, блдь, издевается. Ей хорошо, даже несмотря на то, что я считаю Родиона лохом.

А я возомнил себя супергероем, который поманит её крутой тачкой, мышцами, должностью и брендовыми шмотками — и она тут же прибежит обратно. Но на деле всё иначе…

В ушах гудят несуществующие сирены, и всё летит в пропасть. В её глазах насмешка. И этот безразличный взгляд прожигает в груди не дыру… Нет! Дырищу! Я будто бы теряю воздух и начинаю сам по себе задыхаться.

Сжав челюсть, разворачиваюсь к приятелю.

— Иду, — отвечаю другу не своим, а сиплым голосом космонавта, у которого вышли из строя сразу все системы жизнеобеспечения его крутого исследовательского летательного аппарата.

Неделю спустя я сижу в своем кабинете и разбираюсь с новыми нормами охраны труда и техники безопасности. Из новостей: мне установили кондиционер, и кажется, я уже простыл. Периодически покашливаю. Настроения как не было, так и нет. С одной лишь разницей: я больше не пытаюсь её увидеть. Не ищу встречи. Обрек себя, как говорится, на добровольное затворничество.

Мои чувства не изменились, просто теперь я всё время провожу в своем кабинете, отсиживаюсь взаперти, стараясь ни с кем особо не сталкиваться. Распоряжения передаю через секретаря, по телефону или общий чат.

Чёт задрало всё. Сил нет.

Затолкнув таблетку эвкалипта в рот, продолжаю читать документы. Наверное, это простуда действует на меня так удручающе. На романтику меня больше не тянет. Слегка отошёл от ревности и продумываю, как бы познакомиться с дочерью. Серьёзно поговорю с Виолеттой. Пора. И так пропустил много времени.

Переворачиваю страницу и едва не давлюсь эвкалиптовой пастилкой.

Потому что у меня гости. Вначале слышу уверенный стук в дверь. Не успеваю ответить, как в проёме появляется она! Сама Виолетта Валерьевна Травкина. Удивительно!

Я смотрю на неё, она — на меня. Последний раз мы виделись в тот злосчастный перерыв, когда она поговорила со мной как с собакой. Руки опустились сами собой, наступила полная апатия и дезориентация. И вот сейчас она сама пришла в мой кабинет. И я не могу отдышаться и успокоить сердцебиение.

— Добрый день.

Услышав знакомый голос, даже сажусь ровнее.

— Здравствуйте, чем обязан такой чести?

Подперев щеку ладонью, с жадностью наблюдаю за тем, как грациозно она пересекает мой кабинет и кладёт какую-то бумагу на стол.

В первое мгновение пугаюсь, решив, что она принесла заявление по собственному. Потом вспоминаю про Родиона и злюсь. Но снова смотрю на неё, потом на бумагу, читаю, понимая, что это один из локально-правовых актов школы.

— Откуда это у вас?

— Наш бухгалтер сломала ногу.

— О господи!

— Кстати, как раз там, где упала когда-то Ульяна Сергеевна. Проклятое какое-то место. А секретарши опять нет на месте, Валентина уехала на курсы повышения квалификации…

— Ох ты. Кошмар какой! — Даже привстаю, нахмурившись, приготовившись всех спасать. — Скорую вызвали? Оказали помощь?

Наши взгляды встречаются, и я непроизвольно подвисаю, осознав, что сегодня Виолетта немного другая. Нет той решительности и жестокости во взгляде.

— И вы вынуждены были прийти сюда? Попросили бы какого-нибудь ученика.

— Как назло, — прикусывает губы и тоже смотрит в глаза, почему-то не уходит, — никто не попался.

Действительно. На перемене, в школе, где полно учеников, никто не попался.

— Ясно! Так что там с нашим бухгалтером?

Нет. Я не буду больше к ней подкатывать. От этого только хуже. Не могу понять, как себя с ней вести.

— Увезли, — отрывает взгляд первой, смотрит вверх, разглядывает потолок.

А я меняю позу и тру шею, как будто она чешется.

— Ясно, — повторяюсь.

Виолетта выглядит ещё красивее, чем обычно. Или у меня уже поехала крыша. На ней облегающее тёмное платье с белыми манжетами и воротничком, а светлые волосы заплетены в замысловатую тугую косу набок.

Вот и что с ней делать? Пытаться поговорить? Давить авторитетом? Изображать равнодушие? Подарить новый степлер? У нас как раз по гуманитарной помощи целый ящик пришёл.

На меня нападает тревожно-депрессивный синдром. С одной стороны, обкашлять бы её как следует, как того душа требует, потом бы вылечил у себя дома, а с другой… опять получу по морде.

Не могу сдержаться — в горле скребёт, подношу кулак ко рту и откашливаюсь. Не уходит. Наше с ней общение — это как ходьба по тонкому льду. Время как будто берёт паузу, и я смиренно жду.

— Вы простыли, Марат Русланович? — У меня аж яблоки глаз сводит и веки млеют, так сильно я буравлю её непонимающим взглядом: она что, правда спросила меня о здоровье? — Я хотела вам сказать, что Родион не будет усыновлять Алёну. Это исключено. Он вообще изначально осудил, что я скрывала, кто её отец, и пытался призвать меня к честности, а потом вот расхрабрился. Этого не будет.

Такая смена курса поражает, но больше всего мне нравится на неё смотреть. Моя наивная хоровичка. Даже если бы Родион это захотел, я б ему не дал.

— Ясно, — отвечаю третий раз подряд, но с недоверием, потому что она какая-то странная, будто и вправду сопереживает мне.

Может, задумала отравить меня или выстрелить в спину, когда я полезу за какими-нибудь документами?

— Всё-то вам ясно, Марат Русланович. И ещё, — хоть и гордо-надменный, но всё равно взгляд глаза в глаза, — я перегнула палку с этим своим «фу»!

Ого! Это что с ней такое?! Это моё сидение в кабинете так на неё подействовало? Так я могу палаточный городок разбить, если Виолетта ко мне ходить начнёт и будет спрашивать, не твёрдо ли мне спать на полу.

— Я не имела права так разговаривать с директором. Меня мучает совесть. Хотя вы чуть было не полезли в драку, поэтому всё к лучшему. Да и вообще… вы всё равно неправы, — как бы между делом, отстранённо, чтобы не сильно позориться видимо, и опять разглядывая потолок.

— Ясно.

— Вы ясно хотите показать мне, что даже не удостаиваете меня прощения или как, Марат Русланович?

Ох, узнаю свою хоровичку. Пришла извиниться, чтобы наехать как следует.

— Я вообще-то пришла с повинной, хотя вы тоже хороши, влезли в наш с Родионом обед, как будто так и надо. А сейчас прям ясно и ясно. Ладно. Больше не буду…

В их с Родионом обед! Опять подкатывает ярость. Может, киллера нанять, вроде сейчас это недорого. Раз — и одним настройщиком в городе меньше. Он же может и с моста случайно упасть и поскользнуться на перроне.

— Я говорю ясно, — чуть улыбаюсь, продолжая её рассматривать, я, оказывается, жутко соскучился за неделю, — потому что мне ясно, Виолетта Валерьевна, что вы пришли извиниться.

— Ясно, — отвечает Виолета. Вздохнув, утыкается в люстру.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И я не могу сдержать смеха, но, поперхнувшись мокротой, громко кашляю. Чем больше я разговариваю, тем сильнее раздражается горло.

— Вам по спине постучать?

— Только если, — хриплю, сиплю, никак не могу нормально вдохнуть, — обещаете бросить Родиона Дмитриевича прямо сегодня, послать его по известному адресу, — так сильно кашляю, что кажется, сейчас выплюну лёгкие.

— Даже и не мечтайте, — хмурится.

— Тогда, — громкий лающий кашель, — я лучше сдохну! Идите работать!

Охает от негодования. Вроде бы даже топает ножкой.

— Я пришла не просто так, кроме всего прочего, я хотела попросить у вас телефон водителя микроавтобуса, что возил нас на прошлый конкурс. Он работает в автобусном парке номер шесть, нам понравилось, родители остались довольны, вышло недорого.

Аж свищу, наверняка покраснев как рак.

— Ничего я вам не дам, возите коллектив задорого! — Машу рукой на выход, потом лезу в карман пиджака, пытаюсь выдавить таблетку эвкалипта из блистера.

— Вы же директор! Это в ваших интересах, чтобы родители были довольны! — Решительно подходит она к моему столу и опирается на него.

— Пусть будут не довольны! — Опять машу на дверь, наконец-то начинаю рассасывать пастилку и, отдышавшись, добавляю: — Вы будете плохим руководителем хора. — Проглатываю слюну, успокаиваюсь. — Пусть родители решат, что вы вздумали заработать на них. Пусть обмусолят вас в родительском чате. А я буду отвратным директором.

Виолетта уже себя не контролирует. Она такая вспыльчивая, когда ей перечат. Скучно ей, наверное, с Родиком. Он-то её слушается.

— Дайте мне сейчас же телефон, или я найду его сама! — закипая от эмоций, начинает рыться на моём столе и всё перекладывать.

— Вы, я смотрю, совсем чокнулись во время подготовки к финальному концерту! — теперь закипаю я, в шоке наблюдая за её рукоприкладством… рукоблудием — тьфу ты, чугунная голова! Она елозит по столу мои бумажки и трясёт перекидной календарь. — Вам бы пустырнику.

— Дайте номер! Быстро! Я не хочу плохо выглядеть перед родителями.

— Дам, если познакомите меня с дочерью!

Она замирает. И снова мы не отрываясь прожигаем глазами друг друга. Теперь слишком близко.

— Ещё чего! Много чести!

— Тогда через суд!

— Через зуд! — грубит мне Виолетта, окончательно взбесившись.

— Пруд или ваш с Родионом блуд!

Она закатывает глаза.

— Вы бы уже помалкивали про последнее, Марат Русланович.

А мне не помогает эвкалипт. Я, можно сказать, подыхаю, а она злюка и вредина. И я уже не понимаю, что в ней нашёл. Осознаю, что предал у загса, но…

Отсутствующим, расфокусированным взглядом я цепляюсь за её глаза, смотрящие на меня в упор.

— Я вам чаю сделаю! Вам надо срочно горячего попить! А то ещё коньки отбросите.

И удаляется в комнату секретарши, начинает ползать вокруг чайника. Слышу звон посуды и плеск воды.

— Решили пургену мне подсыпать, чтобы я ещё и в туалет бегал, а не только кашлял?

Она возвращается, ставит руки на пояс, властно выдвигает ножку вперёд.

— Молчите и ждите свой чай, пока я не передумала!

И снова уходит.

— Вот. — Виолетта ставит передо мной чашку дымящегося чая. — Быстренько пейте.

Даже не верится. Такая забота. Заглядываю внутрь. Там плавает жёлтая долька.

— А лимон где вы взяли?

— Украла у секретарши, а что, нельзя?

— А что я ей скажу? Она же не поймёт. — Подтягиваю к себе золотистое блюдце.

На самом деле мне плевать, о чем разговаривать, лишь бы с Виолеттой. Вот, прицепился к лимону, только бы она не уходила и ещё немного побыла рядом со мной.

— Скажите ей, что украли у неё лимон, потому что вы кашляете. Он лежал бесхозный на её полочке в закрытом шкафчике. Может, она вообще не любит лимоны, и он попал туда случайно. Или у неё аллергия на цитрусовые. Кстати, очень частое явление. И не факт, что он ей понадобится. Она же не болеет?

Это самый высокоинтеллектуальный разговор из тех, что у нас были. Кашляю, начинаю пить. Поглядываю на неё поверх ободка чашки. Мы смотрим друг другу в глаза. Прям очень проникновенно. Это длится сказочное мгновение.

— Вы украли этот замечательный цитрусовый плод, а я буду отвечать?

— Но я же утащила его для вас, Марат Русланович, — пожимает плечами.

Смотрю на неё с наигранным подозрением. Но эта беседа неожиданно очень волнующая и страстная, почти на грани, несмотря на довольно дурацкую тему.

— Спасибо! — Продолжаю кашлять, поэтому снова прихлёбываю чай, вроде бы становится легче.

А она, развернувшись боком, постукивает ножкой по полу. Чего-то ждёт — наверное, телефон водителя.

— К врачу ходили?

Неожиданно.

— Нет. Я пришел на работу, и всё. Там сейчас как наделают анализов, как напридумывают. Как понаходят. Нет уж, увольте.

— Да-а-а, — усмехается Виолетта, — лучше умереть.

— Ох и не надейтесь, госпожа хоровичка.

— А если у вас пневмония? Надо сделать снимок!

Подношу чашку ко рту, не прекращая смотреть на Виолу. И в этих наших переглядках столько всего, на их фоне бледнеют, становятся неважными перепалки пополам с оскорблениями. Никогда не видел женщины лучше. Такая красивая, что аж в глазах темно.

— Так сделайте, Виолетта Валерьевна. У вас же есть телефон!

— Очень смешно! — Резко отрывается от столешницы, поправляет свою шикарную косу, чуть одёргивает платье. — Я вообще-то имела в виду другое. Я говорила про флюорографию. От воспаления лёгких можно запросто умереть.

— Нет у меня никакого воспаления. Я мерил температуру!

И смотрю на неё в упор из-под насупленных бровей, но не потому, что злюсь, я просто ещё никогда не хотел женщину, будучи в состоянии болезни. Мне казалось, плохое самочувствие должно исключать сексуальное влечение, ан нет. Всё на месте. Давлюсь кашлем и думаю о том, как она сводит меня с ума.

Виолетта чувствует моё влечение. Ей неуютно и дико. Она пытается уйти. Она же вроде как с Родионом встречается, а я кашляю и дырку в ней взглядом сверлю, забыв обо всех приличиях.

— Много вы знаете, пневмония бывает и без температуры, вот у моей подруги…

— Только не надо, ради бога, историй! — Машу рукой, терпеть это не могу.

— Хорошо. Не хотите слушать, тогда я пойду.

Вот блин, надо было послушать про подругу, у которой наверняка отвалилось нечто жизненно-важное из-за насморка.

— Хочу предупредить, что немного задержусь с обеда.

Интересно, о чём это она? Надеюсь, речь не о том, что они с Родионом решили подать заявление в загс.

Она чуть задевает боком стул, как будто теряет равновесие. Первая мысль подхватить и спасти. Но она справляется.

— А вы, Марат Русланович, обязательно идите в поликлинику. Там есть кабинет, куда можно обратиться без записи, вас там хотя бы стетоскопом послушают.

Медленно движется к выходу.

— Обязательно побегу в поликлинику. Сейчас чай допью — и вперёд.

Она с обидой поджимает губы. Я улыбаюсь.

— Ну если умрете, я не виновата. Видит бог, я пыталась вас спасти.

— Зачем? — выходит чересчур чувственно.

— Что зачем?

— Зачем вам надо, чтобы я не умер от пневмонии? Отправлюсь к праотцам, и вы наконец избавитесь о надоевшего вам руководителя. Придёт хороший, опытный. Возьмёт назад на работу Родиона. Дочери не надо будет рассказывать, что её отец жив и здоров.

Наши взгляды встречаются и, несмотря на всю чепуху, что я несу, в её глазах читается ощущение уюта, аж сердце млеет, понимаю, что в её объятиях меня всегда будет ждать нежная забота. Вот такая как сейчас.

— Зачем-зачем? За шкафом! Всё! Я пошла!

Дурочка…

Громко откашлявшись, продолжаю откровенно смотреть на неё, как будто сейчас наброшусь и раздену догола. И плевать, что она там балаболит. Пришла вон, чай сделала. Может быть, не так уж и сильно она любит Родиона?

— Расскажите мне, какая она?

— Кто?

— Моя дочь.

— Вы имеете в виду Алёну?

Кашляю сквозь смех. Театр юного зрителя.

— Да, представьте себе, я имею в виду Алёну. Что она любит? Компьютерные игры? Шоколадки? Плюшевых мишек? Смотреть мультики? Вырезать кукол из бумаги и всякие одёжки им лепить?

Теперь смеётся Виолетта.

— Вы безнадежно отстали от жизни, Марат Русланович, у Алёны магнитные куклы и к ним такие же магнитные наряды. Не надо никого резать.

Слушаю. Деловито почёсываю подбородок.

— Моя сестра точно сама вырезала и рисовала им одёжки. Значит, Алёна любит кукол?

— Нет, — улыбается Виолетта, и мне от этого так хорошо, что даже страшно.

Оргазм напоминает. Не шлёт меня, не огрызается, не орёт и не дерётся, а всего лишь улыбается.

— Алёна любит Хагги Вагги.

— Это ещё что за зверь?

— Точно отстали, — кидает в меня игривый косой взгляд, вроде и надменный, но как будто несерьёзно. — Ну вот ничего-то вы и не знаете, Марат Русланович. Всё потому, что детей у вас нет. Ей нравится уродливый дебил со стрёмной скалящейся физиономией. Он сам синий, а подруга у него розовая. Родион, между прочим, ей огромного плюшевого подарил на день рождения.

— Зачем же он ей этого урода подарил?

— Чтобы ей было приятно.

— Так лучше бы объяснил, что уродов любить не надо, и подарил бы Чебурашку. Кажется, это и есть воспитание. Хотя пусть и дальше дарит уродов. Я преподнесу ей нормальные игрушки и расскажу, что такое хорошо и что такое плохо, а Родион понесёт от какой-нибудь настройщицы. Вас, Виолетта Валерьевна, для него всё равно слишком много. Спорим, у вас так с ним ничего и не было с тех пор, как вы якобы помирились. Потому что вы избегаете с ним близости. И вам это вообще неинтересно.

Дальше, закашлявшись, я пью оставшийся чай залпом, а Виолетта, психанув, убегает, громко хлопнув дверью.

Встаю. Иду мыть чашку. Знаю, почему она скрылась. Потому что правда — она такая. Она глаза колет. И пусть теперь внутри просто шквал эмоций.

Сажусь обратно, снова читаю инструкции. Идти на обед сил нет, потому что слабость. Отчитываю секретаршу, которая, запыхавшись, рассказывает, что попала в аварию и вообще всё у неё плохо.

К концу обеда понимаю, что после прихода Виолетты я уже не хочу быть затворником. Я мечтаю снова смотреть на неё и видеть улыбку. Уж лучше ругаться, чем совсем без неё.

Набрав разной макулатуры, как бы случайно иду мимо её класса. Уже прошло пол-урока второй смены. Я слазил в расписание и выяснил, что сейчас у неё форточка, а потом репетиция коллектива. Значит, скорей всего, она сидит за столом, занимаясь бумажной работой. Придумаю какую-нибудь причину и завяжу разговор.

Вот только с простудой это делать очень и очень сложно. Перед последним поворотом кашляю как не в себя и закидываю в рот очередной мятный леденец. Горло вроде бы успокаивается. Выдохнув, двигаюсь вперёд.

Дверь в её клас слегка приоткрыта. В образовавшуюся щель я вижу Виолетту, она сидит за столом, подперев голову руками и… горько, от души плачет.

Сильно. Прямо рыдает. Не могу её такой видеть. Почему она так ужасно расстроена? Из-за меня? Так вроде мы всегда так с ней общаемся, и никогда я не видел, чтобы Виола так серьёзно рыдала, даже в тот ужасный день, у загса. Что-то с нашей дочерью? Что-то Алёной? У меня аж сердце кровью обливается от неизвестности.

Поэтому я, недолго думая, захожу в класс, иду прямо к ней.

— Что случилось, Виолетта Валерьевна? Почему вы плачете?

Увидев меня, она быстро убирает со стола бумаги, наводит порядок, что-то прячет, вытирает слёзы. Садится ровнее, делает вид, что ничего не произошло.

— Я не плачу! У меня просто соринка в глаз попала. И я чихнула. У меня, когда чихаю, всегда слёзы.

— Плачете! Я же вижу.

Обхожу стол, наклоняюсь, заглядываю ей в лицо. Носик распух и покраснел.

— Вам кажется, Марат Русланович!

— Ничего мне не кажется. Я тут мимо шёл… — откашливаюсь в кулак, сам себя останавливаю, время врать прошло, пора демонстрировать чувства, иначе так и будем топтаться на месте, как два борца сумо. — Я, когда к вам шёл, услышал ещё в коридоре. Что случилось?

— Зачем вы ко мне шли? — смотрит зверьком, шмыгает носом.

Вот тебе и крутая во всех смыслах хоровичка. Вздохнув, беру стул, ставлю рядом с ней. Всё равно уже нечего терять.

— Соскучился.

— Только что виделись.

— А я вот соскучился!

Виолетта вместе со своим стулом отодвигается.

— Вы много себе позволяете, господин директор. И прекратите на меня дышать и кашлять, а если я заболею? Потом приду домой и заражу дочь и мать?

— Это бесполезно, вы уже были со мной в близком контакте.

— Ну не в таком уж и близком.

Сажусь вплотную, касаюсь её плеча своим.

— Что произошло? Я могу помочь.

— Никто мне не поможет. Идите в кабинет.

— Не пойду, — перехожу на тихий хриплый простудный шёпот.

Она закатывает глаза, пытается всё скрыть.

— У меня всё нормально!

— Ну я же вижу, что не нормально!

Кашляю.

— И с чего вы решили, что я буду делиться чем-то с совершенно посторонним мне человеком? Я лучше Родиону позвоню.

— А что ж не позвонили до этого? Не такой он и родной вам человек, так ведь?

Она снова вздыхает.

— Уходите.

— Я уже один раз ушёл, как дебил, теперь вот разгребаю, — произношу отстранённым задумчивым голосом, потому что внимание привлекает то, как она колупает уголок листа четвертого формата, перевернутого текстом вниз.

Моментально догадываюсь, что причина в нём, и нагло хватаю его со стола. Она пытается отобрать. Визжит. Я поворачиваюсь к ней спиной.

Уважаемый педагог лупит меня кулаками по лопаткам. Не обращаю внимания и начинаю читать. В левом верхнем углу логотип клиники. В правом ИП, фамилия доктора, адрес, дальше написано: протокол ультразвукового исследования молочных желёз, эластография. Куча непонятного текста. И фотография девушки с голыми сиськами без нижней части тела и головы. Какие-то пометки ручкой, подпись и печать.

— Это вы на обеде ходили туда?

— Так! Это не ваше дело! — Виолетта забирается коленками на стул и всё же вырывает у меня медицинское заключение.

— Семь лет было не моё. Теперь моё.

— Вы всего лишь мой директор! Директор должен следить за качеством моей работы, а не за моей грудью.

— Я не просто директор. Я ваш любимый мужчина и отец вашей дочери!

— ЧЕГО?! — начинает громко и натужно смеяться, при этом продолжает хныкать. И как у неё получается одновременно?

Хотя видно, что изо всех сил старается успокоиться.

— А Родион тогда кто?

— Родион — это досадное недоразумение, которому недолго осталось. Не скрою, что в его появлении виноват тоже я.

— Ну и наглый же вы тип. Откуда такие только берутся?

Опять отбираю у неё бумагу.

— Ну да! Тут написано новообразование. Это нехорошо, естественно, но надо разобраться.

— Это наверняка что-то ужасное! — не справляется с эмоциями, явно боится, паникует. — У меня рак! Я уверена. Мне конец. Кто останется с Алёной? Она же маленькая. У меня никогда ничего не было. Я была здоровой. А тут просто пошла на обычное обследование — и на тебе! Я не ожидала и теперь не могу успокоиться.

Я сам боюсь за неё.

— Надо всё проверить. Это просто одно УЗИ и мнение одного врача, что сразу так рыдать-то? — Как бы между делом обнимаю её за плечо, снова усевшись рядом.

Она скидывает мою руку. Я опять кладу на плечо. Как приятно её обнимать, хотя мне тоже жутко и боязно.

— Родиону это не понравится, — имеет в виду мою руку.

— Да плевать мне на Родиона.

— Вам на всё плевать. Только на свои хотелки и не плевать.

— Нет. — Мы поворачиваемся друг к другу, сидим очень-очень близко, лицом к лицу. — На вас, Виолетта Валерьевна, мне не плевать.

— Не вздумайте лезть ко мне с поцелуями с вашим кашлем.

— То есть, как только вылечу кашель, сразу можно лезть?

Она охает. Хватается за голову.

— Я больше ничего не хочу. Мне вообще не до вас. Фокус сместился, понимаете? Отстаньте вы от меня. Идите работать. Я разберусь.

— Вы уже разобрались, Виолетта Валерьевна. — Нащупываю телефон в кармане, показываю себя крутым и спокойным, хотя, честно говоря, слово «узлообразование» меня тоже очень-очень пугает.

И по спине ползёт холодный пот. Я не могу её потерять. Я любые деньги положу. Меня аж кружит, хотя я сижу.

— Ульяна Сергеевна, вы нам нужны, зайдите, пожалуйста, — и называю номер кабинета.

— Что значит нам? И я не хочу никому об этом рассказывать! Я вообще хотела отпроситься и реветь дома, пока дочку не надо будет забирать.

— Ну вы даёте, Виолетта Валерьевна, я думал, вы сильная женщина. Вы же ещё ничего не знаете, а уже расстроились. Всё будет хорошо! Вместе мы справимся!

— Ничего не будет хорошо! Оно всегда так. Ничего не было — а потом жить два месяца осталось!

— Так. — Снова жму её к себе, — Сейчас разберемся. Рано ещё гроб заказывать.

— А Ульяна-то нам зачем? Я не хочу слушать слова утешения.

— Вот вы где очень умная, трёхэтажные оскорбления для меня придумываете. А сообразить, кто у Ульяны Сергеевны муж, не догадались. — Перебираю пальцами по её плечу.

Она хмурится. Смотрит в одну точку. Зависает. Тупит.

— Он же травматолог.

— Какая разница? Он большой начальник! У него связи, знакомства.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А-а-а-а-а, — меняется в лице, поджимает губы.

— Караганда! — нежно дразню её. — Сейчас она придет, и мы втроем, если он, конечно, на дежурстве, поедем к нему в больницу, и он скажет, что нам делать. Мне он не особо нравится, но в таких случаях главное — не терять время.

— Но как мы отпросимся, мы же на работе? — на стрессе несёт какую-то чушь моя хоровичка, неожиданно резко превратившись в женщину, нуждающуюся в защите.

А мне она нравится любой. Приходит Ульяна. Я всё объясняю. Она звонит мужу, и мы незамедлительно направляемся к машине. Я тяну за собой Травкину. Становлюсь её личным шефом, практически большим злым тигром, и плевать, что Ульяна Сергеевна с интересом наблюдает за нами, поглаживая свой беременный живот. Она смотрит то на меня за рулем, то на Виолетту на переднем сиденье. Мы периодически переругиваемся. А она, кажется, догадывается, что между нами что-то происходит.

Ну как же? Директор сорвался с работы и везёт своего педагога в больницу, и ещё при этом тащит туда заместителя. Явно влюбился по самые помидоры.

Мы на месте, садимся у регистратуры. Виолетту трясёт от страха. Она себя знатно накрутила. Я держу её за руку, она пытается вырвать ладонь. Но мне наплевать.

Спустя какое-то время к нам выходит тот самый доктор в белом халате, которого однажды я видел на нашей стоянке.

Высокий, статный и привлекательный, насколько я могу судить со своей мужской точки зрения, он никого и ничего не видит, кроме своей жены.

Он даже не замечает нас и тут же идет к ней, обнимает, целует в губы, причём я ни разу не видел, чтобы беременную женщину так страстно целовали. Обычно мужчины слегка опасаются этого состояния, но доктор Ткаченко буквально сжирает губы своей супруги, несмотря на то что они наверняка с утра виделись.

Вот это сила любви и желания! Он гладит её по животу, потом смотрит в глаза. Нам с Виолеттой даже немного неловко. Мы переглядываемся.

Затем наконец-то — мне кажется, проходит минут десять, не меньше — он поворачивается к нам.

— Добрый день, чем могу быть полезен?

— Доктор, скажите, я умру? — Встает к нему моя хоровичка и, бледная как смерть, подаёт результаты УЗИ.

Вот бывает же такое. Такая мужественная, стойкая, сильная, а тут совсем расклеилась.

Хватаю своего лучшего педагога за плечо, обнимаю, прижимаю, не даю отлепиться.

Ткаченко читает заключение. Не думаю, что он в этом разбирается. У него совершенно другой профиль, но обычно врачи знают друг друга, и он может посоветовать хорошего гинеколога, маммолога и так далее.

— Значит так, прежде всего нам нужно прямо сейчас сделать тонкоигольную аспирационную биопсию под УЗИ-контролем. Её результат и покажет нам, как действовать дальше. Но я не думаю, что вам стоит так сильно переживать. Здесь написано: «эхоскопически нельзя исключить фиброаденому». Аппаратура сейчас очень хорошая, клинику вы посетили достаточно неплохую, исследование у нас будет максимально точным. А фиброаденома — это добро! Но нужно сделать, как я сказал. Всё понятно?

Мы киваем как два болванчика.

— Ох, вы слышали? Это мой муж, — вдруг загадочно произносит Ульяна Сергеевна и припадает к Ткаченко.

Обнимает его и смотрит с восторгом, как кошка на сметану, будто он сказал нечто такое волнительно-возбуждающее, что прям ВАУ!

В первый раз её такой вижу. Ничего себе… Я думал, она строгая, серьёзная женщина.

— Пойдемте поднимемся на третий этаж. Я договорюсь, доктор УЗД возьмет вас без очереди.

— Пошли. — Тяну я свою полуживую женщину, которая от страха едва передвигает ноги. — И без меня ни на какие медицинские обследования, Виолетта Валерьевна, вы больше не пойдёте. Если вы такая трусиха, я буду ходить с вами.

— Ещё чего! Никто не ходит со своим директором на УЗИ! Это какой-то цирк! — бурчит Виолетта, однако руку не убирает, послушно топает за мной и четой Ткаченко.

— Так! — Читаю табличку. — Значит, заходим сюда. — Открываю дверь кабинета, подталкиваю туда бледную как смерть Травкину.

Слышу за спиной:

— Надеюсь, Костя, ты больше никогда в жизни не будешь ревновать меня к моему глубокоуважаемому директору.

— Да уж, — смеётся доктор Ткаченко, — ему явно не до тебя, любовь моя.

Могли бы потише шептаться. Как дети, ей-богу. У нас тут, между прочим, совсем не весёлые события разворачиваются. А они ржут. Правильно говорят, что все счастливо влюблённые люди — эгоисты.

Но я не могу затолкать в кабинет Виолетту. Она упирается.

— Что значит заходим? Я внутрь, — дрожащим голосом, — а вы, Марат Русланович, можете посидеть в коридоре. Хотя, вообще-то, лучше бы вы поехали обратно в школу. Это не ваше дело. Вам вон надо направлять коллег на курсы повышения квалификации, переаттестацию, предоставить необходимые ресурсы для педагогической работы, а не… — переходит на злое рычание, — а не разглядывать мои штуки!

А сама за косяк хватается и едва не падает от волнения. Боится же до чертиков.

— Ну хватит уже. — Вздохнув, беру её под локоть и заволакиваю внутрь.

— Мужчина на выход, женщина на кушетку, — не поздоровавшись, резко отвечает доктор, сидящий за столом.

— Выходите! — вторит ему моя хоровичка.

— Не уйду!

— Ну пожалуйста!

— Нет! Это страшно и больно, я буду с вами!

— Ну вот что! — Устав от нашего спора, доктор швыряет очки на стол. — Оба на выход! И скажите Ткаченко, что я больше никогда не пойду ему навстречу. Позовите следующего.

— Всё! Всё! Всё! Мы уже готовы. Мы муж и жена. Всё нормально, не хочу, чтобы она потеряла сознание, она очень боится. — Силой усаживаю Виолетту, она одновременно переживает и фыркает.

Тоже не хочет, чтобы нас выгнали. И, пока врач подходит к белому шкафчику в углу кабинета, она губами посылает меня в мягкое место чуть пониже спины. Причём в грубой форме. Ну и хорошо, зато больше не ревёт.

— Блузку и лифчик снимайте!

Она смотрит на меня исподлобья, с жутчайшей ненавистью, но, несмотря ни на что, медленно расстёгивает пуговки.

Тем временем врач достает всё необходимое, в том числе специальный шприц для взятия материала. Он большой. Огромный просто! Я же тихонько сую доктору в карман халата деньги. Пусть сделает всё как следует. Он что-то ещё говорит, кажется, отказывается, а я сам так переживаю, что не различаю его голоса. Хорошо, что Виолетта не видит этот шприц.

Обнажённая по пояс, она ложится на одноразовую медицинскую простынь. Я обхожу кушетку и сажусь с другой стороны от аппарата УЗИ. Доктор начинает процедуру, первым делом находит датчиком наше новообразование. Виолетта бледнеет ещё больше. Морщится, неровно дышит. Доктор предупреждает, что она не должна шевелиться во время забора. Я вижу, что ей больно. Как может быть иначе, если в неё вставляют иглу? Я рядом. Я просто держу её за руку. Нам нужно взять анализ и узнать, что у неё внутри. Нам необходимо убедиться, что это доброкачественное образование и её жизни ничего не угрожает. Плохо, когда у тебя самого что-то не так, но, когда проблемы у человека, который тебе дорог, это ужаснее в несколько раз.

Доктор делает всё необходимое, после чего заклеивает место прокола пластырем и предупреждает, что сегодня Виолетте нельзя мыться.

А я выдыхаю. По крайней мере, этот этап пройден. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть ей в глаза, ещё раз поддержать, но непроизвольно смотрю ниже. Я, наверное, извращенец, потому что она спустила ноги на пол и ещё не успела одеться, и от вида её красивой, обнажённой полной груди даже в такой ситуации я становлюсь просто каменным.

И тупым… Хорошо, что на мне пиджак. И им можно прикрыться. Потому что очень тяжело держать лицо и при этом быть недалеким озабоченным шефом, который не понимает, где он. И только жадно голодными глазами пялиться на шикарные, затвердевшие от прохладного воздуха розовые соски.

Она ловит мой взгляд и, задохнувшись от возмущения, покраснев и вспыхнув от злости, быстро натягивает бюстгальтер. Затем блузку.

А я плыву по течению. И сейчас не её, а меня надо тащить к выходу.

— Не бойтесь, вряд ли это что-то плохое. — Подает мне врач бумагу. — Фатальную картину сразу по УЗИ видно, даже без биопсии. В вашем случае ничего такого. Но анализ нужен, чтобы иметь точный расклад.

— А сколько ждать?

— Дней пять или семь, не меньше. Это небыстрый процесс.

Ульяна любезничает с мужем в конце коридора, а госпожа Травкина тут же накидывается на меня. У неё начинается откат.

— Вы не должны были идти со мной! Как теперь нам вместе работать, — переходит на шёпот, выговаривая, — если вы видели меня голой по пояс?!

Ну хоть бы не напоминала. Мне и так идти больно. Ещё и полы пиджака приходится тянуть вниз при каждом шаге.

— Не хочу вас расстраивать, Виолетта Валерьевна, но я уже видел её, раньше. — Мы приближаемся к лифту, приходится говорить ещё тише. — И даже пробовал на вкус.

Она, конечно, жутко недовольна и фыркает, изображает невыносимую злость, но при этом её щеки такие нежно-розовые, что я не могу не улыбнуться. Кажется, не только я помню нашу чудесную и очень активную половую жизнь.

Мы заходим в лифт. Чета Ткаченко стоит впереди, у двери, мы за ними.

— Всё будет хорошо. — Кладу ей руку на плечо и жму к себе.

Да, я сволочь и гад. И ещё где-то там Родион. Я ей помогаю, сочувствую, поддерживаю, но при этом очень-очень хочу её.

Это отвлекает нас обоих от паники и грустных мыслей.

— Прекратите!

— Не могу! У меня руку свело. Зато вы уже не плачете, Виолетта Валерьевна.

Слишком много говорю. При простуде это чревато. Закашлявшись, вынужден отпустить её.

— О! Константин Леонидович, — бесцеремонно, видно от нервов, стучит она по плечу доктора. — Вы не могли бы нам ещё раз помочь? У Марата Руслановича воспаление лёгких.

— Да мне кондиционером просто надуло…

— И вы с моей беременной женой разъезжаете в одном лифте? Катаете её в машине? А если она заболеет?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍У доктора аж белки глаз розовеют от негодования.

— Костя, тише, пожалуйста!

Да, друзьями нам с Ткаченко явно не быть! Как же бесит!

— Почему не взяли больничный и не остались дома?! Вы же взрослый мужчина! — строго отчитывает меня доктор, и я чувствую себя десятилетним пацаном.

Как-то до этого держался, а в лифте прямо прорвало. Кашляю и кашляю!

— Немедленно в терапевтическое отделение!

А потом нежненько так обращается к своей супруге:

— Малыш! Большую дозу витамина С. Отпросись и фруктов съешь. Прям миску! Ляг и лежи.

— Костя, я прошу тебя, прекрати. Ну я же не маленькая.

Вот же козел! Раскомандовался! Негодую, но иду, куда меня послали. Очень хочется разругаться с этим умником. Но ради Виолетты и Ульяны я закрываю рот и плетусь по темному коридору.

Сажусь в очередь. Слава богу, этот архаровец в белом халате предупредил насчёт меня. Как «мило» с его стороны. Терплю, сжав зубы. Медленно, но верно становлюсь подкаблучником. Ругаю Ткаченко матом, правда про себя.

А затем рядом со мной на пластиковое сиденье кто-то опускается.

— Держите, Марат Русланович, а то сейчас вся очередь разбежится от вашего кашля, я вам в автомате взяла кофе горячий. Чая не было. А где здесь буфет, я не знаю. Но главное — горячего попить.

Обалдев, беру стаканчик и смотрю ей в глаза.

— Я никому не скажу, Виолетта Валерьевна, что видел вас голой по пояс, необязательно пихать мне за это взятку.

Пью, как она велела. Теперь я злюсь на Виолетту за то, что толкает меня к врачу. Но это такая… Очень милая злость.

— Пейте, и без разговоров. Вас надо послушать. Мне не нравится, как вы кашляете.

— Вам-то что? Ну умру и умру.

— Мне ничего. Я член коллектива, который вас уважает. Пейте. Если вы скоропостижно скончаетесь, нам опять пришлют нового директора. А я не люблю все эти мельтешения, пертурбации и перемены.

Травкина садится ровно, откидывается на спинку стула и, положив ногу на ногу, ждёт.

— Ну да, ну да! А вам ведь надо на репетицию. Ткаченко повёз Ульяну, могли бы поехать с ними. У вас через пару дней отчётный концерт.

Она зевает. Смотрит вперёд, вправо, влево, поджимает губы, щёлкает языком.

— Меня Валентина ненадолго заменит, потом я продолжу с детьми сама.

— Зачем? Ну вот какой вам смысл сидеть здесь? Со мной в очереди?

Она поворачивается. Смотрит мне в глаза. А у меня в груди всё горит и пылает от радости. Я ведь не совсем дурак. Всё понял. Заботится она обо мне.

— Господи, ну какой же вы зануда, Марат Русланович?! Ну вот я уйду, вы сбежите, и вас не проверят, а потом семьдесят процентов поражения лёгких, и ага…

И опять отворачивается, разглядывая плакаты о том, как важно мыть руки по десять минут к ряду.

— Так и скажите, что вы волнуетесь за меня, — улыбнувшись, игриво толкаю её плечом, пью кофе.

— Ага! Губу не раскатывайте, — вздёргивает подбородок. — Это всё ради коллектива. Говорю же, не хочу опять привыкать к новому начальству.

Конечно же, никакого воспаления лёгких у меня не оказалось. Правда, пришлось пить всякие гадости, делать ингаляции и поваляться несколько дней дома. Виолетта мне не звонила и не писала. Хотя я ждал. Убедившись, что я не в критическом состоянии, она залегла на дно. Думаю, переживала за результат анализа. И я по-прежнему нервничал. Тоже ждал. Несколько раз порывался ей позвонить, но одёргивал себя, понимая, что ей это не понравится. Вдруг ей всё же удалось отвлечься? А тут я с солью на рану. Всё равно ничего не изменить. Надо только ждать.

А тем временем наступает самый последний и очень насыщенный день учебного года: праздничный концерт, вручение грамот, суматоха и полнейшая неразбериха. Во всех кабинетах идут репетиции, школа буквально гудит от какофонии музыкальных инструментов и пения. Я бесконечно что-то утверждаю и подписываю.

Не знаю, почему перед самым началом отчётного концерта Ульяна Сергеевна приносит результаты биопсии Виолетты именно мне в кабинет, а не отдаёт их Травкиной, но она кладёт их на мой стол, улыбается и уходит.

А я хватаю конверт и даже не думаю, что, вообще-то, открывать его не имею права. Разрываю одним грубым движением и с бьющимся в горле сердцем принимаюсь читать разбегающиеся в разные стороны буквы. Никак не могу понять. Что значит эта абракадабра? Локализация: ОБР полтора сантиметра. Заключение: смешанная фиброаденома. Это же вроде бы хорошо?! Рекомендуется секторальная резекция левой молочной железы.

Операция, что ли? Ладно, неважно. Этим займётся предложенный Ткаченко самый лучший в городе маммолог. Самое главное, что плохой результат выглядит иначе — я знаю, я гуглил. И эту «фибру» я тоже искал в интернете. Всё будет хорошо.

Бросив результаты на стол, я подхожу к кулеру и выпиваю целый стакан воды, потому что под чёрной шёлковой тканью моей плотно прилегающей к телу рубашки течёт пот. А ведь у меня в кабинете отнюдь не жарко. Я просто так за неё волновался, что чуть с ума не сошёл.

Выдохнув, улыбаюсь. В никуда. Как дебил. Теперь я точно знаю, что значит фраза «гора с плеч». Поправив костюмные брюки, я пытаюсь успокоиться. Потому что совсем не по-мужски при любимой женщине скулить от радости как девчонка. Теперь-то мы точно справимся. Я её никуда не отпущу. Главное, что с ней всё более-менее в порядке.

Звоню ей и жду, мечтая сообщить радостную новость. Но, когда Виолетта довольно быстро — что удивительно — появляется на пороге моего кабинета, я обомлев, забываю, как правильно произносятся слова. Потому что всё тело словно искрится. Я и так в последнее время не могу спать, зациклившись на воспоминаниях с приёма узиста, а тут красная блузка и джинсовая юбочка. Она выглядит как девчонка. Юная, стройная и дико сексуальная. А глаза… Это вообще законно быть настолько красивой? Понимаю, что я просто у её ног.

Она даже не ругается по тому поводу, что я прочёл результаты без неё. Просто хватает бумажку. И, пробежав её взглядом, расцветает как майская роза. Не хочу, чтобы она снова плакала. Никогда. Я буду стараться. Я сделаю всё от меня зависящее, только бы не слышать душераздирающих рыданий.

Мечтаю, чтобы она всегда выглядела сияющей, как сейчас. Мы оба счастливы, что результаты хорошие. И я подхожу к ней. Я близко.

Она поворачивается, смотрит на меня, улыбается, затем снова читает. А после чуть подпрыгивает на месте, сжимает кулачки, визжит от радости и… неожиданно обнимает меня. Понимаю, что если бы тут стоял Родион, завхоз, сторож Петрович или наша вахтёрша, то она поступила бы точно так же. Она просто очень-очень счастлива.

Но сейчас не вахтерша и не Петрович сжимают ткань её блузки на спине, не они закрывают глаза от ощущения её тела в руках, обалдев даже от такого простого контакта. А ещё завхоз не стал бы пользоваться моментом, отбрасывая её косу с плеча, и, гонимый дикой страстью, припадать к ямочке на плече губами. Присасываясь к ней и не выпуская из рук.

А дальше меня перемыкает. Я уже не соображаю, что делаю. Я так рад, я балдею, я испытываю чувство ликования, я на седьмом небе. В моей груди такая решимость, что я не могу с собой бороться. Я глажу её спину, сжимаю талию, спускаюсь ниже, стискиваю ягодицы, со стоном продолжаю целовать то там, то сям шею, скользя языком то вниз, то вверх. И это самый лучший бег по кругу.

Я никогда не испытывал такой удовлетворенности жизнью, как сейчас, когда она в моих руках, в моём кабинете и она будет жить. И я не могу себя остановить, да и не хочу.

— Прекратите, вы что? Марат Русланович, стойте! Вы с ума сошли, вы, — задыхаясь, — вы обалдели?! Вы чокнулись! Мы же на работе! Нельзя!

— Значит, не на работе можно? — Руками по телу, лаская, поглаживая, сжимая.

— Нигде нельзя! Мы с вами коллеги, и всё! У меня есть мужчина. Прекратите!

— Это ты прекрати мне выкать! Мы не чужие.

По телу бежит дрожь. Я уже не разбираю: это сладкий сон, и мне все это причудилось, или я действительно делаю с ней то, чего хочу. Виолетта сводит меня с ума. Поднимаю руки вверх и, схватив её за плечи, резко притягиваю к себе. Впиваюсь в губы хищным поцелуем. Он требовательный, крепкий и долгий.

Внутри загорается ещё больше огня, и, не понимая, что делаю, я толкаю её к столу. Я сильнее. Она вынуждена отступать, хотя и пытается вырваться, кусается, мычит. А я не чувствую ничего, кроме бешеной к ней страсти. Я люблю её. Я чувствую это не только сердцем, но и всем телом. Сейчас я совершенно уверен, что в этом моменте разучился считать до ста и забыл таблицу умножения. Мне ничего не нужно, кроме Виолетты.

Смахиваю со стола своё директорское барахло, совершенно не думая, что на грохот может прибежать секретарша. Сейчас мне нужна плоская поверхность. Я не прекращаю поцелуя. Я не даю ей передохнуть, я ничего ей не позволяю. Я просто не могу это сделать физически. С каждой секундой мои движения становятся всё более беспорядочными и грубыми. В голове только одна цель: сделать её своей. Потому что она была моей! И она должна быть моей!

Я настолько не в своём уме, что даже не понимаю очевидного: раздавшийся оглушительный треск это моих рук дело. Я рву на ней колготки, пытаясь добраться до голого тела.

А дальше у меня так быстро получается завладеть ею, что древнегреческий бог плодородия мог бы мной гордиться.

— Ненавижу! — шипит она мне в губы, но при этом почему-то не отталкивает, а цепляется за плечи и стонет в ухо, зло кусается, а ещё яростно вторит моим движениям.

Ощущения настолько острые, что просто на грани. Это даже нельзя назвать удовольствием — это погибель. Полное упокоение. Долбаный финал жизни. Едва дыша, я слышу только, как поет моя душа и рвётся в груди сердце. А ещё я так тонко чувствую женщину, которой обладаю, что хочется орать во всю глотку.

Наша любовь длится совсем недолго. Я делаю меньше десятка движений. Буквально пять или шесть: глубоких, резких, долгожданных, мощных, разрушающих расстояние длиною в семь лет. А дальше я ощущаю, как часто и сильно её трясет. Как она втыкает мне в спину ногти, как терзает сквозь ткань рубашки моё плечо. Как извивается…

Так быстро. Ничего себе?! С ума сойти! Буквально раз, и она находит свою сладкую погибель. Заключительный аккорд её наслаждения лишает меня терпения. Я следую за ней. Башню кружит. Мозги всмятку. Неловко. Слишком скоро. Как будто мне совсем мало лет, а она моя первая женщина. Хотя, по сути, так оно и есть. Чего уж там? Моя первая и единственная женщина. Остальное неважно и ничего не значит. Прошло бесполезным фоном.

— Марат Русланович! — слышится вдалеке за дверью, как будто собеседник приближается, но ещё не вошёл внутрь кабинета. У меня от ужаса, что я могу опозорить Виолетту, аж дыхание спирает.

Конечно, надо было всё взвесить, потом набрасываться. Но как я мог думать, когда она прижалась ко мне и я почувствовал её родной запах? Меня будто опоили приворотным зельем.

— Вас ждут в зале, отчётный же без вас не начнут, Марат Русланович! А ещё мы потеряли Виолетту Валерьевну! Всю школу оббегали, а её нигде нет! Там же всё начальство из городского отдела народного образования, а мы уже на пять минут задерживаемся!

Сквозь пелену утихающего оргазма я понимаю, что нужно срочно что-то делать. Но я будто тяпнул стакан водки на голодный желудок. Мне бы поцеловать её ещё раз, обнять. Рассказать о том, что это не просто трах на столе в кабинете директора.

Но я только успеваю открыть рот, как лицо тут же немеет от сильной пощёчины.

Травкина спрыгивает на пол. Она успевает схватить с пола колготки и, одёрнув юбку, метнуться к двери, когда та распахивается и на пороге появляется моя секретарша. Одно радует: что я не спустил штаны и стою к ней спиной, опершись ладонями на столешницу. И она не видит то, как я «прекрасен», мать твою, спереди.

— Иду! — рычу на девицу, которую давным-давно пора уволить.

Она досталась мне в наследство от предыдущего руководителя. Мало того, что её постоянно нет на месте, так она ещё и понятия не имеет, что такое постучаться, воспользоваться внутренней связью или хотя бы не орать на весь коридор, как в сельском ДК.

Может, директор занят. Как сейчас, например.

— Ой, Виолетта Валерьевна, — удивляется, разминувшись в дверях с Виолой, — вас там ждут. Вас все ищут. Я же не знала, — в недоумении, — что вас Марат Русланович к себе вызвал.

Плохо! Не то я опять сотворил. Хочется что-нибудь разбить. В моей груди царит хаос! Просто голова кругом! В копилку того, что прощать нельзя, добавился ещё один идиотский поступок.

— Марат Русланович, там важные люди!

— Да иду я! Сколько раз мне надо повторить? Соберусь с мыслями — и приду! — Поворачиваю голову, но она никак не догадается, что надо закрыть за собой дверь.

Понятнее было бы: застегну ширинку, с разгона долбанусь башкой о стену и тотчас явлюсь всему начальству сразу?

Эх, надо было лаской, заботой, долгой прелюдией… Надо было поговорить. Всё только начало налаживаться, и вот опять. Откат на двадцать пунктов назад.

Ну как так можно, когда так нельзя? И вообще всё совершенно неправильно! А если бы секретарша влетела в тот момент, когда я Виолетту… какие бы слухи пошли? И так непонятно, что за внеурочное совещание у нас тут было, а если бы прямо в процессе?!

Думаю, всё это происходит, потому что я люблю её, а любовь делает нас одновременно сильными и слабыми. И, самое главное, временами глупыми. О чувствах надо было рассказывать, опять просить прощения. А теперь она снова оттолкнёт и никогда не простит.

Обматерив себя с ног до головы, без настроения иду в зал. Прямо на сцену. И, пока я читаю свою грёбаную торжественную речь, боковым зрением замечаю, как Травкина за кулисами готовит хор. Я её слышу. И, несмотря на слова, вылетающие из моего рта, я думаю о другом.

Да, она злится, что всё случилось спонтанно и без спросу. Но ей понравилось. Ей совершенно точно было хорошо. А ещё никакого Родиона там давно не было. Уж слишком быстро вспыхнула и сгорела дотла моя птичка. Я аж обалдел от такой мощной отдачи. Не я один улетел на небо. Значит, соскучилась, давно одна и есть у неё чувства. Она же не робот. Она не могла себе приказать. И она не из тех женщин, кому лишь какой-то бы мужик. Она особенная, редкая, она…

Но все эти мысли идут прахом. Я даже дёргаюсь, замолкаю, потеряв мысль, ибо вижу Родиона. Он вошёл в зал и идёт к первому ряду, на коронные места. С виду тихоня, а на деле наглый жлоб. Правду говорят, в тихом омуте черти водятся.

Но и Травкина тоже хороша. Я-то думал, что у них давно всё и она просто дразнит меня им. А он сюда явился как какой-то заслуженный супруг года.

Сжимаю трибуну. Ревность горячей волной обдаёт меня с ног до головы. Потому что у него цветы. Значит, они вместе. И она просто не скажет ему, что у нас было. Она изменила, но ведь не все признаются в изменах.

Ну какого хера семь лет назад я повел себя как дебил?

Теперь только ждать. Я не могу предпринимать никаких действий прямо сейчас. Ибо Виолетта на меня даже не смотрит. Она как ни в чем не бывало улыбается детям, спрашивает каждого о самочувствии и готовности, в общем, ведёт себя как обычно. И тут случается то, чего никак не должно было произойти. Я стою рядом, вокруг полно моих подчинённых, и мне видно из-за кулис, как Родион, подхватив букет, идёт к нам.

Какой же он бесстрашный долбодятел. Видимо, как и я, любит её и не сдаётся. Только, в отличие от меня, у него нет косяка, эквивалентного смертному греху, за который попадают прямиком в ад.

Мы с ним переглядываемся. Так и хочется заорать: «Ты что здесь делаешь, паскуда?! Я же запретил тебе сюда являться». И он как будто слышит меня.

— Здравствуйте, Марат Русланович. Вы мне тут работать не рекомендовали, а в гости-то можно? — И обнимает её за талию.

Свет то горит, то тухнет. Дети переигрывают, крича в микрофон слишком громко. Кто-то фальшивит, но меня не волнует ничего, кроме того, что он к ней прикасается.

Так хочется сжать его тонкую шею, перекрыть кислород и наговорить гадостей о том, что ему можно вымыть полы языком в моем кабинете и сожрать кактус на подоконнике. Вот что ему можно.

Но правда состоит в том, что однажды моя ревность уже привела нас к тому, что этот недоумок прикасается к моей женщине. И, по большому счету, если я нападу на него прямо сейчас, то это ничего не изменит. Я уже показал свои чувства, эмоции, всю свою страсть, а она дала мне по морде и ушла. Она здесь с ним. Она опять смотрит волком…

— Я пришёл к своей женщине, — кажется, пытается превратить меня в бойцового петуха.

Видимо, он, задевая потолок рогами, решил раззадорить меня и довести до ещё одного греха. Но не в этот раз. Он то боится, то нападает. Странный тип.

А я меж тем директор этого замечательного учреждения, и моя работа сидеть в зале, аплодируя ученикам и преподавателям. Восхищаться проделанной за год работай. Несмотря на малиновую пелену перед глазами, и кулаки, которые чешутся. Нет у меня права убивать его, хотя очень-очень хочется.

— Добрый вечер, — холодно отвечаю ему, поймав на себе её острый взгляд.

После спускаюсь по деревянной лестнице сцены, иду в зал.

Мы с Валентиной катим чемоданы по перрону. Слышен стук колёсиков. Впереди её муж с ещё одним чемоданом, вокруг него вьются дети: моя дочь и их сын, на пару лет младше моей Алены. Сегодня мы двумя семьями отправляемся в санаторий. Я давно хотела попасть в «Рассвет», говорят, там очень хорошие процедуры. Но из-за того, что устроил директор в последний учебный день, всю последующую неделю, вплоть до самой поездки, я не могла спать, есть и даже разговаривать о чём-то другом, кроме того, какой же он чудак на букву М. И да, я ничего не скрыла, ничего не утаила, ничем этот стыд не приукрасила. Всё равно Валентина знает о нас. Какая уже разница?!

— Это, Валь, знаешь, как называется?

— Это называется вокзал?

— Это называется: добился, чего хотел, и успокоился.

— Кто?! Родион? Таки взяли его в консерваторию? Добился? А он такой, кажется, спокойный, а смотри-ка!

Тяну чемодан ещё активнее, правым глазом поглядывая на Алёну, которая на пару с Андрюшей принялась играть в салочки. Не самое подходящее место.

— Теперь я понимаю, почему ты, Валюш, провалила физику, пытаясь стать учителем по этому предмету, и в итоге находишься тут, с нами.

— Ну вот это было обидно!

— Я вообще ужасный человек, спроси Марата Руслановича.

— Не буду я ничего у него спрашивать. Я стесняюсь. И, если бы не наша поездка, Виолетта, я бы вообще перестала с тобой разговаривать.

— Ну прости! — Не останавливаясь, приобнимаю её за плечо. — Ты же знаешь мой невыносимый характер. Но у тебя совершенно нет логического мышления.

Она вздыхает, просит своего мужа Валентина не давать детям подходить близко к краю перрона.

— Ты только что говорила, что дала отставку Родиону. И тут же добавила про «как это называется».

— Потому что мне надо пить пустырник. Я вся на взводе.

Мне хочется орать и топать ногами. Потому что этого не должно было случиться, а я ещё и поплыла, как портовая шлюха. Над головой звучит голос диспетчера, который объявляет, что наш поезд прибыл и нумерация начинается с хвоста состава. Я всегда нервничаю в такие минуты. И истерично прибавляю шагу.

— Из-за Родиона пить пустырник?

— Да нет же! — Меня сейчас всё нервирует: от стучащих клювами птичек на железных отливах до Валентины, которая почему-то не понимает меня с полуслова и совершенно не умеет читать мысли.

А ещё меня вдруг жутко беспокоит мысль, что если он мне не звонит и не пишет, если мы не будем общаться, то есть ругаться в письменном виде, то выходит, что мы с директором увидимся в следующий раз только в начале следующего учебного года…

Это не должно меня смущать, но почему-то волнует.

— Ты на взводе из-за УЗИ?!

— Там вроде всё не так страшно. За границей подобное вообще не трогают. У нас рекомендуют удаление. Но я ещё не решила.

— Тогда давай просто расслабимся и подумаем о том, как нам будет хорошо. Впереди отдых. Процедуры, бассейн. Вечерние дискотеки.

Но тут я теряю дар речи, потому что к трём нашим чемоданам присоединяется шум колёсиков четвёртого. Нас обгоняет наш уважаемый директор. Откуда он здесь взялся? И почему я как бы рада, но в то же время опять злюсь? И капельку счастлива, но не могу его простить. У меня уже столько всего, за что я не могу его простить, что я почти что запуталась.

— Здравствуйте.

Проходит мимо. Совершенно никак не акцентируя внимания на том, что движется к нашему вагону. Точно так же мог пройти мимо нас любой наш коллега. А у нас же был секс! Выходит, он просто достиг своей цели. Порвал финишную ленточку, получил кубок чемпионов и поехал отдыхать в санаторий?!

— У него тоже есть путёвка? — раздражающе громко охает Валя. — Не знала. Представляю, как тебе неприятно, что он тоже едет.

— Почему бы и нет?! У нас есть путёвки, санаторий выделил через управление образования, могла быть и у него. Учебный год закончился. Мне неприятно? Пф-ф, я тебя умоляю! — лживо смеюсь. — Мне совершенно всё равно. Мы тысячу лет как чужие люди.

Я должна игнорировать его появление. Не показывать, что внутри бушует настоящий шторм. И неважно, что всё у нас было. Это у него было. А я толком ничего не почувствовала. Вру. Я за последние семь лет не испытывала даже четвёртой части того, что ощутила, когда он усадил меня на стол. Я, оказывается, так скучала по его дикой страсти! Поэтому и с Родионом тут же рассталась: я даже пробовать не желаю, каково будет с ним после этого. Уж лучше одна, чем притворяться, что мне нравится. Да и вообще?! Какие теперь у нас с Родионом могут быть отношения, когда я так вероломно изменила ему?

Султанов тем временем подходит к проводнице, подаёт свой билет и исчезает внутри.

— Алёна, — зову я дочку. — Пойдём. Надо зайти в вагон.

Выпрямляюсь, привычно преодолев лёгкое головокружение, как всегда бывает рядом с шефом, и замираю. Я справлюсь. И пусть сердце не на своём месте. Но то, что у нас было, — это просто ошибка. Так бывает между бывшими. Сейчас его отпустило. И меня. И вообще, всё это не имеет значения. Потому что он явно успокоился и… Мои чувства должны быть убиты на корню, потому что он снова бросит меня. Обязательно.

Проводница смотрит Валины билеты, Алёна держит меня за руку, и в этот момент на моём плече повисает… Родион.

— Прости, — делает он брови домиком. — Но я не могу тебя отпустить. Я много думал о нас. У нас так долго получалось быть вместе, Алёна ко мне хорошо относится. Я не могу. Ты просто в замешательстве. Ты сейчас проходишь тяжёлый период. И я решил быть рядом.

— Родион, мы с Алёной едем по путевке…

— Знаю, знаю, знаю. Эту путевку, если ты не забыла, тебе дали далеко не вчера, и я в курсе, куда ты едешь. После санатория мы собирались на дачу. А я не могу сообщить своим пожилым родителям, что ты меня бросила, —

и улыбается широко-широко, и руки складывает в молитвенном жесте. — Их сердца не выдержат, поэтому я снял небольшой домик возле вашего санатория. Я смогу видеться с моими девочками каждый день. Никто не запрещает выходить за границы территории. Гулять вместе. Принимать гостей. У вас какой вагон? Пятый? — Выдёргивает из моих рук билет, потом сам подаёт проводнице. — К сожалению, у меня соседний, шестой, но мы встретимся на месте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Родион, пожалуйста, мы не можем быть вместе…

— Следующий! Проходите, занимайте свои места, у вас двадцать пятое и двадцать шестое. — Толкает нас проводница подниматься в вагон.

Я вынуждена затаскивать чемодан и помогать своей малышке.

— Я приду к вам. Как только устроюсь. Алёнка, привет! У меня для тебя подарок.

Словно бабахнутая по голове, ошарашенная и очумевшая, я иду мимо дверей купе, читаю номера. Сзади Валя с семьёй.

— Ты видела Родиона? Обалдеть. Вот это мужик. Вот это любовь! Как же он тебя обожает. Такая милота. Вот за кого надо замуж. Пусть Султанов, — шёпотом, — локти кусает. Не каждый мужчина до такого додумается. Ехать за нами. Ты его бросила, а он…

— Не бросился, — вздыхаю и в полнейшем дурмане дергаю ручку, открывая наше купе.

— Надо было нам с Алёной отдельное купе взять, а то как вы с Андрюшкой будете на одной полке?

— Зато все свои. Вот купили бы мы три места, и что? Подселили бы нам храпящего мужика. Ну нет, увольте.

— Мама, я хочу в туалет. Можно я схожу? — Сползает с верхней полки Алёнка.

— Погоди, милая, я с тобой.

— Мама, я большая!

— А вдруг поезд качнёт, и ты ударишься?

Я стараюсь не думать о нём. Но никак не могу выкинуть из головы, что прямо сейчас он в одном с нами поезде. В одном вагоне. Здесь Алёна. Здесь отец и дочь. Это мучает меня. Поэтому я не хочу, чтобы она шла одна. И точно…

Как только мы выходим из купе, тут же видим стоящего у окна директора. Чувствую очередной приступ внезапного головокружения и, чуть качнувшись, веду дочку вперёд. Я обливаюсь холодным потом. И с бешено бьющимся сердцем стараюсь двигаться как можно непринужденнее.

Он хорош. Впрочем, как всегда. Синие плотные джинсы, коричневый джемпер. Мне кажется, даже если мой шеф поймает самый сильный в мире грипп, то всё равно будет выглядеть как Джеймс Бонд, только что вышедший из океана.

Мы постепенно приближаемся, и он, опершись на перекладину под окном, периодически поворачивается, несколько раз смотрит мне в глаза, а затем только на Алёну. Мне так хочется, чтобы моё сердце реагировало на него менее болезненно, чтобы оно затихло, как замолкает котёнок, свернувшись клубком, угомонилось и больше не билось так часто. Чтобы оно справилось с этой ситуацией.

Как же это ужасно. Испытывать столь острые чувства и так же сильно ненавидеть.

— Привет, Алёна! — улыбается он дочери.

И от этого невозможно вздохнуть. Мне кажется, что дальше я шагаю по качающемуся поезду с ножом в груди. Этот чертов нож семь лет назад убил нас обоих. Я всё ещё чувствую его внутри.

— Здравствуйте, — отвечает ему Алёнка, а потом дергает меня за руку. — Кто это? Я его где-то видела.

И больно, что так сложилось, и в то же время почему-то радостно, когда они смотрят друг на друга.

— Это директор моей школы.

Мы почти доходим до двери в тамбур.

— А откуда он знает моё имя?

— Он всё знает, он же директор.

Вздохнуть тяжело. Открывая перед дочерью дверь, оборачиваюсь. Но лучше бы я этого не делала. Он смотрит на меня не отрываясь. И глаза такие грустные.

Мне плохо, я злюсь и тоскую одновременно. Я не могу так. А ещё я помню его поцелуи и то, как он дышал мне на ушко, то, как прикасался губами. И хотя я уверена, что это наверняка был незакрытый гештальт, всё моё тело трепещет от воспоминаний. Я ему не верю и думаю, что он уже успокоился. Возможно, хочет общаться с дочерью. Но тех чувств, что были у него семь лет назад, давно нет.

Мне так хочется к кому-нибудь прижаться, рассказать, как мне больно внутри, снова стать маленькой, чтобы меня погладили по головке.

Наверняка Султанов просто желает наладить отношения с Алёной, его мучает совесть, поэтому он полез ко мне, возможно, какое-то время он даже будет с нами. Следом появятся юные красавицы, которым я со своими старомодными косами и рожавшим телом в подметки не гожусь. И ему станет скучно.

Я запуталась… Злюсь, страдаю, выношу сама себе мозг. Это ужасно. Стоя в туалете поезда, я понимаю, что, похоже, больна. Все эти перепады настроения, мигрень, метания, всё это очень похоже на неразделённую любовь. Набираю воду в руки, лью себе в лицо. Стучу пальцем по виску. Как я могла? Ну как?! Он же бросил меня у загса, он пропустил семь лет жизни Алёны. Такое никто не простит, и я не прощу! Это же как вылить ушат говна на голову. Жутчайшее унижение. Но почему тогда меня так тянет в коридор?

Мне нужен пустырник и витамины. Нельзя было допускать близости, и уж тем более расслабляться. И сколько я ни буду бить его по лицу, огрызаться и изображать из себя гордую независимую женщину, это не изменит того факта, что я схожу по нему с ума. Это как-то само собой получилось. Я же снова влюбилась, снова ступила на те же самые грабли… Когда он просто появился в нашей школе, когда он соболезновал уборщице в связи с тем, что у неё умер муж, когда, сидя на корточках, лично обрабатывал рану пятиклашке, ободравшей коленку. Когда, беспокоясь о девочке-диабетике, дал её матери полный доступ в школу. Без ограничений. В любое время дня.

А самое главное — то, как он, родной отец, смотрел сейчас на нашу девочку. Это разрывает моё сердце на части.

— Мама, помоги мне! — Едва не падает Алёнка, запутавшись в колготках, и тут же отчитывает меня: — Зачем вообще пошла со мной и не помогаешь?! Только места мало. Ну мама! Ну подтяни!

Вся в отца.

Мы выходим в тамбур, и через окно в двери я вижу, что Султанов уже не один. Что и требовалось доказать. Возле него проводница. Юная стройная блондинка с длинными волосами. Всё, как он любит. И он с ней общается. И я моментально превращаюсь в злую дикую кошку. Мегеру!

С Родионом мне нечего было бояться. С ним спокойно. Он никогда ничего «такого» себе не позволяет. А Султанова страшно на пару минут оставить.

Ревность делает меня совсем глупой, и я сама себя накручиваю. Вот кому нужны такие стрессы? Мне точно нет. Тем более с моей нынешней грудью. Красивый мужик — не твой мужик! И не надо мне ничего этого. Я не верю ему и не простила. Он сам по себе, мы с Алёной сами по себе. Наиграется в отца — и может быть свободен. Ну было у нас и было. С кем не бывает?

— Пойдём, Алён, быстренько.

Опускаю глаза в пол. Видеть его не могу и не хочу. Пусть со своей проводницей вошкается. Уверена, у него всё купе выкуплено. И она придёт к нему сегодня ночью. Развлечёт, утешит, приласкает, подарит новые ощущения. Они отлично смотрятся.

— Виолетта Валерьевна, я могу с вами поговорить? — слышу за спиной.

— По-моему, у вас есть с кем разговаривать! — Не глядя на него, заталкиваю свою малышку в купе и скоренько захожу внутрь.

Не оборачиваясь.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Два мужика проходу не дают, а с чемоданом помочь некому, — бурчу я, приподняв нижнюю полку и пытаясь развернуть наш багаж, чтобы он поместился в отсеке.

Я забыла достать кое-что из наших с Алёнкой вещей и теперь вынуждена возиться с чемоданом по новой.

— Надо было Валентина попросить.

Муж подруги как раз вышел с сыном из купе. Остались мы с дочкой и Валя.

— Сама справлюсь, не впервой. Он и так его сюда запихивал. Неудобно.

Валентина вздыхает.

— Нет, ну Султанова я понимаю, — рассуждает подруга, сидя за столиком, глядя в окно и подперев щёку рукой, — схватился бы наш шеф за твой чемодан, так ты бы крик подняла на весь вокзал. Ещё и в комнату полиции его потащила бы, оформлять кражу шмоток. Он уже, бедный, не знает, как к тебе подступиться.

Нервно дёргаю молнию. И, взглянув на Валю искоса, сдуваю с глаз выпавшую из высокой косы прядь.

— Вот с чего ты это вообще взяла? Он там в коридоре с проводницей уже вовсю зажигает! Да и дела мне нет до него. Ты правильно сказала, что мне его присутствие очень даже неприятно.

— Тебе-то может и неприятно. Хотя я уже начинаю сомневаться, что тебе ваше общение не доставляет удовольствия. Потому что ты много выступаешь, шутишь про него, ёрничаешь, а на деле психуешь и говоришь о нём без остановки. И на пункцию с ним пошла, и вообще. Регулярно делаешь при нём вот так…

— Как? — Снова дую на челку, наконец-то закрыв полку.

Валентина довольно забавно приоткрывает рот и чуть опускает ресницы, демонстрируя вид Царевны Несмеяны.

— Ну неправда. Я так не делаю.

— А он при этом на тебя смотрит как на Сикстинскую Мадонну.

— А почему именно Сикстинскую? Она вроде не очень. — Расправляю уже расстеленное на ночь бельё, глажу его, подтягиваю, подсовываю.

Это нервное.

— Потому что смотрит со страстью и в то же время нежностью. Не знаю, что-то вспомнилась именно Сикстинская.

Нахмурившись, разворачиваюсь и принимаюсь за столик, навожу на нём порядок, аккуратно складывая салфетки, ложки, пакетики и Алёнкины карандаши. Мне надо куда-то деть руки, потому что внутри опять горит и жарит. Вот сдался ему наш санаторий? Полетел бы на Канары.

— Мама, а можно мне скачать другую игру? — кричит со второй полки Алёна.

Как же я не люблю все эти гаджеты. Но, пока я была занята своими душевными метаниями, дочка уже успела стащить телефон.

— Можно взять раскраску и поработать карандашиками. Вон фиксики заждались.

— Хорошо, обязательно, а игру скачать можно? — Появляется возле моего лица мордашка дочери вниз головой.

Её косички забавно свисают. Усмехнувшись, дергаю за одну из них. А ещё против воли замечаю, что сейчас она как никогда сильно похожа на семейство Султановых.

И это как ножом по сердцу. Снова думаю о нём. Ревную, злюсь, тоскую — всё по кругу.

— Только одну игру! Полчаса, и я все заберу! — сообщаю Алёне, устраиваясь за столиком напротив Вали.

Поезд приятно покачивается, стук колес убаюкивает, настраивая на никому не нужный романтичный лад.

— А ещё, дорогая Виолетта, ты постоянно смотришься в зеркало и красишь губы, особенно если нужно идти на педсовет. Ногти вон нарастила.

— Эй, я давно хотела! — возмущаюсь, а у самой щёки пылают, потому что с тех пор, как Султанов появился в нашей школе, я действительно неосознанно стараюсь выглядеть лучше.

— Ну да, ну да, — подкалывает приятельница. — Только при предыдущем директоре ты в жизни этого не делала. Иногда даже ненакрашенная ходила. А теперь как на праздник. Я специально присматриваюсь.

— Глупости, — машу на неё рукой, параллельно разглядывая свои пальчики. — Ну просто красиво же.

— Угу.

— И что это за: «Он не знает, как к тебе подступиться?» Ты не забыла, что он сотворил? Как он поступил со мной! А Родион?

— Мне кажется, ты сама уже забыла, что он там сотворил семь лет назад, — смеётся Валя, а я психую.

И в этот момент дверь в купе со скрипом открывается.

— Ваш чёрный с бергамотом. Девочке фруктовый. Приятного чаепития! — Проводница заносит в купе два дымящихся стакана в красивых жестяных подстаканниках. — А вы что-то будете? — обращается к Валентине.

Обомлев, теряю дар речи. Потому что, во-первых, я не заказывала чай, а во-вторых, он помнит, какой я люблю. Щёки становятся ещё ярче. Буквально горят. Как будто я с мороза.

— Нет, спасибо, мы с семьей собирались пойти в вагон-ресторан, — улыбается Валентина и при этом поглядывает на меня.

— Но мы не просили чай. Я, конечно, люблю с бергамотом, но я думала заказать позже.

Я прям растеряна. А проводницы уже и след простыл.

— Может, это Родион? — Взяв сумочку, Валя накидывает ремешок на плечо.

Наши взгляды встречаются. Она откровенно издевается. Потому что я стараюсь делать вид, будто мне всё равно, но получается плохо. Неожиданно. Я то ревную, то скучаю, то радуюсь. В больницу меня. На принудительное.

— Родион боится ходить между вагонами. Это точно не он.

Она по-девичьи хихикает.

— Ладно, пойду своих мужиков искать, приятного чаепития, девочки.

И, выйдя вслед за проводницей, закрывает дверь. Мы остаёмся в купе вдвоём. Я опять сама не своя. Если не Валя заказала нам напитки и не Родион, то сразу понятно кто. Ну даже если и так. В этом нет ничего такого. Может, он всем сотрудникам заказал. Ага, кроме Вали и её семьи. Сама-то я в это верю?

— Спускайся, Алёна, будем чай пить.

— А что к чаю? — Опять эта головка вверх тормашками.

— Батончик мюсли с клюквой.

— Фу, ма, ну фу!

— Это полезно.

Бездумно помешиваю чай. К нам снова стучат.

— Войдите.

— Можно?!

О нет. Только не это. На пороге Султанов. В руках у директора коробка с пирожными и ещё одна чашка чая.

Высокий, статный, красивый, он занимает собой весь проём. И я с удовольствием поела бы пирожных, но… Это невозможно.

Стук сердца в ушах заглушает для меня все остальные звуки. Я должна его прогнать, потому что должна! Нечего нам сюсюскаться. Ну переспали и переспали по старой памяти. Всё это в любом случае не имеет значения и смысла. И я буду уговаривать саму себя сколько потребуется, пока не перестану так трепетать от одного его взгляда.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он меня бросил, он меня бросил, он меня бросил…

— Эклеры! — неожиданно громко визжит Алёна и спрыгивает сверху. Поезд как раз в этот момент качает немного сильнее, и она едва успевает схватиться за соседнюю полку.

— Аккуратно! — пугаемся мы с директором одновременно.

— Опа! — Оказывается внизу Алёнка и тут же юрко заползает за столик.

Марат заворожённо наблюдает за каждым её движением. А потом с какой-то загадочной хрипотцой протягивает руку:

— Привет. Давай знакомиться. Ты тоже любишь эклеры?

Их ладони соприкасаются: крупная, загорелая — Марата и маленькая, светлая — Алёнки. Этот контраст и символичность момента ударяют под дых.

И я не дышу. Больше ничего: ни эмоций, ни шума колёса поезда, ни дрожания пальцев — лишь глубокая, пронизывающая душевная тишина и молчание, пауза на несколько секунд. Приостановка длиною в семь лет.

Я тысячу раз с неохотой, со скрежетом зубов, практически через силу представляла этот момент. Не хотела, обзывала, ругала себя, но видела его во сне. Эти видения приходили сами собой. И я их ненавидела.

И вот это случилось. Отец и дочь смотрят друг на друга. Знакомятся.

Несколько раз меняю местами ноги под столом, ломаю пальцы и кусаю губы, потому что Марат садится к нашей дочери. Он совсем рядом.

И, когда я смотрю на них вместе, мне хочется громко, от души реветь белугой. 

Чуть больше семи лет назад

В одной из общеобразовательных школ нашего района перед стартом нового учебного года запланирована конференция педагогических работников. В честь этого события я решила выгулять своё новое облегающее фигуру чёрное платье, надела туфли на каблуках, а на голове попробовала заплести перевернутую французскую косу. Получилось неплохо.

Захожу в пока ещё наполовину пустой зал. Ищу свободное место. Много знакомых. Но хочется посидеть в одиночестве.

Сейчас нам всеми способами будут пытаться доказать, что центральной фигурой процесса обучения был и остаётся педагог. Лучших из нас отметят почетными грамотами. Мне, кстати, тоже должны вручить за несколько выигранных в прошлом году конкурсов. Дальше свои яркие номера продемонстрируют образцовые танцевальные ансамбли района и вполне неплохой местный хор. Небольшой фуршет в столовой — и можно возвращаться на работу.

Но, ещё раз осмотрев зал, я натыкаюсь на пристальный взгляд чёрных глаз. Ощущение такое, что мужчина хотел опустить голову, потом увидел меня и тоже замер. И продолжил смотреть в упор. Я тоже застываю.

Он темноволосый, с густой мужественной щетиной и жгучими карими глазами. На нём белоснежная рубашка, что очень шикарно контрастирует с его тёмными волосами. И, судя по плечам, он крепкий и высокий.

Как и он, я не могу отвести взгляд, испытывая странное будоражащее чувство, у меня как будто эйфория и амнезия в одном флаконе. Из-за столь пристального внимания по коже ползут мурашки.

Зачем я сюда пришла? Ах да! Мне же должны вручить грамоту и рассказать, какая я молодец.

Возле него есть место. Но я не настолько наглая. И просто не смогу сидеть возле. Слишком смущена. Вдруг он догадается, как я на него реагирую? Будет стыдно. К тому же это я не замужем, а такой красивый мужчина наверняка занят. И просто ищет себе любовницу.

Боже, что я такого напридумывала? Просто он действительно очень привлекательный. И меня это цепляет.

Выдохнув, наконец-то беру себя в руки и сажусь в другом конце зала. Хочется повернуться и посмотреть на него. Но это будет слишком навязчиво. Да и зачем?

Надо было взять воды. Сейчас бы сделала пару глотков. Было бы чем заняться. И это ощущение отпустило бы.

Кошмар. Мне как будто снова шестнадцать. От таких лучше держаться подальше.

— Здравствуйте.

Поворачиваюсь. И вздрагиваю. Он садится рядом. Теперь незнакомец на расстоянии вытянутой руки, и у меня такое ощущение, что время вокруг нас движется кругами. Оно идёт как-то неправильно. Пытаюсь поздороваться, но голос совсем осип. Я как наивная малолетняя дурочка не спускаю глаз с его выразительного, покрытого легким загаром лица, оттененного аккуратной щетиной и слегка вьющимися густыми волосами. Не могу перестать смотреть на его скульптурно выточенный лоб и сверкающие из-под густых, будто нарисованных, бровей большие, умные карие глаза.

Мурашек становится в десять раз больше.

— Добрый день. — Отворачиваюсь, смутившись ещё сильнее.

— Меня зовут Марат Русланович, — протягивает руку.

И смотрит, смотрит, смотрит. Будто, если перестанет, у него остановится подача кислорода в лёгкие.

Не подумав, касаюсь его горячей ладони. Зря. Дотронувшись, я ощущаю самое настоящее сексуальное возбуждение. Мне очень стыдно. Совершенно чужой мужчина, я только что узнала его имя, а реакция похлеще, чем на любого из моих кавалеров.

— Виолетта, — голос дрожит, — Валерьевна.

— Очень приятно, а вы кто?

Он не отпускает мою руку. Так не должно быть. Кольца вроде нет, но всё равно такие мужчины на дороге не валяются. Здесь что-то не так. Точно! Он точно ищет развлечений на стороне, а у самого семеро по лавкам и жена располнела после родов. И этот экземпляр, вместо того чтобы помогать ей, повёлся на мои косы.

Сама вытягиваю ладонь из его руки.

— Я учитель музыки, — запнувшись, пытаюсь вести себя уверенно, но меня будто опоили, а он улыбается и сверлит глазами, наглый какой, — в смысле педагог вокала, то есть хормейстер. А вы?

Что же у меня губы так сохнут? Очень хочется пить, прям литр воды бы одним махом опрокинула. Сахарный диабет, что ли, начался? Так он вроде постепенно развивается.

— У меня тоже высшее педагогическое образование, но одним учителям нравится работать с детьми всю жизнь и вести уроки, а другие — сейчас я говорю о себе — мечтают о большем. Я карьерист по натуре. И в сфере образования мне кажется особенно перспективной должность директора школы.

— Даже так?

— Да, высшее образование есть, стаж работы по профессии имеется, сейчас прохожу курсы повышения квалификации по направлениям менеджмента экономики и государственного и муниципального управления. В общем, двигаюсь к заданной цели.

— Желаю вам всего хорошего и обязательно достичь её.

Опять смотрим друг на друга.

— Вы так говорите, будто хотите отделаться от меня.

Непроизвольно всего на мгновение опускаю взгляд на нижнюю половину его лица. Это преступление против человечества — иметь такие притягательные губы. Я о подобном только в романах любовных читала. Там это описывалось совершенно по-дурацки: «Мы смотрели друг на друга, и неумолимо надвигались поцелуи».

Отделаться? Да моим бабочкам в животе, учитывая аромат его туалетной воды, не хватает места. Они там бьются в истерике, не зная, куда себя деть. Интересно, он это тоже чувствует или привык, что бабы от него так вот млеют, превращаясь в дегенеративных дурочек?

— Мероприятие началось. Давайте послушаем. — Отворачиваюсь.

Стараюсь сохранить лицо. Но ничего не получается. Ведущая расплывается, будто у меня резко упало зрение. Минус пять, не меньше, особенно на правый глаз, с той стороны, где сидит этот Марат Русланович. Когда меня называют по имени и приглашают выйти на сцену, я даже не с первого раза понимаю, что речь обо мне. Едва не споткнувшись о шнур от микрофона, застеснявшись, благодарю всех подряд: от мамы до руководства своей школы. Смотрю в зал, а там этот Марат — снова сверлит во мне дырку. Он, наверное, бабник. Иначе как объяснить то, что он ТАК на меня смотрит? Видит, кто на него ведётся, и потом проделывает вот эти вещи с женщинами.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вы, оказывается, у нас знаменитая личность. Всероссийский конкурс — ничего себе! — Забирает он у меня грамоту, как будто имеет на это право.

Изучает, вертит, разглядывает. Ох уж эти его длинные пальцы. Скорей бы фуршет. Там можно напиться. Воды, минералки, сока, чего угодно. А то голова от его карих глаз очень кружится.

Когда звучат финальные аплодисменты, я встаю. Надеясь или не надеясь уйти от него. Трудно сказать, чего я хочу. Хотя всё же немножечко жду, что он тоже пойдёт на фуршет. Но я ведь серьёзная женщина. Должна держать себя в руках и не показывать, как меня ведёт. Но всё решается очень даже быстро.

— Пойдемте перекусим. — Берет быка за рога, вернее, меня под локоть, этот обалденный Марат, мечтающий стать директорам, и я плыву, вернее, иду, куда он меня тянет.

Моё остроумие и вредный характер куда-то делись. Обычно я с мужчинами держу гордую оборону, огрызаюсь почём зря, а тут растеклась лужицей. Этого Марата действительно ждёт успешная карьера, потому что он вцепился в меня как клещ. Ко мне пытаются подойти знакомые, но он не дает даже продохнуть. Угощает, ухаживает, почти что кормит с рук. И я не могу сказать, что мне это не нравится. Пристальное внимание такого потрясающего мужчины безусловно льстит мне. А ещё эти карие глаза… Они просто примагничивают.

Но в какой-то момент я решаю, что это перебор. Все равно так не бывает. Мы друг друга не знаем. Лучше уйти первой, и пускай этот день останется приятным воспоминанием. Вытерев салфеткой руки, я улыбаюсь ему, прощаюсь и, накинув сумочку на плечо, иду к выходу. Сжигаю за собой мосты. Так ведут себя умные, адекватные, воспитанные люди. Женщины с высшим образованием, у которых есть мозги, а не только гормоны.

На улице прохладно. Но свежий воздух остужает мой внутренний трепет. И неприятно, что он не попросил номер моего телефона. Хотя я же сама ушла. Поэтому пусть всё остается как есть.

Шторм внутри никак не утихает. Щёки всё так же горят.

Выхожу с территории чужой школы. Следую вдоль решётки, густо заросшей вьющимися растениями. Там за поворотом остановка. И мне пора вернуться на работу.

Но, завернув за угол, я охаю, обалдев. Передо мной стоит он.

Как он так быстро успел?

— Я передумал прощаться, — смотрит он из-под тёмных бровей и говорит как-то очень хрипло и чувственно.

Вокруг никого нет. Только я и он. Хотя, судя по всему, нам обоим всё равно. Я чувствую себя очень-очень живой. Сердце барабанит с удвоенной силой, я даже боюсь, что он может это услышать.

Впрочем, сам Марат ничего не боится. И, когда я делаю шаг вправо, он, продолжая смотреть в упор, делает шаг туда же. Он следит за моими движениями, как коршун, и я чувствую себя маленькой птичкой, загнанной в угол клетки. Шаг влево — и опять мне некуда идти. Не даёт. Не пускает. С ума сошёл? По-девичьи тихо рассмеявшись, качаю головой.

— Что вы делаете?

— Не знаю. Но не могу иначе, — произносит он окончательно севшим голосом и, поймав меня врасплох, надвигается.

Его пальцы ложатся на мой затылок. А дальше он прижимается к моим губам и дарит глубокий, страстный, чувственный французский поцелуй.

И самое интересное, что я, такая вся правильная и умная, как будто уже и не я вовсе. Ну потому что уважаемый педагог не может так страстно целоваться с мужчиной, которого знает чуть меньше чем два часа. И самое главное — чувствовать себя на седьмом небе от этого.

Как-то очень быстро темнеет. Небо затягивает тучами, и на нас с необузданным карьеристом почти мгновенно обрушивается проливной дождь. Это немного остужает наш пыл, но не настолько, чтобы я ушла.

Сама себе поражаюсь, я никогда не была такой легкомысленной, но этот жгучий брюнет раскрепостил меня до невозможности. Я его совсем не знаю, а творю какие-то сумасшедшие вещи. А если он преступник? Или обманщик? Бывают же альфонсы и маньяки. Бабники, в конце концов. Да кого только нет в наше время. Однако проблема в том, что я одурманена его поцелуями и не могу взять себя в руки. Губы онемели и горят. И хочется ещё… Найти сухое тихое место и целоваться, пока мы оба не улетим в космос. Я испытываю сильнейший эмоциональный всплеск. Поразительно, но этот едва знакомый мне Марат каким-то странным образом взял верх над моим несчастным разумом, над давно устаканенными правилами и всеми остальными чувствами.

Сейчас я понимаю, что никогда не бывала охвачена настоящей страстью. Ни разу в жизни не испытывала такой массы сильных эмоций. Во мне бурлят радость, тревога, возбуждение, предвкушение, жажда, ожидание и вроде бы сомнение. Но совсем чуть-чуть, буквально капельку. И всё это привело меня к тому, что я веду себя неадекватно. Иначе говоря, прямо сейчас, у забора чужой школы, я совершаю поступки, которые всегда считала попросту глупыми. Я хорошо училась и знаю, что всё это из-за выброса в организме серотонина, эндорфина и адреналина. Но дело в том, что мне это нравится.

Сама перехожу с ним на ты, хотя никогда не позволяла себе подобного.

— Ты женат? — надо бы проявить благоразумие и остановиться, но вместо этого я улыбаюсь и игриво жмурюсь от холодных капель дождя, попадающих в глаза и рот.

— Нет, а ты? — Из-за вынужденной остановки страстный Марат переходит с поцелуями на щеки и шею.

И это ещё приятнее. Низ живота и грудь просто сводит спазмом. Его щетина очень сексуально царапает кожу, мне хочется выть от желания. Должен же быть дискомфорт, какое-то привыкание, что ли. Разве нет? Ведь совсем не знакомый человек. Вижу его впервые. А я готова к такому, что аж стыдно.

— У меня тоже нет жены, — зачем-то шучу, хотя мне совсем не смешно, мне горячо и жарко, даже под дождем.

Что я творю? Крыша куда-то поехала. А ещё намокла грамота.

— Я серьёзно! — Не дает уйти, строго тянет к себе, опаляя горящими глазами, нетерпеливо перехватывает талию, сжимает. — Для меня преграда только официальный брак. Если есть какой-то парень или гражданский муж, то ты для меня свободная женщина.

— Ух ты, какой быстрый!

— А чего ждать?

— Это всего лишь физическое. Страсть чаще всего выступает в роли чувства разрушающего, Марат.

— Виолетта, у тебя такое красивое имя! Ты вся очень красивая. Даже не верится, что мне повезло встретить такую красивую! — Выдох, засос в области ушка, снова горячие слова: — И свободную девушку. Знаешь, человек способен превратить негативную энергию в позитивную. Нам срочно надо в постель. Поедешь ко мне? Я напою тебя шампанским и сделаю так хорошо, что ты никогда не забудешь!

Этот точно. Наутро, проснувшись, я буду жалеть, что вовремя не включила мозги и отдалась первому встречному мужчине.

Но есть ещё один тормозящий фактор. На мне простое удобное белье. Никто не спит с мужчиной мечты в хлопковом лифчике с широкими лямками. И не мешало бы обновить эпиляцию. Сегодня я готовилась к встрече с педагогами, а не к необузданному сексу.

— Это можно пережить. — Вспомнив о больших трусах на своей пятой точке, я его отталкиваю, мне надо подготовиться, я не могу сгореть перед ним со стыда, к тому же нам совсем не мешает испытание временем, допустим, до вечера. — Марат, нам надо успокоиться. Выдохнуть и заняться тем, о чем давно мечтали, но не решались этого сделать по тем или иным причинам. Например, начать вышивать, готовить, учить иностранные языки.

— Я преподаватель английского языка и сам могу тебя научить.

Рассмеявшись:

— Боюсь, то, чему ты можешь меня научить, нельзя преподавать в школе.

Всё! Стоп! — Облизываю губы, пропихиваю между нами сумочку, ищу телефон, вызываю такси, потому что до остановки я не дойду. — Сейчас все наши коллеги закончат есть бутерброды и выйдут из здания. Это будет феерический позор.

— Плевать.

— Нет, ты же собирался стать директором. Это повредит твоей репутации.

Мне удаётся понатыкать нужных кнопок в приложении, и вот уже Александр готов приехать ко мне через две минуты. Правда, конечную точку я совершенно случайно выбираю возле своего дома, а не школы, но чёрт с ним. Приму душ, всё равно в таком влажном белье нельзя никуда идти, да и сидеть опасно, надеюсь, Александр не заметит.

— Номер мне свой скажи, а лучше позвони мне, а то я сейчас ничего не соображаю, ещё не дай бог ошибусь и потеряю тебя. — Нагло отбирает мой мобильный и, нажав несколько цифр, делает сам себе дозвон. — Отпускаю тебя до вечера. Но не больше.

Что происходит дальше, я почти не запоминаю. Потому что витаю в облаках и постоянно вспоминаю его чёрные глаза. Дома сразу же принимаю душ. Делаю все необходимые процедуры и надеваю самый развратный комплект белья, который имеется у меня в наличии. Блузку и юбку вместо платья, туфли на каблуках и чулки вместо колготок.

Оставшуюся половину дня я почти не работаю и гоняю в пустой голове мысли о том, что он передумает и забудет позвонить.

И, когда около пяти он, набрав меня, спрашивает адрес моей школы, а затем приказывает через пятнадцать минут ждать на стоянке, я отбрасываю сомнения. Мне уже всё равно, как это выглядит, что он подумает и кто он такой.

Я хочу только одного — снова почувствовать его поцелуи.

Приятно удивившись тому, что он купил мне цветы, я с горящими алыми щеками сажусь в его машину. Вначале едва знакомый Марат собирается сразу же дать по газам и куда-то поехать, но потом передумывает и присасывается к моим губам. А я издаю тягучий стон. Потому что соскучилась.

Испытывая жадный интерес к его телу и безудержное желание скорее куда-нибудь лечь вместе с ним, я вообще не соображаю, что делаю. Поэтому, оказавшись возле какой-то хрущёвки, я послушно иду за ним. Покорно поднимаюсь на нужный этаж и так же безропотно скидываю туфли в коридоре.

Марат даже не даёт мне осмотреться. Подхватив на руки, он несёт меня в спальню и с размаху швыряет на кровать. А потом он очень сильно меня удивляет. Прихватив с собой шарф с вешалки в коридоре, он заставляет меня поднять руки над головой и пропускает ткань сквозь металлические прутья изголовья кровати. Он стягивает мои запястья.

Это страшно и волнительно одновременно. Я полностью одета, но не могу сбежать. Я нетерпеливо кручусь на постели, наблюдая за тем, как он, глядя мне в глаза, медленно расстёгивает пуговицы на рубашке.

Не надо было позволять фиксировать себе руки. Это опасно и странно, но я возбуждаюсь от этого ещё сильнее. Полностью голый Марат отбрасывает остатки одежды, а я верчусь на простынях, как наживка на крючке рыбака, потому что, кроме всего прочего, он великолепно сложён. И его большой, стоящий колом член слишком красив, чтобы быть правдой. Даже если с ним что-то не так, если сегодня мне суждено умереть — пусть. Это стоит каждой минуты моей жизни.

Простыни чистые и пахнут свежестью. Кто-то явно подготовился к этой встрече. Марат, сдерживая сам себя, медленно надвигается, он как тигр: вальяжно переставляет лапы, двигаясь вверх по моему телу. Собирая запах и чувствуя мою дрожь. А дальше, не желая терять времени, просто разрывает на мне блузку, не расстёгивая пуговиц.

Я охаю, дергаюсь, кручусь сильнее. А он делает комплимент пышности моей груди в кружевном бюстгальтере и зарывается в неё лицом. Я хочу трогать его мощные плечи и торс, но не могу… Руки крепко связаны, это интересно и горячо. Это очень заводит.

Гонимое волнами страсти, моё тело поднимается и опускается. Меня будоражит, и я, не стесняясь, издаю громкие стоны.

— Всё! Нет! Не могу терпеть! — Останавливается Марат, тянется рукой к тумбочке, ловко натягивает презерватив и, не удосужившись снять с меня бельё, просто вдалбливается внутрь моего тела. До самого основания.

Из глаз сыплются звёзды. Я просто плачу от переизбытка ощущений. Так как это ну просто нереально хорошо. Не надо подстраиваться или думать. Марат задевает все эрогенные зоны сразу, прямо-таки прицельно бьёт в ту самую загадочную точку G. И, учитывая тот факт, что у меня волнующе грязно связаны руки, меня почти сразу, спустя пять-десять фрикций, начинает бить в сильнейшем оргазме.

Он это понимает. Он это видит. Он двигается. И, беспрерывно наблюдая за мной, улыбается.

— Я совершенно точно сегодня влюбился, — горячо дышит в ухо, продолжая глубокие толчки. — Причём с первого взгляда.

— Может, зря мы все время таскаемся друг за другом? — хихикнув как малолетка, я прижимаюсь к нему и еще раз пересчитываю очередь к окулисту.

Я прохожу ежегодный медосмотр, а Марат, сидя рядом, читает книгу по менеджменту и управлению.

— Почему? Ты делаешь свои дела, я — свои, и при этом мы вместе. — Одной рукой он переворачивает страницу, другой обнимает меня.

— Мне кажется, тебе скучно сидеть тут.

— Мне скучно без тебя, Виолетта, а с тобой везде весело, даже в коридоре районной поликлиники.

И тычется носом в мою шею, на секунду отложив текст.

— Когда люди часто вместе, они быстро устают друг от друга.

Я переживаю.

— У меня опять складывается впечатление, будто ты хочешь от меня избавиться, — смеётся он и так сладко трётся носом возле ушка, что я начинаю заводиться.

И не могу поверить, что снова хочу его. От недосыпа болит голова. Мышцы ноют. Ночами мы только и делаем, что ласкаем друг друга. И вроде бы это должно было приесться. Но нет. Меня снова тянет к нему в постель.

— У меня плохое предчувствие, Марат, — повернувшись, оказываюсь к нему лицом и шепчу практически в губы, — у нас всё слишком быстро, хорошо и сразу. Так не бывает! Обязательно должно случиться что-то очень плохое.

Он улыбается. И впитывает меня взглядом чёрных глаз, словно губка.

— Я хочу поцеловать тебя, Травкина, чтобы ты забыла о всякой ерунде. В жизни бывает по-разному и необязательно всё растягивать. Я тебя люблю. Извини, но я это понял сразу.

— Ты вообще очень быстрый. Быстрый, как гепард, ну или поток воды, спущенной в унитазе.

— Что ты сказала?! — смеётся над моими сравнениями.

Я, смущенно отвернувшись, кладу ему голову на плечо.

— Я шучу. У меня просто ловкий ум. Нельзя целоваться в поликлинике, нас отсюда выгонят с позором, и я не пройду медосмотр.

— Что насчёт твоих чувств?

— А про унитаз было недостаточно ярко?

— Ну Виола!

Вздохнув, потираю его предплечья.

— Ты такой надоедливый, Султанов, прямо мужчина моей мечты. Я тебя тоже очень люблю и тоже поняла это сразу. И говорила это уже тысячу раз. А тебе всё мало. Липучий, как бумажечка для мух на крыльце моей бабушки.

— Конечно, мало!

Он снова ко мне жмётся. Тянется к уху.

— Однажды я стану твоим боссом и разложу тебя прямо на столе. Я буду любить тебя как твой личный шеф. Это будет грандиозно. Кстати, как твои коленки после вчерашнего?

Краснею, как спелый помидор.

— Марат, перестань. Старушки с того конца очереди смотрят на нас. А что, если они не все глухие? У нас была соседка, она всё слышала, даже за стеной и дверью.

— Ты стёрла коленки о ковёр. Я видел. Сегодня я планирую целовать тебя, пока ты не охрипнешь от сладости.

— Как я буду хрипнуть во время поцелуев? Мой рот будет занят. — Я опять плыву и забываюсь.

И снова краснею. На этот раз как вишня.

— Твой рот будет издавать стоны, пока твои ножки будут покоиться на моих плечах.

— Марат! Ты маньяк, постоянно жаждущий женской ласки. Может, зайдёшь вместе со мной к психиатру на третьем этаже? Говорят, он тут хороший. — Оглядываюсь по сторонам, толкаю его локтем, пытаясь остановить, а сама уже жду не дождусь.

— Вот сейчас получишь все справки, и мы поедем ко мне, я усажу тебя прямо на полку в коридоре. Ты будешь извиваться и молить о пощаде. Перебирать мои волосы…

— А ещё мне на голову будут сыпаться шарфы и шапки. Полка будет скрипеть, пытаясь развалиться.

— Соски уже затвердели?

— Читай про свои управленческие штуки!

— Обожаю твой вкус. Ты такая отзывчивая. Оставлю тебя чуть на грани, потом жёстко возьму сзади, тиская груди. Всё, как ты любишь. И ты опять будешь стонать, как…

— Как раздавленный КАМАЗом случайно выбежавший на дорогу кролик.

— Виолетта! Не смеши меня. У тебя такой пьяный взгляд.

— Мне просто стыдно за подобные разговоры при больных бабушках.

— Неправда, тебе не стыдно. Ты пытаешься соблюдать правила. А на самом деле ты уже готова. Кстати. — Я действительно готова ко всему, что он сказал, но он, как всегда, играет со мной, прекращая эти пошленькие разговоры, и, сменив тембр голоса, переходит на деловой тон: — Я познакомился с одним очень важным человеком, он тебе поможет. В общем, ты с ребятами сможешь выступить на «Всероссийской методической хоровой ассамблее». В Москве.

— Марат! — взвизгнув, обнимаю его, он всегда обо мне думает и заботится, делает всё для меня, это так классно, и уже плевать на бабушек в очереди.

— Я, когда узнал, что он может это устроить, тут же уцепился за этого человечка. Заявки зачастую отклоняют, а тут уже сто процентов примут. Ты очень талантливая, красивая и достойна того, чтобы тебе доставалось всё самое лучшее!

— Например, ты? — подшучиваю над ним, делая комплимент. — Мой шикарный мужчина, мечтающий стать моим директором.

— Твой жених, — как бы между делом произносит Марат, возвращаясь к чтению.

— Что? Что? Что?

— Скоро твоя очередь, — как-то хитро улыбается, опять что-то задумал, поставил перед собой какие-то цели и добивается.

Жених? Он сказал — жених? Он планирует сделать предложение? Будет свадьба? Я так счастлива! Мой карьерист. Мой самонадеянный красавец. Мой горячий мужчина. Каждое его слово сводит меня с ума не меньше, чем он сам. Я не верю своему счастью. Я балдею от него. Я купаюсь в нём. И, конечно, несмотря на мои опасения, я безумно рада, что мы так много времени проводим вместе. После работы мы всегда рядом, даже если у нас есть вот такие нелепые дела вроде стандартного медосмотра. Марат со мной.

— Травкина! — объявляет медсестра и тут же исчезает в дверях кабинета.

— Моя очередь.

— Иди-иди! — перелистывает страницы книги.

Вот же засранец. Умеет меня с ума свести. Я же теперь у окулиста ни одну букву не увижу. Сердце аж подпрыгивает.

Находясь в кабинете врача, я ужасно скучаю по Марату, а ещё фантазирую на тему того, что он сказал. Хочу ли я стать Султановой? Да я мечтаю об этом!

Врач что-то пишет, а мне всё равно. Я рвусь в коридор. Правда мне закапали лекарство, чтобы посмотреть глазное дно. И теперь всё капельку размазывается. Но разве это имеет значение, когда у нас такая любовь?

В коридоре я попадаю в объятия Марата. Он знает, что я сейчас плохо вижу, и помогает, придерживая. Но, судя по расплывающимся силуэтам, он не один. Его друг Иван тоже тут. Я его недолюбливаю, он смотрит на меня как на женщину, мне это не нравится. Мне нужен только Марат.

— Привет, Виолетта. Какая встреча! Я уже говорил Марату, что тоже прохожу медосмотр для новой работы, а тут вы.

— Здравствуй.

— Все хорошо? — обнимает и гладит меня любимый и, не удержавшись, всё же касается губ, правда, ненадолго.

— Ну хватит вам сюсюкаться. Давайте я лучше расскажу, какую работу нашёл. Это просто чума. Зарплата как у лётчика-международника, а работать почти не нужно. Ну, Марат, ну послушай меня.

— Не всё измеряется в деньгах, Вань.

— Легко говорить, когда они к тебе так и липнут. За что ни возьмешься, во всём успешен. Виолетта, я тебе не рассказывал, как мы лотерею купили и он просто так выиграл пятьдесят тысяч? У меня три билета было, и все по нулям. А у него раз — и полсотни за минуту.

Султанов гладит меня по голове, даже в размазанном состоянии я понимаю, что он не сводит с меня глаз.

— Ты не видишь, я влюблён? Как никогда не был раньше.

— Вижу, — отвечает Иван.

Наше время.

Не пью и не ем. Потому что кусок в горло не лезет. Марат находится в одном с нами купе — мне не по себе. Как будто ноют старые шрамы. Душевные раны залечить гораздо сложнее, чем физические. Эти двое — имею в виду своего бывшего и нашу дочь — сидят рядышком и совершенно одинаково едят свои пирожные. Это невероятно. Синхронно кусают и жуют, как однояйцевые близнецы.

— А вы, Виолетта Валерьевна, не желаете угоститься? — вежливо так спрашивает и смотрит чёрными глазищами, будто читает мои мысли.

Догадывается, паршивец, как мне неуютно и в то же время волнительно.

— Спасибо, я сладкое не люблю.

— Тогда у меня для вас есть ещё одна коробка.

Встаёт, куда-то уходит.

— Классный у тебя босс, — облизывает пальцы Алёна и, подпрыгивая на месте, берёт второй эклер.

— Прекрати, — одёргиваю дочурку. — Настоящие принцессы никогда не станут так делать. А ещё надо было помыть руки. И вообще, нельзя есть столько сладкого. Станешь пухлым колобком с прыщами.

Не могу это объяснить, но мне одновременно нравится и не нравится, что Султанов вызвал восторг у собственной дочери. С одной стороны, я никогда в жизни не прощу ему то, как он поступил со мной семь лет назад, бросив прямо в комнате невесты в ЗАГСе, а с другой — мне почему-то тепло внутри от того, что она его хвалит. Но гордость берёт верх. Или тупость. Тут уж с какой стороны посмотреть.

— Дядя Родион будет неподалеку. Он едет с нами в санаторий. Круто же, правда? Он купил тебе подарок и хочет проводить с нами как можно больше времени.

— У него лысина на макушке, хотя он не старый.

— Доченька, нельзя так говорить, просто у него наследственная предрасположенность. Его папа рано полысел. Но это не делает его хуже.

— А твой директор поедет с нами? Он клёвый.

— Доча, прекрати.

Из-за рассеянного внимания Алёнка не может усидеть на месте и то встаёт, то садится, то висит на верхней полке. Всё время куда-то лезет.

— Давай ты с ним поженишься, — заявляет, высунув мордашку из-под стола прямо между моими коленями.

— Алёна! — снова одергиваю её. — Сядь, пожалуйста, на место и продолжай пить чай.

Мне не нравится, что она не слушается, мне стыдно. Такое ощущение, что я воспитала её как-то неправильно. Сердце разъедает чувство вины за то, что кричала Султанову, будто дочь от Ивана. В этом плане я, конечно, неправа. Моя собственная гордость оказалась важнее счастья ребёнка. А ведь ей так завидно, что у других ребятишек есть отцы. А её папа не умер в автокатастрофе, не уехал за границу и не утонул на яхте в Тихом океане. И сейчас, находясь рядом, они как будто чувствуют друг друга.

— Кто с кем поженится? — открывает дверь Султанов, держа в руке ещё одну коробку.

— Маме нужен муж!

— Алёна! — прошу дочь замолчать.

Чувствую, что мои эмоции достигли полного накала, ощущаю, что лицо краснеет, покрывается пятнами.

— Клаб-сэндвич с семгой, как вы любите, Виолетта Валерьевна! — Пододвигает ко мне коробку, открывает.

Ароматы рыбы и свежего салата вперемешку с сырным духом вызывают слюноотделение.

— Спасибо, я не голодна. У мамы есть Родион. Вот за него она и выйдет замуж, — говорю о себе в третьем лице, у самой аж голос дрожит, настолько дико это звучит.

Я ни за кого никогда не пойду замуж! Я рассталась с Родионом. А он тут, и мне нужно кем-то прикрыться, чтобы не упасть к ногам Султанова. Но никаких больше свадеб. Это закрытая тема. Ноги моей в ЗАГСе не будет.

— Назло директору отморожу уши? — Взгляд его чёрных глаз, смотрящих исподлобья, выражает так много всего…

Тут и ум, и примесь хитрости, и искушение, а сквозь улыбку просвечивает: «Ты всё равно будешь моей, даже не надейся».

— Нет, просто у нас с Родионом Дмитриевичем настоящая любовь, — вру я.

— Мама, я пойду побегаю по вагону?! Скучно! — перебивает нас Алёна, явно потеряв интерес ко взрослой болтовне.

Не дождавшись разрешения, она хватается за ручку двери, тянет в сторону и выскальзывает в коридор. Встаю за ней, выглядываю наружу.

— Алёнка, только очень аккуратно, смотри не ударься! И ни с кем не разговаривай и в чужие купе не суйся. Слушайся меня! Эй, я всё видела, ты закатила глаза! — кричу ей вслед.

Сажусь обратно. Напротив него.

— Она непоседа. Я был точно таким же в её возрасте. Меня мама всё время откуда-то вытаскивала и снимала. То с крыши, то с забора. У меня была масса идей. Однажды я покрасил полы зелёнкой. Для этого мне пришлось подговорить соседских ребят, чтобы они принесли мне всю зелёнку из дома. В тот день отец впервые отходил меня ремнём.

Я представляю его маленьким. Смотрю в глаза. Это растапливает сердце, но только на минуту, потом я вспоминаю про то, как он орал мне в лицо про измену с Иваном, а рядом стояла моя лучшая подруга. Подружка невесты в нежно-сиреневом платье — этот цвет с тех пор словно триггер. А потом под руки меня подхватила мама.

И всё идет по новой. Я помню зеркала, что отражали мои слёзы, и падающие на пол розочки из прически. Как меня трясло в истерике. А ещё ненавистные туфли, которые так сильно жали. Я скинула их и швырнула об стену. Подруга пыталась меня утешать, а я в благодарность перестала с ней общаться, потому что она стала живым напоминанием о той самой боли. О том дне, когда Марат Русланович Султанов проехал по мне катком.

— Это всё очень интересно, господин директор. — Закрываю я одну коробку, потом вторую и, установив их друг на друга, пододвигаю к нему. — Но я не нуждаюсь в подкармливании. У меня есть еда. И покиньте, пожалуйста, наше купе.

Смотрит в упор. Давит взглядом.

— Никогда меня не простишь? — потихоньку закипая, интересуется Султанов.

И продолжает изучать, да так пристально, что мне жарко и холодно одновременно.

— Нет. Не прощу.

— Назло мне выйдешь за кого попало? Тебе не кажется, что это по крайней мере некрасиво? Использовать в своих целях несчастного Родиона! Это подло! Он тебя любит. А ты, очевидно, нет!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не хочу я ни за кого выходить. Ничего не отвечаю и, прикусив губу, сижу с ровной, как гладильная доска, спиной. То ревную, то бешусь, то отдаюсь на столе, мотаюсь, как фекалии в проруби. Я не вывожу это всё! И просто хожу по кругу.

Он устаёт от моего молчания.

— Как скажешь, Виолетта Валерьевна! — Встает, дёргает ручку, открывает окно и вышвыривает туда обе коробки с едой. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты сама себе не даёшь быть счастливой! Просто помоги мне! Отпусти нас на волю! Ты как будто на тонущем корабле! Повсюду всё горит и рушится, и ты бедная-несчастная мечешься туда-сюда, падаешь на палубу, а тебе на голову мачта валится. И ты башку прикрыла и лежишь. А надо всего-навсего подумать немного, надеть спасательный жилет и сесть в шлюпку, которую я для тебя приготовил.

Вздрагиваю, когда он захлопывает окно и в купе перестаёт пробираться холодный вечерний ветер.

— У вас прекрасный ассоциативный ряд, Марат Русланович, сразу видно большое начальство.

Взглянув на меня ещё раз и психанув окончательно, он уходит.

Мигом задохнувшись, я снова не знаю, как быть. Во мне столько боли и тоски.

Пусть он будет отцом моей дочери. Я расскажу ей. Подберу время и сообщу правду. То, что я делаю сейчас, совершенно точно подло. Я не должна скрывать от неё правду.

Но я и он… Он явно хочет большего. Однако моя уязвлённая гордость оказалась невероятно злопамятна, особенно при остром сознании того, что после меня у него были женщины… У меня тоже был Родион, но я… Не могу я, не могу, не могу.

Я не знаю, как это отпустить. А ещё я понятия не имею, как его забыть. Как мне вылечиться от Султанова?

Когда мы добираемся до пункта назначения и поезд останавливается, я выхожу в коридор вагона. В руке чемодан. В голове рой мыслей. Смотрю по сторонам, в панике обнаружив, что дочь опять куда-то сбежала. Чем ближе мы к санаторию, тем хуже она себя ведёт. На секунду Алёна возвращается ко мне, но, попрыгав вокруг, снова проскальзывает между чужими людьми. Никак не могу угомонить её. Валентина с семьёй и чемоданами стоит прямо передо мной. Все вместе мы тяжёлой ленивой гусеницей медленно движемся по коридору, но моя красавица то забегает вперёд, то отстает, теряясь в очереди из пассажиров. Я всё время нервничаю, переживаю, что она упадёт, потеряется, или кто-то навредит ей. Дорога — это опасно, и дочь должна быть рядом, но она меня не слушается и никак не может устоять на месте.

В очередной раз проскользнув мимо меня и пихнув локтем пожилого мужчину, стоящего позади, Алёна окончательно выводит меня из себя. И я повышаю голос.

А затем, у самой двери на выход, обнаруживаю, что она нашла себе друга. Одной рукой Султанов тянет свой чемодан, другой — нашу дочь, а она, болтая косичками, довольно заглядывает ему в лицо.

— Алёна, почему ты меня никогда не слушаешься? — тут же начинаю выговаривать.

— Потому что слушаться — это скучно, — отвечает за неё Султанов и подмигивает девочке.

Та несколько раз активно кивает. И широко-широко улыбается, как Чеширский Кот из мультика. Тоже мне, помощник в воспитании.

— Послушные дети в будущем легко подвергаются внушению. Они могут стать игрушкой в чужих руках.

— Я была очень послушной и правильной. Безумно ответственной. И, как видите, Марат Русланович, я не стала ничьей игрушкой.

— Ну это как посмотреть.

Наши взгляды встречаются. Карие глаза как будто смеются. Теперь он подмигивает мне.

— О, я смотрю, вы уже перебесились, господин директор. Странно, что ваш чемодан всё ещё с вами и вы не выкинули его в окно.

— Это потому, что я тебе, Виолетта Валерьевна, всё и всегда прощаю. Злился, злился — и само как-то отпустило. Только с тобой так.

— Это что еще за «тебе»?

— Это мы перешли на ты, и назад дороги не будет.

— Я на ты не собираюсь. И, пожалуйста. — Дергаю чемодан, зацепившийся колёсиком за ковёр, делаю шаг вперёд. — Хотелось бы поподробнее с того места, где вы меня прощаете. За что, интересно?

— Ну да! — Оглядываюсь, Султанов улыбается, как будто совсем не он не так давно, психанув, выбежал из нашего купе. — Я тебя прощаю за то, что ты не понимаешь своего счастья и не идёшь мне навстречу.

— Мама, что это значит? Я ничего не понимаю! — влезает в наш разговор дочурка.

— Это значит, что взрослых перебивать не рекомендуется.

— Ну мама!

А я возвращаю своё внимание директору:

— Отлично! Вы с полки часом не падали, Марат Русланович?

— Если бы он упал с полки, у него в голове была бы дырка! — хохочет Алёна, идя с отцом за руку.

— Вот видишь, Виола, ребёнок лучше тебя разбирается в причинно-следственных связях. Я просто так к тебе отношусь, что любые ссоры сами собой улетучиваются. Жаль, что я слишком поздно это понял.

— Да уж, я почти успела выйти на пенсию, пока до вас, Марат Русланович, что-то там дошло!

— Он классный, мама! Не ругай его, — снова смотрит на своего отца дочка.

— Устами младенца…

— Это потому, что она ещё не знает, какой шикарнейший пролог у нашей с вами сказки, господин директор, — теперь улыбаюсь я и сама ему подмигиваю.

Правда, с усилием. Наигранно.

— Я решил, что не буду сдаваться. Всё равно выбора у меня нет, и я должен быть с вами.

— Где-то я это уже слышала, — вспоминаю Родиона.

— Сопротивление бесполезно!

— Пусть он будет с нами, ма!

— Доченька, он храпит и не влезет в нашу ванную комнату, слишком высокий!

— Я пригнусь, если нужно!

— Ха! Это что-то новенькое, если вы имели в виду «прогнусь», — рассмеявшись, — то не стоит. Мне, знаете ли, сто лет не нужен мужчина с таким характером!

— Давай сюда чемодан, Виола! — Пытается насильно помочь Марат, отпустив руку дочери. — Мне вот интересно, какой тебе нужен мужчина? Бесхарактерный?! С камертоном и микрометром в зубах?

— В данный момент мне никто не нужен!

Сулатнов таки отбирает наши вещи. И, пропустив вперёд Алёну, остается за моей спиной с двумя чемоданами. Валя уже сошла на перрон. Мы прощаемся с проводницей и спускаемся. И в этот момент откуда ни возьмись появляется Родион.

— Как же хорошо, что я решил всё же подождать на перроне. Милая, как вы? Я скучал всю дорогу. Звонил, но ты была недоступна, видимо связь плохая. Как доехали, как спалось? Алёнку не тошнило в поезде?

Смотрю на него с удивлением. Ну и отпуск у меня намечается. Отдых мечты. Родион тут же тянет руки, пытаясь снять меня с лестницы, ухватив за талию.

— А он что здесь делает?! — Никак не справится с двумя большими чемоданами Султанов.

Периодически пропихивая вперёд то один, то другой, он всё время застревает.

Скрестив руки на груди, наблюдаю за этой картиной. Алёнка забирается на бортик подземного перехода. Я тут же пугаюсь того, что она упадет, бегу за ней, пытаюсь снять.

— Не хочу, чтоб он с нами ехал! — имеет в виду Родиона, конечно же, ведь Султанов теперь её дружбан.

Тянусь, а она ускользает. У меня аж сердце останавливается.

— Полностью согласна, их обоих надо отправить обратно.

— Мама, смотри, какая гигантская паутина! И паук жирный, — тычет пальчиком в рядом стоящий фонарный столб.

— Алёна! Слезь сейчас же или не будешь играть в телефон до восемнадцати лет! У мамы сейчас инфаркт случится.

Ухватив за ногу, я кое-как умудряюсь стянуть её на ровную поверхность. Обернувшись и прижав к себе дочь, я вижу следующую картину.

Султанов и Родион стоят друг напротив друга. Выпятив грудь, как на петушиных боях. Того гляди один из них бросится прямо на противника, с ходу ударит в голову или в корпус. А другой станет ходить кругами и, неожиданно развернувшись, нападет, не дав опомниться. И так без остановки, пока не измотают друг друга.

Честно говоря, не думала, что Родион на такое способен. Я прямо-таки впечатлена его смелостью и упорством. Он вначале струсил, заистерил, осудил меня, потребовал рассказать про дочь, якобы в целях справедливости, а теперь собрался и идёт до конца. Это делает ему честь.

— Родион Дмитриевич, вы что, за поездом бежали? Если так, то мой вам совет: бегите обратно!

— Вы, Марат Русланович, у себя в директорской командуйте, там вы царь и бог, а здесь вы просто пассажир поезда, такой же, как и я. И не вам решать, куда мне бежать! — И, чуть пригладив волосы, оглядывается. — К тому же здесь моя женщина.

Султанов смеётся, подтягивая оба чемодана и ставя их возле себя. С двух сторон.

— Если она ваша женщина, почему тогда её чемодан у меня?

— Спасибо, что напомнили. Давайте его сюда. Кажется, этот! — Тянется руками к коричневой ручке, Султанов останавливает его, спокойно выставив перед собой руку.

Родион натыкается на его ладонь.

— Ага, сейчас же! Мечты сбываются. — Марат разворачивается и, катя оба чемодана, идёт к нам. — И не сбываются. Я так понимаю, у вас отдых без путевки, или, как это называют, дикарём. Прекрасная возможность вспомнить собирательство, подтянуть свои навыки в умении различать ядовитые и неядовитые грибы! У вас получится. Я верю. Аккуратнее с личинками, ими тоже можно отравиться.

— Вы думаете, если ростом выше, так женщина достанется вам?

Слегка притормозив и задумавшись, Султанов ёрничает:

— Именно так я и думаю.

— А я ещё жалел вас. Ругал Виолу за молчание. А выходит, главное зло здесь именно вы.

— Конечно!

Меня это бесит. Оборачиваюсь. Не надо было давать ему чемодан.

— Может, вы потом пофлиртуете, мальчики, мы с Алёной на трансфер в санаторий опоздаем!

Устав ждать, подхожу к мужчинам, пытаюсь забрать свои вещи.

— Так вы рассказали девочке или нет? — заходит с козырей Родион.

— Это не твоё дело! — мы с Султановым практически одновременно огрызаемся и, переглянувшись, смотрим на Алёнку, которая опять куда-то полезла.

На этот раз выше, чем я могу достать. Султанов реагирует немедленно: бросает чемоданы и, поругав дочь за безрассудство, берет её на руки.

— Вы должны рассказать ей, а потом и всем нам, почему же так случилось, что вы не вместе. Вы гульнули, Марат Русланович? У вас на роже написано — кобель!

Султанов резко останавливается. Алёнка, вырвавшись из его рук, провожает взглядом стайку бабочек, потом берётся за мою руку и переспрашивает у меня, что мы должны ей рассказать. А я не могу так сразу всё это вывалить.

Мне и стыдно, и обидно, и страшно!

— Если ты, Дмитриевич, не прекратишь чесать языком, то я что-нибудь напишу на твоей роже!

Отлично, теперь мы все на ты. Осталось на брудершафт выпить.

— Она на тебя очень-очень злится, мне интересна причина! В бане зажал кого-нибудь? Вступил в клуб «Десять тысяч метров», поимев стюардессу в самолете? Ты же у нас красавчик, наверняка женщины на тебя гроздьями вешаются.

— А мне знаешь что интересно, Родион: сможешь ли ты взобраться назад на перрон перед летящим на скорости поездом?!

— Ты страшный человек, Султанов!

Идем с Алёнкой прочь, к автобусу. Задолбали, ей-богу.

— Иди домой, Родион, она тебя не любит! — Даже несмотря на стук колесиков и то, что беседуют они за моей спиной, я слышу, как скрипят директорские зубы.

— Тебя-то она тоже не особенно жалует, раз всё ещё отбирает чемодан. Выходит, мы с тобой в одинаковом положении! Один — один, директор.

Алёна вырывается и, увидев вперёди Валю с семьей, бежит навстречу маленькому Андрюшке.

— Но дочка-то моя! — гордо парирует Султанов, хорошо, что она уже убежала.

— Ты никогда не сможешь оправдать тот факт, что она росла без тебя столько лет! Это даже маленькая девочка не простит. Так что ищи себе очередную молоденькую дурочку и оставь нашу семью в покое.

— Вашу семью?! Ты губу-то не раскатывай, а то камертон проглотишь!

Останавливаюсь, обращаясь к обоим:

— Я предлагаю вам поселиться в одной палатке! И вы сможете провести двадцать четыре дня в абсолютной идиллии!

Плюнув на обоих, направляюсь к автобусу. Продолжение беседы я пропускаю. Оказавшись рядом с желтым «икарусом», несколько раз прошу прощения. Водитель, раскрасневшись от злости, тычет в наручные часы. Подоспевший Марат ставит вещи в багажное отделение.

— Извините, пожалуйста, за опоздание. Скажите, а если я вам заплачу, мы можем забыть одного пассажира?

— Дамочка! Я и так из последних сил держусь, чтобы не начать разговаривать на плохом русском языке. Быстрее занимайте свои места! Немедленно!

Родион вынужден остаться на улице и искать себе такси. А уже порядком заведённый директор, обнаглев окончательно, подпихивает меня под попу, подгоняя войти в автобус скорее.

— Ещё раз так сделаешь, и я напишу на тебя заявление!

А Султанов как будто не слышит. Он идёт за мной по проходу и бурчит в спину:

— Ты можешь нормально послать этого Ромео? Я не хочу с ним драться. Он же развалится! Потом работу потеряет. Жалко мне его. Просто скажи, что у вас всё! И пусть едет домой. На дачу! Полоть картошку, сажать огурцы! Травить слизней! Там он встретит соседку по участку и у них случится любовь.

Осматриваю салон. Валя села с мужем, Алёнка с Андрюшкой. Остались два свободных места рядом и одно в самом конце. Я специально сажусь ближе к проходу, чтобы директор не сел рядом, а прошёл дальше. Но этого Годзиллу разве остановишь?!

— Двигайся!

— Там, сзади, есть ещё одно место.

— Есть только один вариант, когда я хочу быть сзади. — Наклоняется к моему лицу, заставляя покраснеть. — Это сзади тебя, моя красавица, когда мы оба раздеты! А теперь двигайся, сама же будешь ныть, что не села у окошка и не любуешься видами.

Нет, ну вы слышали?!

— Я не собираюсь ныть, я вообще не планирую разговаривать с таким хамом!

— Ладно! — Нагло подхватывает меня под бёдра своими лапищами и, учитывая, что между креслами нет ручки, легко перетаскивает.

Я возмущённо пыхчу и дуюсь.

— Я напишу столько заявлений, что в полиции устанут с тобой разбираться. У меня столько свидетелей, что я…

— Отклонись капельку.

За окном стоит Родион, он дождался такси, но не садится, а что-то активно жестикулирует в нашу сторону. Рисует мне сердце руками. Шлёт воздушные поцелуи.

Директор выставляет средний палец и со стуком тычет им в стекло возле меня. Родион сгибает руку в локте, показывая ему тот же жест, только крупнее и нагляднее для всего автобуса.

— Господи, вы как маленькие дети. Делите игрушку, как в детском саду.

— Я тебя люблю, Виола, и пытаюсь избавиться от соперника. Упертый какой баран! Надо же, а с виду не скажешь! Я думал, он тряпка и рохля, а у него прям на финише открылось второе дыхание!

От его слов о любви внутри палит жаром. Становится сладко и волнительно. Но я душу в себе эти чувства, стараясь выровнять дыхание.

Автобус медленно трогается с места. Родион не уходит. Не сдаётся. Тогда директор хватает меня за лицо и жадно целует в губы.

За что я тут же отвешиваю ему пощёчину. Родион это видит и машет кулаком, распахивает дверцу такси и запрыгивает внутрь. Явно едет за нами.

— Какой кошмар, — хватаюсь я за голову, откинувшись на сиденье, — и это практически сорокалетние взрослые мужики!

— Что это за мания такая — встречать нас при выходе из транспорта, Родион? — косится на настройщика Султанов, помогая нам с Алёной спуститься. — Мания преследования, сопровождающаяся паранойей? Или мания особого предназначения, когда больной, то есть ты, уверен в том, что ему нужно спасти человечество или жениться на самой красивой учительнице нашей музыкальной школы?

— Скорее гневная, Марат, сопровождающаяся склонностью к созданию конфликтных ситуаций, — парирует Родион, пытаясь подать мне руку.

Я её отбрасываю. Точно так же, как снимаю с талии лапищи директора.

— Искренне считаю, Родя, что тебе стоит сдаться, силы неравны. — Марат ныряет под открытую крышку багажного отделения, достаёт наши чемоданы.

— А ты не смей распускать руки! — Лезет Родион под ту же самую крышку.

— Я уже посмел, и ты даже не представляешь, как далеко я зашёл! Оставь нас в покое!

Они говорят это друг другу в лицо. Я уже начинаю чувствовать себя лишней, настолько эти двое увлечены друг другом.

— Родион, ты мне не нравишься. — Пытаюсь забрать свои вещи. — Марат — то же самое. А теперь катитесь по своим делам и дайте мне спокойно отдохнуть!

— Ты врёшь! — улыбается Марат.

— Это временные трудности, и мы снова будем вместе, — добавляет Родион.

Закатываю глаза. Тянусь к ручке чемодана. Султанов не даёт. Плюнув на них и покачав головой, разворачиваюсь к металлической ограде санатория, к которому нас привезли.

— Я хочу вымыться и выспаться. А ещё не слышать вас обоих.

А Марат никак не угомонится. И они с Родионом снова сцепляются, как мопс и чихуахуа, случайно столкнувшиеся на одном тротуаре.

— И что ты будешь делать дальше, настройщик? Путевки-то у тебя нет. Будешь спать у калитки и ждать, когда девочки выйдут подышать после завтрака? Орать через прутья, чтобы они обратили на тебя внимание?

Алёнка уже у входа на территорию, я иду к ней, а позади Родион сопровождает директора.

Я постоянно оборачиваюсь, присматривая за ними. Опасаюсь, что они полезут в драку. Всё же это ни тому ни другому не нужно.

— Я снял коттедж, курчавый умник с цыганскими корнями!

— Что? — усмехается Султанов, катя чемоданы. — Я, по крайней мере, не лысый.

— Это точно! Шерсти на тебе, судя по всему, хватает! — осматривает шефа с ног до головы.

Султанов, оскорбившись подобной шуткой, делает выпад. Родя дёргается.

— Не понимаю я тебя, Родион, ты какие-то таблетки для храбрости принимаешь? Я тебе зубы до сих пор не выбил только из уважения к Виолетте и из-за нежелания напугать дочку.

— Я принимаю гормоны щитовидки, — зачем-то гордо признаётся Родион.

— Звучит круто, Родя, — стебётся Марат.

— Лучше, чем твоя виагра.

Султанов хохочет.

— Мне не нужна виагра! Подтверди, Виолетта!

Охаю, вздыхаю, притормаживаю. В стотысячный раз закатываю глаза. Это последняя капля! Присоединившись к ним, я начинаю отчитывать обоих:

— Долго это будет продолжаться? Мне за вас очень стыдно. А ты, Марат?! Ты хоть понимаешь, сколько твоих подчинённых, приехавших сегодня с нами в санаторий, наблюдали за вашими петушиными боями?! Ты думаешь, они все глухие?

— Да мне всё равно. Все уже давно всё поняли, — добавляет шёпотом, подкатывая ко мне ближе и шумя сразу четырьмя колесиками. — Мы пара!

— Мы с тобой не пара. Мы две счётные палочки для первоклассников. Только я жёлтая, а ты зелёная! Из разных наборов, понимаешь?

Мы смотрим друг на друга. Марат подвисает. Пауза нарушается неожиданным громким смехом Родиона. И директор переключается на него.

— Ты давай мне тут не гогочи, настройщик, а лучше расскажи поподробней, что ты там снял? Снял в смысле сделал размазанные фото на свой кнопочный телефон?

— Снял, Маратик, в смысле оплатил ренту отдельно стоящего коттеджа.

— О-о-о! Надо же. Такие деньжища. Ты действительно её любишь!

— Очень.

— И тут у нас загвоздка, потому что я тоже. А останется она только с одним!

Я уже хочу предложить им остаться друг с другом, но меня отвлекает дочурка.

— Мама, я хочу писать! — начинает хныкать.

А мне никак не удаётся отобрать наш чемодан. Уже и автобус уехал, и все отдыхающие скрылись в здании, а этих двоих невозможно оторвать друг от друга. Я делаю новую попытку вернуть свой багаж, но Марат по-прежнему не отпускает.

— Я знаю, как вас разлучить! — гонорится Родя.

— Ну и как же?

— Узнаю, из-за чего вы расстались, и расскажу Алёне. Уверен, ей будет интересно.

Теперь хохочет Султанов. Хорошо, что я рядом с ними, а дочурка у ворот. А то услышала бы. Она прыгает с ножки на ножку. Монстры родители никак не отведут ребёнка в туалет.

— Ты как предпочитаешь трагически погибнуть, Родион? Утонув в реке, завернутым в ковер из нашего с любимой номера, или под колёсами КАМАЗа, брошенным с моста?

— Хватит мне угрожать. Это, между прочим, преступление! И чё ты так нервничаешь, красавчик? Что ты скрываешь? Что за причина? Изменил ей с двумя сразу? Признавайся!

Наконец-то Султанов начинает двигаться в сторону санатория с большей скоростью.

— Ты мне надоел! Удачи в поисках хижины в лесу, Родик. А я пойду проводить время со своими любимыми девочками!

— На которых ты забил на целых семь лет.

— Надеюсь, у тебя есть хороший трихолог, Родион. Это такой врач-дерматолог, который занимается лечением заболеваний волос и кожи головы. Подлечит твои инфекционные заболевания, изучит нарушения работы твоих сальных желёз, глядишь, и заколосится.

— Ничего нового придумать не в состоянии? Кроме как волосами и деньгами, попрекать меня больше нечем? Это называется скудоумие, господин директор. А у меня тем временем богатый внутренний мир.

— Это ты про червей-паразитов в своём животе сейчас рассказываешь?

Застонав в голос, ухожу от них. Дочка уже бежит по тропинке к зданию санатория. Нам с Маратом остаётся только войти в калитку ограды. Родион, естественно, не может попасть на территорию, отчего я испытываю неожиданное облегчение — хотя бы на время одним петухом меньше.

И в этот момент у самого входа меня обгоняет девушка на велосипеде, явно взятом здесь напрокат. Я думаю о том, что нам с Алёной тоже стоит практиковать подобное.

Она оборачивается, зачем-то заглядывает мне в лицо… И вдруг радостно кричит, чуть не свалившись с велосипеда:

— Вита?! Виолетта?! А я смотрю, ты или не ты.

— Ирка Суворова!

— Да уж! Вот так встреча! Сколько лет, сколько зим! И главное, вдали от дома! С ума сойти! Нам в школе выдали путёвки, я и согласилась.

Мы с моей одногруппницей крепко обнимаемся. Улыбаемся друг другу, а потом она переводит взгляд мне за спину и моментально мрачнеет.

Она как будто забывает о моём присутствии и просто транслирует свои мысли вслух:

— Это же… Марат. Тот самый Марат Султанов, за которого ты чуть не выскочила замуж. — Её рот открыт от шока, и она не может остановить поток слов: — Ты очень сильная. Я бы никогда не смогла простить, что меня бросили прямо в ЗАГСе, — мотает головой, поняв, что ляпнула не то, а я вспоминаю, что Суворова была на нашей с Султановым свадьбе. И теперь она видит его, чемоданы и меня. У санатория. Картинка вполне однозначная — она думает, что мы вместе.

Она там была. Она всё видела. Она помнит. Она знает о моём унижении.

Мне становится плохо физически, живот скручивает от боли.

— Ой, что я ляпнула! Это так неловко! — Одной рукой держит велосипед, другой пытается коснуться моего плеча. — Это ваше дело. Прости. Прости, пожалуйста. Я просто совсем не ожидала увидеть вас вместе. Как-то всё вспомнилось. Как будто вчера было.

Она тараторит, стараясь исправить ситуацию. А у меня кружится голова.

Но это ещё не всё. Рядом стоит Родион, который, само собой, всё это слышит.

Я хочу дерзко отшутиться, что уже и забыла о произошедшем тогда в ЗАГСе, но всё немеет. Руки, ноги, тело. Рот сводит от невесть откуда взявшейся кислятины и как будто щиплет язык. Я превращаюсь в восковую фигуру мадам Тюссо. А ещё я чувствую внимательный, сопереживающий взгляд Марата. Поворачиваюсь к нему, медленно, плавно, словно бы сопротивляясь этому движению, но будто непроизвольно ожидая от него помощи. Не знаю, наверное, это неправильно, но я вдруг резко ощущаю себя маленькой девочкой, Алёниной сверстницей, и почему-то выбираю в качестве поддержки именно Султанова. В голове складывается последующая цепь событий: Родион всё узнал, он расскажет это нашей дочери, она будет страдать.

Кто, как не отец, должен спасти её? Если он, конечно, достоин этого звания.

— Так, Родион, шутки в сторону! — Оставив чемоданы, Марат буквально подхватывает настройщика за шкирку. — Что-то я совсем расслабился и распустил тебя. Ты языком чешешь, как помело, до конца не улавливая тот факт, что речь идёт о нашей с Виолеттой дочери. Вали! Вот по той тропинке, прямиком в лес! Раз она незаросшая, значит там люди. Гуд бай. Найс ту си ю.

А у Родиона как будто моментальный запор случается. Он глаза выкатывает и смотрит на нас с ужасом.

— Ты что, правда бросил её возле ЗАГСа? Обалдеть! — Таращится то на меня, то на Султанова. — И ты была беременна?! И ты с ним разговариваешь? Ты с ним дышишь одним воздухом? Он несёт твой чемодан? — И опять нападает на Марата: — Ты подонок, как я сразу не догадался?

— Наверное, потому что ты тупой.

— Я не тупой.

— Хорошо. Ты прав, Родя. Это я тупой, раз до сих пор не набил тебе морду.

Возможно, я неправа насчёт Родиона, и всё это некрасиво и вообще не по-человечески, но он совершенно точно не имеет права использовать нашего ребёнка в своих целях. И это надо остановить. Пока не поздно. Но я не могу больше оставаться рядом с этими двумя. Мне надо найти Алёну. И я просто спешу за ней, плюнув на наши вещи. С меня хватит.

В большом холле санатория я нахожу Иру, Валентина, Андрюшку. Валя и Алёнка отправились на поиски туалета. Подруга чувствует, что я совсем плоха, и помогает мне с ребёнком. Как хорошо, что в такой момент мне есть на кого положиться.

— Виолетта, прости меня, пожалуйста, мне так стыдно. Я сама от себя в шоке — от того как себя повела, что сболтнула лишнего. — Подходит ко мне Ира.

Похоже, она и вправду очень-очень расстроена, у неё аж руки трясутся.

— Просто есть вещи, которые кажутся невероятными. Такие как встретить НЛО в парке или вот то, что вы снова вместе. Мне так неловко, я хочу себе язык отрезать за это.

— Мы с Султановым не вместе! — резко огрызаюсь я, хотя меня уже просто качает. Я запуталась, я хочу тишины и покоя.

Теперь у меня начинают колотиться руки. Только бы Родион ушёл и не вернулся. Только бы Марат разобрался. Теперь забота об Алёне выходит на первый план. Я всё расскажу, познакомлю с её отцом, но не хочу, чтобы она чувствовала боль, которую ощущаю я.

Подхожу к стойке ресепшен. Подаю путёвки.

— Ну хочешь, — снова Ира, — я скажу этому мужчине, Родиону, что всё это было неудачной шуткой, что я разыграла тебя? Вас! Этот обалдевший от моей тупости человек, кто он? Он важен для тебя?

— Уже нет. Я так хорошо его сегодня для себя открыла, что просто диву даюсь. Давай сядем. Голова кружится. И немного подташнивает.

— Это от стресса.

— Наверное. Я действительно очень устала.

Мы опускаемся в глубокие кресла в холле, ждём указаний администратора и того, что вернётся Алёна.

— Прости меня, пожалуйста.

Закрыв глаза, начинаю сама себя уговаривать. Успокаиваться. Не Ира виновата в том, что натворили с нашей жизнью мы с Султановым. И даже не Родион.

— Хватит извиняться, Ир. Я тебя даже где-то понимаю. Не каждый день свадьба заканчивается, не начавшись. Я думаю, такого торжества в твоей жизни еще не было.

Стараюсь дышать глубоко и как можно тише. Царапаю обивку дивана. Пытаюсь взять себя в руки и не думать. Отпустить. Столько лет прошло. Ну сколько можно об этом думать?

— Честно говоря, Виолетта, жизнь очень сложная штука. Она странная и непредсказуемая. И я ни в коем случае вас не осуждаю, потому что, узнай ты мою историю, перестала бы со мной общаться. Поверь!

Мы с ней переглядываемся. Меня немного отпускает. Я даже улыбаюсь. Бывает всякое. Главное, здоровье близких, всё остальное такая мелочь.

— Помнится, Ир, ты мечтала выйти замуж за настоящего героя.

— У меня получилось, — вздыхает подруга, сидя в соседнем кресле. Она забавно закатывает глаза, а я, поморщившись, с интересом смотрю на странное детское пластиковое кольцо на её безымянном пальце.

Похожие обычно продаются в газетных киосках. Моя Алёнка любит такие. Но чтобы подобное дарили невесте?! Это что-то новенькое.

Она вышла замуж вот с этим кольцом? Там, кажется, какая-то интересная история.

А мне надо забыть! Я должна принять этот момент. Иначе сойду с ума. Конечно, это ужасно, что он меня бросил, но всё равно его уже не вычеркнуть из нашей жизни. Алёнка должна узнать папу!

Дочурка возвращается из туалета и машет мне рукой. Я благодарю Валю, которая помогла ей. А дети, вместо того чтобы подниматься в названные администратором номера, зависают у автомата со всякой ерундой: шарики, жвачки, слаймы. Алёнка просит немного денег. И снова убегает. Автомат за широким квадратным столбом, его не видно с моего места у входа в холл.

— Так что у тебя случилось, Ир? Ты меня заинтриговала.

— Чуть позже тебе расскажу, мне надо сдать велосипед, а то бросила его у крыльца, не дай бог украдут. Ещё буду за него платить. У меня и так проблемы.

— Хорошо!

— Встретимся в столовой. И, — возвращается и касается моих ладоней, — ради бога, прости меня. Умоляю. Пожалуйста. Я правда не хотела.

— Иди, — улыбаюсь, мне уже самой неловко, что она так переживает.

Ира спешит к выходу, и там, открыв дверь, её пропускает Султанов.

Он затягивает внутрь чемоданы.

— Этот Родион, я за него боюсь! — Идёт прямиком ко мне, весь такой возбуждённый и воинственный. — Мне кажется, нам стоит показать его психиатру. У него навязчивая идея разрушить наши отношения. — Плюхается в кресло, в котором только что сидела Ирка. — Я вытолкал его за ёлки насколько мог. Но он ещё вернется. Я уверен. Надо придумать для него занятие!

— Отдай путёвку администратору, — зачем-то напоминаю, непроизвольно волнуясь, что он не успеет заселиться до обеда.

Вот какое мне до него дело? Пусть хоть на улице ночует без еды и процедур. Он же мне чужой человек. Я же зла на него. Я же планировала ненавидеть его до конца своих дней?!

— Ты переживаешь за меня, красавица?

— Нет! После того, что ты устроил с Родионом возле автобуса, я не то что не переживаю, я бы предпочла, чтобы вы оба ушли в ёлки!

— Врушка! — Встаёт шеф, идёт к стойке и тут же, особо не задерживаясь и не обращая внимания на красотку-администратора, возвращается ко мне.

Моя рука лежит на ручке кресла, он кладёт свою ладонь поверх неё. Я пытаюсь вытянуть, но он не даёт и смотрит на меня, не отрываясь.

Не хочу, ругаю себя, но инстинктивно млею от этого чувственного момента. Он мурашками отдаётся на коже.

— Разговаривай со мной уважительно, пожалуйста, как с подчиненной, а не как чёрт знает с кем. Что это за слово такое — врушка?

— Я тебя очень сильно уважаю, а ещё у нас номера друг напротив друга.

— Ну нет уж, извини, Султанов, я это терпеть не намерена! Сейчас же всё поменяй! — Привстаю в кресле.

— Даже не подумаю.

Он получает ключи. А я стою. Никуда не иду. Не подгоняю Алёнку, не спешу к лифту.

И тут до меня доходит, что я как будто жду его.

Жду Султанова!

Давно могла бы уйти, оторвать дочь от автомата и, поднявшись наверх, распаковаться, помыться, расположиться… Но нет, я трусь возле кресла. Валентина с мужем стоят у окна возле лифтов. Болтают, ожидая, когда Андрюшка наиграется. Мне детей из-за столба не видно. Но иногда они громко взвизгивают, потом снова молчат. А я стою. Хотя не обязана.

— Ты хочешь вместе со мной подняться? — нагло смотрит на меня Султанов и улыбается, бросая жадный, многообещающий взгляд.

Он как таран. Его совершенно не волнует, что сказала Ирка, что о нас узнал Родион. Ему главное — заполучить меня обратно. Я не могу сказать, что меня это не цепляет. Я уже вообще ничего конкретно сказать не могу.

Меня бросает из стороны в сторону. Я то злобу ловлю, то бабочек в животе.

Но я же давным-давно решила! Он — табу! Он меня унизил, обидел, уничтожил…

Почему тогда сердце замирает и томится, когда он выискивает меня взглядом и смотрит в упор? Ну как во мне могут жить все эти чувства одновременно? Ненависть и страсть! Обида и любовь! Злость и нежность!

— Нет! Я просто задумалась, Марат. — Дёргаюсь, понимая, что он поймал меня с поличным.

Неловко признаваться, но он прав. Я непроизвольно, совершенно бессознательно хочу подняться втроём в лифте. Он, я и Алёна. И полюбоваться на то, как они с дочкой легко и весело общаются.

И я не знаю, зачем мне это надо.

Я так хорошо начала. Была такой гордой стервой, когда он пришёл в нашу школу, а сейчас совсем расклеилась.

— А где моя дочь? — открыто интересуется Султанов.

Он, видимо, тоже в прострации. Вроде не глухой, но явно ничего не соображает. Детей не видно, но слышно, они периодически визжат и смеются.

Смотрим друг другу в глаза.

— Куда убежала моя дочь?! Где Алёна? — и если до этого он говорил почти шепотом, флиртуя и соблазняя меня, то эти слова он произносит громко, в полный голос.

— Я тут, — тихо говорит дочка, выглядывая из-за столба. И ведь обычно ничего не слышит, если надо идти писать прописи, но обязательно прибежит, если можно смотреть мультики или кто-то раздаёт сладости. Так и тут — то, что я предпочла бы донести до неё в другой обстановке, она разобрала сквозь весь гомон.

Не могу ничего предпринять. Опять парализовало. День бесконечных потрясений. Мне бы сказать, что дядя Марат шутит. Но я просто двигаюсь ей навстречу на деревянных ногах. И Султанов идёт к ней.

— Алёна, послушай. Мы давно хотели…

Господи, холл санатория, какие-то люди с чемоданами, администратор, развесившая любопытные уши, уборщица, включившая пылесос… И мы втроём со своими гиперважными признаниями.

Я боюсь её реакции, но… Очевидно, зря! Она заглядывает ему в лицо, и в её глазах столько радости, как будто только что маленькая девочка нашла самый настоящий клад.

— Да, я твой папа! А ты моя дочка.

Пять, десять, пятнадцать секунд, полминуты…

— Уи-и! — взвизгивает малышка и, подпрыгнув, не раздумывая, тут же бросается ему на шею.

Дети, они совсем другие. У них всё проще и честнее. Это мы придумываем миллион причин, чтобы быть или не быть вместе. А Алёнка, она ещё такая юная, наивная, добродушная. Ей сказали, что понравившийся ей человек её настоящий папа, и она безумно рада. Как будто Дед Мороз оставил щенка под елкой. Или в шкафу оказался тайный проход в Нарнию. Алёна крепко-крепко обнимает Султанова, а я не могу сдержать текущих по щекам слёз.

Дочка не отпускает руку отца.

— Я всегда хотела папу! — улыбается от уха до уха Алёнка.

Мы втроём заходим в лифт, а я чувствую, как в груди горит сердце. Не надо даже прислушиваться, чтобы уловить его оглушительный стук. Каждое её слово словно контрабас для моей души — звучит густым, низким и очень сочным тембром.

Султанов подхватывает дочь на руки, не забывая придерживать один из чемоданов. Теперь, когда Алёнка не отлипает от него, шеф, понятное дело, не может нести оба сразу. Поэтому я тащу наш самостоятельно, буквально захлёбываясь слезами. Никак не могу успокоиться. Тут и стыд за то, что молчала, скрывая от неё отца, и радость от того, что малышка так счастлива.

— А папа теперь с нами будет жить? — наивно интересуется наш ребёнок, когда, добравшись до нужного этажа, мы замираем каждый у своей двери.

Меня и так грызёт чувство вины, а тут ещё подобные вопросы.

— Всё не так просто, Алёнка, — начинаю я издалека в надежде на помощь Марата.

Однако Султанов в очередной раз заставляет меня закатить глаза: он ставит дочку на пол и смотрит на меня с пылом и влечением во взгляде.

— Я очень хочу жить с вами, но мама против. Давай уговорим её вместе.

Округлив глаза, матерюсь на него зрачками и ресницами. Вот же гад, решил использовать ребёнка ради достижения своей цели.

— Ну и чем ты лучше Родиона?

— Всем, — дочка поддерживает отца, обнимая его за пояс двумя ручонками и крепко-крепко прижимаясь к его ногам. — У нас в саду только у Вики папа не живёт с мамой, а все остальные дети живут с папами и мамами! Значит, и мы так будем! Я же думала, ты мертвый где-то валяешься или космонавт. Вот у меня когда хомяк Боня умер, он перестал жить с нами. А раз ты здесь и не упал в ведро в кладовой, как Боня, значит можешь жить с нами.

И тянет его к двери, куда я уже вставила ключ.

— Алёнка! Мама и папа сами решат, как им быть. Это сложный вопрос, и так просто он не решается! Есть много разных проблем, которые не дают взрослым людям быть вместе!

— Назови! — капризничает Алёна и смотрит на меня, как индейцы команчи на апачи. — Ну хоть одну назови! Это из-за того, что я в комнате не убираюсь? Так я буду. Я обещаю!

Султанов смеётся и нежно гладит её по голове.

— Доченька, маме нужно время, чтобы подумать. — Присаживается перед Аленой на корточки, улыбается, наматывая косичку на палец, с нескрываемым трепетом разглядывает её лицо. — Ты так похожа на свою бабушку. Я познакомлю тебя с ней обязательно.

— У меня уже есть бабушка. Я не могу ей сказать, что она больше не бабушка. Она обидится.

Султанов снова хохочет.

— Нет, теперь у тебя две бабушки. Мамина и папина.

— Ой, я что-то напутала. Точно. Мы в садике про это стихи учили. Просто мама же одна, вот я и подумала, куда мы нашу-то бабушку денем.

— Она забавная, — поворачивается ко мне Султанов и смотрит снизу вверх.

А у меня от этой картины сейчас инфаркт случится, я переполнена восторгом, нежностью и очередной накатившей порцией умиления. Голова кружится. Приваливаюсь к стене. Слишком много эмоций.

— Ты в порядке? — Встаёт с корточек Султанов и трогает меня за плечо, тут же мрачнеет. Переживает за меня.

А Алёнка начинает прыгать по ковру, как будто играет в классики. С клеточки на клеточку, потом идёт на носочках по полосочкам и снова перескакивает квадратики.

Я более-менее прихожу в себя, когда из лифта вываливаются Валентина с мужем.

— А чего вы в номер не заходите? — по-простецки интересуется Валентин, открывая дверь.

Подруга же смотрит на нас с нескрываемым интересом. И тут Алёна выдаёт:

— Теть Валь, представляешь, а дядя Марат — мой папа! — И снова отвлекается на свои ковроклассики.

Хорошо, что тут нет никаких других наших сослуживцев. Иначе я бы точно грохнулась в обморок. Мне даже перед Валей неловко, хотя она это знала. Лицо покрывается пятнами. Мы с Султановым переглядываемся, а Валя, кивнув, вместе с семьёй исчезает в номере.

— Дорогая, пойдём раскладывать вещи, а то не успеем на обед. Ты наверняка проголодалась. Говорят, тут очень вкусно готовят и дают к компоту сладкие булочки.

Но Алёна получила слишком много информации и, продолжая прыгать по коридору, пытается её переварить.

— А почему ты только сейчас мне сказал, что ты мой папа? — вдруг выдает дочурка, подгибая попеременно то правую, то левую ножку.

— В смысле? — мрачнеет Султанов, и мы с ним переглядываемся.

Я начинаю нервно кусать губы.

— Ты мамин директор. Почему сразу не сказал, что мой папа? Ты не хотел быть моим папой?

И снова мы стреляем глазами друг в друга. Вместо умиления в горле пульсирует страх. Я не знаю, как ей объяснить. Понятия не имею, как донести до неё, что папа с мамой так сильно друг друга любили, что ещё сильнее друг друга обидели.

— Я всегда хотел быть твоим папой, — хрипит Султанов, явно тоже не знает, как быть.

Мы в коридоре санатория, мы даже в номер не вошли, а вопросы решаем такие, от которых ладошки мокнут.

— Так почему ты только сегодня сказал? И ты, мама, почему мне не сказала?

Я не могу придумать ничего, что бы могло стать причиной. У меня голова не работает. Она маленькая девочка, а мы взрослые, и мы должны были думать о ней. Я должна была думать.

— Потому что я уезжал в другой город и много болел. Твоя мама, она ни в чём не виновата.

— Не надо. — Отлипаю я от стены. — Виновата. Когда ты родилась, я не сказала папе про тебя.

Сколько можно врать и изворачиваться? Не думаю, что имеет смысл ждать до шестнадцати лет с этой информацией. Ребёнок подрастёт и возненавидит нас обоих. Опять подступают слёзы.

— Это я виноват. Я приревновал твою маму к другому дяде и не женился на ней.

Султанов стоит словно вкопанный. И, запихнув руки в карманы, так же как и я кусает губы. Мы оба боимся реакции маленькой девочки. Мы оба перед ней виноваты.

— Не женился? Бабушка говорила, что какой-то козёл бросил маму на свадьбе. Сбежал к другим тётям. Я слышала. Она говорила это соседке! Так это был ты?!

Ну почему она иногда совсем ребёнок, а порой такая взрослая? Иногда ничего не понимает, а сейчас вот сумела сложить всё в единую цепочку.

Слёзы радости в глазах нашей дочери сменяются на ужас и обиду.

— Бабушка, говорила, что ты должен сгореть в котле у чертей!

Ох уж эта моя мать со своими сплетнями и проклятиями.

Развернувшись, Алёна убегает. Быстро оказавшись у лифтов, она жмет на кнопку. Дверцы открываются. Она залетает внутрь. Мы с Султановым, побросав вещи, спешим за ней. Но в это время, как назло, сразу из двух номеров напротив горничные выкатывают тележки, и мы теряем драгоценное время. Пытаемся их как-то растолкать, но женщины только проклинают нас, вместо того чтобы пропустить. В итоге, добравшись до лифтов, мы жмём на обе кнопки сразу: я правую, Султанов левую. Его кнопка тухнет, а моя хоть и горит, но от этого ничем не легче: лифт никак не приезжает.

Султанов снова и снова давит на свою, она как-то странно работает: то мигает, то горит. В конце концов именно к нему приезжает лифт. Мы быстро вваливаемся в кабинку. Марат истерично тычет на единицу. Но, проехав два этажа, кабинка дёргается и зависает. В довершение всего гаснет свет.

— Помогите! Моя дочь! Моя Алёнка! Там мой ребёнок! — Рвусь к двери, пытаясь то ли выломать её, то ли позвать на помощь.

Тарабаню по металлу кулаками.

— Так. Спокойно, моя родная, всё будет хорошо! — Марат на ощупь находит меня и, развернув, прижимает к себе, стискивая в объятиях.

— А если с ней что-то случится?! Она же маленькая! — Дёргаюсь, вырываясь. — А вдруг она тоже застряла в лифте? Ей плохо! Ну что я за мать?!

— В первую очередь нам с тобой нужно успокоиться. — Он выпускает меня и настойчиво гладит по голове. — Что делать, если застрял в лифте, Виолетта?

Ничего ему не отвечаю. Не знаю я, что делать. Не могу я ни о чём думать, кроме дочери. Меня трясёт, тошнит и качает. Я мало что вижу, только очертания стен, потолка и его крупной фигуры. Разве не должно было сработать аварийное освещение?

— Нажать на кнопку вызова диспетчера, — произносит с интонацией руководителя нашего дружного школьного коллектива, — кнопку, которая расположена на цифровой панели лифта. Дай мне, пожалуйста, свой мобильный. Мы попытаемся найти её. Обычно она обозначена телефонной трубкой. Диспетчер примет вызов, проведёт краткий инструктаж и сообщит примерное время прибытия ремонтной бригады. Это же не старая многоэтажка на отшибе. Уверен, нас освободят быстрее, чем ты думаешь.

— Нет у меня телефона! — Толкаю его, ощупываю себя. — Он остался в сумочке, она упала, когда мы побежали за Алёной. А твой где?

— А мой разрядился.

— Что ты за крутой мужик, если в самый ответственный момент у тебя ничего не работает!

Слышу, он усмехается.

— Признайся, Султанов, и не смей мне врать! Ты специально разорался в холле о том, что Алёнка твоя дочь!

— Не то чтобы…

Кажется, он ощупывает стену в поисках кнопки. Ползает по ней, как паук с огромными мохнатыми лапами.

— Султанов! — истерю, потому что волнуюсь.

Задыхаюсь, сохранять спокойствие всё сложнее. Да ещё всё время перед глазами Алёнка, попадающая под машину.

— Она приехала сюда на автобусе и может побежать прямиком на трассу!

— Моя дочь не настолько глупая, а вот напугать родителей, чтобы они поняли, что неправы, — это да! Ребёнок совершает побег, оказавшись в стрессовой ситуации. Я директор школы, мы изучаем психологию. И, как самый близкий ей человек, ты должна сосредоточиться и подумать, куда она рванула. Если, конечно, не сидит в соседнем лифте. Здесь есть детские площадки, беседки, река, лес. Ещё один корпус. Ну же, Виолетта, сконцентрируйся и подумай. А насчёт объявления о своем отцовстве — да, я сделал это нарочно, потому что давно решил быть с вами. Сказал, зато дела пошли быстрее.

— Если бы ты сказал это позже, она бы не убежала!

— Не факт.

Затем он довольно вскрикивает: ему после нажатия той самой заветной кнопки отвечает диспетчер. Поговорив с ней, он садится на пол.

Ждём помощи. И Султанов продолжает:

— Она сообразительная малышка. И рано или поздно случился бы взрыв. Она бы сложила два плюс два.

Женский голос из динамика сообщает, что вторая кабина в порядке, а это значит, что Алёны там нет. Я, как и Марат, опускаюсь на корточки, опершись о стену спиной.

— Иди сюда. — Пытается обнять за плечо, стараясь успокоить. — Я тут всё переверну, но найду её.

— Не трогай меня. — Убираю его руку, едва не завалившись на бок.

— Как хочешь. Думай о том, куда она могла помчаться. Что она любит? О чём ты читала ей? Какие истории она тебе рассказывала? Может быть, она мечтала побывать на море? Поплавать на корабле? Может, ей кажется, что там спокойно и хорошо? Магазин? Тут вроде бы есть магазин.

Я стараюсь взять себя в руки и всецело погрузиться в воспоминания. И хотя я отвергла его приставания, Султанов всё равно тянет меня к себе. Поворачивает ко мне голову, прикасается носом к виску и щеке, ласково задевает ухо.

— Подумай. Что ей нравится? Что её восхищало? Куда она хотела бы попасть?

Закрываю глаза, непроизвольно укладывая голову на его плечо. Какая же я дура! То отталкиваю, то тянусь к нему. Но он тысячу раз прав.

Я очень боюсь. Мне плохо. Я мечтаю его прибить, но, как и в истории с пункцией груди, я не представляю человека, который смог бы меня успокоить в данной ситуации. Заставил бы размышлять. Помог бы отстраниться и расслабиться. Никто, кроме него.

— Перестань думать, что может случиться с ней. Ты этого не знаешь. Выкинь всё лишнее из головы, вздохни с облегчением, убаюкай своё сердце и скажи мне, куда она побежала. Это сможешь понять только ты.

Я поворачиваюсь к нему, а он внезапно находит мои губы. Горячий рывок — и Султанов целует меня словно в последний раз.

Страсть, любовь, обида, страх — всё это перемешивается в один дикий коктейль. У меня кровь стынет в жилах от того, что я не знаю, где моя дочь, но вместе с тем я испытываю вмиг нахлынувшее возбуждение. Он глаголет истину. Отвлёкшись и перебесившись, я начинаю думать. Соображать и… целоваться. Взахлёб ласкать его рот языком, передавая ему негатив и в то же время перебирая в памяти наши с дочерью разговоры. Марат тискает мои плечи и талию, изгоняя из головы и тела демонов паники.

Не отдавая отчёт своим действиями, мы — заслуженный педагог и директор музыкальной школы — становимся на колени на полу кабины лифта. Наши руки рыскают по телам друг друга. А губы высасывают сладость, дарят и берут всё без остатка. Это странно, дико, пошло и немыслимо грязно, но мне помогает.

Кабина дёргается. Включается свет. Я вскакиваю с пола. В этот момент открывается дверь. Султанов тоже встает, не отводя взгляда от моего лица.

Тяжело дыша, я вспоминаю. Затем просто кричу:

— Сказочный лес! Она мечтает найти магическое место, где реальность сливается с фантазией! Я читала ей об этом. Про местечко загадок и волшебства, где не бывает злых героев. Где нет монстров! И зверюшки живут большими семьями. С папой, мамой, братьями и сестрами. Делая удивительные домики прямо на деревьях!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она побежала в лес, — соглашается Султанов и первым спешит на выход. Искать свою дочь.

— А я вам говорил, что этот груздь чёрный до добра не доведёт. Сколько мы с тобой вместе были, а, Виолетта? Год?! И ни разу мы не теряли ребёнка! А стоило этому чавеле на пороге появиться — и вот! Пожалуйста! Мы уже рыщем по лесу с фонариками.

У меня нет сил с ним спорить. Мне хочется его прибить. Родион прибежал, сразу как оттащил чемодан в свою платную сторожку. И столкнулся с нами возле входа на территорию. Хотел продолжить выяснять отношения, но на него никто не обращал внимания, и он решил присоединиться к поискам Алёны.

Вокруг лес и почти ночь. Выть хочется от ужаса. Между деревьев густо наливается невыносимая сырая тьма. Она жутко застыла, и не видно, где ободранный куст, а где человек. Иногда сверху пробираются лунные лучи. Они рассеиваются в ветвях, не достигая земли. Представляю, как моей любимой доченьке страшно. И одиноко. От этого просто холодный пот по спине.

Вокруг практически тихо, не слышно ни птиц, ни зверей, различаются лишь наши голоса и хруст веток под ногами. Поскрипывает сухая хвоя. Марат ушел далеко вперёд, он действует быстро и решительно. А мне так дурно, что меня поддерживает Ира, лишь бы я не потеряла сознание. Валя с мужем ничего не знают. Они остались в номере.

Суворову жутко нервирует настройщик, и она с ним пререкается вместо меня.

— Родион, не знаю, как вас по батюшке, но я бы попросила помолчать, вы нас уже утомили.

— А вы мне рот, барышня, не затыкайте, я вас первый раз вижу.

— Из того, что слышала, я сделала вывод, что вы с Виолеттой Валерьевной состояли в отношениях и позже расстались. Будьте мужчиной. Примите поражение. Вы видите, родители нервничают, чего лезете?

— Мы бы не расстались, если бы не эта человекообразная обезьяна, именуемая директором. Это я сразу же указал Виолетте на её ошибки по поводу сокрытия информации об отце её дочери. Это я пытался распутать этот змеиный клубок лжи. А теперь меня же и выгоняют. Ну уж нет. Мой дед в своё время каждое утро по пять километров в школу ходил через лес. Роста он был маленького, сугробы ему по грудь. И он шёл! За знаниями! Чтобы читать и писать научиться. А я — отступать?! Никогда!

— А у вашего деда бабка была?

— Конечно, Глафира Ивановна! Она его любила.

— Вот именно. Раз уж вы сами заговорили на эту тему, очевидно, вам тут бороться не за что. Я сейчас как человек со стороны говорю.

Мы идём, растянувшись в линию. Я, Ира и Родион.

— Девушка, а вы о любви много знаете?

Суворова вздыхает.

— Ничего я о ней не знаю, хотя и замужем.

— Значит, не за того вышли!

— Видимо, не за того!

— А кто у вас муж? Тоже цыган?!

Ира грустно смеётся.

— Мой муж командир воздушного судна Илья Беляев. Только, боюсь, он о нашей женитьбе даже не догадывается.

Ого! Ничего себе?! Рада за Иру, она всегда мечтала выйти замуж за настоящего героя. Получается, сбылась её мечта. Не второй пилот, не штурман, не бортмеханик, а капитан!

— Ему неизвестно, что вы состоите в браке? Это как так? — удивляется Родион.

— А вот так! — отвечает ему Ира. — Двухметровый красавец в форме, уверенный в себе пилот с глазами цвета неба понятия не имеет, что женат.

— Ну как же? — Притормаживает Родион, в недоумении разводя руками и едва не врезавшись в дерево. — Нельзя жениться и не знать, что женился! Ну так не бывает, девушка! Ну он же в ЗАГСе был, а там подпись и штамп.

— Ещё как бывает.

— Хотелось бы услышать. Я люблю такие вещи. Вы знаете, я просто обожаю интереснейший журнал «Невероятное вокруг нас». Виолетта говорила, что тоже любит его. Я ей подкладывал номера на стол в школе, специально делал там закладку, её же волосом, чтобы проверить, читает она его или нет. И вы знаете, Ирина, уже тогда были первые звоночки. Ничего-то ей не любопытно из того, что нравится мне. И теперь, на фоне появления этого жителя кочевого табора в её жизни, многое становится понятно. Дачу она не любит, и теплица ей не нужна. Подобное чтиво идеально подходит любознательным авантюристам, романтикам, тем, кто никогда не удовлетворён только знаниями, находящимися в свободном доступе, тем, кто всегда готов к новым открытиям и исследованиям. То есть мне. А Виолетта, — с обидой в голосе вещает он обо мне, как будто меня тут нет, — похоже, мыслит земными категориями. Тело и внешняя красота для неё важнее внутренней. Директор Султанов пуст и ограничен, как вымытая после солений трёхлитровая банка, а она за ним бегает. Так что я бы с удовольствием послушал рассказ о вашем летчике.

— О, это длинная история, Родион. Как-нибудь в другой раз. — Махнув рукой, Ира, как и все мы, замирает, потому что Марат резко ускоряется, ветки и палки под его ногами хрустят громче. Он раз за разом кричит одно-единственное слово:

— Доченька!

Всё перестаёт иметь смысл. И Родион, и его жалобы. Откуда-то берутся силы. И я стремлюсь туда, куда бежит Султанов.

На открытой поляне, освещенной лунными лучами вижу стоящего под раскидистым дубом Марата. Он задрал голову и смотрит куда-то в глубь кроны дерева.

Выискиваю среди веток и листвы Алёнку и в ужасе закрываю рот ладонями. Она забралась очень высоко. Сердце подпрыгивает и, вздрогнув, частит резкими толчками.

— Алёна! Слезай сейчас же! Кому говорю! Немедленно! Ты с ума сошла? — моментально впадаю в истерику и начинаю ругаться.

Султанов меня отталкивает. Он старается выглядеть спокойным и, в отличие от меня, пытается найти с ней общий язык.

— Папа, мне страшно и холодно, — скулит Алёнка.

— Я знаю, малышка, давай я тебя сниму оттуда. Я буду очень осторожным. Обещаю, мама не будет ругаться.

— Папа, я не слезу и не проси.

— А можно тогда я к тебе?

Он сейчас сам на себя не похож. Растерянный, какой-то сжатый, как пружина, и совершено точно любящий. Как будто знал свою дочку всегда и теперь с ума сходит от того, что она может навредить сама себе.

— Нет, — куксится Алёна, слышно по голосу. — Уходи папа, я тут буду жить.

У меня от её «папы» жалобно ноет в груди.

— Ты плохой, и она плохая!

— Неправда, у тебя самая лучшая мама на свете. Умная, интересная, красивая, талантливая. Она тебя больше всего на свете любит.

— А почему ты тогда на ней не женился?

— Дурак был.

— А сейчас что?

— И сейчас он дурак! — в игру вступает Родион.

И хотя я, затаив дыхание, слежу за отцом, разговаривающим с дочерью, вижу, как Родион лезет вперёд. Он делает несколько шагов, бурча о том, что он лучше знает Алёнку и что этот биологический папаша всего лишь ширма.

Но неожиданно для всех нас он получает удар в спину и валится лицом вниз. Рядом падает палка.

— Упс, Родион! — охает Ира. — Прости, ради бога, возле тебя была змея, огромная такая и очень-очень ядовитая! И я приняла бескомпромиссное решение спасти тебя! — Она осматривается. — Вы видели змею?! Все видели змею? Она могла на него напасть и ужалить! — громко причитает, нарушая своим криком звонкую ночную тишину. — Народ, я спасла Родиона! Успела! Слава богу! Родион будет жить! — Сжимает она кулачки, слегка подпрыгивает, подбегает к нему, наклоняется, пытаясь помочь ему встать.

Но настройщику это не по душе. Он, как и мы с Маратом, прекрасно понимает, что никакой змеи не было, и отталкивает её руки.

А я не знаю, то ли плакать мне, то ли смеяться. Алёнка здесь! Она с нами. С ней всё в порядке, но она не хочет слезать с дерева.

— Чего бы ты хотела, доченька? — продолжает Султанов.

— Собаку.

— Хорошо, мы купим собаку и будем вместе её выгуливать, солнышко, давай только папа снимет тебя с дерева.

— А если ты снова исчезнешь?

Сморгнув выступившие слёзы, я беспомощно кусаю губы.

— Я больше никогда не уйду от вас, — хрипит Марат.

Я сильно испугалась за дочь и рада, что Султанов сейчас с нами и помогает мне. Этот взрыв случился бы рано или поздно, даже без его возвращения. Однажды всплыл бы факт того, что я скрывала от Алёны отца. Моя мама-бултушка постаралась бы, или хоть та же соседка, с которой она перемывала косточки Марату. Я тоже виновата, мы оба причастны. Но сейчас я не одна.

Глядя на их тёмные силуэты, я испытываюю странное, какое-то смешанное чувство. С одной стороны, радость освобождения от унизительных воспоминаний семилетней давности, они больше не трогают меня, они как будто улетучиваются, серым густым туманом покидая мою голову. А с другой — море нежности и любви.

— Бабушка говорит, что ты козёл, но, я всё равно хочу, чтобы ты жил с нами. Чтобы у меня был папа.

— Хорошо. Только спускайся. Ветка может сломаться, и ты ударишься. Мама, иди сюда, пообещай малышке, что мы будем жить вместе.

— Нельзя потакать ребёнку! — опять протискивается в нашу идиллию Родион, едва принявший вертикальное положение.

И тут же снова сгибается пополам.

— Да что ж такое-то?! — опять Ира. — С ветки, вот буквально в сантиметре от тебя, и снова змея! Они тут прям гроздьями, кошмар! Это же куда-то надо позвонить? В какую-то службу отлова рептилий? И, главное, юркие такие, вертлявые. Я стараюсь, стараюсь и всё никак не могу попасть по ней. Всё по тебе!

— Больно же!

С дубиной в руке и разлетающимися волной длинными тёмными волосами невысокая фигуристая Ира Суворова похожа на амазонку. Она действует крайне решительно. Фамилия обязывает.

— Ну, знаешь ли, Родион, я бы на твоём месте была благодарна мне. Удар по спине палкой не так ужасен, как укус змеи. А если внутренние кровоизлияния в различных органах тела и тромбозы сосудов? Ты же можешь умереть!

— Да нету никакой змеи! — визжит Родя.

— А какое у тебя зрение?

— Лёгкая миопия.

— Вот! Именно. А у меня идеальное! Я говорю, была змея! Одна, потом вторая.

Сейчас даже не верится, что я с ним встречалась. Да и неважно уже, что там было в прошлом.

На негнущихся ногах я подхожу вплотную к стволу дерева, куда взобралась моя дочь. На спину ложится ладонь Марата.

— Я обещаю, доченька, он будет жить с нами! Только, пожалуйста, слезь.

— Ты не обманешь?! — спрашивает Алёнка, начиная потихоньку сползать.

— Нет. Я люблю её и всё равно никуда не отпущу, даже если она попытается смыться.

Султанов придерживает дочку за ноги и, когда она делает следующий шажок, дотягивается и снимает с дерева. Крепко прижимает к себе.

Задохнувшись от счастья, обнимаю их обоих. Высвободив одну руку, Марат обнимает и меня, и дочь. И я безумно рада. Меня охватывает сильнейший восторг. А потом вдруг резко подкатывает тошнота, и, отлипнув от самых родных мне людей, я бегу к дереву.

Меня выворачивает. Алёнка переживает. Султанов тоже рядом, придерживает косу.

— А лес-то и вправду волшебный, доченька, — громко смеётся мой личный шеф.

— Папа! Ты что? Мама заболела, а ты смеёшься!

— Не думаю, что твоя мама заболела… Это кажется, называется ваншот — попадание с первого и единственного выстрела прямо в цель.

Обняв дерево, прекрасно понимаю, о чём он, и тоже смеюсь. Потому что вспоминаю свой цикл, он у меня как часы, а тут что-то задерживается. Никуда мне уже не деться. Сколько ни выпендривайся. Так как всё, что мы ищем в этом мире, всё, что может быть по-настоящему долговечным, — это истинное блаженство в компании с любимыми людьми. Это покой, свет, мечта — и всё это внутри нас. Мы сами решаем, быть нам счастливыми или продолжать злиться на события, произошедшие сто лет назад.

Испугавшись за дочь, в лесу я раскисла и всё ему простила. Но, оказавшись в тепле и безопасности, снова выпустила иголки, ощетинившись. У нас — у гордых и независимых — ведь как? Два шага вперёд, километр назад. Может, где-то как-то я его и простила, но уж точно не собираюсь падать к ногам.

— Она уснула. — Тихо прикрываю дверь в наш с Алёной номер.

Выхожу в коридор. Прямо напротив Султанов. Он расстегнул рубашку, вытащил полы из штанов, демонстрируя между ними крепкий золотистый живот. Явно готовится к жаркому применению, рассчитывая на мою полную капитуляцию.

— Хорошо, что мы её нашли и с ней всё нормально, — хрипит он голосом профессионального соблазнителя.

И на какое-то мгновение я сползаю взглядом по полоске кожи к низу живота. Не буду врать, мне симпатично то, что я вижу. Но одно дело — совместный быт и воспитание дочери вкупе с её спасением. И совсем другое — добровольно отдаться его власти.

Много чести. Пожалуй, я ещё потреплю ему нервы, тем более он это заслужил. Султанов делает шаг ко мне. На его ногах нет обуви.

— Не ходи босиком, мало ли кто тут шастает в коридоре. Заработаешь грибок.

— Опять ты обо мне заботишься! Как тогда, с кашлем.

— Скорее переживаю, что твои лишаи передадутся нам с Алёной.

— Ты сказала дочери, что мы будем жить вместе. Мне собирать вещи и переезжать к вам в номер?

Разве я могу вот так просто согласиться? Сейчас, когда моей Алёнке ничего не угрожает. Конечно, нет.

— Вещи переносить точно не нужно. Для того чтобы дочь не расстраивалась, мы можем спать с ней на большой кровати вдвоём, а ты на детской, в уголке. Но, вообще, я думаю, что мы немного поживём вместе, а потом объясним ей, что это всё так просто не решается.

Султанов смотрит в упор. Кажется, он не ожидал такого поворота событий, того, что я опять начну сопротивление. У него даже волосы немного шевелятся от необходимости преодолевать очередное препятствие.

— А как это решается? Ты опять от меня беременна, Виолетта.

— Во-первых, меня могло вырвать на стрессе. Мы ничего не знаем.

— А во-вторых, ты собралась проходить через всё это по новой самостоятельно?

Я гордо вскидываю подбородок. И, несмотря на листики в волосах и грязь на щеке, которую я вроде так и не смыла, по-царски скрещиваю руки на груди.

— Ладно! — комментирует мою позу Султанов.

Марат не сводит с меня глаз. А я осматриваюсь по сторонам. В одном конце коридора молодая горничная. В другом — пожилая пара никак не может разобраться с ключом, а ещё из лифта вышла наша бухгалтер Ольга Борисовна.

Не знаю, что означает его ладно, но Султанов, не обращая внимания на всех этих людей, медленно опускается передо мной на колени.

— Дорогая моя Виолетта. Я очень люблю тебя. Я умоляю простить меня за то, что совершил семь лет назад и прошу пустить меня в твою жизнь и жизнь нашей дочери.

— Громче, — приподнимаю я правую бровь.

Горничная не стесняясь хихикает, старики со звоном теряют свои ключи и очки, а Ольга Борисовна достаёт телефон и уже набирает в общий чат. Теперь вся школа будет знать, что директор Султанов ползает перед хоровичкой Травкиной на коленях. Ещё и лифт открывается, оттуда вываливается Валентина с семьёй. А потом ещё один лифт — там председатель нашего профсоюзного комитета. Какой позор! Совсем как семь лет назад.

Я испытываю испанский стыд — это когда позоришься вроде не ты сам, но всё равно неловко. А Султанов молодец. Держится. Уставился на меня и не встаёт с коленей. Видимо, я важнее всего. А ведь он так грезил о директорстве. Выходит, перетащить в наш номер вещи он мечтает сильнее. Хочется поднять его. Он ведь мне родной, несмотря на то что козёл. Но я держусь, он меня тогда не жалел.

— Громче!

— Прости меня! И выходи за меня замуж. Хотел по-другому, но боюсь, терять время нельзя. — Порывшись в карманах, достаёт кольцо.

Вот это да. Выходит, подготовился. Ехал в санаторий с мыслью сделать меня Султановой.

Меня разбирает смех. Уверена, у меня сейчас глаза как у тех собак из сказки про волшебное огниво. Конкретные такие — блюдцами.

— А цветы где? Композиции из шариков? Кукурузник с планирующим между облаков плакатом с моим именем? Фейрверк? Признание в любви на борту «Победы»? Да хоть бы песню на радио заказал. Что у тебя все дела в этом коридоре решаются?

— Этого ты хочешь? Я готов!

— Нет, — смеюсь. — Я не пойду за тебя замуж в любом случае. С ума сошел, Марат? Никогда я на это не соглашусь. Это исключено. А почему без коробочки кольцо? Сэкономил, что ли?

У директора малиновое лицо. Ходят желваки. Думал, своим ваншотом захомутал меня. Но я ведь из тех, кто назло маме отморозит уши. К тому же я уже была с ним в ЗАГСе. Достаточно. Но не буду врать, мне льстит, что он снова попытался, да ещё на глазах у всех этих людей.

Он и злится, и переживает. Стыдно, никто не спорит.

Валя охает. Ольга Борисовна и профком уже тупо снимают видео. И не боятся же за свои рабочие места. Был ведь уже случай с Ульяной Сергеевной, женой доктора, тогда чётко в коллективе объявили, что за сплетни будут штрафы, а они прямо-таки дёргают тигра за усы. В омут с головой, что называется.

Султанов прерывает наш зрительный контакт и медленно поднимается. Про коробочку неясно. Без неё кольцо, которое я так и не взяла, может потеряться.

— Расходимся! Цирк окончен! — грубо рявкает своим подчинённым.

— Как скажете, шеф, — слушаюсь и я, пытаясь вернуться в свою комнату, но Султанов меня останавливает, подхватывая под локоть.

— Пойдём, я тебе кое-что покажу.

— Ты мне уже показал, теперь вот непонятно, что со мной, и тест на беременность надо искать.

— Другое покажу.

— У тебя есть что-то поинтереснее?

Но он просто переплетает наши пальцы и с силой тянет, я вынуждена следовать за ним. Заваливаемся в полутемное помещение. Его номер. Директор закрывает за мной дверь.

— Показывай, что хотел.

Тут же скидывает с плеч рубашку.

— Султанов! — возмущаюсь я. — Ты вообще, что ли? Я вошла сюда, но это не значит, что я буду с тобой спать.

Он разворачивается ко мне спиной и, поиграв мышцами, демонстрирует какую-то родинку. Вид, конечно, огонь, у меня аж слюна в горле застревает.

— Там ничего нет? Что-то задевает и мешает.

— Ой, у тебя клещ присосался. А вдруг энцефалитный? Марат, это же сразу даст на мозг. А тебе такое нельзя. Ты же руководишь крупным учебным заведением. Срочно к врачу! Надо его выкрутить, положить в баночку, отнести в лабораторию и впредь никогда больше не ползать ночью по лесу, — зевнув, равнодушно завершаю свою тираду и иду к выходу.

Ключ в двери, сейчас открою и уйду. А шеф замирает. Почти не дышит. Даже не дёргается.

— Где у меня клещ? — вздыхает.

А я громко смеюсь. Он так забавно расстроился, хоть и не показал виду.

— Да всё, там у тебя просто родинка. Нет там никакого клеща. Я пошутила. Живи и радуйся.

Его отпускает, и он кидается ко мне.

— Ах ты зараза красивущая! Обманула! — Хватает меня Султанов за талию, и жмёт к себе. — Замуж за меня всё равно пойдёшь! Не завтра, так через неделю. Или через месяц.

— Я тебе, Султанов, разрешила поспать на детской кроватке ради дочери, а ты вмиг обнаглел и в паспорт мой просишься. Мы это уже проходили. Закрыли эту тему, ладно?

— Нет. Пока я на тебе не женюсь, я не успокоюсь.

И то ли от его слов, то ли от пережитого за день стресса, я чувствую, как мякну в директорских лапах. Марат зовёт, кричит, вроде бы подхватывает и как будто куда-то несёт.

Но я этого не разбираю, потому что теряю сознание.

Очнувшись, осознаю, что нахожусь в больничной палате. Разглядываю трещинки на потолке. Я помню, как периодически открывала глаза, как мне ставили капельницу, как я то просыпалась, то засыпала. Надо мной склоняется Марат. Я так рада его видеть. Испугалась. А он рядом. Это хорошо. Как бы ни выпендривалась, я всё равно не могу без него. Поставив руки на койку по обе стороны от моей головы, он внимательно меня рассматривает, при этом параллельно с кем-то общаясь.

— Доктор, её точно не надо срочно везти в Москву? А анализы? Может быть, проверить ещё раз? А МРТ? Обычно если теряют сознание, то это опухоль мозга.

— У вашей супруги первый триместр беременности, отягощённый железодефицитной анемией. От этого она чувств и лишилась. Она ослаблена. Ей надо хорошо питаться и побольше спать. Не тошнит?

Мотаю головой. Значит, всё-таки заделал мне очередного ребёнка Султанов. У нас с ним в этом плане прямо идеальная совместимость. Даже резиновое изделие номер два не спасает, что уж говорить о незащищённом половом акте. И самое интересное — я этому рада.

Но тут же вспоминаю о дочери. Переживаю за неё. Как она? С кем? Где?

— Я не его жена, — произношу осипшим голосом, пытаясь приподняться. — И никогда женой не буду. Он сбежал из ЗАГСа. Просто у нас много общих детей, вот мы и общаемся.

Марат усмехается, при этом заботливо убирает волосы с моего лица.

— Хватит! Моё терпение не резиновое, Виолетта. Я считаю, что достаточно унизился там, в коридоре санатория, чтобы перекрыть твою обиду за ЗАГС. Мы квиты! И начинаем с чистого листа. Давай просто не будем к этому возвращаться.

Хочу сказать что-нибудь ещё, возмутиться, дёрнуться, но, глядя в его тёмные и, что бы я ни говорила, всё равно родные глаза, понимаю — он прав. Всё же его страстная любовь каким-то образом переполняет меня нежностью, успокаивая.

Ну куда я теперь от него денусь? Двоих детей я одна не потяну. Да и не хочу я быть ни с кем, кроме него. Можно кидать понты и пушить хвост, изображая дикую независимость, но истина состоит в том, что если я решусь на операцию на груди, то мне нужен Султанов, провожающий меня в клинику. Когда я буду ходить с большим животом и мучиться отёками, мне опять же необходим он, разминающий мои стопы. Я банально хочу показывать ему результаты УЗИ, чтобы по нечёткой чёрно-белой фотографии вместе гадать, чей нос у нашего будущего ребёнка. Никто не запретит мне ещё долго форсить и борзеть, пускать пыль в глаза и вести себя как сука, но это не изменит того факта, что я его очень люблю.

И, судя по всему, это взаимно.

— Доктор, вы мне лучше скажите, какие лекарства и продукты нужно купить? — отводит от меня взгляд Султанов.

— Сейчас ей нужно есть питательные продукты, и чем разнообразнее будет её рацион, тем лучше. В первую очередь это овощи, богатые фолиевой кислотой: брокколи, брюссельская капуста, шпинат, спаржа, авокадо, чечевица, красная фасоль.

— Звучит аппетитно. — Поднимаю руку, чтобы коснуться Султанова и привлечь к себе внимание, потому что очень переживаю за нашу дочь. — Где Алёна? Позвони моей маме! Пусть купит билет, приедет и присмотрит за ней.

А доктор продолжает:

— Но самое главное, нам нужен рацион, обогащённый продуктами, содержащими железо: красное мясо, мясные субпродукты, рыба, морепродукты, сливочное масло, растительное масло, куриные яйца и так далее и тому подобное. Я выдам вам брошюру по питанию.

Слушая врача, я понимаю, что всё это время, с самого момента прихода в себя, за край сознания цепляется непривычное ощущение. Рука непривычно тяжёлая. На моём безымянном пальце блестит кольцо, то самое, которое Марат пытался подарить мне вчера.

Приподнимаю вторую руку, но на ней капельница. Султанов снова усмехается. Взял меня в заложники и радуется. Я не могу ничего сделать, пока внутри моей вены иголка.

— Зачем нам твоя мама? У Алёны есть отец.

— Сними с меня кольцо, — ругаюсь на него шёпотом. — Немедленно.

— И не подумаю, — также шёпотом.

Доктор покидает нас, выйдя из палаты. И мы остаёмся одни. Когда дверь за ним закрывается, Султанов наклоняется, прикасаясь к моим губам своими.

Если я так сильно его ненавижу, если до сих пор меня жутко триггерит от тех, прошлых событий, почему же я не отворачиваюсь? Отчего замираю? Почему позволяю ему касаться себя? Какого чёрта мне приятно?

У нас сложная ситуация, он поступил подло, я очень старалась его забыть. Но если поразмыслить и учесть мои собственные чувства, то выходит, что я веду себя как дурочка, которая отказывается от любимого торта «Птичье молоко», стоящего под носом. Только потому что когда-то, сто лет назад, отравилась им. А ведь сейчас это совсем не то кондитерское изделие, что было прежде. Султанов многое пережил, переосмыслил свои поступки, он старается. Поставил себя в унизительное положение перед своими подчинёнными ради меня так, как не каждый смог бы. Но в этом есть демонстрация любви. Ради нас с Алёной и маленькой фасолинки в моём животе он готов пойти на многое, если не на всё. Может, хватит ломать комедию?

А ещё гормоны делают своё дело и, честно говоря, мне так нравятся его прикосновения. Приятно и сладко от того, как его язык прогуливается по моему.

А он неожиданно останавливается. Я даже тянусь за его губами, настолько мне хорошо и приятно.

— Пойдёшь за меня?

— А можно без свадьбы?

— Нет. Сколько детей я должен тебе сделать, чтобы ты согласилась?

В этот момент заходит медсестра и очень ловко убирает капельницу. Молча уходит. Мы снова остаёмся наедине, и вроде бы сейчас самое время бросить в него кольцом. Но я что-то не хочу…

Интересно, бывает ли раздвоение личности из-за беременности?

— Не знаю, сколько я должна родить тебе детей, чтобы выйти за тебя. Я подумаю, — выдыхаю, сама будто под гипнозом тянусь к его губам, потому что это так вкусно, что голова кружится.

А может, всё кругом вращается от чего-то ещё? Например, от близости самого Султанова и его дерзкого мужского запаха. Впрочем, неважно.

Надо же, как бывает. Мы то обзываемся, то ругаемся, то, как сейчас, дико тянемся к друг другу.

— С кем Алёна?

— С Валентинами. Они играют в монополию, я уже несколько раз туда мотался, с ней всё хорошо.

— Ладно. — Закрываю глаза и зарываюсь рукой с кольцом в его волосы, а мой наглый шеф запускает свою лапищу ко мне под одеяло.

Нельзя этого допустить! Это невозможно! Я же гордая, независимая, стервозная… Только мне так приятно, что даже не верится.

— Ох, — произношу я, вместо того чтобы возмутиться или обозвать его как-нибудь.

— Врач сказал, что нам можно.

— Нет! Нам нельзя! Мне нельзя! Или можно? Нет, я точно не в себе. Я же должна бороться. Я же отказалась выйти за тебя. Как-то нелогично позволять теперь такое, ах… — Кусаю губы и выгибаюсь дугой, когда его ловкие сильные пальцы пробираются в трусики. — Хотя ты знаешь, Султанов, это вообще не я. Это всё перестройка организма, способствующая усилению сексуального влечения. — Ещё несколько стонов. — Она и провоцирует во мне желание ласк и нежностей. Это абсолютно нормальное явление, ведь в этот период происходит расширение и рост матки, наш очень важный женский бугорок, — как раз его он сейчас и теребит, — он также увеличивается, нарастает приток крови к органам малого таза и…

— И что, сладкая моя? — Глубокий поцелуй и одновременная игра рукой.

— И всё! — охаю я, испытывая волшебный, неописуемо сладкий оргазм.

Я прекрасно себя чувствую, сплю по двенадцать часов, читаю книжки, смотрю фильмы.

— Доктор, а можно я вернусь в санаторий? Обещаю лежать и не двигаться! — складываю руки в молитвенном жесте.

— У вас ведь дочь совсем ещё маленькая? — Присев на край моей постели, доктор что-то пишет в карте. — Начнёте бегать по детским площадкам, нервничать. А нам надо сына для вашего мужа выносить.

— Нет у меня мужа, — ворчу себе под нос, с неодобрением глядя на врача, но он на мои слова внимания не обращает и, улыбнувшись, желает скорейшего выздоровления.

Взял в заложники и радуется. Вот чем я болею? Ничем! А Султанов так раскормил полезностями, что отсюда меня придётся просто выкатывать. Проявил инициативу, принёс мне хорошую мягкую подушку и чистое постельное бельё приятного бирюзового цвета. Алёнкины рисунки. А ещё на тумбочке у меня цветы: большой букет нежно-белых роз и ещё один — охапка хризантем такого же оттенка.

Потянувшись, смотрю в окно, наблюдаю за качающимися макушками осин и берёз. Вскоре за дверью становится шумно, и я, разулыбавшись, жду, кто сейчас войдёт. Сердце подсказывает, что это Алёнка и Марат спешат ко мне в палату.

— Мамочка! — кидается ко мне дочка, и мы с ней крепко-крепко обнимаемся. — Ты как?

— Я очень даже хорошо. У меня ничего не болит. Я просто ем, сплю, читаю, смотрю кино. В общем, совершенно ничего не делаю. У меня даже соседей нет, чтобы поговорить, ведь папа боится, что кто-нибудь на меня чихнет.

— Так почему тебя здесь держат?

— Спроси у своего отца. Это он меня сюда запер, вступив в сговор с доктором. Они оба считают, что я должна лежать, как бревно, и ничего не делать ближайшие девять месяцев.

Но Алёнка уже не слышит. Она, опершись на подоконник, часто-часто подпрыгивает.

— Пап, смотри, какая огромная машина! Это бульдозер или КАМАЗ?

— Это самосвал, доченька! Видишь, идёт стройка, в больнице будет ещё один корпус, — спокойно разъясняет Султанов, будто всю жизнь этим занимался.

До сих пор не могу привыкнуть к тому, что Алёнка так легко его приняла. Словно у неё всегда был отец, просто он выходил из комнаты на какое-то время. От этого моё сердце приятно вибрирует.

Отойдя от окна, Султанов падает рядом со мной на стул и тут же берёт мою руку в свои ладони.

— Ты так и не сняла его, — перебирает пальцами моё помолвочное кольцо, любуется.

— Ну, во-первых, оно застряло. Ни туда и ни сюда. Да и просто некуда его деть. Вот куда я его положу? Если в карман халатика, то могу уронить, когда пойду в туалет. А в тумбу страшно. Вдруг какая-нибудь санитарка будет мыть полы и украдёт его? Посмотри, какое оно симпатичное.

Султанов подносит к губам мои пальцы и, зажмурившись, целует. Я аж млею от подобных нежностей. И вот вроде бы должна продолжать сопротивление — я же не раскисшая мямля в самом деле, но с каждой минутой рядом с ним из памяти всё больше стирается прошлое. И хотелось бы запротестовать, но всё же кажется, я счастлива.

— Ну да, ну да, боишься, что пропадёт, — смеётся Марат и продолжает ласково массировать мою руку.

— Конечно! Ко мне сегодня кто только не приходил, даже председатель профкома. Сел тут рядом. Принёс шоколадку, долго смотрел на моё кольцо и посмеивался.

Марат забавно хмурит бровь. Как же я люблю на него смотреть.

— Кто приносит шоколадку беременной? А если у ребёнка будет аллергия?

— Председатель профкома и принёс, кажется, он сопоставил все факты и догадался, от кого я беременна.

— Что-то много он себе позволяет. Надо его поменять.

— Ты же не собираешься увольнять людей за то, что они стали свидетелями наших разборок?

Султанов пожимает плечами. Затем, зевнув, подпирает рукой щёку. Просит Алёну перестать прыгать и заняться чем-нибудь полезным. Он выглядит уставшим и взлохмаченным. А ещё у него мятые брюки и пятно на рубашке. Такого раньше за ним не наблюдалось. Хочется его обнять.

— Ты не заболел? — проявляю неожиданную заботу.

И вроде бы по закону жанра, учитывая всё моё предыдущее дерзкое поведение, я должна сама себя ругать за это… Но почему-то не получается.

— Нет. — Поворачивается ко мне, мы с ним жарко переглядываемся. — Я сегодня ещё даже не ел ни разу, Виолетта. Как ты с ней справляешься?

Ах вот оно что. Меня разбирает смех. Моя непоседа дочь свела с ума директора. Это она может.

— Она очень активная! Есть такое. Никак не может пять минут посидеть на месте. И я переживаю, что с ней что-то случится. Вдруг она навредит себе? Поэтому постоянно держу в поле зрения, но… времени совесм не остаётся. Мне кажется, я даже зубы не почистил, потому что она убежала из номера. Пришлось рвануть за ней. Но не жалуюсь, нет! Просто это с непривычки.

— Она замечательная активная маленькая хулиганка, — смеюсь. Я уже скучаю по этому бешеному ритму жизни рядом с ребёнком.

— А ещё очень трудно всё время уговаривать. Одеться, почистить зубы, помыть попу. Есть, в конце концов! А еда, Виолетта, еда! — Он хлопает себя по лбу, изображая, что только что умер. — Как она ест?! Она выбирает то, что ей нравится, по какой-то понятной ей одной схеме. И ни за что не будет котлету, если она полежала рядом с пюре и слегка в нём измазалась. Меня это просто бесит, — разводит он руками, вызывая у меня смех. — Я всегда ел, что дадут. А Алёнка, она… Вначале я думал, что ты её распустила, потом понял, что всё не так однозначно. Чего я только не делал. Я и ругал её, и сюсюкал, и шантажировал, и угрожал, и пытался действовать подкупом, но результат одинаковый. Ты сказала писать прописи. — Хихкаю, он снова изображает трагическую погибель. — Когда мы садимся писать буквы, это адище! Она то плачет, то смеётся, то балуется, то спит на тетради, но ни разу не делала то, что нужно. Это какое надо иметь терпение?! Я почти что плакал, когда вчера мне удалось написать с ней целую строчку буквы А.

Как же это забавно! Вот что значит побыть в шкуре мамы.

— Ты передумал с нами жить?

— Нет, я просто стараюсь привыкнуть и восхищаюсь тобой. Как ты успеваешь быть такой красивой, руководить хором и при этом присматривать за ней? За этим маленьким дьяволенком?

— Папа, мама! Я нашла паука и хочу сочник! — кричит дочка из туалета, в который успела сбежать.

— Какой ещё сочник, Алён?

— Тот, что продается у нас возле дома.

— Алёнка, радость моя, мы уехали далеко от дома, это технически невозможно, — закатывает он глаза. — Надо было кушать в столовой.

— Там одни бяки. А сочник это вкусно.

Мы с Султановым переглядываемся, и, улыбнувшись, я с глубочайшим сочувствием раскрываю для него объятия. Тяжело вздохнув, мой личный шеф поднимается со стула. И мы с ним прижимаемся друг к другу.

— Папа, я хочу кушать!

— Доченька не мучай отца, ешь, что дают, — не отрываясь от него.

— Не могу. — Выглядывает она из туалета. — Питание здесь хромает на обе ноги.

— Чего?! — произносим практически одновременно.

Он присаживается на край кровати. Смех душит уже нас обоих.

— Это мне бабушка сказала.

— А что ещё тебе сказала бабушка?

— Что вы с папой чукчи и стоите друг друга!

Мы с Маратом смотрим друг на друга, закатываясь самым искренним, жизнерадостным смехом просто до упада, можно сказать, до слёз.

Ура! Меня выпустили из больницы, и я могу вернуться к своей семье! После ужина мы выходим на свежий воздух. Здесь все наши. И семья Валентины, и Марат с Алёнкой. Мы с Ирой усаживаемся на берегу реки, в небольшой беседке, увитой диким виноградом. Пушистые берёзки клонят ветки, приятно шурша листьями. Все остальные бегают с мячом по песку.

— Я очень за тебя рада, — расплывается в улыбке Ира, я сияю в ответ.

Сколько её помню, она всегда была очень весёлой и активной, ещё в юности проводить с ней время было одним сплошным удовольствием. Вот и сейчас, наслушавшись забавных историй и подставляя лицо заходящему солнышку, я жмурюсь от приятных ощущений. Никогда не думала, что мне будет вот так хорошо. Я считала, что в моей жизни всё давно устаканено и решено, а потом всё так кардинально изменилось. И это благодаря директору. Я словно перебесилась и успокоилась.

— Спасибо. Даже не подозревала, что в жизни возможны вот такие чудеса. Я же, когда в школе его увидела, разорвать хотела. Каждое его слово или действие доставляли мне дискомфорт, и я при каждой встрече, как ёжик, начинала сопеть и выпускать иголки, а после сворачивалась в клубок ненависти. А он специально к нам работать пришёл, представляешь?

Подружка смеётся, смотрит на моих, затем вдруг подпрыгивает, хлопая в ладоши. Команда Алёнки и Султанова забивает Валентинам гол.

— Надо же, как бывает, Виолетта! Даже не верится, несмотря на ваше сомнительное общее прошлое, Султанов замечательный человек. И с Алёнкой у них всё хорошо. Ребёнок постоянно сияет, правда, папка выглядит немного замученным, — хохочет, а я глубоко дышу, мне здесь очень нравится, при каждом вдохе в ноздри проникает чудесный запах хвои. — Но ничего, привыкнет ваш папка. Я когда-то в молодости вожатой в пионерский лагерь ездила. Ох и хлебнула я тогда радости. Чуть не поседела от веселья. Думала, детей никогда в жизни не захочу. На уроках малыши поспокойнее.

Улыбаюсь подруге и, сорвав листик, кручу его в руках. Мне интересно, как обстоят дела у самой Ирины.

— А твой пилот, он какой?

— Мой?! Не знаю. Понятия не имею, какой он. Он герой! Смелый и умный, раз может то, что может. А большего мне неизвестно, — пожимает она плечами.

Теперь смеюсь я. С ума сойти. Как такое возможно? Женаты и не знают друг друга.

— Вот расскажу ему, что мы вступили в официальный брак и посмотрю на его реакцию. Наша история интригует, но… Возможно, — переходит на шёпот, — я очень сильно наломала дров.

— Что?! — шокированно охаю, но при всем моём интересе к Иркиной жизни, я не могу не поглядывать на своих.

Чувствую, что лицо прямо сияет от радости. Это такое счастье — видеть их с Алёной рядом. Просто не передать словами. Мы сидим в беседке, а Султанов и дочка, разувшись, активно играют в футбол. Иногда борьба за жёлтый снаряд доходит до безумия, и они просто валяются в песке. Слышны визги и шум. Раньше я бы сделала дочке замечание, а теперь чувствую себя на седьмом небе. Вот же безмозглая дурында.

На нас накатывает тёплый, напоённый ароматами цветов ветерок. Я снова тяну свежий воздух носом.

— Виолетта, ты не поверишь, я же плюс ко всему ещё и беременна.

— Правда?! — всё моё внимание снова сосредотачивается на подруге, я поворачиваюсь к ней, она ко мне. — Это так мило — быть беременными одновременно.

Только если я как будто окунулась в бочку со счастьем, то у Иры в глазах есть какая-то грусть. Странная у них с пилотом история. Не хочется тянуть её за язык. Надеюсь, однажды, она сама всё расскажет.

— Молодец этот твой личный шеф. Как он тебя скрутил, а? Ты вся светишься. Постоянно смеёшься и несешь милые глупости, несмотря ни на что. Это значит, что он тебя действительно любит.

Кивнув, соглашаюсь. Встаю, собираясь подойти к реке, потрогать водичку рукой, пропустить сквозь пальцы песок, но, отупев от накатившего на меня счастья, я будто не чую под собой ног и просто стою, любуясь своей наконец-то целой семьёй.

С наступлением темноты мы возвращаемся в санаторий. После девяти вечера Алёнка, набегавшись на воздухе, засыпает. Я долго сижу на кровати, засмотревшись на свою малышку. Какая же она у нас красивая получилась! Затем поправляю ей одеялко, встаю, собираясь посетить ванную комнату. Но в проёме двери, ведущей в коридор, путь мне преграждает Султанов.

— Как насчет того, чтобы выпить с боссом сока?

Не знаю, что больше меня завораживает: тон, которым он это говорит, или чёрные, как ночь за окном, глаза.

— Выходит, у нас с тобой служебный роман?

Это все потому, что я беременна! Иначе как трактовать, что я, такая вся колючая и резкая, сама кладу ему руку на грудь в разрезе рубашке и даже прикрываю глаза от ощущения сексуальной мощи и твердости. Гладить его одно удовольствие. А запах! Как же классно и терпко пахнет его кожа.

— Открой рот, — командует мой босс, отец моей дочери, человек, второй раз надевший мне на палец кольцо, — и дай мне сюда свой язык.

Звучит очень горячо. И это совершенно точно нарушение всякого офисного этикета. Но как я могу отказать начальству? На то он и босс, чтобы распоряжаться мной по своему усмотрению. К тому же Султанов выше меня. Он сильнее. Я не смею ему сопротивляться.

И, забыв обо всем, подчиняюсь. Делаю, как он сказал. Марат с горячим стоном кусает мою нижнюю губу, начинает ритмично её посасывать и тут же играет с языком, да так сильно и активно, будто пытается выпить меня до дна. С ума сойти, как же это заводит. Просто до изнеможения!

Надо бы обсудить границы наших отношений. Решить, как мы будем жить, но мой личный шеф ни минуты не медлит и, подхватив меня под ягодицы, несёт в номер напротив. Толкнув ногой дверь, погружает в темноту. А уже через мгновение я приземляюсь на мягкий матрас.

Он лишь на секунду исчезает, чтобы, судя по щелчку в коридоре, закрыть Алёнку на замок, а затем снова возвращается. Включает ночник. И наваливается сверху. Аккуратно, продумывая свои действия, стараясь не давить на живот и не навредить нашему ребёнку. Но вместе с тем с дикой, неистовой страстью, которая лишает меня мозгов. Его тяжёлая ладонь задирает подол сарафана и тут же находит трусики. Пальцы кружат, давят и пощипывают. Тело сотрясает от острых ощущений, а затем Марат, усмехнувшись, убирает руку. Жаль… Я хочу ещё.

Словно куклу, садит меня на кровати и, умудрившись в одно мгновение расстегнуть на спине лифчик, выпустив полную тяжёлую грудь с каменными сосками, укладывает обратно. Сарафан всё ещё на мне, а я хочу быть голой и чтобы кожа к коже.

Он растягивает резинки бюстгальтера и смотрит на меня исподлобья. Оглядываюсь на спинку кровати. Мы понимаем друг друга. Наши извращенные фантазии сходятся. Когда я увидела эту кровать впервые, сразу же вспомнила то, как мы обожали заниматься любовью. Подозреваю, что он заплатил дополнительную стоимость, чтобы для него нашли именно такую. Потому что металлическая перекладина на спинке буквально кричит о наших желаниях.

— Подними руки вверх!

Даже не думаю спорить. Делаю, как он приказывает, ибо меня аж скручивает от желания. Оказывается, я много лет этого ждала. И скучала по этому.

Мой собственный бюстгальтер становится моими сладкими путами, аж извиваюсь от предвкушения.

Ненормальная? Может быть.

— Как же я тебя люблю! — вырывается само собой.

Плыву, как сладкое вишнёвое желе.

— Я тебя больше, — смеётся директор и нарочито грубо задирает подол моего сарафана почти до подбородка.

Мне нравится его по-мужски суровый подход к сексу. Он всегда был таким. Никогда себя не сдерживал. Брал меня как ему хочется.

И сейчас, не раздеваясь, просто расстёгивает ширинку. От одного вида его мощного блестящего от желания члена по телу прокатываются волны блаженства. Он опускается на меня. Целует в губы, расталкивает коленями бёдра, а дальше мощной головкой давит на мой влажный вход.

Наш взаимный стон во время его в меня проникновения, кажется, слышит весь санаторий. Как же сильно мы желаем друг друга! На горячей коже выступают капли пота.

Острота ощущений настолько яркая, что я кусаю его язык. Он рычит! Грозно сжимает мои бёдра! И двигается как заведённый поршень. Мне хочется его гладить и ласкать, но руки связаны, и это делает меня его рабыней, возбуждая до чёртиков.

Только он знает, что мне нравится. И лишь с ним я могу быть самой собой. Мне не стыдно показать, что я балдею от его желания управлять моим телом полностью. И готова отдаваться ему снова и снова. Будучи вот такой вот беззащитной, со скованными руками.

Приятные спазмы заставляют извиваться и хныкать. Оставив мои губы в покое, Султанов наклоняется к груди и поочерёдно втягивает в рот соски прямо через ткань. Я не могу передать словами, как мне нравятся его острые и рваные толчки, как мне хорошо от всего того, что он делает. Он слегка приподнимается, меняет позу, разворачивая мои бедра до предела. Звонкие шлепки разрывают тишину, и позвоночник горит огнем от надвигающегося удовольствия.

Нас начинает колотить. Мы дышим как сумасшедшие и приходим к финишу одновременно. Тело горит. Губы онемели. Из глаз катятся слёзы и, всё, что мне нужно сейчас, — это его жаркие поцелуи, как подтверждение нашей взаимной любви.

И Султанов читает мои мысли. Высвободив запястья, он несколько раз признаётся мне в любви, а затем долго и жадно мучает рот. Мне нравится. Я на седьмом небе.

— Какой же ты жадный, господин директор. Соком так и не угостил, — задыхаясь, шепчу между поцелуями.

— Я тебе всего себя предлагаю: сердце, руку, квартиру, машину, член. А ты говоришь — жадный.

Смеёмся и снова целуемся. На этот раз не прерываясь на болтовню. 

И снова я сплю, сколько хочу. Это так странно. Обычно я всегда куда-то спешу и никуда не успеваю. Помню, когда Алёнка была чуть младше, я очень переживала, что она будет недостаточно развитой и даже по выходным водила дочку на всякие занятия. Поднималась рано, быстро готовила для нас обеих и неслась по кружкам сломя голову. А теперь вот лежу, ощущая непривычное спокойствие. Завтрак, видимо, проспала, но как ни в чем не бывало продолжаю сладко потягиваться, уверенная в том, что папа дочку накормил и наша малышка совершенно точно не голодная.

Первое время мы с господином директором ходили из номера в номер. А потом я совсем размякла и перестала сопротивляться. Султанов перетащил все свои вещи сюда. Теперь мы спим в двуспальной кровати, Алёна — в детской. Номер Марата мы не сдали. Уж больно соблазнительная у него кровать. В итоге там у нас место разврата, а здесь — семейное гнездышко.

Но, честно говоря, Марат не даёт столько сладкого, сколько мне хочется, учитывая моё безделье и гормональный всплеск. Он утверждает, что мы должны быть осторожны. И обязаны беречь малыша внутри меня.

Так-то он прав, конечно. Но уж больно истосковалась я по нашим взаимным играм. Даже дерзость куда-то улетучилась.

Лежа на кровати, наблюдаю за тем, как медленно и тихо открывается дверь. Встретившись со мной глазами, мой личный шеф широко улыбается.

— О, ты уже проснулась, моя спящая красавица, — страстно шепчет Марат, а у меня сердце аж дрожит, когда я смотрю на него.

Похоже, он посетил спортзал. Волосы влажные, а майка насквозь промокла. Спортивные штаны сползли к бёдрам, оголив загорелый каменный живот, шикарные золотистые косые мышцы и дорожку густых чёрных волос, уходящую под резинку.

И вот с ним я должна сдерживаться? Мне приходится проглотить небольшой комок накопившейся слюны.

— Алёнка в номере Валентинов, они смотрят мультики на большом телевизоре. Она позавтракала, я сводил её на процедуры.

— А сам ходил в спортзал? — осматривая его с ног до головы, произношу это постыдным охрипшим голосом.

Интересно, мне идёт образ озабоченной хоровички? Я правда стараюсь держать себя в руках, но что поделать, если я влюбилась в него по новой настолько сильно, что стала капельку ужаленной в голову.

— Да, — говорит медленно, явно читая мои мысли, его глаза темнеют. — Но не стал там принимать душ. Решил в нашем номере.

— Правильно, — приподнимаюсь на постели и шепчу, облизывая пересохшие губы.

А Султанов снимает майку, добивая меня окончательно. Его рельефное тело блестит от пота. На груди взмокли и скрутились колечки тёмных волос. Тут же висит серебряная цепочка с брутальным мужским медальоном. Уверена, мои голодные глаза сейчас блестят так же ярко.

— Я пойду в душ. — Кажется, он разгадал мои ненасытные мысли и решил сбежать. Чуточку стыдно, а Султанов ещё и заботится: — Ты нормально себя чувствуешь? Я сполоснусь, и пойдём в столовую. Я кофе возьму, а ты поешь, ок?

Такой порядочный мужчина, не то что я… Хоровичка- развратница. Продолжая смотреть мне в глаза, Марат скидывает спортивные штаны, оставаясь в боксерах.

А я как пьяная… хотя беременным нельзя. Но меня можно понять, особенно при виде его спортивных икр и мощных бёдер. Ну разве я виновата в том, что мне хочется облизать его с ног до головы?

Нет. Это не я, это всё мое состояние. Всё-таки гормоны страшная вещь. Прям химическое оружие. И уважаемый педагог, увешанный грамотами и медалями, становится оголодавшей и ненасытной паучихой.

Директор, к моему большому сожалению, выходит из комнаты. Охнув, падаю на постель. Несколько минут терплю. Но у меня как будто маковой росинки во рту не было в сексуальном смысле. В животе урчит, вернее, внизу живота, и аж сосет под ложечкой, той самой, которая расположена аккурат между бедер.

Стыдоба какая-то, но выбора нет. Я обязана проверить, достаточно ли теплая у шефа вода в душе.

Встаю. Иду за ним в ванную. А там… за запотевшим стеклом — он. Идеальный, шикарный и полностью голый. Вижу, как Султанов опирается одной рукой о стену, а другой гладит себя и при этом тяжело дышит.

— Ох, — вырывается само собой.

— Знаешь, Виолетта, как тяжело держать себя в руках, когда ты так жадно на меня смотришь…

— Тогда давай я подержу тебя в руках.

Султанов хрипло смеётся, а я, как есть, в ночной рубашке, захожу к нему в душ. Кладу руку на мокрую твёрдую спину, перебирая пальчиками по блестящей коже. Марат разворачивается. Его тяжёлый член аж дёргается от возбуждения. Какой чудесный комплимент. Ничего красивее я в жизни не видела. Он тут же впивается в мой рот поцелуем. Я отвечаю тем же, но, учитывая, насколько он твёрдый, я почти уверена, что сейчас он испытывает физическую боль.

Мне хочется отдаться ему. Я с трудом удерживаюсь от желания закинуть ногу ему на пояс, позволив тереть меня спиной об эту плитку, пока все тело не сведет от сильного оргазма. Ведь с ним у меня по-другому не бывает.

Но он прав. Нельзя. Мы и так занимаемся любовью каждый день. Он старается быть очень аккуратным, но это слишком часто. Мы можем навредить малышу.

Отлипаю от его рта и, глядя в чёрные глаза, прижимаюсь губами к груди. Целую его красивые соски. Облизываю его живот. И медленно опускаюсь перед ним на колени. Султанов дышит громче. И, пока я веду кончиком языка по паху, приближаясь к самому главному, играя с ним, дразня, он не может сдержаться и накручивает мою косу на свой кулак. Как бы намекая и умоляя одновременно.

И я делаю то, чего он ждёт. Беру его до самого основания.

Его солоноватый вкус сводит меня с ума. Он крупный! Едва помещается у меня во рту. Но это кайф: облизывать, сосать, теребить и ласкать своего мужчину, испытывая его терпение.

Султанов берёт мою голову в свои ладони и задаёт нужный темп. У меня аж слюна течёт, настолько это вкусно и сладко. Сжав его крепкий зад, я делаю всё, что ему нравится. Затем отпускаю. Чуть отстраняюсь и снова играю языком, глядя ему в глаза. Его просто трясёт от удовольствия.

— Какая ты… ох, Виолетта. Я сейчас сдохну.

Улыбнувшись, ловлю момент и увеличиваю темп. А Марат, пошатнувшись, хватается за стенки кабинки, будто ещё чуть-чуть — и он свалится без сознания. Горжусь собой.

Мой темпераментный, мой горячий личный шеф. Я испытываю блаженство от его реакции на мои движения. Он моей власти, и я готова делать это целую вечность. Но, внимательно за ним наблюдая, я понимаю — он не хочет делать мне больно, поэтому сдерживается, а я-то знаю, какой он… Поэтому сама наращиваю темп и жёсткость движений. Султанова разрывает! Он сжимает зубы и так бурно финиширует, что едва не заваливает на дно кабинки нас обоих.

Вот такая у нас любовь. Она не грязная, она просто очень страстная.

— Спасибо любимая.

— Обращайся, шеф, — прикалываюсь я, а он смеётся и тянется за полотенцем, тут же укутывая и вытирая меня.

Я в сказке. Мой мир розовый и пушистый, обмазан сладкой ватой. Так хорошо не бывает. Совсем как в начале наших отношений. Я настолько расслаблена, что даже ночнушка, мокрая после душа с Султановым, не доставляет дискомфорта. Мне просто лень её снимать. Раскинула руки и лежу на мягком матрасе. Он доволен как слон и, стоя напротив кровати, поднимает с пола штаны и майку. Не сводит с меня глаз и куда-то собирается. Не хочу, чтобы он уходил, но Султанов настроен крайне решительно.

— Я сейчас проверю Алёнку, позову её пойти с нами в столовую, а потом придём за тобой. Надеюсь, они там с маленьким Андрюшей не разнесли номер Валентинов. Ты не зря её на хип-хоп водишь, ей куда-то надо девать свою энергию. Она ураган. А тебе надо хорошо питаться.

— Да, шеф. Только полежу ещё чуточку. И обязательно соберусь.

Султанов улыбается.

— Похоже, я теперь знаю, кто самый главный ленивец в нашей семье. Всем известно, как они медленно двигаются, едва поворачивают голову, неспешно моргают — совсем как ты.

Рассмеявшись его шутке, бросаю в него подушкой. Султанов её ловит и подмигивает мне. Знаю, что он просто играет со мной. Он тоже счастлив, как и я. Это видно по его ярким чёрным глазам. Мой личный шеф покидает наш номер, а я пытаюсь себя заставить встать и одеться. Зеваю, потягиваюсь, уже практически спускаю одну ножку на пол. Выгибаю дугой спину.

Но тут звонит мама. Как же лень поднимать трубку.

— Ты куда пропала, дочка? Что с Алёной? Как она? Вы там не голодаете? Сейчас во всех этих санаториях ужасное питание. Может быть, мне приехать? Напечь пирожков, как вы любите, с капустой.

Куда приехать, когда у меня тут любовь двадцать четыре на семь?! Зная свою родительницу, уверена: её сейчас любой ответ обидит. Вздохнув, затягиваю паузу. Когда мы с Алёнкой были одни, она очень часто проводила время с нами. Конечно, сейчас всё станет иначе.

— Мамуль, всё хорошо. Просто здесь очень много дел. Мы катаемся на велосипедах, гуляем по лесу, посещаем процедуры. Почти каждый день нам дают красный борщ. Всё просто супер. Не стоит приезжать. Всё же дорога довольно дальняя, плюс ко всему здесь заняты все номера.

Сползаю с кровати, одновременно с разговором по телефону задираю ночнушку и стягиваю ее с себя. Застреваю. Едва справляюсь. Улыбнувшись, обнаруживаю на бедрах засосы. Подарок от шефа. Мама что-то притихла и никак не реагирует на мои слова.

— Мама, ты тут?

— Почему ты мне не сказала, что сошлась с ним? — меняется тембр её голоса. — Почему я всё узнаю последней? Тётя Зоя с пятого этажа работает техничкой в вашей школе, она сказала, уже всем известно, что у тебя роман с директором Султановым. Все считают тебя зажравшейся стервой, ведь ты мало того, что бросила несчастного Родиона, так ещё и отказываешься выйти за директора! Я ничего не понимаю! Это ужасно. Есть какое-то видео, где ты говоришь ему «нет», — охает, — ну, почему ты говоришь «нет», я как раз понимаю, но как ты могла скрыть всё это от матери? Я ума не приложу.

Она аж задыхается от негодования. Я как-то об этом не подумала. Прошлое начинает накатывать бурными волнами. Общественное мнение — это, конечно, очень важная штука, но я просто утонула в своей любви и совсем забыла, что, прежде чем лечь с Маратом в койку, обязана со всеми посоветоваться.

— Доченька, я всегда была против того, что мы скрывали от него дочку, но как ты могла простить его? Да ещё какой-то цирк устроили. Записали видео. Как мне в глаза соседям смотреть?

— Мы с Маратом ничего не записывали.

— Ага, конечно, уже мы.

— Да, мы! — упрямо защищаю свой выбор, он мне тяжело дался, но я так решила, так мне хорошо и тепло.

— Тебе напомнить, как он об тебя ноги вытер тогда, в ЗАГСе? — аж заходится мать. — Доченька, ты, пожалуйста, не обижайся на маму. Но кто, как не я, скажет тебе правду? Нужно было просто познакомить его с Алёной, а не прыгать к нему в койку. Я тоже была молодая и знаю, как на женщину действуют подобные мужчины. Но красивый мужик — не твой мужик. Я ещё в первый раз была против, когда увидела его. Не хотела, чтобы ты за него шла, а уж после того фортеля, что он выкинул… В этом плане Родион куда более подходящая кандидатура. Он бы никуда не делся. Ты бы ноги мыла, а он бы эту водичку пил. Тишь да гладь. Для жизни это гораздо лучше. А у Султановых, причём у всей семейки, такие характеры, ох! Вспомни, как его маме не понравился выбор ресторана для празднования торжества. Как она фыркала. Ты думаешь, она с радостью примет вас с Алёной? Да она не даст вам жить. А если Султанов опять убежит? Вдруг ему покажется, что ты снова ему изменила с каким-нибудь приятелем? Честно, я бы никогда такое не простила. Это же такое унижение! И я очень-очень расстроилась. У меня прям давление поднялось. Сейчас две таблетки глотнула. Я хотела приехать и поговорить лично, но ты стала от меня отнекиваться, и я решила не откладывать в долгий ящик. Доченька, я жизнь прожила, у меня опыта в разы больше. Правильно ты ему про Алёнку рассказала. Хорошее, верное решение. Она должна знать отца, но сама эту дурь брось, пока не поздно. Тебе же хуже будет! Сейчас он тебя приласкал из чувства стыда, но потом…

Меня начинает раздражать собственная мать. Эйфория угасает. Всё хорошее, что мы с таким трудом воскресили с Маратом, медленно тает. Мне становится плохо и морально, и физически. Я не даю ей договорить и вешаю трубку.

Руки онемели и совсем не слушаются. Заправляю постель, долго копаюсь с покрывалом. То разравниваю его, то опять комкаю. Мне не нравится, как оно выглядит. Говорят, ребёнка надо учить личным примером, поэтому я стараюсь всё делать хорошо, чтобы Алёнка знала: в комнате должен быть порядок.

Мама перезванивает. Я не беру. Я её люблю. Она мне не чужой человек. Это не коллеги по школе и не подружка по вузу. Это родная мать, которая выносила и родила меня.

Она долгое время тянула нас обеих, особенно сильно помогала в самом начале. Боялась, что я потеряю профессию, поэтому, когда Алёнка пошла в садик, именно мама сидела с ней на больничных. Приходила почти каждый день: то убирала, то готовила. Позже, когда Алёна стала старше, мама начала водить её вечерами на танцы и развивающие занятия. Именно она уговаривала меня перестать плакать, когда Султанов сбежал из ЗАГСа. Обнимала, жалела, гладила по голове, стараясь забрать себе мою боль.

А теперь… я не поднимаю трубку.

Совесть дерёт меня изнутри когтями, словно кошка, попавшая в западню. Наверное, я неблагодарная дочь, возможно, мне нужно отвесить пощёчину, чтобы я начала думать головой, а не сердцем и телом. Или чем-то ещё, чем я тянусь к Султанову.

Умываюсь, чищу зубы, на автомате наношу на лицо крем и косметику. Я всегда была хорошей дочерью. Я не из тех, кто бунтовал в подростковом возрасте. И обычно наши с мамой взгляды совпадали. Но не в случае с Султановым. Тут мы очень сильно расходимся.

До конца не понимая, что делаю, я приближаюсь к зеркалу и наношу на ресницы тушь. Сейчас мне нужно занять руки. Потом крашу губы. Расчесываю волосы, переплетая косу.

Я будто посередине огромной трассы, где меня тянут за руки в разные стороны. А навстречу мчится КАМАЗ. И если я не выберу, с кем мне идти, то меня раздавит в лепешку.

Но как я могу? Да и должна ли? Я ведь уже взрослая.

Покончив с макияжем и волосами, выбираю в шкафу джинсы и кофту на молнии. Натягиваю носки. Одни мне не нравятся, выбрасываю, выбираю другие. По сути, тяну время. Женщина, родившая меня, снова мучает мой телефон. Скорей бы он разрядился, тогда моей совести стало бы легче.

А ведь так и должно было быть. Ничего неожиданного. Вполне закономерно, что люди, в особенности его и мои родственники, не поймут нашего воссоединения.

Слышу, как проворачивается ключ в двери и опускается вниз ручка.

— Мама! — звенит дочкин голос в маленьком коридорчике при входе в номер.

Алёнка забегает внутрь и тут же вешается мне на шею.

Она всегда так делает. Целует и обнимает меня, как будто мы не виделись целую неделю. Сердце млеет от нежности.

— А папа научил меня складывать собачку из змейки. Вот! Смотри! — демонстрирует она красно-белую головоломку.

Меня аж трясёт. Сижу на кровати и думаю о том, что никогда не смогу оторвать их друг от друга. Да и не хочу.

Вслед за Алёной в номер входит Султанов. Он тут же находит мои глаза, и я… Я забываю обо всем на свете. Мне кажется, в этот раз я влюблена в него ещё сильнее, чем в прошлый.

Он смотрит на меня чёрными ласковыми очами, и я непроизвольно расплываюсь в улыбке. Жму к себе Алёнку, а глазею на него. Когда он уходил, в них была бешеная страсть. Сейчас — безумная любовь.

— У тебя телефон трезвонит.

— Мама! Это бабушка. Там её фотография на экране.

И снова мы встречаемся взглядами с Султановым.

— Звонит тёща, и ты не берешь. Очень интересно.

Киваю, подтверждая. Поджав губы и вздохнув, стоящий прямо передо мной Марат всё понимает.

Он умный, он же директор. Мы так и сверлим друг друга глазами. Между нами происходит немой диалог, который толкает меня сделать окончательный выбор. Я очень сильно его люблю.

И, честно говоря, немного подумав, я бы всё равно выбрала его. Их…

Бывают такие чувства, что невозможно описать словами. Они сбивают тебя с ног, как гигантская волна цунами. И тогда, даже если твой партнер предложит прыгнуть с парашютом, ты шагнёшь в пустоту, потому что ему этого очень хочется, он давно мечтал, и неважно, что маме это не нравится.

Набрав воздуха с каким-то практически истеричным придыханием, я встаю с кровати и беру Алёнку за руку. Мы делаем несколько шагов, и второй рукой я беру ладонь Султанова.

— Пойдёмте поедим.

— Уверена?

Я благодарна ему за этот вопрос, за то, что ему не всё равно, что я поссорилась с мамой. Я вижу: для него важны мои чувства.

— Позже поговорю с ней.

Теперь он кивает в ответ. Это тяжело, но мы семья. И неважно, женаты мы или нет.

— Мама, я хочу медовик. Я видела там, на стеклянной полочке!

— Слушай, ты у нас, оказывается, сладкоежка! То сочник, то пирожное! — Сжимаю ручонку дочурки сильнее.

А Султанов добавляет, что в детстве так любил шоколадные конфеты, что воровал их у соседей. Не могу сдержать смеха.

— Чему ты учишь дочку?

В коридоре ждём, пока наш папа закроет дверь и вместе мы отправимся к лифту.

— Алёнка, так делать нельзя, но я тоже любил сладости. А потом лечил зубы. Большим таким сверлом.

— Ой, не! — наивно кривится она, по-детски испугавшись. — Однажды я уже была у зубного врача. И мама меня обманула. Она сказала, что он просто посмотрит, и всё. А он! Представляешь, пап, он засунул мне руку в рот, схватился за мой зуб и вырвал его! Бамс — и всё!

— Какая коварная у нас мама!

Теперь мы смеёмся вместе с Султановым. Он кладёт мне руку на талию, и втроём мы движемся к лифту.

После столовой мои отправляются в бассейн, куда мне по понятным причинам пока ещё ходить нежелательно. И я решаю прогуляться на свежем воздухе. В сосновом лесу всегда по-особенному торжественно, как будто в храме, поэтому я выхожу за территорию санатория и наслаждаюсь свежим, тёплым, густым запахом смолы. Под ногами тихо хрустит хвоя. Со всех сторон меня окружают красноватые стволы, и лишь кое-где мелькают бледные полосатые березки.

Я уже успокоилась в отношении мамы, решила вечерком набрать её, постараться помириться. А потом, когда вернёмся из санатория, мы вместе с Маратом и Алёнкой навестим её дома. Купим её любимых корзинок со взбитыми сливками и напросимся на чай. Уверена, когда она увидит, как замечательно ладят отец и дочь, её сердце растает. Поднимаю голову к небу, наслаждаясь густыми белыми облаками. У нас всё обязательно получится. Мы справимся.

— Я вначале забить на тебя хотел! — звучит за спиной.

Вздрагиваю. Снова пребывая в своей эйфории, я забыла, что где-то здесь бродит Родион. Он же с нами поехал. Он же здесь ради нас.

Непроизвольно прикрываю рукой живот. Мало ли что этому обиженному влюбленному придёт в голову. Я ему благодарна за наши совместные минуты, но кто виноват, что я всю жизнь люблю другого?

Родион выглядит плохо. Весь какой-то помятый, как будто с похмелья. И разит от него за километр.

— Ещё эта твоя подружка придурочная со своей змеей. Мне снимок делали, думал, она мне рёбра поломала или кровоизлияние какое устроила. Я, так и быть, заявление писать не стал. Но ты с ней не общайся, она явно больная.

Не хочу на него смотреть. Мне тепреь любой мужчина кажется чем-то чужим и враждебным.

— Я не слышала, как ты подошёл. Мне идти надо, меня Алёна ждёт.

— Даже маме своей позвонил, посоветоваться. Она у меня женщина грамотная. А ты ей нравилась, она о музыкальной невестке мечтала, хотя и о рукастой тоже, думала, ты нам на даче помогать будешь. Ну ради меня стараться станешь. Она собиралась научить тебя всему. Опыт передать, чтобы ты потом Алёнке и нашим двум детям, её внукам.

Двум?! Он что, серьёзно?! А Родион с меня глаз не сводит и продолжает:

— Помидоры подвязывать, картошку окучивать. И дочке свежий воздух только на пользу. — Он вытирает нос рукавом заношенной рубашки. — Мы же так подходили друг другу. А ты дурой оказалась.

Чуть не плачет. Ему обидно. Мне бы тоже было обидно. Да мне и было. Семь лет назад… И знаю я, что никакие слова Родиону сейчас не помогут. Время нужно и девушку другую. Которая будет так же, как и он, любить гамак и местную речку. А я на море хочу. Я в реке вообще практически никогда не купаюсь. Грязная она и мелкая. Не моё.

Сворачиваю обратно, на дорожку к санаторию. Боюсь за себя и за ребёнка внутри.

— Твой ко мне приходил, — гадко, с издёвкой смеётся, но меж тем очень грустно. Зубы давно не чистил, не мылся сто лет, плохо ему, страдает. — Даже вещи мне собрал, цыган проклятый. Говорит, к Виолетте моей подойдёшь — я тебе пальцы переломаю, и карьере твоей конец. Ты бы с таким поаккуратнее. Поссоритесь — он и тебе угрожать начнёт. Бить!

Марат ходил в хижину к Родиону? Ничего себе! Вот это да.

А мне ничего не сказал.

— Родион, мне жаль, правда, но я его люблю. И дочь у нас. Прости, что так вышло. — Ускоряю шаг.

А он за мной.

— И я уехал. Думаю: да пошла ты к черту! Что, на хорошего, доброго мужика не найдётся женщин? Да у нас каждая вторая свободная и посимпатичнее тебя. Наши женщины самые красивые в мире.

— Правильно. — Едва не спотыкаюсь об корень.

— А ты ещё и с приплодом. Зачем мне чужая дочка?

— Точно, незачем.

Родион не был таким. Боль его сделала жестоким. Так бывает. Очень надеюсь, что он ещё встретит своё.

— А потом ко мне козёл какой-то пришел. Ваней назвался. Ну я решил, что козёл, а он нет… Он отличный. Свой в доску.

Я останавливаюсь. В ужасе смотрю на кору ближайшей сосны, по которой стройной стайкой бегут муравьи. Не могу сделать ни шагу.

Иван?! Он сказал — Иван?! Тот самый Иван, что разрушил нашу с Маратом жизнь?

— Видео мне показал, которое во всех ваших школьных чатах мусолят. Ты там замуж за Султанова отказываешься. Издеваешься.

Смеётся.

— И я подумал: так есть ведь шанс!

Иван нашёл Родиона? Я думала, он исчез из нашей жизни. Марат же выкинул его. Или нет? Неужели он снова вернулся? Ну почему эти люди постоянно всё портят? Отчего не оставят нас в покое? Ну пусть бы жили своей жизнью. Теперь плакать хочется мне.

— Нет, Родион, нет шанса. Ни у кого нет.

А Родион по карманам себя бьёт.

— Так вот, этот Иван денег у меня попросил. Говорит, хочешь её вернуть, я тебе способ дам.

— Какой ещё способ?

Надо идти, но не могу. Слушаю.

— Я ему заплатил, конечно. Долларами.

— Господи, Родион, ты что? Этот Иван, он обманщик. Он ради денег на всё пойдёт. Он способен на страшное. Откуда он вообще узнал про тебя?

— Мужик ушлый. Всё знает и умеет, опрос провёл, с кем ты встречалась. Доллары получил и мне глаза открыл.

Родион находит телефон и, перелистав снимки кустов малины, домашней розы и огурцов, выложенных в ряд, находит мою фотографию.

Теперь на меня нападает не только ступор, такой, что я идти не могу, а ещё и дикий ужас.

Это старое фото. На нём я вышла из душа в одних трусиках. Прикрыться не успела. Видно моё возмущение и голую грудь.

— Удали сейчас же! Дай сюда. Ты же говорил, что это шутка и ты всё удалишь!

— Нет, — смеётся. — Во-первых, я эту фотографию очень люблю, ночами разглядываю, глажу, любуюсь, а во-вторых, я её Марату покажу. А он мужик психованный, он тебя снова бросит, вот увидишь. Откуда ему знать, когда это фото было сделано?!

Закрыв глаза, припадаю к сосне. Я никогда не хотела фотографироваться обнажённой. И просила удалить этот снимок. Думала, он так и сделал.

— И вот за это ты заплатил долларами? За фотографию, которая у тебя самого и была?

— Иван умный мужик, — повторяется Родион, ему бы антидепрессанты попить, что-то он сам не свой. — Мой новый знакомый подкинул мне идею. У тебя же, говорит, было с ней, и не раз. Вы же долго встречались. Есть у тебя компромат? Переписка интимная, снимки какие. Ты, говорит, бешеному директору покажи. Ему этого хватит, он сам всё уничтожит, а тёлка опять тебе достанется. Ибо Султанов псих. Характер у него взрывной. Он сам додумает и ей не простит. Это уже было. Вопрос времени. Люди не меняются.

— Всё, Родион, достаточно. Мне холодно. Я пошла обратно в номер. Если б знала, что ты такой придурок, я бы в жизни с тобой не связалась.

Иду вперёд, а саму аж трясёт в лихорадке. Скорей бы добраться до корпуса. Там Ира, Валентины, ещё кто-нибудь.

— Это я придурок? Она мне изменила, а я придурок.

— Я тебе не изменяла, Родион, я тебя десять раз бросала. Предупреждала. Никто не спорит, что это обидно и вышло некрасиво, но так бывает. Ты видел его. Ты сам его испугался. Ты подсознательно понимал, что так будет.

Я загребаю пыль босоножками, а настройщик хватает меня, пытаясь обнять.

Теперь наши отношения кажутся чем-то нереальным. Мы вроде бы проводили время вместе: гуляли, отдыхали, ходили в кино. Он познакомил меня с родителями, он хорошо относился к Алёне. Но никогда он не казался мне неадекватным. Безответная любовь — это страшное чувство, это горе, которое сложно вырвать из сердца. Мне ли не знать.

— Я думал, ты меня любишь.

— Я хоть раз говорила тебе о любви, Родион? — Пытаюсь высвободиться, поворачиваюсь и, всмотревшись в его лицо, понимаю: встретиться с ним глазами — всё равно что заглянуть в тёмную канаву. Столько злости, обиды и ненависти. Я его понимаю. Но надо иногда уметь уступать.

Он злится. Я убираю его руки, но он продолжает цепляться. Был такой скромный, а теперь просто навязчивый.

— Отпусти это. Забудь.

— Как думаешь, что будет, если я покажу это твоё фото начальнику органа управления образования? Или, допустим, сделаю от твоего имени страничку в социальной сети и там будет вот такое откровенное фото? Пойди потом разберись, что это фейк. Люди решат, что ты не должна работать в школе и уж тем более учить детей.

Ну почему он никак не успокоится?

Мне плохо. Идти не могу, к очередной сосне припадаю. Сколько ещё подлых мыслей в его голове?

— Это тебя тоже Иван научил?

Страшно. Противно. Отвратительно. А если он это сделает? У меня подруга была, она в универе парню отказала, так он её телефон на всех сайтах знакомств разместил и приписку сделал, что она всем даёт бесплатно. Это был кошмар: кто ей только не звонил и не писал сообщения. Из-за несчастной любви мужчины способны на многое. Даже на то, чего женщины и представить не могли раньше, общаясь с ними.

— Ты мне очень нравилась и нравишься, Виолетта. Ну за что меня винить? Мне больно, понимаешь? Я уснуть не могу, пока бутылку водки не выпью. Бухой пишу тебе песни.

Как же я хочу, чтобы это поскорее закончилось.

— А ты с мамой посоветуйся, может, ей не понравится, что ты пить взялся? С таким похмельем как грядки-то копать? Не очень-то приятно рыхлить, когда тошнит.

Он делает рывок, ставит руку возле моей головы, приближается. Дышит мне в лицо. У беременных очень острое обоняние, и, если он продолжит в том же духе, я просто продемонстрирую ему содержимое своего желудка.

— А ты маму мою не тронь! Она тебе ничего плохого не сделала.

Верно, но я просто устала.

Бассейн, в который пошли Алёна с Маратом, находится в соседнем корпусе. Для того чтобы посетить его, нужно выйти из здания, пройтись по извилистой дорожке и подняться на крыльцо. Это совсем рядом.

И то ли Родион от безответной любви оглох, то ли я своих за тысячи шагов чувствую, но, пока он нудит мне в лицо свою новую иванофилософию, смешанную с перегаром, мне кажется, что за спиной трещат ветки и поступью дикого зверя к нам приближается тот, кого я никогда не променяю даже на возможность работать в школе. Пусть Родион показывает фотографии кому хочет. Мне всё равно, лишь бы Марат сделал правильный выбор.

Вот такая я, оказывается, глупая.

— Ты что, плохо слова понимаешь, настройщик? Сколько мне шансов тебе давать на выживание?

Родион взлетает над землей, а потом так же легко приземляется на задницу. В муравейник.

— Ты, цыган, погоди меня бить! — Отползает и роется в телефоне. — Сюда смотри.

У мня сил нет спорить, и я не хочу кричать, я боюсь потерять нашего ребёнка. И, честно говоря, хочу увидеть реакцию Марата. Это станет самым главным переломным моментом. Сможет ли он доверять мне? Смогу ли я спокойно жить рядом с ним?

— Это что за размазанная херня плохого качества? — прищуривается Султанов и отбирает у Родиона мобильный.

В венах словно кислота пульсирует.

— Моё фото, Марат. — Мне важно знать, как он себя поведёт, мне это нужно, словно калька семилетней давности. — Я встречалась с ним, и Родион без моего согласия сделал моё фото в обнажённом виде. Я просила удалить, но он обманным путём его сохранил. Иван пришёл к нему и за деньги посоветовал показать тебе. В очередной раз на нас заработал.

— Ну как, нравится? — страшно смеётся настройщик

Пауза. Тишина. Сердце аж выскакивает из груди. Алёнка прижимается ко мне, шёпотом спрашивая, почему дядя Родион валяется на земле.

— Очень нравится, — хрипит Султанов, быстро кладёт мобильный на плоский камень и давит на него ногой, тот трещит и раскалывается на части.

Родион что-то кричит, но я не слышу, жму к себе дочку. Глажу её по голове. Из глаз текут слёзы, но это от радости. Всё будет хорошо. Султанов смог победить своих демонов.

Марат, подхватив моего бывшего, за шкирку, как котенка, куда-то его тащит. И плевать ему на фотографию моих сисек. Для него сейчас главное — спасти нас. Убрать опасность подальше от его детей.

— Я тебя предупреждал, что пальцы поломаю? Ты чё опять припёрся?! Здоровья много?

— Я думал, ты психанешь! Орать будешь! Бросишь её! Там ведь голая она! Я видел её голой!

Султанов борется с собой. Старается, скрипя зубами. Понимает, что важно не пустить на волю ревность и не стать идиотом. Он прошёл отличную школу жизни, просуществовав без нас целых семь лет.

— Поздравляю! — громко вздохнув и щёлкая костяшками пальцев. — Ну будь ты мужиком, Родион, ну бросила она тебя, так наберись сил и уйди!

— Марат, не надо ему ничего ломать! — это уже я. — Я тебя очень-очень прошу. Ты видишь, он сам не свой. Он в состоянии аффекта. Он больше так не будет. — Немного успокоившись, понимаю, что Султанов не планирует разрушать наши отношения, более того, весь его психоз направлен только на Родиона.

Но я не хочу, чтобы Марат его покалечил. Родион просто запутался. Он ещё встретит свою любовь, да и нам проблемы с полицией не нужны.

— Только ради моей женщины. — Отшвыривает от себя настройщика. — Потому что она просит! Соберись, помойся и продолжай жить дальше. Никто не виноват, что мы с ней любим друг друга. И что она не любит тебя. И никакие фотографии тебе не помогут. Я её ни за что не оставлю. И дружку своему новому передай, что я поумнел с годами. Пусть даже не пытается.

Не знаю, куда исчезает мой бывший, может быть, уходит прямо на вокзал, мне всё равно. Потому что мы с Алёной подбегаем к папе и обнимаем его с двух сторон. Он целует меня в щёку, затем наклоняется к дочери и целует её, после снова жмёт нас обеих к себе.

В субботу снова гуляем на улице, нам осталась всего неделя в санатории, и мы изо всех сил стараемся пропитаться кислородом.

Султанов качает меня на качелях, а чуть вдалеке, на детской площадке, играет Алёна.

— Надеюсь, это первые и последние твои голые сиськи, которые я видел в телефоне чужого мужика.

— А-а-а-а! — начинаю смеяться, никак не могу насмотреться на него. Особенно сейчас, когда я вижу, что он ревнует. — Я так и знала! Я так и думала, что ты, Марат, не сможешь сдержаться! Сколько дней прошло, а ты всё молчишь. Я прям даже боялась, что ты больше не ты!

Это такое счастье, что мы, несмотря на все трудности и сложности, всё равно вместе. Игриво кусаю губу, поглядывая на него искоса. Он держит цепь качели, и, по-волчьи щурясь, упорно пялится вдаль. Качели со скрипом поднимаются и опускаются, а я улыбаюсь. Марат суров, как и подобает оскорбленному любовнику, но великодушен, потому что с ума по мне сходит.

— Ты не представляешь, чего мне стоило сдержаться, когда я увидел твои… Горячо любимые мной… — Вдох-выдох. — На его телефоне… У меня аж пар из ушей повалил, и всё происходящее окрасилось в малиновый цвет. Я всерьёз планировал свернуть ему шею, но потом подумал, что этим только всё испорчу, и стал сжимать зубы, прям-таки крошить эмаль. Внутри меня застыл крик, Виолетта, полный тоски и бессильной ярости, и он кнутом хлестал меня по душе. — Сдавливает Марат цепочку с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

— Ой, не могу с тебя! — Жестом прошу остановить и слезаю с качелей, затем кидаюсь к нему на шею. — Иди сюда, мой Отелло.

Марат горестно пыхтит нечто невразумительное, но обнимает меня, и я, встав на носочки, тянусь к его губам.

Мы тут же сливаемся в страстном поцелуе. Его язык ныряет в мой рот и начинает бесстыже исследовать. Он немедля опускает руку и сжимает мою ягодицу.

— Тише ты, нельзя. Люди смотрят.

— Я ребятам из своей качалки позвонил. Они присмотрят за Иваном. Говорят, если он снова к нам полезет — побьют его. Родион, думаю, уймётся. Он понял, что шансов нет. А вот Иван…

— Прямо-таки побьют? — продолжаю его целовать, стараясь при этом разговаривать.

Или, наоборот, пытаясь ласкаться, болтаю как глупая девчонка. Все эти разборки с Родионом, Иваном и страхи, связанные с ними, куда-то улетучиваются. Я уже и забыла, как испугалась, когда увидела настройщика. Все мои мысли направлены на моего личного шефа. Я влюблена как сумасшедшая.

— Пошли в беседку, Валя присмотрит за Алёной, — словно обезумевший, хрипит Султанов.

— Ты что? В какую беседку?! А если нас увидят? — пугаюсь, а сама тут же возбуждаюсь, услышав его предложение.

О да! Я хочу с ним в беседку. И вообще куда угодно, куда он позовёт. Интересно, так хотеть своего мужчину во время беременности — это нормально? Он же почти не прикасался ко мне, а я горю во всех местах, и голова кружится как у пьяной. И, когда он, покусывая, тянет губами мои губы, мне становится наплевать, увидят ли нас в беседке. Ну увидят и увидят… подумаешь.

Он тянет меня за руку в чащу леса.

— Ты же обещал беседку… — Спотыкаясь, практически бегу за ним.

Страсть делает меня безумной и неадекватной. Погода отличная, не холодно и не жарко, солнце пробивается сквозь кроны деревьев, и над головой поют птицы. Пару минут мы петляем между стволами, и в какой-то момент Султанов толкает меня к широкому дубу… И просто задирает подол сарафана, заставляя обнять его одной ногой. Прижимаемся друг к другу бёдрами. Продолжаем целоваться, он стискивает мою грудь, торопливо пробирается ладонью в лиф, нащупывая сосок. Какое-то время играет с ним, дразня и заводя ещё сильнее. И, ощущая его твердость, я аж отираюсь, изнывая от желания. И он не растягивает. Мой брутальный шеф, мой любимый мужчина, отец моих детей, в считаные мгновения расправляется с моими трусиками и берёт меня у ствола дерева.

И если раньше мне казалось, что подобные вещи — это дико неудобно, то теперь все мои чувства сконцентрированы только на том, как он проникает внутрь, как мощно давит и напористо нанизывает. Это медовое трение в данный момент заменяет мне весь смысл жизни. И я схожу с ума от сверхъестественно сладких ощущений.

— Выходи за меня замуж, иначе не дам кончить! — шантажирует меня Султанов, и вроде бы надо возмутиться, но это тоже заводит.

Сейчас он держит меня на весу и командует мной. В животе бабочки, в глазах мошки, в груди эйфория, между ног пожар.

— Я ношу твоё кольцо, прекрати угрожать. Я и так твоя жена, какая разница? К тому же я уже, — сладко смеюсь, успокаивая дыхание, а он продолжает врываться. — Поздновато ты с угрозами, шеф.

— Нет, Виолетта! — Удар, хрип, ещё удар, я вроде бы пришла к финишу, но всё равно хочу присосаться к его смуглой коже на шее и не отпускать, пока она не посинеет от моей страсти. — Мы поженимся. Ты возьмёшь мою фамилию.

— Вроде бы можно поменять фамУлию… фамилию, — путаю буквы и слова и аж подёргиваюсь от наслаждения, цепляюсь за его плечи, дышу, как рыбка, выброшенная большой волной на берег. Со мной что-то случилось, я теперь получаю бесконечно зацикленное удовольствие, меня заклинило от оргазма.

— Детям и мне просто нужно взять твою фамилию. Кому нужны эти предрассудки? Это же бюрАкрУтия, то есть бюрократия…

— Не дури, моя любимая, потрясающая, неземная хоровичка, — забавно рычит, вызывая у меня улыбку, затем снова стоны и закатывание глаз. — Ты выйдешь за меня по-нормальному! — бормочет Марат в ухо, обжигая горячим дыханием. — Мы обязательно поженимся. Официально станем мужем и женой. Алёна будет ходить с корзинкой, разбрасывать цветы и танцевать с отцом. У нас будут гости. На тебе будет длинное белое платье, на мне чёрный костюм. Мы обменяемся кольцами под марш Мендельсона. И всё это произойдёт в ЗАГСе!

Перепугавшись, одёргиваю подол сарафана, бросаю Марата и бегу к тропинке, которая ведёт к санаторию. И дело не в переживаниях, что нас с Султановым заметят за интимом. Просто слово ЗАГС действует на меня почти как слово пожар. Спасите! Помогите! Я до смерти боюсь отдела записи актов гражданского состояния. Пытаюсь включить мозг и убедить себя. Это же просто контора, где фиксируют этапы жизни человека от рождения до смерти, а не тонущая подводная лодка! Не корабль во время шторма. Меня там не покалечат и не убьют. Проблема в моей голове! Но я не могу…

— Счастье моё, стой! — с любовью и нежностью в голосе смеётся Султанов и, судя по брякающему звуку, на ходу застегивает брюки. — ЗАГС всего лишь здание. Мы должны через это переступить. Ты будешь самой красивой невестой в мире! Я буду всё время держать тебя за руку. Алёнке понравится. Это будет весело.

У меня страх, как будто за мной стадо крыс гонится. Он подкатывает к самому горлу. Душит мёртвой, безжалостной хваткой. Как я ненавижу себя за эту трусость! Ведь это было очень давно. Ну какая разница?! И он прав: это действительно просто здание. Но кожа под сарафаном аж зудит, в ушах звенит, мне нельзя бегать, но я несусь и вздрагиваю от каждой хрустнувшей под ногой ветки. Пытаюсь убежать от его предложения.

Султанов догоняет и ловит меня в объятия. Лес шелестит листьями. Какая-то крупная птица, хлопая крыльями, взмывает ввысь над нашими головами.

— Ладно, давай сделаем выездную регистрацию, Марат. Если тебе так нужен штамп в паспорт и некуда надеть костюм, то я пойду тебе навстречу. Только, ради бога, не тащи меня в ЗАГС.

Я ему доверяю, я не думаю, что он пытается сделать плохо для нас обоих. Прекрасно понимаю: иногда, чтобы вылечить рану, нужно сделать больно и, расковыряв её, почистить, но я не хочу в ЗАГС!

Хнычу как сверстница Алёнки, а Султанов гладит меня по спине, жмёт к себе сильно-сильно и целует в макушку. Ветер тихо раскачивает туда-сюда кроны деревьев.

— Если мы сделаем выездную регистрацию, родная, это будет означать, что мы всё ещё боимся ЗАГСа. Мы не дрожим от этого! У нас же не могут вставать волосы дыбом от какого-то здания?

— Да ты что? С чего бы вдруг мне бояться ЗАГСа? Вдруг там те же работники, что были тогда? Вдруг есть какой-то список несостоявшихся свадеб, и мы в нём на почётном первом месте? — ёрничаю я, а при этом тело ещё дышит, сердце бьётся по-прежнему, но это всё умрет, если я ступлю на порог самого жуткого учреждения в своей жизни.

— Терпеть не могу психологов, они меня раздражают ценником и болтовнёй, но любой из них скажет: чтобы избавиться от страха высоты, надо просто прыгнуть с парашютом. Ну или пройти по прозрачному мосту, под которым бездна.

— Легко сказать! — бурчу в его плечо.

— Мы так и будем бояться мнения старых знакомых и родственников, никогда не перестанем стыдиться того, что снова сошлись. А вот если мы снова пойдем в ЗАГС, счастье моё, мы докажем всему миру, что мы сильные и смелые. А самое главное, безумно любим друг друга. — Забалтывая, Марат чуть отлипает, целует мою шею и подбородок. — У тебя такая гладкая кожа. Она дышит чем-то весенним, источает неповторимый еле уловимый аромат цветов. Никак не могу понять, что это за запах. Я его много лет помнил. А сейчас, как наркоман, упиваюсь им. Пойдем со мной в ЗАГС, а?

Тяжело вздыхаю, а он водит носом. Целует. Снова водит. Ласкает кончиком языка, засасывает мочку ушка. Должно быть чересчур. Только что ведь была близость у ствола дерева, но я снова млею от чувственных джазовых гармоний внутри.

Так много мыслей и ощущений, что хочется шатающейся походкой добрести до края поляны, сесть на какую-нибудь корягу, привалиться плечом к поросшему мхом стволу высокой сосны. Позвать к себе Марата и долго сидеть между его ног, жадно раздувая ноздри, вдыхая смолистые запахи этого леса. Загадочного места, где в последнее время со мной происходит так много всего.

Ноги подкашиваются от любви, смешанной со страхом снова войти в то самое здание.

— Нет, Марат, я не могу.

— Чего ты боишься, скажи мне? Я весь твой. Мне никто не нужен. У нас есть Алёнка, у нас будет ещё один малыш.

Я будто пьяная от его слов. И отчего-то вспоминаю море. Практически чувствую, как морская вода нежно ласкает тело, а насыщенный солью ветерок освежает лицо. Нам обязательно надо всей семьей слетать на море.

— Мне страшно, что история повторится!

— Нет. Этого не будет. Если кто-то принесет в ЗАГС фотографии, любые, я не буду даже смотреть на них, просто выкину, и всё. Даже того фотографа, что к ЗАГСу прикреплен, с лестницы спущу, вдруг у него есть такое приложение, которое при помощи нейросетей удаляет с людей на снимках одежду, и он увидит тебя голой. Нет уж. Лучше уж фотки с телефона моей мамы, они кривые и часто вверх ногами, но зато сделаны с любовью, — тихо смеётся Султанов, продолжая меня убеждать, залаксивая, затискивая, убаюкивая моё внимание.

Не могу сдержаться и тоже хихикаю. Это так мило — всё то, что он говорит. А страх? Да он вроде как отпускает. Сердцебиение наконец успокаивается, дыхание выравнивается, и распирающая изнутри гордость словно бы уменьшается. Потому что самое страшное в ЗАГСЕ было что? Что меня Султанов в нём оставил. А теперь-то я уверена, что он этого не сделает.

Набравшись смелости, закрываю глаза и тихо произношу:

— Хорошо, Марат Русланович, я пойду. — И, прочистив пересохшее горло, добавляю чётче: — Пойду с тобой в ЗАГС.

Господи, неужто я сказала это вслух?

— Да! — громко восклицает Султанов и, смеясь, подхватывает меня на руки, отрывает от земли и кружит над поляной, пугая грибы и ёжиков.

Вертит и смеётся. А я рада, что мои слова делают его настолько счастливым.

Вот и настал тот самый день нашего бракосочетания. Я очень переживала, что не смогу помириться с матерью. Мы обидели друг друга, наговорили всякого и обе виноваты. Но мама есть мама, поэтому я сама ей позвонила и сообщила, что мы с Маратом женимся. Она в свою очередь поступила как настоящая родительница и, несмотря на ссору и ее страхи, спокойно приняла наше решение заключить брак официально. Скорей всего, она уже пережила этот момент, переосмыслив, ну и по-хорошему тревожилась, что мы вообще не станем с ней общаться. Но всё это глупости, я никогда бы не стала отдаляться от родной матери.

Моя будущая свекровь тоже здесь, в квартире, где мы с дочкой жили до переезда к Марату. Женская половина гостей ждёт жениха с друзьями и родственниками. Удивительно, но сын так хорошо подготовил мать к сегодняшнему событию, что ей вообще не до нас. Периодически она ловит Алёнку в объятия и от всего сердца жмёт к себе. Девочка не совсем привыкла к тому, что теперь у неё есть ещё одна бабушка, но старается. А уж когда мама Султанова узнала о ещё одном внуке, ей стало глубоко фиолетово, как и где мы распишемся. Сразу трудный характер куда-то подевался. И получилось как в мультфильме про почтальона Печкина: тот был вредный, потому что велосипеда не было, моей же свекрови явно не хватало внуков.

Вообще, очень необычно, что все кругом ведут себя тихо и особо не выступают по поводу нашего решения снова идти в ЗАГС. Судя по всему, опасаются за моё здоровье и делают вид, что мы идём туда в первый раз. Я переживаю, но отчего-то не так сильно, как представляла себе до этого. Ульяна, нежно улыбаясь, поправляет мой белоснежный наряд, мама с моей крестной и Валентиной хлопочут с закусками, а любительница героев Ирка ждёт не дождётся выкупа, чтобы как следует поиздеваться над моим женихом.

— Вот это тачки! — охает Ира, присвистнув и сползая с подоконника, на котором сидела, наблюдая за дорогой. — Теперь баба Катя из первой квартиры всему району расскажет, что ты, Травкина, выходишь замуж за олигарха. Расстарался твой личный шеф. Аж глаза слепит от блеска.

Смотрю на часы, Султанов приехал гораздо раньше назначенного времени. Чуть отдвигаю шторку, глядя вниз. Марат заметно переживает. Орёт на водителя, потирает ладони, то и дело поправляет лацканы свадебного пиджака. Это очень и очень мило, а машины и вправду шикарные. Мой жених настолько хорош в своём строгом чёрном классическом наряде с белой рубашкой и галстуком-бабочкой, что я непроизвольно засматриваюсь.

Вспоминаю, куда именно мы сейчас поедем, и по телу мелкими волнами бежит дрожь, но я держусь.

Всё будет хорошо. Всё обязательно будет как надо, тем более Ирка уже распахивает двери, и я слышу, что мужчины поднимаются по лестнице.

Прячусь в комнату, подслушивая. И страх сменяется смехом. Ну как можно бояться, когда Султанов на полном серьёзе выкупает у моих подружек две крышки от кастрюль, деревянные ложки, бубен и старую детскую балалайку? После того как инструменты оказываются в руках его друзей, Марат выбирает песню «Я люблю тебя до слёз» и исполняет её под аккомпанемент этого импровизированного оркестра. И действительно доводит нас всех до слёз, но только от смеха. Потому что поёт он, оказывается, просто ужасно. Дальше Ирина измывается над ним как может: просит его забить гвоздь одним ударом, отжаться от пола, поднять на руки свидетеля и попрыгать на одной ноге. 

Устав от всего этого, Султанов добирается до моей комнаты и выгоняет всех, скомандовав ждать внизу. Единственное, что он позволяет, так это попробовать закуски и выпить немного шампанского.

И наконец-то он видит меня. Свою невесту.

— Привет, любимая, пора стать моей женой. Какая же ты красивая!

И по всему видно, что он, глядя на меня, говорит правду и аж задыхается от восторга. У него горят глаза, а у меня всё трепещет внутри.

Он делает несколько шагов ко мне и, обняв за талию, целует в губы. Потом берёт мою руку и целует каждый пальчик. Снова находит губы, нежно трётся носом о мой нос и, закрыв глаза, шепчет, что я самая красивая в мире. Ему явно нравится то, как постарались надо мной визажист и парикмахер.

Неожиданно Султанов опускается передо мной на колени и, глядя мне в глаза, медленно поднимает подол свадебного платья, оголяя молочного цвета чулки и подвязки. С придыханием и голодом в глазах касается кожи бёдер.

Охаю, вспоминая, что гости внизу. Кто-то, устав ждать, даже давит на клаксон. Скорей всего, они уже украсили машины, но Марат никуда не торопится, ему наплевать, он почти с благоговением гладит голую кожу между чулками и трусиками. Кончиком языка касается белого кружева.

— Ты прекрасна, — шепчет он, прикусывая и полизывая.

Я оступаюсь, и отхожу к столику, где только что были тарелки, а он делает резкое движение рукой, сдирая с меня бельё.

А дальше меня перестают волновать и ЗАГС, и гости, и вообще вся церемония в целом, потому что его язык настойчиво прогуливается между моих складочек.

— Ты охренительно сексуальная, моя невеста.

Отодрав от стола, обезумевший Султанов швыряет меня на диван. Из прически валятся цветы, а он впивается ртом мне между бёдер. Да с такой силой, что я начинаю стонать в голос. Что там у нас сегодня? Официальная регистрация брака? Не помню такого! Мне уже глубоко фиолетово, ибо мой мужчина — моё всё, я от него схожу с ума. И он сейчас трахает меня языком, засасывая нежную кожу шершавыми влажными поцелуями и затягивая меня в водоворот оргазма.

И надо бы вспомнить, что нам обоим пора, что выкуп обычно заканчивается совсем иначе, но я, ни секунды не думая, переворачиваюсь, кидаюсь к нему и, путаясь в пышной юбке, тянусь к ширинке его свадебных брюк.

— Милая, милая, милая, стой! Я думал, на этом всё. Я просто хотел расслабить тебя, чтобы ты не боялась и не думала о плохом, — хохочет Марат, отбиваясь.

Но я его не слушаюсь, хватаясь за член. Ну потому что он потрясающе вкусный. Этот глубокий пряный привкус, от которого кружится голова, смуглый живот, виднеющийся в полурасстёгнутой рубашке. Его хриплые стоны. Его тёмные волосы на лобке. Его глаза, светящиеся страстью…

Султанов больше не смеётся и не спорит. Резко перегнувшись через меня, тянется к моей попке и бёдрам. Кружит там и теребит, ласкает и шлёпает, пока не доводит меня до самого края, но прыгнуть в очередной кайф не даёт. Резко опрокинув на спину, устроив для себя поудобнее, довольно свирепо разобравшись с юбкой, широко раздвигает ноги и входит внутрь.

О да! Именно о такой свадьбе я мечтала. Мой жених нежно, но в то же время настойчиво и ритмично берёт меня на диване, запутавшись в ткани моего белого подвенечного платья. А я обожаю его всем телом и фибрами души, пока гости скучают у машин с бантами, букетами и шариками на капоте.

— Как же мне хорошо с тобой, Виолетта! Скажи, ну почему с тобой так хорошо? Почему?

А я не знаю ответа. Я, цепляясь за его плечи, получаю острое удовольствие, которое всё длится и длится… Марат тоже не ждёт. Он с глубоким стоном изливается в меня и на меня, пачкая чулки и пояс. Хохоча, пытается вытереть всю эту прелесть. Но пятна остаются, и в ЗАГСе, говоря ему «да», я буду знать, что муж меня уже пометил и я принадлежу ему. Я вся его.

— После свадьбы не переодевайся, ты мне очень нравишься в этом белом облаке.

А я, взглянув в зеркало, в ужасе охаю. Щёки красные, прическа местами развалилась, лиф перекосился, чулки сползли.

На улице снова жмут на клаксон. И даже зовут нас по имени.

— Марат! — смеюсь я, даже не вспоминая о страхе перед ЗАГСом. Тут другое: каждый, кто на нас взглянет, поймёт, чем мы с ним занимались. — Какой позор!

Но это обалденно вкусный стыд и срам, и я не могу перестать ржать.

Марат раньше меня берёт себя в руки: застёгивает рубашку, быстро засовывает её в брюки, поправляет бабочку. И кидается приводить меня в порядок. Тычет в голову шпильками, засовывает обратно цветы, подтягивая лиф вверх, расправляет платье. Пытается пришпандорить чулки.

— А трусики? — я глупо хихикаю, потому что, кажется, Марат порвал их, и они теперь с меня сползают.

Но кто-то уже тарабанит в дверь и кричит через неё:

— Эй, влюблённые, мы в ЗАГС опоздаем!

Это Ира. Я узнаю её голос. Малиновые щеки становятся ещё краснее. Султанов снова меня осматривает. И, крутанув вокруг оси, решает, что я выгляжу нормально. Тянет за руку к выходу. Вспоминаю, что забыла букет. Подобрав подол, возвращаюсь и хватаю цветы. Затем снова к нему.

Хихикнув, принимаю руку, которую он держит протянутой.

Открываем дверь.

Ира смотрит на нас, закатывает глаза. Её пунцово-розовое платье с бутоньеркой на груди совсем как мои щеки после любви с женихом.

— Сразу видно, чем вы двое тут занимались, — закатывает она глаза. — Не могли до ночи дотерпеть, извращенцы? Твой папа, господин шеф, уже очень хочет кушать, а мама затискала внучку, только и делает, что фотографируется с ней, звонит всем своим подружкам по мобильному, причём, как я поняла, трезвонит она на всё постсоветское пространство. Балаболит, рассказывая, как сильно её Алёнка на неё похожа. А твоя мама, — это уже мне, — плачет.

— Плачет? — пугаюсь.

— Да, она ревёт от счастья. Доктор с Ульяной рассказали ей, что ты беременна. Она так благодарила красавца Ткаченко, будто он сам тебе этого ребёнка и сделал.

Марат рычит, стаскивая меня за руку с лестницы.

— Терпеть не могу этого доктора Ткаченко. Все от него в восторге. Бабы млеют аж. Прям как увидят, так в обморок падают.

Ну как над ним не смеяться? Я всё ещё разомлевшая и влюблённая после страсти, его ревность больше не кажется чем-то дурным, она милая, и я от неё восторге.

— Вообще-то, он нас обоих вылечил и помог нам, Марат.

— Всё равно он козёл в белом халате! — бурчит Султанов.

— Тише, тише, тигр! — ржёт Ирка. — Млеем мы, потому что он классный. В этом виноваты мама, папа и природа. Но ты за свою красотку не бойся, у него беременная уже есть — Ульяна Сергеевна. — И добавляет шёпотом, как будто они с улицы могут нас услышать: — Кстати, у них мальчик.

— Ух ты! Мальчик? Доктор наверняка на седьмом небе! — Я безумно счастлива за Ульяну, но в этот момент мы вываливаемся из подъезда.

И вроде бы возвращаются мысли о ЗАГСе, но, оглядевшись по сторонам, я вижу только улыбающиеся лица. Не стоит переживать. Ведь это родные мне люди. Так и должно быть. И неважно, где я выйду замуж за Султанова: под аркой у дерева, на яхте в море или в том самом здании, которого я до смерти боялась все эти годы. Главное, что все те, кто сегодня пришел сюда желают мне только счастья.

— Доченька, — кидается ко мне мама, обнимая. — Это правда? Прости меня, я не должна была столь резко с тобой говорить. Ещё один внук. Внук! А вдруг мальчик? Это же счастье!

— Да мама, ещё один.

Мы чмокаем друг друга в щеки, и Марат плавно уводит меня в сторону, целует, усаживая в машину.

А потом он просто вообще не отпускает мою руку. Уже в ЗАГСе просит пропустить ту часть, где жених и невеста должны разойтись по разным комнатам.

И хотя девчонки бурчат, что это не по правилам, всё равно все смеются и выглядят довольными, как будто и не было той — нашей первой — свадьбы.

Да и кому она нужна в самом деле? Когда меня всё время пробивает на смех, учитывая, что Марат периодически напоминает об отсутствии на мне трусиков.

Когда Султанов вводит меня в зал для торжеств, звучит тот самый Мендельсон. Я столько лет боялась, а в итоге это просто зал, под ногами не что иное, как красная дорожка, и звучит всего лишь музыка. Женщина с высокой прической начинает церемонию. А я смотрю на Алёнку, которая держит за руки сразу двух бабушек и слушает, широко открыв рот. Улыбнувшись, вспоминаю, как она подбежала ко мне, когда мы сюда приехали, и сказала, что теперь у неё будет в два раза больше подарков на Новый год.

Нас объявляют мужем и женой, Султанов надевает мне кольцо отчего-то жутко дрожащими руками и так целует при всех, будто я умираю и нуждаюсь в искусственном дыхании.

В зале для торжеств он залпом пьёт бокал шампанского и запихивает в рот сразу три конфеты. Когда гости по очереди говорят поздравления, не слушает и, прижавшись лбом к моему лбу, довольно мило благодарит за то, что я не сбежала из ЗАГСа. Не исключено, что кто-то боялся больше моего.

А я смотрю на него, и даже не верится… Я всё-таки вышла за своего Годзиллу замуж.

Чуть больше чем три года спустя.

— Быстрее, прошу вас, дамочки, скорее! — Буквально ныряет на заднее сиденье Иришка.

Расплывшись в красивой и нежной улыбке, Ульяна заводит мотор и трогается с места. Я так рада, что она счастлива и прекрасно выглядит, а ведь ее история с доктором Ткаченко ничуть не легче, чем наша с шефом.

Обернувшись, с любопытством рассматриваю Иришку, которая улеглась и никак не может отдышаться от быстрого бега. А Ульяна тем временем, включив радио и поискав нужную станцию, покидает парковку здания дошкольного учреждения.

— Как же классно, что мы вместе забеременели, практически одновременно рожали, а теперь водим детей в один детский сад, — комментирую я Иркин ловкий трюк с нырянием в длину, основананный на элементах техник кроля, брасса, стиля дельфин и плавания на боку одновременно. Смех да и только.

— Очень круто, только ваши дети нормально ходят в садик, а я своего каждый раз как в последний путь провожаю.

— Просто он очень любит маму, — старается сгладить ситуацию Ульяна.

— Ну вот почему сын героя такой плакса? — Опускает Ирка ноги на пол и садится ровно, выражая недовольство и пристёгивая ремень безопасности.

— Он ещё перерастёт, я уверена. Такое бывает, — стараюсь, так же как и Ульяна, поддержать подругу.

— Твоя Маруся совсем не такая, она боевая девчонка! Смелая, веселая, активная! А этот нюня и страдалец. Я его очень-очень люблю, больше жизни, но, как заведет свою сирену, хоть в петлю лезь, — снова бухтит Иришка, расстроенно глядя в окно. — Представляете, я уже телефон отключила, чтобы воспитательница не позвонила мне и не попросила забрать Матвея обратно.

— Так у Маруси папа кто? Гигантский монстр-мутант, огромный доисторический ящер-самец, проснувшийся из анабиоза после испытаний водородной бомбы. А у Матвея — командир воздушного судна. А это, знаешь ли, совсем другой случай. Это не Годзилла какой-нибудь, это выдержка и холодный рассудок, умение быстро принимать взвешенные решения, аналитический склад ума, перфекционизм опять же. Может быть, твоему Матвею этот наш садик кажется недостаточно совершенным.

Наша завуч закатывается со смеху, ей как будто смешинка в рот попала. И я веселюсь. Хорошо, что, как только Ульяна вышла из декрета, мой муж тут же вернул ей её должность. Работать с ней одно удовольствие.

— Девочки, прекратите, мы сейчас врежемся! Знаете, наш Фёдор Константинович вообще не проявляет эмоций. Я иногда и рада бы, чтобы он поплакал, а то настолько серьёзный парень, что так и хочется уже сейчас надеть на него строгий костюм.

— Ну это понятно, он же сын доктора. Наследник заведующего отделением. Вы его сразу в медицинский отправляйте, минуя школу, — стебётся Ирка.

Веселимся, надрывая животы, но в какой-то момент Ульяна мрачнеет, затихая, словно думая о чём-то своем. Чуть погодя откровенно признаётся:

— Мы очень хотим ещё одного малыша, вообще не предохраняемся — и никак. Даже задержки ни разу не было.

— Ничего, Ульяш. — Тянусь к подруге, кладу руку на её ладонь на руле. Не мешаю движению, всего на секунду касаюсь, в знак поддержки.

— У вас обязательно получится, — вторит мне Ира с заднего сиденья.

А мне так стыдно, но я давно хотела признаться.

— Девочки, Ульян, Ир, мне так неловко. Особенно, учитывая, что у вас с Костей пока не получается второй малыш… В общем, — истерично кусаю губу, — я опять беременна.

— Да ты что?! От Султанова? Точно от мужа? Ты уверена? Ни фига себе! — острит Ирка.

С некоторых пор та старая история, где мой муж заподозрил меня в связи со своим другом, превратилась в своего рода анекдот. И все теперь только и делают, что прикалываются на эту тему. Даже я сама.

— Ну да. Я сама не знаю, как это вышло.

— У вас с Султановым это обычное дело, — глумятся надо мной подружки.

— Ну я правда не знаю, оно как-то само. Мы не виноваты.

Картинки за окнами машины мелькают всё быстрее, мы отвлекаемся, активно болтаем, и нами овладевает всеобщее веселье. Ира рассказывает про то, как продвигается ремонт в её «Голосе», а мы с Ульяной обсуждаем нового учителя по классу баяна в нашей школе. Но на светофоре Иришка нас перебивает, заставляя взглянуть вправо:

— Смотрите! Да не туда! Вон туда! Видите мужика в сером внедорожнике? Да так явно-то не пяльтесь. Как бы ненароком!

— Ну и? — заинтересовываюсь я. — Симпатичный, машина крутая. Очередной герой? На моряка-подводника не похож.

— Очень смешно, — обижается Ира, но продолжает рассказывать: — Это Андриевский Елисей Игнатьевич — президент авиакомпании, на которую Беляев работает. Так вот. У него такая история личная необычная. Просто огонь. Она офигеть какая непростая!

— Неужели чуднее, чем ваша с пилотом?

И снова коллективный смех. Добрый, чистый, дружеский. Мы с девчонками любим друг друга, иногда шалим, подшучивая, но совсем не обидно.

— Интересный мужчина, — скоренько смотрит на рядом стоящую машину Ульяна, затем возвращается к дороге.

— Да! Очень крутой. Так вот, на одном из корпоративов я познакомилась с его женой. Возможно, ещё женой, а может, уже и нет. Там сложно всё было. Так вот, представьте, она великолепная, шикарная блондинка, молодая и вся такая конфетка, таких только в журнале печатать, а он…

— Что он? — переспрашиваю.

— Изменил ей с женщиной на десять лет старше себя!

— Да ну, — не верит Ульяна, нахмурившись.

— Точно вам говорю. Его жену зовут Снежана. Она такая и есть — белая как снег. Человек тонкой душевной организации, ранимая и чувствительная личность. И тут такое!

— Да какое, блин?! — злюсь я.

— Она случайно увидела, как он в шикарном ювелирном покупает чудесное украшение. Заметила через окно, жутко обрадовалась. Естественно решила, что это для неё. А потом…

— Что потом?! Ну не тяни. Ты самый отвратительный рассказчик в мире, Ирка.

— Это потому, что я умею держать интригу. В общем, дальше она обнаружила это самое украшение на шее жены его друга, которая работает в той же авиакомпании. Но это не всё. Расстроившись, она потеряла их первенца. 

— О господи! — охает Ульяна.

— Кошмар какой!

— Вот так, девочки. Снежана устала быть одна, уж слишком много работал Елисей, забывая про их годовщины и общие праздники, а ещё хотел, чтобы Снежана снова забеременела и рожала без остановки, ну как ты от своего Султанова.

Закатываю глаза, проглатывая остроту. Ульяна смеётся над нами обеими.

— А Снежана не хотела рожать, она ему не верила и развод потребовала. Вот и дал этот Елисей время их семье до тридцать первого декабря. Мол, если хочешь, то пусть у нас с тобой будет развод под Новый год. Интересно, развелись они в итоге или нет?

Конец!