В то время, когда в Китае, в Срединном царстве правила Сунская династия и Сын Неба, божественный Тай-цзун, более или менее благодетельно распоряжался в его столице, городе Кайфыне, пятидесятилетнему мандарину Гао-даю удалось построить компас времени, с помощью которого он — из чистого любопытства и любознательности — переместился на тысячу лет вперед. Меньшие по размеру «машинки времени», что-то вроде гильз для пневмопочты, дали ему возможность писать «Письма в древний Китай» и отсылать описания своих приключений единственному человеку, посвященному в это путешествие во времени, своему другу и коллеге мандарину Цзи-гу.

Гао-дай, осуществив молниеносное, а точнее сказать: вневременное путешествие и попав, как и следовало ожидать, в совершенно чужой, сумбурный мир, полагал, что прибыл в настолько изменившийся Кайфын, что его невозможно узнать. Лишь некоторое время спустя ему стало понятно, что он не учел неизвестное ему явление — двойное вращение Земли и оказался в отдаленном не только временем, но и пространством городе Минхэне.[1]

Гао-дай прожил в этом Минхэне почти год, пытаясь понять нравы и традиции его жителей (в том числе и дурные). Свое проживание там он оплачивал за счет продажи взятых с собой серебряных лянов (слитков серебра, использовавшихся в Древнем Китае в качестве денег): антиквар заплатил большую сумму за эти древние китайские деньги, выглядевшие, на удивление, совершенно как новые.

Гао-дай изучил язык жителей Минхэня — «большеносых», познакомился с их образом жизни — для него не всегда понятным и приятным — и вернулся в свое, как он это называл, «родное время». Письма, которые он писал и посредством почтового камня посылал своему другу Цзи-гу, сохранились, несколько лет назад были переведены и опубликованы. Тогда никто еще не подозревал, что через пятнадцать лет Гао-дай будет вынужден — причину он называет на первой же странице своего послания — провести еще один год в мире большеносых при совсем иных обстоятельствах, чем в первый раз. Вскоре он, обремененный уже другими заботами, с изумлением понял, насколько изменился за прошедшее время и этот мир.

Таковы, в общем и целом, пояснения, которые издатель посчитал необходимыми для этой книги.

Эти заметки — в сущности письма к тебе, мой дорогой друг Цзи-гу. Я надеюсь, что Небо дарует мне милость, и я когда-нибудь смогу вернуться в родное время. Тогда я, мой любезный друг, передам эти листки — еще не знаю, сколько их будет — тебе прямо в руки, и если тебе позволит время, и если перед твоими глазами не предстанет что-либо более достойное, ты, возможно, не ради своего удовольствия, а чтобы порадовать меня, прочитаешь их и именно из этих писем поймешь, на что я, твой друг, наткнулся во время второго путешествия в далекое будущее. Я умышленно говорю: «наткнулся», а не «что я пережил», потому что, о мой милый Цзи-гу, под совершенно другой, несчастливой звездой, проходит это мое второе путешествие во времени, которое я в отличие от первого, случившегося пятнадцать лет назад, предпринял не по доброй воле!

Тогда мы простились с тобой со спокойной душой. Ты был единственным человеком, знавшим о моих авантюрных намерениях. Используя почтовый камень, я мог передавать тебе свои письма. Где теперь этот почтовый камень? Где ты? И где я, по-твоему? Где теперь моя милая, конечно уже постаревшая и раздобревшая, но все еще ослепительно прекрасная Сяо-сяо? Я не имею права думать о ней. Сейчас у меня нет возможности посылать тебе письма через почтовый камень, но несмотря ни на что, я надеюсь, что ты жив и что я смогу вернуться домой в не столь отдаленном будущем. Тогда ты, как уже говорилось, получишь эти листки из рук в руки, и, возможно, Великое Небо позволит нам вновь сесть рядом друг с другом в тени Абрикосового холма, и наши косы будет развевать легкий ветерок. Ты будешь читать эти строчки, время от времени задавать мне вопросы, а прекрасная Сяо-сяо будет ласкать мои ноги. Здесь же, как ты можешь догадаться, мне придется обрезать мою косу. Хотя косы тут тоже носят (преимущественно молодые люди), но они такие неряшливые и растрепанные, что нас с тобой при виде их охватил бы ужас. Кто бы мог подумать о таком повороте вещей? Я имею в виду не косы большеносых, я имею в виду коварство канцлера Ля Ду-цзи, когда он внезапно превратился в моего врага (притом, что он двоюродный брат моей третьей жены) и посредством известных тебе неслыханных интриг так настроил против меня Невыразимо Высокого, чье имя назвать в письме я не имею права, что меня объявили вне закона, отстранили от всех должностей, а мое имущество конфисковали. Но и этого мало: спустя несколько дней, когда я отправился далеко на запад, чтобы найти спасение у брата моей второй жены, один из немногих оставшихся мне верными слуг доставил мне известие, что тот самый деверь по имени Ши-мяо, ты его не знаешь (чтоб его лихорадка унесла!), переметнулся в стан моих врагов. Меня тут же окружили ищейки, потому что Ля Ду-цзи добился у Невыразимо Высокого смертного приговора для меня. Мне оставалось только исчезнуть, ускользнув сюда, в будущее, с помощью компаса времени. Последнее, что я увидел в своем родном времени, это глупые физиономии стражников, взирающих с разинутыми ртами, как я исчезаю в воздухе.

И вот я здесь — без серебряных лянов, которые смог бы продать. Едва ли можно представить себе более неприятное положение вещей, хотя я здесь вне опасности. Я должен пробыть тут некоторое время, пока не прояснится — в чем я совершенно уверен — необоснованность выдвинутых против меня обвинений. Я знаю, что некоторые министры, а среди них и благочестивый Би-чжу, тайно на моей стороне и что они — весьма осторожно — добиваются моей реабилитации. Мне, конечно, особенно жаль, что ты, мой лучший друг, тоже вынужден страдать из-за происков проклятого Ля Ду-цзи. Я надеюсь, что его гнев, направленный против тебя, уже остыл.

Возникает вопрос: каким образом я узнаю, что Священный и Божественный вновь одарил меня своей милостью? К сожалению, ты на сей раз не сможешь прислать мне никакого известия. Не вернуться ли тайно обратно? Пожалуй, я не решусь на это, потому, что боюсь, что не смогу точно рассчитать, где мне следует приземлиться. Возможно, я угожу прямо в лапы палачей или в комнату для омовения Ля Ду-цзи, где он в этот момент забавляется со своей наложницей. Отправиться меньше, чем на тысячу лет назад тоже не получится, машина на это не способна… она может только за короткое время перенести в это будущее. В общем, посмотрим. В случае крайней необходимости я останусь здесь. Это лучше, чем пребывать в родном времени, но с отрубленной головой.

Итак, более чем одну луну назад, я опять оказался у большеносых. Поскольку я на этот раз отправился из совершенно другого места, то и прибыл, конечно, в совершенно иное место, а не на идиллический мост через тот созданный для созерцания канал в городе Минхэне. Приземление на этот раз можно назвать как угодно, но только не созерцательным, и даже я, который знает мир большеносых или полагает, что знает его, был испуган значительно сильнее, чем в первый раз, когда принял незнакомую мне повозку Ma-шин за пыхтящего демона. Все пыхтящие демоны и все повозки Машин — ничто по сравнению с тем безумием, с тем кипящим котлом людей, который я увидел, едва прибыв сюда. Я оказался посередине каменистой улицы. Чуть подальше возвышалась мрачная громада с двумя некрасивыми башнями. Было холодно, шел дождь. Тем не менее, вся местность, насколько видел глаз, была заполнена нетвердо держащимися на ногах большеносыми. Такого беспорядка я у них еще не наблюдал. Они издавали какие-то громкие звуки, которые, вероятно, считались у них музыкой. Все большеносые — мужчины, женщины, дети — еще больше удлинили и увеличили свои носы, насадив на них носы из бумаги. Они приклеили носы, большей частью красные, даже собакам и лошадям. Лупили друг друга бутылками, но замертво падали не всегда. Очевидно, такие мелочи не портили им того настроения, в котором они пребывали. Они стояли вплотную друг к другу и двинуться вперед могли только, с большим трудом проталкиваясь друг меж другом. Треск, шум и грохот не поддавались описанию. Рядом со мной оказались мужчина, похожий на бочку с ушами, который колотил по невероятно большому барабану, и женщина, толстая, как зад кобылицы, и пахнувшая, как отхожее место, которая демонически засмеялась, когда я вынырнул рядом с ней, и заорала мне прямо в лицо нечто похожее на «Кёлинь[2] на-се-да!». Тут внезапно вся толпа начала равномерно раскачиваться взад-вперед.

Крики усилились, если это еще возможно было вообразить. Я обратил внимание на то, что середина каменистой дороги была оцеплена стражниками, что, понятно, удавалось им с трудом. Выкрикивались все новые и новые заклинания, после чего внезапно появились большеносые такого огромного роста, что казалось, их головы достают до облаков. Но это были куклы, сделанные из бумаги, очевидно, местные божества, гигантского размера, частично неприкрытые одеждой. И облеченные в форму люди на лошадях, вероятно, военные (или священнослужители?), и пестро разряженные девицы, танцевавшие на улице — все приблизились к тому месту, где я стоял. Некоторые священнослужители, по-видимому, высокого ранга, бросали в народ золотые монеты — так я подумал сначала; я поймал один «золотой», это оказалась всего лишь сладость весьма посредственного вкуса. Потом на всех обрушился ливень маленьких пестрых кружочков из бумаги — непрекращающийся дождь, на который толпа не обращала внимания. Все происходило, хотя и шумно, но, судя по всему, совершенно серьезно.

Пятнадцать лет прошло, подумал я, стараясь проскользнуть между ногами гигантских большеносых, чтобы найти тихое местечко, пятнадцать лет прошло с тех пор, как я попробовал понять мир большеносых, уже тогда они мне иной раз казались сумасшедшими. Похоже, что за последнее время они полностью спятили.

Вскоре мне удалось спастись бегством в боковом переулке. Шатающихся людей там было меньше, но кричали они еще громче: «Кёлинь на-се-да!», а один из них подбежал, смеясь, ко мне и попытался схватить за косу. По правде говоря, я был поражен, что мои одежды на сей раз никого не удивляли. Я объяснил это тем — и совершенно неверно — что они, в том состоянии, в котором пребывали, были вообще не способны чему-либо удивляться. Кроме того, на них самих были такие одежды, что это не поддавалось никакому описанию.

Я ускользнул от охотника за косами, нырнул в еще один переулок, и что же я там увидел? Большую группу большеносых, одетых так, как по их мнению одевались в Срединном царстве: в желтое, со свисающими усами и косами и дурацкими надписями на китайском языке на куртках, правда, почти без орфографических ошибок. У одного на куртке было написано:

«Убедительно просим не переходить улицу в этом месте» (когда я ему объяснил, что это значит, он нашел это потрясающе смешным). Большеносые увидели меня, издали дружеский вопль, закружились вокруг в танце, забросали маленькими пестрыми бумажными кружочками, много раз прокричали мне в уши «Кёлинь на-се-да» и стали настойчиво звать куда-то. Я воображал, без всякого на то основания, что понимаю язык большеносых этой части света и еще не все забыл, полагая при этом, что оказался, согласно моим расчетам, недалеко от Ба Вай.[3] Но из того, что мне сказали эти мнимые жители Срединного царства, я не понял ничего, кроме того, как это стало ясно по их жестам (они ужасающим образом вращали руками в воздухе), что они хотят меня куда-то потащить с собой. Поскольку они показались мне совершенно безобидными, я согласился.

* * *

Они притащили меня в помещение, где распивают пьянящие напитки. Это звучит ужаснее, чем есть на самом деле: у большеносых — даже у женщин — не считается предосудительным посещать такие места. Такого рода помещения бывают самого разного ранга: некоторые из них производят впечатление дворцов, где везде расставлены столы, на которых лежат белые скатерти, несмотря на то, что во время еды их могут запачкать. Там едят с помощью серебряных Пли-пол, напоминающих инструменты наших врачей. В таких помещениях угощают только тех гостей, которые не отрыгивают после еды, и там все ведут себя очень тихо. Слуги в передниках бегают взад-вперед на цыпочках и раздают плоские круглые чаши с едой, которую не разглядишь и широко раскрытыми глазами. Кроме таких, есть еще помещения, огромные, как небесный купол, и наполненные ревом; там едят руками и поглощают гигантское количество опьяняющей жидкости. Есть и совсем маленькие тихие помещения, где подают только теплую коричневую жижу, разбавляемую для питья коровьим молоком; большеносые их очень любят. Но есть и такие помещения, где толкутся «неблагородные». Они сидят за длинными столами, подперев подбородки кулаками и выглядят самым глупым образом.

Помещение, куда мы пришли, было скорее именно таким. Оно показалось мне похожим на место для ритуального сожжения жертвенных животных, потому что чад, царящий там, был совершенно невыносим. Обычай огненных жертвоприношений, как я опять убедился, до сих пор остается одним из важнейших суеверий большеносых. Они до сих пор засовывают в рот маленькие белые трубочки для ублажения дымом своих демонов и благоговейно, с просветленным взором, разжигают их. Но те звуки, которые раздавались в помещении, где распивали опьяняющие напитки и совершали жертвоприношения, вовсе не были громкими молитвами. Это был самый обычный рев. Я ничего не понимал. Но когда потом — по счастью на другом конце питейного стола — один из большеносых, нацепивший на себя красный нос, стукнул зонтиком по голове другого большеносого с золотым бумажным носом, я понял, что это вероятно произошло из-за богословских вопросов, связанных с курением фимиама. Возникшие разногласия, разумеется, привели к тому, что в мгновение ока все большеносые с криком набросились друг на друга, причем хозяин схватил предназначенную для таких случаев грубую палку и, подбадривая себя громоподобными боевыми кличами, исходящими из его невероятно большой глотки, начал бить по головам дерущихся. Вскоре опять наступила тишина. Разбитые сосуды были подобраны, принесены новые, люди пили, водружая на место частично пострадавшие картонные носы, и приносили новые жертвы демонам дыма.

Мы — я имею в виду группу большеносых, которые считали, что одеты как жители Срединного царства, и я вместе с ними — забрались в безопасный уголок и спокойно сидели там. Через какое-то время я начал понимать язык этих людей: они говорили на диалекте, очень странно звучащем для моих ушей, но двое из них старались употреблять понятные мне выражения, так что я постепенно догадался, что означает этот гвалт снаружи: что большеносые отмечают свой ежегодный весенний праздник (хотя весной еще и не пахло), что они в этом городе не все время ведут себя как сумасшедшие, однако, как с гордостью заявил один из большеносых, во всем мире они прославились «веселым нравом».

Наступил вечер. Группа разбрелась. Остались только я и те двое, что старались следовать более высокому стилю. Они мне много рассказали о жизни в этом городе (он называется «Кёлинь»), и о том, насколько важен для них весенний праздник. Однако передо мной постепенно встал вопрос, что делать дальше, где преклонить на ночь голову. Решать нужно было быстро: когда поздно ночью эти два мнимых жителя Срединного царства распрощавшись, удалились, а хозяин стал выбрасывать на улицу припозднившихся, большей частью сильно подвыпивших гостей, пришлось и мне уйти оттуда.

Я стоял на улице. Было холодно. Моросил мелкий дождь. Кругом лежали оставшиеся после весеннего праздника нечистоты. Голоден я не был, поскольку та самая группа меня великодушно накормила, пить мне тоже не хотелось, но я был совершенно одинок. Черное здание с двумя торчащими башнями возносилось прямо в недружелюбное небо, и единственным живым звуком был храп украшенной бумажным носом большеносой, спавшей с пустой бутылкой в руке рядом с лестницей в такой позе, которую не выдержал бы ни один трезвый человек. Я немного побродил вокруг. Я устал как собака. Потом я уселся у безлюдного входа в один из невероятно больших каменных домов, окружавших ту самую мрачную постройку с башнями, перепеленал, если можно так сказать, самого себя и вскоре действительно заснул.

Следующий день был снова пасмурным. Весенний праздник закончился, весна, как мне показалось, была еще дальше, чем день назад. Я проснулся от пинка, получив его в ту часть тела, которую образованные люди из скромности без нужды не называют. Одновременно я услышал крик.

Пинок мне дала одна большеносая, которая устав, как и все они, после весеннего праздника, и пребывая в дурном расположении духа, наткнулась на меня. Заранее предупреждаю: я лишь позже удостоился узнать, кем она была. Она была, только не смейся, цирюльницей! Я же, ничего не подозревая, более того — совершенно беспечно на ступенях перед цирюльней, заснул и во сне прислонился к двери цирюльни. Большеносая рассердилась — не совсем безосновательно — и пнула меня ногой, полагая, что я один из перепившихся большеносых. Я упал на бок, тут она увидела мою косу, сразу, будучи цирюльницей поняла, что она настоящая, и радостно вскрикнула.

Следует добавить — а это я узнал в течение вечерних и ночных бесед в том самом задымленном помещении — что здесь считается общепринятым переодеваться к весеннему празднику. Большеносая цирюльница, довольно толстая, хотя и не очень старая дама, конечно думала, что я ряженый, и очень удивилась моей настоящей косе. Я быстро поднялся на ноги, собрал свои немногочисленные пожитки и хотел было отбыть. Но она задержала меня и спросила, можно ли потрогать косу. Я, сказала она, хотя и занимаюсь волосами профессионально, никогда не видела такую прекрасную длинную косу, тем более у мужчины. Итак, она попросила разрешения потрогать косу, что я — хотя и неохотно — ей все же позволил. Она исторгла из себя одобрительные хрюкающие звуки, затем спросила: «Как вам удалось прицепить ее?»

«Она сама приросла» — ответил я. Цирюльница оцепенела, потом, придя в себя, открыла дверь в свою лавку.

Большеносые открывают двери с помощью маленьких металлических предметов, которыми они проделывают, как фокусники, загадочные трюки: так я думал первоначально. Позже — еще во время своего первого путешествия, я тоже овладел этим искусством. Прости мне это отступление; тебе, наверное, не терпится узнать, что случилось дальше с этой толстой цирюльницей, у которой, кстати, были поразительно большие ноги. Но поскольку я хочу описать странности большеносых с возможной полнотой, мне придется допускать подобные отступления. Итак: двери большеносых. Каждый большеносый убежден — и не без основания — что все остальные — вредоносные паразиты. Паразиты обычно избегают себе подобных и не вредят друг другу до тех пор, пока не размножатся в чрезмерном количестве. Крысы в подвале, из которого они не могут выбраться, бурно плодятся до тех пор, пока не начинают в конце концов поедать друг друга. В известной мере это относится и к большеносым: по причине их невероятного количества, они, в общем и целом, превращаются в пожирающих друг друга паразитов. Я говорю это в переносном смысле. Нет, они не едят друг друга, пока еще не едят, хотя в определенных частях мира большеносых уже почти дошло и до этого. Пока что они только обкрадывают друг друга. Штрафы уже не помогают. Никто больше не уверен в своей собственности. Украсть — считается все равно, что «найти». Все, что не наглухо заклепано, не крепко-накрепко приделано, в самое короткое время будет «найдено». (То, что самые могущественные и богатейшие из большеносых имеют дело с «находками» иного рода, это другой вопрос, к нему я еще вернусь.) Таким образом, перед большеносыми встает проблема необходимости постоянно охранять свое имущество и предохранять самих себя от везде подкарауливающих паразитов. В связи с этим у них возникла чрезвычайно сложная культура запирания дверей. Я избавлю тебя от технических подробностей, скажу только, что у каждой двери есть своя железная штучка, К'лю-цзи, с помощью которой ее можно открыть (ее засовывают в щель и поворачивают), а без нее дверь не открывается ни при каких обстоятельствах. Конечно, уже давно существуют поддельные К'лю-цзи, в связи с чем изобретатели железных штучек изготавливают все более сложные К'лю-цзи, тогда и подделки становятся все более изощренными — и так далее, все это старо как мир. Хотя дверь можно вышибить и с помощью обычного толчка, паразит (пока что?) боится пойти на это, так что собственность в известной степени защищена, если не забудешь, уходя, повернуть в щели К'лю-цзи в противоположном направлении.

Итак, большеногая толстуха-цирюльница повернула железную штучку в щели двери и открыла ее. Она с удовлетворением отметила, что ничего не украдено, обернулась ко мне и увидела, что я собираюсь незаметно ускользнуть. Тогда она дружелюбным голосом вернула меня обратно и пригласила войти в лавку, правда, не отвесив ни одного поклона. Я не почувствовал никакой опасности, потому что ее тон был доброжелательным. Само собой разумеется, если бы у нее были злые умыслы, она свободно могла бы раздавить меня своей гигантской тушей, захоти она этого. Признаюсь также, что меня привлекло тепло, исходящее из лавки. Попробуй разок поспать на улице в дождливую ночь!

Цирюльница, как я узнал позже ее звали С'ю-с'и, была и в самом деле дружелюбна. Слишком дружелюбна по моим понятиям, как выяснилось позднее. Ну хорошо. Я — неимущий, мокрый, украшенный необычной косой беглец (С'ю-с'и не могло и прийти в голову, из какого далека я сбежал) был рад прежде всего тому, что обрел кров. С'ю-с'и предложила мне тот самый коричневый горячий напиток, знакомый мне еще со времен моего первого путешествия. Она приготовила его на ужасающе шипящем П'ли-бо'л, который в общем и целом оказался вполне безопасным. Это бодрящий, а когда привыкнешь — и вкусный напиток, если его, конечно, не портить коровьим молоком, как это чаще всего и делают большеносые.

Я пил эту бурду и раздумывал, во-первых, о том, в какой степени я могу открыть правду о моем происхождении толстой С'ю-с'и, и во-вторых, как мне добраться до Минхэня, чтобы разыскать там госпожу Кай-кун и господина Ши-ми, и вообще, как я без денег и средств проживу все это время, до тех пор, пока: и тут возникает проблема: как? — не узнаю, что могу вернуться в родное время. По счастью, С'ю-с'и не интересовало мое происхождение, она продолжала ощупывать мою косу, и ее изумлению не было конца, при этом она совершенно бесцеремонно зевала.

Вчера, во время весеннего праздника она была «в стельку» (я не знаю точно, что это значит, возможно, это поэтический оборот), чересчур много выпила, только недавно пришла домой и теперь совершенно без сил, как старая кляча. Но она хочет купить мою косу. Поскольку она не переставала восхищаться ею, а мне меж тем стало ясно, что я все равно с этой косой слишком бросаюсь в глаза, то я согласился. Она дала мне несколько больших бумажек, имеющих здесь стоимость денег, отрезала косу и сказала, что выставит ее в окне. Потом она поцеловала косу, что меня никак не тронуло, а затем и меня, что было уже неприятно. Никогда в жизни я не дотрагивался до женщины с такими большими ногами.

— Подумать только, — заявила она потом, — я просто падаю от усталости. Прилягу-ка я в задней комнате, а если придет клиентка и захочет моих услуг, скажи ей что-нибудь…

— Что именно? — спросил я.

— Да что-нибудь, — зевнула С'ю-с'и, пошла в заднюю комнату, и вскоре я услышал такой храп, будто о берег бились волны.

Некоторое время никто не заходил. На улицах, насколько видел глаз, вообще не было никого. Я задумался.

Так я просидел, наверное, с час. Неподалеку от меня С'ю-с'и посылала свои волны на берег, я же мысленно гулял вместе с тобой по нашему абрикосовому саду, беседовал на нашу излюбленную тему: «Суеверные глупости астрологии», и попытался пошутить: мол, любимый мопс моей четвертой жены родился под знаком Заколки для волос, асцендент в Чесноке и ты засмеялся…

Но тут зазвенел колокольчик, прикрепленный наверху к двери, и я в страхе вскочил: в помещение вошла клиентка. Я воздержался от поклона в три восьмых и пробормотал приветствие, а клиентка сказала:

— Разве госпожи С'ю-с'и нет? У меня абонемент.

Я не знал, что значит «абонемент». Скрытый недуг? Болезнь волос? Внешне дама выглядела совершенно здоровой, хотя была сильно загорелой, морщинистой и обвешанной невероятным количеством золотых украшений.

— Нет, о солнце города Кёлиня, госпожа С'ю-с'и отсутствует. До конца ее, надеюсь, долгой жизни, ей будут причинять страдания болезнь печени и мозоли на ногах, потому что ей не удалось насладиться вашим обществом, о прекрасное солнце Кёлиня!

Я знал, что у большеносых не принято говорить столь вежливо, и решил, что подобное приветствие вынудит клиентку ретироваться как можно скорее. Но случилось обратное. Клиентка просияла, показала свои белые зубы (я тут же отметил, что они съемные), сказала: «Ах, как оригинально», и уселась на один из стульев, стоявших перед зеркалами у стены.

— Где же госпожа С'ю-с'и? Когда она придет?

Я не мог сказать правду. Мне ничего не приходило в голову, и поэтому я ответил:

— Она пошла на рынок, чтобы купить себе лошака.

— Как оригинально! — прокаркала белозубая, — Что, сейчас модно держать лошаков? А когда она вернется?

— Могу ли я позволить себе просить вас, удостоившую нас своим яшмовым присутствием, с лицом, подобным серебряному диску луны, обратить на мгновение свой блеск на эти мертвые предметы, чтобы я смог направить свои недостойные ноги в задние комнаты? — сказал я, побежал в заднюю комнату, осторожно закрыл дверь, потряс госпожу С'ю-с'и и прошептал:

— Там пришла одна, с белыми зубами, что мне делать?

С'ю-с'и издала, пробуждаясь, звук подобный скрипу старых городских ворот и спросила:

— Что случилось?

Я повторил свой вопрос.

— Скажи ей что-нибудь.

— Уже сказал. Она уселась в кресло и страдает абонементом.

С'ю-с'и опять заснула. Я снова потряс ее. Городские ворота опять заскрипели.

— Что мне делать?

С'ю-с'и сказала что-то такое, что мне не хочется повторять, и что означало: увлажни своим языком ту часть ее тела, на которой сидят. Этого я, конечно, делать не стал. Это было сказано образно.

— Да, конечно, но все же: что мне делать?

— Вымой ей голову… и возьми ножницы… и… что ты сказал? У нее абонемент? О Боже. Я не в состоянии… вылей ей что-нибудь на голову… там всего полно…

И она опять уснула. Позже она мне объяснила, что ей снился тяжелый сон. Ей приснилось, что она родила поросенка, и кроме того, она думала, что ее будил не я, а ее помощница.

Я вышел из задней комнаты и, как умел, принялся за работу.

Белозубая вскоре стала похожа на выкрашенного в зеленый цвет дикобраза. Вероятно, я вылил ей на голову не совсем подходящие настойки. Посмотрев в конце процедуры в зеркало, она закричала. Я только один раз в жизни слышал, чтобы женщина так кричала. Это случилось, когда главной королевской наложнице Хуан-гуа, сейчас уже скончавшейся, сообщили, что ее сын съел канарейку. Потому что это была ее любимая канарейка.

Белозубая кричала так, что воздух дрожал, и горы сдвинулись с места. Ее крик был мощным, как колонны храма, и ее попеременно черные и серно-желтые вопли зигзагообразно прошли сквозь воды земли и пробудили всех демонов, которые, правда, от ужаса заткнули себе уши — кроме одного из них, у которого было больше ушей, чем рук, и ее крики через четыре незакрытых уха проникли в самые бездны его души, отчего он незамедлительно проглотил луну и задушил землю своей щетиной… Тут даже госпожа С'ю-с'и проснулась, и спешно прибежав, закричала: «Что случилось — пожар?», однако на удивление быстро взяла себя в руки и проявила присутствие духа. Сознавая свою вину, я забился в дальний угол с нагретыми щипцами в руках. С'ю-с'и, однако, подошла к обвешанной золотом и сказала:

— Прекрасно! Теперь все так ходят.

— Правда? — спросила золотоносная.

— Я вам говорю. Я для этого специально выписала Ки-тайского специалиста по стрижке волос из города «Большое Яблоко».[4] (Большеносые совершенно необъяснимо называют Срединное царство — Ки Тай). Там все, обладающие изысканным вкусом, носят такие прически.

Таким образом я стал мастером в искусстве стрижки волос. Счастья мне это не принесло, но средства к жизни я получил. На деньги за косу я купил себе в одной лавке подержанных вещей два Ко-туня, какие здесь носят большеносые, шкатулки для ног из жесткой кожи, а так же дорожную сумку, в которую спрятал мои дорогие настоящие платья. Остальным меня обеспечила госпожа С'ю-с'и, и все было более-менее терпимо. Многочисленные дамы из города Кёлиня, обладавшие изысканным вкусом, после описанного мною происшествия стали носить зеленые волосы и походить на раскрашенных дикобразов.

Но моя голова была постоянно занята другими мыслями: как попасть в Минхэнь? Как найти там госпожу Кай-кун и выдержавшего государственный экзамен господина Ши-ми? Это были единственные люди, которые знали о моем истинном происхождении во время моего первого пребывания здесь и у которых я мог найти надежное прибежище. Сначала я попытался открыть всю правду госпоже С'ю-с'и. Однажды вечером, когда мы закрыли цирюльню, я рассказал ей о моем путешествии во времени — робко и осторожно. Она посчитала это шуткой и сказала, что ей так смешно, будто она родила поросенка.

— Ты, наверное, беженец, — сказала она, — который у себя дома что-то натворил. Успокойся, меня это не касается, я не хочу ничего знать, и пока ты будешь красить баб в зеленый цвет, тебе тут будет хорошо.

О какой-либо оплате моей работы не было и речи. Однако не это явилось причиной, почему я однажды ночью — а я провел у госпожи С'ю-с'и приблизительно половину лунного месяца — тайком покинул прекрасный город Кёлинь. Причиной была сама госпожа С'ю-с'и. Я полагаю, что не должен быть неделикатным и описывать подробности. Я ничего не имею против округлых дам. Тебе известно, что мою первую жену, к этому времени уже скончавшуюся, в определенные моменты я называл «мой маленький окорочок», и что моя пятая жена была тоже весьма полной, но размеры госпожи С'ю-с'и вышли за тот предел, где я уже не мог испытывать к ней ни малейшей склонности. Прежде всего эти ее ужасающе огромные ноги.

Но довольно. Я упаковал мои немногочисленные вещи, когда ее не было дома, и потихоньку улизнул оттуда. И вот я опять стоял без денег под проливным дождем (в Кёлине опять пошел дождь, здесь он идет почти все время), но бросался в глаза меньше, чем прежде, потому, что был одет по здешней моде. Как же мне добраться до Минхэня? Я вычислил: то место в Срединном царстве, из которого я исчез, находилось примерно в двух днях пути от Кайфына, таким образом, город Кёлинь, куда я прибыл, находится, соответственно, на таком же расстоянии от Минхэня, потому что в первый раз я попал именно туда, исчезнув из Кайфына.

Но как я смогу преодолеть эти два дня пути до Минхэня? Большеносые путешествуют или на своих повозках Ma-шин, или в железных трубах на колесах, а иногда даже на искусственных Летающих Драконах. Все это стоит много денег. Я сижу сейчас в достаточно удаленном от цирюльни госпожи С'ю-с'и и, надо надеяться, надежном месте — довольно таки мрачной харчевне, где на последние деньги заказал себе чашку горячего чая. Я сижу здесь, пью то, что большеносые называют чаем, пишу тебе эти заметки и ломаю голову над тем, как мне попасть в Минхэнь, чтобы встретиться там с господином Ши-ми или с госпожой Кай-кун, которые, как я надеюсь, помогут мне. Чем, мой друг, закончится это приключение?

Напротив харчевни находится лавка, где продаются разные книги. На одной из них изображен мужчина в одеждах Срединного царства, отсюда я не могу разглядеть названия этой книги. Я слишком устал, чтобы перейти улицу. Может быть, потом. Чем все это кончится?

Для тебя, мой высокочтимый друг Цзи-гу, не останется непонятным, после того как ты ознакомишься с моим описанием последующих событий (если конечно захочешь злоупотребить своим подобным солнцу глазом для чтения этих недостойных строк), почему я совершенно не понимал, где я находился и не знал, кто я такой, когда очнулся.

Я лежал в постели в каком-то низком зале, где все было окрашено в белый цвет,[5] в том числе и мебель, и где стояли еще двадцать три кровати, я потом сосчитал. Позднее мне удалось установить также, что в этих двадцати трех кроватях лежали двадцать три большеносых старика, некоторые из которых ужасно воняли. Одна постель была пустой, однако это для меня и последующих событий не имело никакого значения.

Постепенно я привел в порядок свои мысли, и прежде всего выяснилось, что я — это по-прежнему я, несчастный и преследуемый мандарин Гао-дай, начальник Палаты поэтов «Двадцать девять поросших мхом скал» и что у меня болят все части тела. Через некоторое время пришла большеносая женщина лошадиных размеров, засунула мне в рот маленький предмет из стекла и спросила: «Мы проснулись?» Я не знал, кого она имела в виду, говоря «мы» (всех здесь в зале?), и смог только что-то пробормотать в ответ, поскольку у меня во рту была эта стеклянная вещица. Мой сосед, если можно так сказать, в общем, тот, кто лежал в кровати справа, лысый старик с белой щетинистой бородой и без зубов, молча уставился на меня. Мне стало очень неприятно. К счастью, моя кровать была последней в ряду, слева только стена, откуда никто не мог глазеть на меня.

Большеносая кобылица (она тоже была вся белая, я имею в виду — одетая во все белое, на голове у нее было что-то вроде колпака) вынула из моего рта стеклянную вещицу, рассмотрела ее и что-то написала на доске, висящей над моей головой. Все было белым-пребелым. Только крест на колпаке кобылицы был красным и две маленькие пилюли, которые она мне дала, были синие. А все остальное было белое-пребелое, как смерть.

Вскоре после этого пришла другая, чуть меньше размером, но тоже одетая в белое, принесла кружку и сказала: «Сейчас мы выпьем это молоко». Я ответил: «О, благородная белая дева, любимица облаков, другие любят пить молоко, я же — нет». «Какие — другие?» — спросила она. «О, излучающая доброту добродетельная дочь! Вы же сказали: Мы выпьем молоко». Она покачала головой, сказала: «Нет так нет», и ушла. Позже пришел одетый в белое мужчина, в котором я после основательных размышлений предположил врача. Он спросил: «Как у нас дела?» Я сказал: «Лучше быть не может, хотя я, грязный червь, этого и не заслуживаю, но как дела у вашей сиятельной милости, снежной вершины целительного искусства, я знать не могу». «Тогда мы откроем рот», — сказал он. Я открыл рот. Он — нет. Почему? Я этого не понимаю. Он поковырял палочкой в моем рту и сказал: «Нам повезло». «Так, — сказал я и по обычаю большеносых отказался от всех форм проявления вежливости, — вам тоже?»

Но он покачал головой и ушел, не сказав ни слова. Вскоре после этого мы — действительно мы, а именно все двадцать три человека — получили на ужин какую-то зеленоватую кашицу, а потом в зале выключили свет.

Некоторые из стариков, как привидения, поднялись из своих постелей, открыли бутылки и начали пить, другие стали приносить дымом жертву своим демонам, третьи стонали, большинство дурно пахло, мой сосед через одну кровать громко пускал ветры, двое других ссорились, начался шум, но тут пришла кобылица, заорала: «Тихо, а то получите!» и закрыла дверь. Белые старцы (на каждом из них и на мне тоже были белые куртки) опять заползли в свои постели, и через некоторое время действительно установилась тишина. Сквозь окно в зал проникал блеклый свет.

Я задумался.

Через какое-то время, обступив меня со всех четырех сторон, возникли картины воспоминаний: последнее, что я смог поднять из черных глубин недавнего прошлого и поднести к глазам моей души, была та харчевня в городе Кёлинь, в которой я на последние деньги заказал чашку чая. Потом в моем сознании медленно всплыл образ большого бородатого мужчины с хриплым голосом, который вошел в харчевню и сел за мой столик. Он проорал мне что-то непонятное, но прозвучавшее вполне доброжелательно.

Выяснилось, что бородатый был повелителем огромной повозки Ma-шин, одной из тех, которые возят по стране чудовищные тяжести. Бородатый поставил свою великанскую Ma-шин, сзади к которой сверх того была прицеплена вторая великанская Ma-шин, перед харчевней. Все это вместе взятое было размером, я думаю, с шестнадцать слонов. Он прибыл сюда из другой страны, находящейся на севере, был плоскоголовым, хлестал жидкость из огромной бадьи и рыгал. Я понимал его с трудом, но все же понимал.

Его звали Гоу-лан.[6] (Тут я не совсем уверен. Вполне возможно, что он сказал, что он из Гоу-лан). Он нагрузил свою шестнадцатислоновую Ма-шин круглыми красными фруктами, которые — он дал мне один попробовать — явно содержали воду. Он едет, сказал он, со своими красными водяными фруктами… я не поверил своим ушам (этого просто не могло быть!)… в Минхэнь. Он охотно возьмет меня с собой. После того как господин Гоу-лан выхлестал свою бадью, я поднялся в маленький домик, расположенный в передней части великанской повозки Ma-шин, и вскоре закрыл глаза.

Он ехал, нет: он мчался на своей шестнадцатислоновой повозке Ma-шин по каменным дорогам так быстро, что мне казалось, будто я слышу грохот одновременно разразившихся ста двух гроз. Он орал и смеялся, и у него был ящичек, из которого исходил ужасный шум. (Как я заметил, он считал этот шум музыкой). Он весело бросал свою повозку во все стороны дороги. Когда бы я ни открывал глаза, господин Гоу-лан проделывал одно и то же: пытался раздавить своей великанской Ma-шин повозки меньших размеров. Удавалось ли ему это и сколь часто, я не смог разобраться.

Несколько часов спустя я взлетел на воздух. Летал ли ты когда-нибудь по воздуху? Конечно, нет. Сообразно с природой явления это удивительное чувство. Ты уже больше не субъект, ты объект. Мои руки болтались как у куклы, которую подбросили вверх. Я увидел позади себя гигантское море большей частью превратившихся в месиво красных водянистых фруктов, а сбоку — дымящиеся обломки шестнадцатислоновой повозки Ma-шин, которая как раз в этот самый миг взорвалась светлым желтым фейерверком. Как ни странно, я не услышал никакого треска. Все произошло в мгновение ока, но в моих воспоминаниях растянулось на большой период времени. Господин Гоу-лан летел вслед за мной, собственно летела лишь половина его. Потом я увидел, как на меня наскочило дерево. И моя душа погрузилась во тьму до того самого мгновения, когда я очнулся в белом зале.

До сегодняшнего дня, то есть спустя почти две луны после моего прибытия сюда, я не имел никакого представления о том, что мир большеносых полностью изменился с тех пор, как я покинул его пятнадцать лет назад. И хотя, если можно так выразиться, внешняя жизнь осталась прежней и по течению обыденных вещей ничего не заметно, то в делах государственного и всемирного значения — объяснил мне господин ходатай Вынь, весьма любезный человек невероятных размеров, но с козьей бородкой — в этих делах ничего не осталось, как прежде. Все перевернулось вверх дном, все стало иным, а вот лучше ли — на это существуют разные мнения. Город Либицзин находится, как сказал мне господин ходатай Вынь, в относительно досягаемой близости. Он дал мне различные указания, как туда добраться — мне не хотелось бы утомлять тебя этими подробностями, — а напоследок сказал: я не перестаю удивляться порядкам в Либицзине.

(Господина ходатая Вынь поражала моя неосведомленность, но он поверил моим выдумкам, будто бы я многие годы провел в созерцательном уединении. По крайней мере больше расспрашивать он не стал.)

И вот я сел в железную трубу на колесах и поспешил на Север, который большеносые, как уже было сказано, называют Востоком. Еще одна их путаница. Страну, в которую меня привели поиски господина Ши-ми, я бы скорее назвал Тарелковой провинцией. Первое, что видишь здесь на Востоке, который на самом деле Север, это тарелки. Не те тарелки, из которых едят суп, а декоративные тарелки и к тому же огромные, как колеса повозок, а часто и еще больше, в поперечнике же размером с человека. Эти тарелки везде — в садах, на крышах домов, высовываются из них наружу, приклеены к стенам. Для чего они — не знаю. Возможно, это очередное суеверие большеносых вроде огненных жертв. Я внимательно рассмотрел эти тарелки: открытой поверхностью все они обращены на Запад. Может быть, это пугало против демонов с Запада? Может быть, большеносые из Тарелковой провинции убеждены, что с Запада им угрожает опасность? Я попытаюсь это выяснить во время своего пребывания здесь.

Железная труба на колесах шесть часов подряд тащилась через горы и долины и, наконец, приползла в большой город Либицзин. К сожалению, люди здесь не говорят на языке страны Ба Вай, во всяком случае не на таком, какой мне понятен. Они говорят, как мне объяснили, на языке Сак-си,[11] который все остальные большеносые считают чрезвычайно смешным. Однако сам город Либицзин очень красив, в нем много украшенных золотом зданий. Но эта роскошь, как мне объяснили, недавняя, потому что во всей Тарелковой провинции свершились большие перемены, которые сак-си-большеносые называют «великие преобразования». Так сказал мне господин ходатай Вынь в упомянутом разговоре. Чтобы объяснить тебе это, я вынужден начать издалека:

В этой империи большеносых были две враждующие провинции: Черная[12] и Красная.[13] Они образовались по окончании последней Великой войны, во время которой — этого я до конца не понял — между Черной и Красной была еще одна, ведущая провинция — Белая, и эта империя, составленная из Черной, Белой[14] и Красной провинций, казалось бы, великая и могущественная, потерпела в той войне ужасное поражение. Нанесенные ей удары, если применить тут сомнительное сравнение, свернули Черно-Бело-Красным шею, в результате чего, Белая исчезла, просто куда-то провалилась, а две другие упомянутые провинции остались. Каждая из них утверждала, что именно она является истинной наследницей бывшей империи. Это действительно странный случай, когда два предмета А и В тождественны каждый в отдельности предмету С, а друг другу — нет. Собственно говоря, большеносые, как черные, так и красные, все пятьдесят лет, прошедшие со времен войны, занимались тем, что — нет, совсем не тем, о чем ты подумал, — не залечиванием ран и даже не мечтой о мести — нет, они были заняты тем, что пытались отмежеваться от своего позора. В конце концов дошло до того, что каждый стал утверждать, будто почти ничего не знал о той войне. Он был занят другими делами. Даже черно-бело-красные мандарины и генералы были заняты другим, разве только иногда выполняли свой долг. Они, так сказать, стреляли, но не подозревали, что у стрел были острые кончики. Они все свалили на какого-то Великого Диктатора,[15] который звался Цзяоань Хуньцзя[16] и после поражения точно растворился в воздухе.

Цзяоань Хуньцзя тоже не имел никакого представления о совершенных зверствах. Таким образом, они воспринимают себя как «без вины виноватых». Это изречение принадлежит их любимому музыкальному мастеру,[17] к которому тот самый Цзяоань Хуньцзя питал особое пристрастие.

Но пойдем дальше. Красная и Черная провинции долгие годы враждовали друг с другом, и — как утверждают черные — все люди, по крайне мере, на черной стороне, день и ночь со слезами на глазах и кровоточащими сердцами только о том и думали, как бы воссоединиться вновь (честно говоря, я таких нигде не видел, они должно быть тщательно скрывали свою боль разлуки), и вот, наконец, Верховный мандарин черных, толстяк по имени K°,[18] у которого был хорошо подвешен язык, взял быка за рога, изгнал и растоптал красных, а Красную провинцию присоединил к Черной. Так я думал вначале. Но Верховный мандарин красных по имени Хо Нэйге[19] был всего лишь брюзгливо щурящийся, полный злобы человек и до господина Ко просто не дорос. Большой Ко, как мне удалось выяснить, с тех пор стал еще больше и еще толще (сейчас он походит на очень большого евнуха), и все говорят и делают вид, будто бы посредством этого Вновь Обретенного Воссоединения разрешились все-все проблемы. Мне кажется, они еще пожалеют об этом. Но я должен еще раз начать издалека:

Большеносые свято верят, и у меня есть причина это утверждать, что их правящий в данный момент Верховный мандарин ниспослан им самим Небом. Чтобы выяснить, кто является в данный момент посланным Небом Верховным мандарином, они используют своеобразный метод. Они называют его «выборы», но это что-то вроде лотереи. Всем большеносым приказывается бросать в ящики записки с числами и именами. Кандидат, получивший больше всего записок, считается посланным Небом. (Учитывая повсеместно наблюдаемую глупость большей части большеносых, я полностью исключаю, что они при этом действуют осмысленно. Скорее всего это опять одна из разновидностей суеверия.) Но дела обстоят таким образом, что блеск Небесной Милости, посланной Верховному мандарину, через четыре года сильно тускнеет. Посвящение посредством записок должно повториться. Этот момент наступил вскоре после того самого Долгожданного Воссоединения. Все это мне рассказал господин ходатай Вынь. У толстого Ко был соперник, его звали Ша-пи,[20] но каждый и всякий знал, что тот никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет стать Верховным мандарином, никто не мог даже представить его в этой роли, но и никто не знал — почему, собственно, нет? Этот Ша-пи не был ни несимпатичным, ни неопрятным; о взяточничестве тоже ничего не было слышно. Он не был тупым, во всяком случае, был не тупее остальных мандаринов, и тем не менее: каждый твердо знал — он не послан Небом. Почему?

Ты, конечно удивишься, но я выяснил, в чем тут дело, потому что господин Вынь показал мне его портрет: у Ша-пи была слишком длинная шея. У всех мандаринов, наместников в провинциях, Верховных мандаринов и т. д. всегда были и есть короткие шеи. Почему это так? Не знаю. Но всегда именно так. Загадочно, как и многое другое в мире большеносых. И только у Ша-пи оказалась длинная шея. Вот он и сломал ее, так сказать, в политическом смысле. Странно.

Но еще более странной выглядит эйфория большеносых, в которую они впали после Долгожданного Воссоединения. Они считают, что тем самым навели порядок в самой вселенной. Это похоже на то, как если бы больного раком долгие годы мучила мозоль, и вот теперь, после того как мозоль ему, наконец, удалили, он на радостях начинает считать себя совершенно здоровым. Ну ладно, это, конечно, не мой мир, но всегда интересно наблюдать за дураками.

Но когда я — посредством передвижной железной трубы прибыл сюда в Либицзин, мне пришлось удостовериться, что дело обстоит совершенно иначе. Не было никакой военной победы мандарина Ко. Здесь опять придется сделать отступление. В Красной провинции действовала странная система управления. Народу было сказано, что ему не о чем беспокоиться и не о чем думать, все это делает за него великий Лэй Нин (вероятно, это что-то вроде остробородого демона), нужно делать только то, что предписывает тот самый Хо Нэйге, последователь Лэй Нина, и все будет хорошо. Такие вещи народу, естественно, дважды повторять не надо. Людям в Красной провинции нужно было только громко кричать «О великий добрый Лэй Нин!», на все остальное смотрели сквозь пальцы. Разумеется, была в народе парочка и таких, нам с тобой это известно тоже, которые ворчали и брюзжали, но Хо Нэйге схватил их за шиворот и выгнал к черным. Об остальных позаботились. Кое-как, с грехом пополам, что и понятно, если никто не работает. Правда, большеносым из Красной провинции не хватало всем известных изогнутых желтых фруктов (сами по себе они являются пищей обезьян, но мне кажется, они обрели у большеносых статус символа), а также больших и добротных повозок Ма-шин, как у жителей Черной провинции. Когда черные большеносые разъезжали на своих больших блестящих повозках Ма-шин вдоль границы и размахивали изогнутыми желтыми фруктами, красные зеленели от зависти — очень некрасивое смешение цветов; и со временем на сцену вышло недовольство, и Хо Нэйге был вынужден самое меньшее за каждыми двумя своими подданными поставить надсмотрщика, а за двумя надсмотрщиками надсмотрщика надсмотрщиков, а это стоило денег, и если к тому же никто не работал, то система в конце концов рухнула сама собой, а именно потому — тут я, вероятно, не все понял — что несколько понедельников подряд прямо на улице зажигали некоторое количество свечей.[21]

Должно быть это было бумажное государство, и демон Лэй Нин был тоже из бумаги, если пламя нескольких свечей обратило их в дым.

Именно таким образом все и произошло в действительности, а не так, как я думал вначале. Верховный мандарин Ко вовсе не завоевал Красную провинцию, нет, Красная провинция сама, как переспелое яблоко, упала ему в руки.

Тем не менее он утверждает, что это его заслуга. И что самое удивительное, люди этому верят. И поэтому толстяку Ко удалось в следующей лотерее обратить на себя Небесную Милость.

Большеносые Сак-си были безмерно счастливы. Они тут же купили повозки Ma-шин больших размеров и получили столько изогнутых желтых фруктов, сколько хотели. Но постепенно они начали понимать, что каждый должен заботиться о себе сам. Больше нет Лэй Нина, который думает за них. Не стоит отрицать, дорогой Цзи-гу, что и у нас то же самое. Необходимость думать — это самый тяжелый подневольный труд из возлагаемых Небом на людей.

И вот теперь, спустя пять лет, все недовольны; черные из своей провинции, возможно, потому, что должны поставлять сюда свои изогнутые желтые фрукты и потому что они не понимают язык Сак-си а Сак-си — потому что за них внезапно перестали думать. Бывший низший мандарин Красной провинции, по имени Ги Цзы,[22] с головой как шар, постоянно выражал свою готовность думать за Сак-си — но они почему-то не захотели. Наверное, сообразили и испугались, что больше не получат изогнутых желтых фруктов.

Вот, в общем и целом, те великие перемены, которые произошли в империи Верховного мандарина и якобы в большей или меньшей степени во всем мире большеносых. Я постарался изложить тебе их в доступной форме, основываясь на том, что мне сообщил господин ходатай Вынь.

Итак, я, наконец, добрался до города Либицзин и протиснулся наружу из передвижной железной трубы — и тут выяснилось, что у меня украли почти все мои деньги. Эти большеносые, эти сопливые, эти проклятые белолицые с их загребущими руками — почему же господин ходатай Вынь не предостерег меня? Что же, нужно опасаться и за свою жизнь? А большеносые все превратились в крыс? Разве я не заслужил парочку этих денежных бумажек своим полетом по воздуху? Я совершенно не представлял, как это случилось. Вероятно, их вытащили, когда я спал. Монотонный грохот железной трубы усыпил меня — и вор этим воспользовался. По счастью, он не тронул ни мой компас времени, ни мои записи, ни другие вещи и украл только деньги. У меня осталась только одна-единственная голубая денежная бумажка и немножко маленьких денежных бумажек и монет. Всего вместе взятого не так уж и много. Вот так я появился в прекрасном городе Либицзин, который для меня еще более чужой, чем Минхэнь.

И, как ты догадываешься, здесь идет дождь.

Вот уже несколько дней у меня опять есть крыша над головой, и к тому же, как мне кажется, я очень многое успел. У меня есть еда и питье, и я знакомлюсь с миром, который для меня совершенно нов. Правда, я не выпускаю при этом из виду свою главную цель — выяснить, когда будут разрушены благодатным солнцем Его Императорского Величества черные происки злокозненного канцлера Ля Ду-цзи. Только выдержавший государственный экзамен господин Ши-ми мог бы мне помочь в этом или указать путь к моей цели, но он вернется в Либицзин лишь через некоторое время. Но когда? Если бы я это знал.

После той ночи на «да-чжа» с фальшивым другом Хэн Цзи я на всякий случай еще раз сходил к Дворцу Учености и оставил у привратника письмо, написанное языком и значками большеносых.

Поскольку, как я узнал, здесь было много выдержавших государственный экзамен ученых с. фамилией Ши-ми, которые во Дворце Учености в Либицзине распространяют свою мудрость среди (надеюсь, переимчивых) учеников, то я снаружи на конверте написал следующее: «Утренней заре науки, выдержавшему государственный экзамен сиятельному господину Ши-ми, а именно тому из носителей сверкающего имени Ши-ми, который знает недостойного червя тао-дая, просьба вручить это письмо».

Заспанный привратник посмотрел на меня одним глазом (второй его глаз в это время продолжал спать) и сказал:

— Будет сделано.

Лето становилось жарким. Дождя больше не было. По крайней мере, хоть что-то. Мы движемся на север, но находимся все еще в Красной провинции. Земля здесь плоская и лесистая и граничит с довольно холодным морем. Местность почти не заселена, в связи с чем наши представления плохо посещаются. Метателя ножей заменили человеком, который мог разговаривать животом; другой карлик отпускает почти те же избитые шутки, а я прилежно кувыркаюсь вместе с остальными ли-ли-пу. Однако Бобровые усы становился все более недовольным, однажды он ругался почти целый день, пока не произошел большой взрыв. Но об этом позже. Пока что я должен сообщить тебе о другом большом взрыве, который — только не пугайся — случился на нашей родине, в Срединном царстве.

(Кстати, я пишу эти строчки опять в Либицзине, где снова нахожусь уже половину лунного месяца.)

Мир, который большеносые считают шаром или точнее шаровидным, если можно так сказать — сморщился. Естественно, не в прямом смысле слова, а в глазах большеносых. Они постоянно охотятся по всему свету за известиями о наинтереснейших вещах, и это происходит посредством уже упомянутого Ящика Дальнего Видения, из которого выглядывает что ни на есть мыльный лик лицедея (он называет себя: О-бо Сле-ва), на полном серьезе сообщающего по большей части дурацкие новости. Или посредством также уже упомянутых бумажных листков, похожих на наши дацзыбао, но они не наклеиваются, а предлагаются в раскрытом или сложенном виде. В них очень много картинок, и когда их читаешь, то пачкаешь пальцы.

Таким образом, все знают всё обо всех и обо всем. И о (сегодняшнем) Срединном царстве тоже. Тут следует сделать несколько предварительных замечаний. Несколько лет назад — я имею в виду: несколько лет назад в нашем родном времени, — как ты, вероятно, помнишь — я, пребывая еще в милости Императорского Солнечного Величия и владея своим состоянием, устроил в честь избрания старейшего поэта, «Цветка желтой лилии», достойнейшего человека, которого я, как ты знаешь, особенно почитал, званый обед и по окончании торжества велел запустить фейерверк, который обычно, как мне было известно, приводил почтеннейшего в восторг.

После фейерверка мы прошли в сад, и я заметил, как только что чествовавшийся, принятый (к сожалению) в поэтическую гильдию мастер, выбравший для себя академическое звание «Тысяча бабочек опускается на олеандровое дерево» (что уже само по себе указывало на его дурость), заговорил с мастером фейерверка, собиравшим в это время свою утварь.

— А можно ли, — услышал я вопрос поэта, — вместо огненных шаров запускать в воздух острые камни?

— Конечно, — сказал фейерверкер. — Вы считаете, что это красивее?

— Нет, — сказал поэт. — Но ведь это возможно.

— Конечно, возможно.

— А почему этого не делают?

— Разве следует делать все, что возможно?

— Можно направить острые камни против врагов.

Фейерверкер короткое время подумал и дал ему примечательный ответ:

— Разве стрелы и копья причиняют недостаточно бед?

Так вот, большеносые, дорогой друг Цзи-гу, делают все, что могут сделать. От них не скрылась и сила того самого порошка. Его, как нарочно, несколько столетий назад открыл один монах. Его звали Hei,[33] поэтому шутовская безделушка называется черный порошок.[34]

Ты не поверишь. Где я теперь? Ты не поверишь. Ты не сможешь себе этого представить. Тебе и в голову не придет, что нечто подобное существует. Такого просто не может быть. И даже с самой буйной фантазией, какие бы кувырки она не проделывала, ты не сможешь вообразить что-либо похожее, о чем мир впоследствии будет говорить: город «Большое Яблоко» — это чудо из чудес. Вот что я тебе скажу: этот город — как море из камня, город с домами, возвышающимися до неба; деревья между ними все равно, что ползучая трава; это город над всеми городами; мириады окон из сверкающего стекла; каскады света, скользящего ночью вверх-вниз по фасадам; говорят, что дома здесь скребут небо. На улицах вздымается пестрый людской прибой; сами же улицы похожи на ущелья; везде снуют тысячи повозок Ma-шин, большей частью желтого цвета, пульсирует летящая жизнь; кони восторга, драконы, возникающие из воздуха и воды; днем и ночью черные и белые молнии пронзают это «Большое Яблоко», и все это не имеет покоя; чувствуется, как бьется сердце этого города, подобного морю; это бурлящий котел, однако на каждом углу ты встретишь дружелюбного человека, везущего тачку, с которой он продаст тебе большей частью сладкий хлеб.

Город бесконечен, окружен широкими, как море, реками, стянутыми вздымающимися мостами; дома, роскошные, как старые храмы, только в тысячу раз выше и больше; парки и площади, и везде жизнь, жизнь, жизнь. Не в центре ли я мира?

Сейчас лето. Настали долгие дни. Жарко. Вечерами я иногда сижу у большой море-реки и смотрю на запад, где солнце заходит за огромные дома из мрамора, стекла и стали. Их силуэты отражаются в спокойной широкой реке, небо становится розовым; силуэты превращаются в дрожащую изящную линию фиолетового цвета. За стеклами их окон один за другим быстро-быстро начинают расцветать бесчисленные огни, повторяющиеся в дрожащей воде.

Это и есть город «Большое Яблоко», и иногда мне кажется, что я ничего более прекрасного не видел.

Но ты, конечно, спросишь, как я сюда попал? Это еще одна длинная история, которая началась в тот самый день, когда я пришел в ярость, потому что мальчишка госпожи Я-на играл с моим компасом времени, и когда я узнал, что господин Ши-ми пребывает в городе «Большое Яблоко». Госпожа Я-на пыталась умерить мою ярость всеми доступными ей средствами (частично, должен признаться, весьма приятными), но мое решение было твердым. Ночью, когда все спали, я тихо взял предусмотрительно собранные мною тайком чемодан и сумку, выдохнул, проходя мимо, немой привет у дверей госпожи На-та и выскользнул наружу. Все удалось.

Только: куда идти?

За время, проведенное с госпожой Я-на я не израсходовал никаких денег, у меня осталось несколько голубых бумажек, но этого было недостаточно, чтобы найти приют в лучшем Гоу-тел, где я жил до этого. Конечно, существуют и более дешевые Го-ти Ни-цзя, но как их найти? Да еще в середине ночи? Я брел по ночным улицам, тащил свои пожитки, и мои шаги отдавались эхом. Мои скитания можно назвать как угодно, но только не безопасными. Вокруг бродит много всяких темных личностей, и одинокий человек, тем более чужеродный, каким я и являюсь для этого мира, тут же становится целью для нападения.

В городе «Дай мне марку» я иногда вечерами, о которых мы в нашем родном времени не имеем никакого представления, вместе со своим другом И-гоу (о нем я писал тебе раньше) бродил в «поисках пивной». Вначале я ничего не понимал. С наигранной серьезностью И-гоу объяснил мне, что он с тех пор, как появился на свет, или, по крайне мере, с тех пор, как встал на ноги, ищет ту самую пивную. Пивную всех пивных. Воплощение идеальной идеи идеальной «пивной в себе». Короче: пивной, где бы он чувствовал себя действительно комфортно. До сих пор, так сказал И-гоу, несмотря на все усилия, он ее не нашел, но он не прекращает поиски. Так что мы часто ходили с ним «искать пивную». Как ты догадываешься, и вместе со мной он ее не нашел, эту пивную всех пивных, но особые надежды он возлагал на один определенный район города «Дай мне марку», называющийся «Увенчанная крестом гора».[37] Там действительно почти на каждом углу были пивные, но, к сожалению, именно там я пережил такое, что заставило меня предположить, что большеносые, несмотря на все свои механические удобства, проживают не в идиллии.

Вот что произошло со мной в городе «Дай мне марку». Я долго сидел в пивной, которая для И-гоу не была той самой пивной, что ему, правда, не мешало прилипнуть к табуретке. Мне это надоело, и я пошел один, без большого И-гоу, в чьем сопровождении обычно чувствуешь себя увереннее, в направлении нашего циркового лагеря жилых повозок.

Внезапно из бокового переулка появились пять воинственных молодых людей — я вначале принял их за буддистских священников, потому что у них были стриженные наголо головы. Они угрожающе размахивали ужасными палками. «Посмотри-ка», — закричал один из них (я скорее догадался, чем понял, что он сказал, потому что он говорил на языке людей из Сак-си).

«Эй ты, желтая свинья, убирайся туда, откуда взялся!» и так далее. Все они были, конечно, пьяные, распевали песни, один из них вылил мне на голову из банки остатки пенящейся жидкости, потом они собрались наброситься на меня. С помощью компаса времени я мгновенно сделал прыжок на тридцать лет назад. Я даже рассмеялся, когда потом из безопасного угла посмотрел на эту ужаснувшуюся моему внезапному исчезновению и воющую от страха свору. Один из бритоголовых даже наделал в штаны, но это действительно было страшно.

Нужно внимательно следить за тем, чтобы подобные выходки молодых не привели к пропасти. Но эти большеносые, они ни на что не обращают внимания. Они уползают в свои дома и полагают, что там они в безопасности. Пока что. Но долго это не может продолжаться. Эти люди в кожанках, устраивающие на улицах охоту за другими людьми на своих гремящих двухколесных повозках, вскоре перестанут с уважением относиться к запертым дверям.

Ну ладно — это не мой мир. Как я уже писал вначале: большеносые здесь, в Объединенной Черно-Красной Империи полагают, что они здоровы, потому что излечились от мозолей на ногах. Но однажды они поймут, где раки зимуют. А именно тогда, когда наглый хаос громкоголосых олухов проникнет и в их комнаты. Вот тогда они все поймут. Но будет поздно.

Первые дни в городе «Большое Яблоко» я использовал для того, чтобы в изумлении побродить вокруг.

Я могу только повторить еще раз: ты не сможешь себе это представить. Когда я говорю: здесь по улицам бродят толпы большеносых; они деловито бегают взад-вперед по домам из камня и стекла, поднимаются вверх к небесам и спускаются вниз; здесь мириады людей давятся в подземных железных трубах, которые молниеносно перевозят их на далекие расстояния — то я не имею в виду большеносых, как таковых. Нет: разновидности большеносых здесь пестры, как распущенный хвост павлина. Имеются светло-белые, темно-белые, коричневые, черные, красные большеносые, все вперемежку. Я видел большеносых с черными как смоль, желтыми, белыми, красными волосами, у некоторых волосы даже голубые или зеленые. Одежды часто очень яркие. Все движутся по большей части быстро, но, похоже, бессмысленно.

Торговые лавки часто огромных размеров, они заполнены изысканными вещами; совершенно непредставимы переливы неземного пестрого света, заливающего, едва стемнеет, возвышающиеся до неба фасады скребущих небо домов, так что при одном взгляде на них начинает кружиться голова.

Уже в первое утро господин Ши-ми взял меня на завтрак в один из дворцов на Пятой Главной улице. (Здесь так много улиц, что их различают по цифрам.) Когда мы вошли во дворец, собственно говоря — в башню-дворец или дворец-башню, это, так сказать, дюжина дворцов, стоящих друг на друге — у меня перехватило дыхание, хотя я за предыдущий вечер уже ко многому привык: холл, высокий, как небо, весь из розового мрамора; все, что можно, позолочено; сверкающие стены из зеркального стекла; море пальм и других растений, и — верх роскоши — водопад, который обрушивался с башенной высоты прямо в холл и был так толково устроен, что не обрызгивал никого из гулявших вокруг. Да! Это невероятно. Я не осмеливаюсь даже подумать о том, сколько это стоило.

Мы уселись у подножья водопада за одним из стоящих там столиков. Царила приятная прохлада. Летом город «Большое Яблоко» обычно изнывает от жары. Мы начали завтракать. Черная большеносая (скорее: плосконосая) с очень курчавыми волосами, но весьма дружелюбная, принесла нам за деньги все, что мы пожелали, и я почувствовал себя хорошо. Я рассказал господину Ши-ми о своей участи и тех прискорбных обстоятельствах, которые вынудили меня сбежать в мир большеносых.

Мы начали говорить о том, что я на сей раз мог бы вернуться только тогда, когда дела в нашем родном времени снова придут в надлежащий, угодный Небу порядок. И я бы хотел выяснить, когда именно это произойдет. Я не скрыл, что возлагаю все свои надежды на выдержавшего государственный экзамен господина ученого Ши-ми.

Господин Ши-ми несколько изменился в лице и покачал головой: установить через тысячу лет, когда именно канцлер-интриган Ля Ду-цзи будет свергнут, чрезвычайно сложно, сказал он. Он, Ши-ми, об этом ничего не знает, потому что он хотя и является выдержавшим государственный экзамен ученым в области историографии, никогда не занимался историей Срединного царства. Его специальность — это история Империи Л'им,[38] и это не имеет никакого отношения к Срединному царству. Но господин Ши-ми полагает, что существует специальная книга, где подробно исследуется история Срединного царства. Большеносые пишут невероятное количество книг, о любом предмете написаны тома и о моем родном времени скорее всего тоже.

Забегая вперед: такую книгу мы не нашли. Мы даже съездили в другой город, резиденцию властителя Империи Ю-Э-Сэй,[39] где по слухам находится самая большая в мире библиотека.[40] Но и там мы не нашли такой книги. Кстати: мне до сих пор неясно, как в самой большой в мире библиотеке — когда большеносые из Ю-Э-Сэй говорят: самая большая, ты можешь быть уверен, что это больше, чем просто большая; «большой» — любимое словцо местных большеносых, в связи с чем их, пожалуй, следует называть больше-большеносыми — так вот, мне до сих пор неясно, как можно найти в этой так называемой самой большой в мире библиотеке какую-либо определенную книгу, если при этом никаких книг там не видно. Господин Ши-ми объяснил мне это загадочное явление. Но я ничего не понял.

В тот город мы приехали в трубе на колесах, и прежде чем мы вышли, господин Ши-ми, улыбаясь, обратил мое внимание на то, что помещение для прибытия железной трубы — самое большое в мире. Оно якобы столь велико, что там можно было бы разместить земной шар в натуральную величину.

Я был готов ко всему. И все же его размеры подавили меня — его крыша была далека от меня, как небо от земли, и меня бы не удивило, если бы по этому помещению поплыли облака. Но — тут господин Ши-ми снова улыбнулся — это был в действительности не такой уж и большой зал. Самый большой находился рядом — муравей, разглядывающий снизу скалы Куэнь Луня, должно быть испытывает то же чувство, что и я, когда я смотрел вверх на потолок этого зала.

Но книгу нам найти не удалось.

С той поры, как я вернулся из города «Большое Яблоко», прошло много дней. Близится конец восьмой луны по исчислению большеносых, и я успел пережить здесь такие вещи, которые до этого посчитал бы невозможными.

Вначале я хотел съездить в Ки Цзы-бу, чтобы скоротать время до возвращения из Ю-Э-Сэй моего друга господина Ши-ми, и узнать у господина Фа Си-би, что же в конце концов значит этот Шпо, но все случилось иначе.

Без денег в мире большеносых ты еще большее ничтожество, чем у нас. Более того: ты сам себе кажешься совершенно ненужным. У тебя такое чувство, что тебя все время подталкивают к пропасти. У тебя такое чувство, что ты мешаешь тем, у кого есть деньги. Те, у кого есть деньги, накачивают вокруг себя воздух, и тебя вдавливает в стену. Я это пережил, когда был эрзац-карликом в цирке. Не иметь денег вообще — это ужасно, а иметь их мало, все равно, что быть постоянно грязным. Если бы мне иной раз не улыбалось счастье — о чем ты мог прочитать на предыдущих страницах, тем самым оказывая мне незаслуженную честь, направив свой бесценный яшмовый глаз на мою ничтожную писанину, повторяю — если бы мне время от времени не улыбалось счастье, я бы, вероятно, давно погиб. Я, конечно, не могу рассчитывать на то, что это улыбающееся счастье будет и впредь регулярно благословлять меня деньгами. Поэтому я заключил с господином Ши-ми определенную сделку. За то доверие, которое он испытывает ко мне, перехвалить его невозможно.

Итак: он «подкинул» мне в виде ссуды немалую сумму, которую я обязан вернуть ему своеобразным способом. (Дело не только в том, что он доверяет моему слову — здесь он может быть спокоен, я его сдержу даже ценой своей жизни — дело в том, что он не сомневается в моем триумфальном возвращении.) После того, как я буду благосклонно оправдан Его Императорской Милостью, я должен по возможности скорее привести в порядок свои дела в нашем родном времени, взять некоторое количество «серебряных корабликов», несколько ценных серебряных и золотых украшений и одну из моих уже и в наше время считающихся древними рукописей «Истинной книги о южной цветущей стране»,[45] а затем продать эти, ставшие за тысячу лет бесценными, сокровища моему другу Ши-ми.

Таким образом, благодаря другу Ши-ми, я был спасен от падения в пропасть.

Ты должен поверить мне на слово, дорогой Цзи-гу, что я ни на мгновение не забывал о своей истинной цели — вернуться домой (и тем самым в объятия твоей дружбы). И хотя я об этом не пишу, мои мысли постоянно заняты только возвращением. С меня хватит этого мира. Я его узнал слишком хорошо.

Но возвратиться и жить тайком, как нищий, в западных пустошах и жевать там траву или попасть в лапы предателя и клеветника Ля Ду-цзи я не желаю. Мне необходимы точные и достоверные сведения о положении дел в нашем родном времени, отдаленном отсюда ровно на тысячу лет. Нужного мне и точного исторического труда я до сих пор не нашел, как уже было сказано, ни в библиотеке столицы Империи Ю-ксе, которая похваляется — и совершенно неправомерно — что там находится по одной из всех книг, имеющихся в мире. Мне до сих пор не удалось найти ни одного ученого, который был бы осведомлен о подобных тонкостях нашей истории, я даже не смог выйти на след того, кто бы знал кого-нибудь, кто это знает. Правда, господин Ши-ми вселил в меня надежду: он говорит, что догадывается, каким путем нужно идти. Что есть весьма знаменитый, выдержавший государственный экзамен ученый, он называется «Высокий Павильон», и хотя он большеносый, он знает все, что касается Срединного царства, вплоть до мелочей. Необходимо разыскать этот достойный восхищения «Высокий Павильон», и господин Ши-ми после своего возвращения незамедлительно займется соответствующими поисками.

Конечно, существует возможность — это предложение господин Ши-ми сделал мне, когда мы обсуждали мою проблему — вернуться обратно не на тысячу лет назад, а, например на… да: интересно, на сколько? На девятьсот семьдесят, пожалуй, слишком мало, демон Ля Ду-цзи, наверное, все еще творит там свои черные дела. Девятьсот пятьдесят лет слишком неопределенны. Девятьсот подходят, тут с полной уверенностью можно считать, что Ля Ду-цзи уже забрал дьявол. Но что я буду делать среди детей моих детей? Все друзья давно умерли, а о моей Сяо-сяо и речи нет. Я буду там еще более чужим, чем здесь среди большеносых.

Уже не говоря о том, что мой компас времени может вернуть меня ровно на тысячу лет назад, а не на более короткий отрезок времени.

Не отправиться ли мне, сказал господин Ши-ми, в сегодняшнее Срединное царство, чтобы там покопаться в древних текстах? Я давно уже подумывал о такой возможности. И как ни странно это тебе покажется, сделать это достаточно просто — нужно войти в Летающий железный дракон и со свистом полететь в Кайфын. Но, решил я, в этом нет никакого смысла. Потому что

— о, пожалуйста, спрячь подальше эти листочки. Я пишу о том, о чем из чувства стыда хотел бы умолчать и что может подорвать основы твоего разума, ну так вот: в Срединном царстве -

Нет. Не могу написать. Это понять нельзя. Это так, как если бы круглое небо смешалось с четырехугольной землей и породило коричневую, как глина геометрию беспорядка. Но я должен написать об этом.

Держись покрепче.

Сначала сядь, потом проверь свое сиденье и дыши глубже, когда будешь читать, что: в Срединном царстве нет больше Императора.

Тебе удалось вынести это сообщение? Тогда читай дальше. Приблизительно восемьдесят лет назад — считая от той точки потока времени, где я сейчас нахожусь — в Срединном царстве произошла дворцовая революция. Подобные вещи нам знакомы. Случилось неслыханное: Его Императорское Величество, Сын Неба (маленький ребенок приблизительно шести лет) был смещен. Но и это бывало и раньше. Но что совершенно невероятно: Трон Дракона до сих пор пуст. Но и этого мало: Трон Дракона — образно говоря — за ненужностью был выброшен в пустое стойло для ослов и предоставлен древесным червям. Сейчас, как мне рассказали, в Срединном царстве господствует коррумпированная банда толстых стариков, ублюдков вроде Ля Ду-цзи. Они все еще почитают забытое в других местах учение Ка Ма'са и Лэй Нина и подавляют любые воспоминания о возвышенном прошлом; даже память о благородном мудреце с Абрикосового холма забрызгали грязью. И так как все старые записи были или сожжены, или отданы на откуп мышиным зубам, то нет никакого смысла туда ехать. Впрочем, они там настолько недоверчивы, что никого к себе не пустят, тем более такого, как я, потому что побоятся, что я — переодетый в «ки-тай-цзы» большеносый.

Итак, мне не остается ничего другого, как дожидаться возвращения господина Ши-ми в надежде, что он найдет ученого «Высокий Павильон».

Пришла и уже почти прошла осень. Снаружи холодно, но еще холоднее в моем сердце. Случилось огромное несчастье. Господин Ши-ми умер.

Как ты, вероятно, помнишь, он еще на некоторое время остался в Ю-ксе, чтобы посетить там другого выдержавшего государственный экзамен ученого из своего цеха. Он вернулся на Летающем Драконе, а вместе с ним летела смертельная болезнь, о которой ни он, ни кто-либо другой не подозревали и которая, очевидно, уже давно пожирала его.

Мы собирались, как уже говорилось, встретиться в Либицзине. В условленный день я приехал на Драконье поле — из прибывшего на него Летающего Дракона выходили люди, но господина Ши-ми среди них не было. Но сразу я не обеспокоился. Возможно, сказал я самому себе, он пропустил время полета, или ему тоже выдали фальшивую подтверждающую бумагу и ему не посчастливилось, как мне, оказаться в отделении для Чрезвычайно-Важных-Персон.

Я вернулся в Гоу-тел (благодаря щедрости и великодушию господина Ши-ми денег у меня было предостаточно; госпожу Я-на я видел однажды на большой площади перед головой Ка Ма'са — мне удалось спрятаться за колонной). В доме для путешествующих на Воздушном Драконе я выяснил, когда из «Большого Яблока» прилетят остальные драконы, много раз встречал их, но господин Ши-ми так и не появился. Я начал беспокоиться и заставил себя использовать прибор для дальних переговоров, волшебный прибор, с помощью которого можно разговаривать с другими людьми через большие расстояния. Тут я узнал, что господин Ши-ми в том городе, где должен был пересаживаться с большого дракона, перенесшего его через море, на меньший, чтобы прилететь в Либицзин, был внезапно сражен болезненным недугом и увезен в госпиталь в Минхэнь.

Все это рассказал мне господин Те-хоу, один из участников той Небесной четверицы, с которым, что мне было известно еще во время моего первого визита в этот мир, господин Ши-ми был особенно дружен. (Для меня оказалось непростым делом разыскать Действующее на Расстоянии Число, которое помогло мне поговорить с господином Те-хоу. Но это между прочим.) Господин Те-хоу, которому мое истинное происхождение неизвестно, вспомнил меня и очень обрадовался, но он был настолько озабочен состоянием здоровья господина Ши-ми, что я незамедлительно — лишь с маленькой сумкой в руках, оставив остальные вещи в Гоу-тел — сел в передвижной железный рукав и отправился в Минхэнь.

Там я поспешил в госпиталь. Господин Ши-ми лежал в постели. Его глаза были открыты, но он не узнал меня. Я сразу увидел смерть, но врачи ее почему-то не видели. Остановился я в уже не раз упомянутом Гоу-тел «Четыре времени года», но ни прекрасный дворец, ни Шан-пань Мо-те больше не радовали меня. Два, а то и три раза в день я приходил в огромный, тоже похожий на дворец госпиталь, где лежал уже не узнававший меня господин Ши-ми. Как мне сказали, он уже не узнавал никого. Он ничего не говорил и ничего не объяснял, питание получал по каплям, иногда стонал. Хотя он меня не узнавал, я много часов просидел рядом с ним, время от времени дотрагиваясь до его руки. И я увидел смерть. Но ни врачи, ни сиделка ее не видели.

В похожем на дворец госпитале были, вероятно, сотни комнат. (Он был похож на мой госпиталь, где я лежал после своего первого полета в воздух; ты, конечно, помнишь об этом достопримечательном приключении в начале моего второго пребывания в мире большеносых.) По дороге к комнате, где находился господин Ши-ми (в отличие от меня он был в комнате один), мне приходилось идти через многочисленные переходы и коридоры. Должен признаться, что несмотря на мое горе, я с интересом бросал взгляды туда и сюда, поскольку мне было любопытно узнать, какую роль играет смерть в мире большеносых. И я узнал: смерть не играет никакой роли. В госпитале, где лежали сотни больных, ежедневно некоторые из них умирали — иного и быть не могло. Тем не менее увидеть смерть было невозможно. Смерть прикрывают и зарывают. О смерти не говорят и делают вид, будто ее нет. Они — я имею в виду большеносых — упразднили смерть. Но на их беду они все же умирают. И тут они произносят лишенные духовности слова вроде: «он скончался», или «он покинул бренный мир», или «он закрыл глаза», или «он испустил дух» — а дурной Хэн Цзи сказал про своего собутыльника, который поскольку в виде исключения был совершенно трезв, то свалился с моста в пересохшее русло реки и сломал себе шею, что он «сыграл в ящик». Смерть в глазах большеносых — это нечто некрасивое. У меня такое чувство, что они стесняются умирать.

Господину Ши-ми на глазах становилось все хуже и хуже. Один из врачей, сам по себе приятный человек, уже знавший меня, поскольку я часто сидел около господина Ши-ми, сказал мне, после того как я заметил, что вижу на его лице смерть: «Ах, что вы, нам уже намного лучше, и мы вскоре встанем на ноги».

И господина Ши-ми набили таблетками, разрезали его кожу и вставили в его плоть круглые трубочки, а на голову надели железную шляпу, что я первоначально посчитал суеверием: но нет, это была какая-то магнитная терапия. И это все для того, чтобы в конце концов якобы победить смерть, которая уже стояла рядом и была отчетливо видна: отпугнуть ее еще на одну неделю, еще на один день, еще на один час — еще на одну минуту. О достоинстве тут и речи нет. Но хуже всего ведут себя близкие. Я много раз наблюдал следующее: стоит кому-нибудь заболеть, его как можно скорее помещают в госпиталь и посылают туда цветы. Все остальное предоставляется совершить железным шляпам, трубочкам на руках, врачам и ухаживающим дамам. Как будто смерть — это что-то грязное. Врачам и ухаживающим дамам платят за то — как подметальщикам улиц, но побольше — чтобы они убирали эту грязь. А когда уже ничего вычистить нельзя, и смерть неотвратимо приближается, близкие обращаются в бегство, и вместо себя снова присылают цветы — теперь уже на погребение.

С тем самым дружелюбным врачом я беседовал много раз и подолгу. (Он считал меня, а я не возражал, своим коллегой из Срединного царства.) Я понял, что прогресс (ты слышишь? помнишь ли ты, что я рассказывал тебе об этом шагании вперед?) в искусстве лечения является как раз тем, чем большеносые гордятся больше всего. Я спросил врача, сколько пациентов относительно общего числа были вылечены посредством железных шляп, магнитов, пилюль и шлангов? Он сказал: в общем и целом целых сорок пять из ста! «Так, так», — сказал я и умолчал, что по нашим сведениям шаманы северных варваров, пританцовывая вокруг больных, ударяя в барабаны и гремя бубенчиками, достигают результатов получше — шестидесяти из ста.

Вероятно, все дело в том, что сами большеносые больны изнутри, душою. Что не удивительно для того безумного мира, в котором они живут.

Но одного у них не отнять. Они изобрели нечто, что я, если бы мог, с удовольствием взял бы с собой в наше родное время: они овладели искусством На-кос. Это что-то вроде мнимой смерти. Я видел это в Ящике Дальнего Видения: они вырывают у полностью или частично погруженного в мнимую смерть зубы, причем пациент ни разу не пискнет от боли; они разрезают его тело вдоль и поперек, а пациент потом только смеется над этим; однажды даже показали, как одному больному вместо его разрушенного сердца посадили другое, новое — подумать только! Мне представляется это нарушением небесного порядка — но кто знает, что будешь думать, если сам попадешь в подобное положение и сможешь продлить свою жизнь такого рода фокусами. Но прибор, с помощью которого можно было бы заменить на новые захиревшие из-за учения Лэй Нина души ос-си, или изъеденные во время безумного шагания вперед души остальных большеносых, они еще не изобрели.

И не изобретут, как я предполагаю.

Дорогой друг, плохое и хорошее как всегда перемешиваются. Что говорит мудрец у пурпурных ворот? «Едва получишь в руки чашу чистой воды, как туда падает отвратительная оса. Но если ты из-за дождя не выйдешь из дома, ты не найдешь на дороге слиток золота».[56]

Если бы ты увидел сейчас меня, сидящего в городе, называющемся Бо-цзен,[57] ты бы растаял от сострадания. (Хотя, может статься, твое положение еще хуже.) Рядом со мной храпит слепой Ло-лан, и, как ты догадываешься, идет дождь.

Но по крайней мере здесь не так холодно, потому что город Бо-цзен находится южнее в равной степени как громадной, так и непривлекательной горной цепи, которая по мнению некоторых большеносых отделяет населенные области этой части земли _от — по климатическим причинам — не населенных и слегка сдерживает мрачные ледяные ветры, дующие с севера.

Я сижу здесь в одном из Му-сен, который, по правде говоря, закрыт, но хитрый Ло-лан… об этом позже.

По крайней мере мы не мокрые. На улице темно. Наружный свет сюда почти не проникает. Я сижу, скрючившись, в самом светлом месте и пишу эти строки. В животе бурчит. Ло-лан заснул. Возможно, сказал он, ему приснится, что он сыт. Последнее, что нам удалось съесть, был запеленутый в железо гороховый суп. Железо мы, конечно, не ели, а использовали его в качестве столовой посуды. Ло-лан подогрел суп в парке на костре из хвороста. По счастью, мы уже кончили есть, когда подошли две ищейки и стали нас прогонять. Это, как ты видишь, неблагоприятные стороны моего положения. Благоприятная же сторона покоится на надежде, а надежда на том, что было написано в документе, полученном мною от господина ходатая Кси.

Я раскрыл конверт сразу же под воротами, ведущими к огромному Дворцу ходатайств. В конверте лежал лист бумаги, написанный господином Ши-ми. Я сразу узнал его почерк. Это было неоконченное письмо доброго человека, адресованное мне. Писать его он начал еще в Ю-Э-Сэй. Очевидно, он взял его в свое, к сожалению, оказавшееся последним, путешествие на Летающем Железном Драконе, хотел закончить его в Минхэне и отправить мне. Что меня тронуло до глубины души, так это следующие строчки: «Мы договорились встретиться в Либицзине, но из опасения, как бы эта важнейшая информация не прошла мимо вас, я пишу это предваряющее письмо». Как будто он уже все предчувствовал.

В том самом городе, писал господин Ши-ми, куда он ненадолго приехал, чтобы повидать своего коллегу, он узнал от него, что я должен поехать в некий город Л'им,[58] расположенный южнее великих гор, где с высокой долей вероятности, граничащей с полной уверенностью, в определенной библиотеке — он дал мне ее точное название — я найду необходимую мне книгу. И это еще не все: в следующем месяце в Л'им отправится известный ученый «Высокий Павильон», который может быть мне полезен.

Я и раньше много раз размышлял над тем, кто же в действительности управляет миром большеносых. Явно не канцлер и не мандарины.

Но кто же тогда? Народ, как это красиво звучит в душераздирающих речах, которые произносят по Ящику Дальнего Видения канцлер, мандарины и министры, когда опять то или иное приходит в беспорядок — большей частью из-за коррупции? Вздор: как может весь народ целиком управлять государством, если даже два человека редко придерживаются одного и того же мнения.

Но кто же тогда? Начальники Больших Кузниц? Самопровозглашенные благодетели рабочего слоя? Генералы? Торговцы, которые здесь у большеносых пользуются незаслуженным уважением? Бонзы Больших Хранилищ Денег? Да, казалось бы они. Однако, это не они.

А правит миром большеносых — как тебе это объяснить, если я и сам толком это не понимаю… Да, собственно, и добрая половина большеносых это тоже не понимает. Буквально так: большеносый мир можно разделить на две части: на ту, которая понимает ЭТО (в основном, молодые люди) и ту, которая ЭТО не понимает и уже никогда не поймет. «Уже никогда не поймет»: потому что ЭТО находится в такой фазе стремительного наступления, что не только старые, но и все возрастающее число полу-старых большеносых вынуждены сложить оружие. Если бы любого большеносого, жившего здесь лет пятнадцать назад, с помощью моего компаса времени перенести в сегодняшний мир, то он бы понял в нем также мало, как и я.

Но что же такое ЭТО, что отныне управляет миром?

Привидение в виде не очень большого Особого Ящика, окруженного со всех сторон всевозможными загадочными маленькими приборами, соединенными с ним посредством тонких трубок. Что представляет из себя этот Особый Ящик?

Особый Ящик может все. Он может считать, писать, он все запоминает, все отдает обратно, все знает. Он знает все книги, и иногда на его главном серо-серебряном стекле плавают взад-вперед рыбки, поразительно похожие на настоящих.

Вот что может этот Особый Ящик.

В обычаях и деятельности большеносых не существует ничего такого, о чем бы они не могли спросить свой Особый Ящик, который, впрочем, не без удовольствия выплевывает из себя длинные бумажные флаги со всевозможными значками. Ибо это он тоже может.

И все здесь вращается вокруг Особого Ящика. Если ты захочешь заказать подтверждающую бумагу для передвижной железной трубы, высокопоставленная железнотрубная дама спросит прежде всего Особый Ящик. Если ты что-нибудь покупаешь в лавке, будь то один джин хлеба,[61] будь то штаны, владелец лавки спросит прежде всего Особый Ящик. Если ты задумаешь обменять деньги или тому подобное во Дворце для хранения денег, то строгий Начальник денег (или же стоящий ниже его по рангу денежный слуга) немедленно приведет в действие Особый Ящик. Когда я и господин Ши-ми в той самой большой библиотеке в столице Империи Ю-Э-Сэй осведомились об определенной книге, где бы точно описывались события нашего родного времени, чтобы установить, подвергся ли наконец паршивый канцлер Ля Ду-цзи справедливому наказанию, могущественная книжная начальница не пошла к полкам, чтобы поискать такую книгу. Нет, она спросила Особый Ящик.

И так далее. Я могу тебе сказать одно: я еще не решил, нужно ли презирать эту связь всех большеносых дел через Особый Ящик или следует ею восхищаться?

Ты можешь представить себе это приблизительно следующим образом. Тебе, конечно, известны те маленькие счетные приборы с шариками, которые используются у нас?[62] Конечно, известны. Вот такой счетный прибор и усовершенствовали большеносые. Они снабдили его магнитной силой, они привели его в такое состояние, что посредством определенных манипуляций можно заставить стоящий, так сказать, за видимым приборчиком другой более мощный прибор произвести более сложные действия, когда ему поступает приказ: «изобрети еще более сложный прибор!», и этот более сложный прибор может самостоятельно создавать еще более сложные приборы — все это происходит невидимо для глаз в маленьких волшебных ящичках. Невероятно сложные процессы могут придуматься и вычислиться с молниеносной быстротой.

И так вплоть до того, что рождается тысячекратно усложненный прибор, который почти что (?) — правда, до этого они еще не дошли — самостоятельно думает. И что самое удивительное: все Особые Ящики во всем мире (даже в современном Срединном царстве) соединены друг с другом. Целая сеть сложнейших, но невидимых нитей связывает Особые Ящики через сушу и море, и все они могут всё. Даже петь, если тебе захочется.

Но самое прекрасное из всего этого я увидел в Гоу-тел, где, конечно, ничего не происходит без участия Особого Ящика. Я восхитился пестрыми рыбками, плавающими в его серо-серебряном окошечке и спросил о них; но, к сожалению, эти рыбки не несут никакого смысла. Они служат лишь охранниками ширмы. (Что это? никакой ширмы здесь не было. Не спрашивай меня, в чем тут дело.)

Но, как уже было сказано, это еще вопрос, следует ли приходить от всего этого в восторг? После некоторого размышления должен признать, что эта мощная невидимая сеть превратилась в какой-то сверхчеловеческий всемирный мозг. (Тут, правда, как и во всем — чем сложнее, тем уязвимее. Некоторое время назад, как рассказал мне господин Ши-ми, в результате не то случайных, не то злонамеренных действий в мир Системы Особых Ящиков проникло чужеродное тело. И вся Система, а с ней и без сомнения весь большеносый мир были на волосок от гибели. В самый последний момент несчастье удалось предотвратить. Я так и вижу, как чрезвычайно опытный специалист по Особым Ящикам засовывает свои острые пальцы в нужное место, извлекает оттуда паразита, бросает его на землю и раздавливает ногой.)

Напрашивается ли вывод, что Особоящиковедение следует почитать? Но, как мне представляется, тут дело обстоит так же, как и со всеми остальными облегчителями жизни у большеносых: сами по себе они хороши, но служат большеносым главным образом для того, чтобы заниматься бесчинствами, потому что это очень просто.

Мы в Л'име, Вечном городе. Я представлял его совсем иначе: золотым. Но, вероятно, дело во времени года. Сейчас поздняя осень, и небо серое…

Из города Фи-лен мы с помощью денег, которые мне дал господин Я-коп-цзы за предоставление компаса времени, уехали самым удобным образом, а именно в чрезвычайно комфортабельной железной трубе. Я настоял на том, чтобы были куплены подтверждающие бумаги, из-за чего Ло-лан буквально кричал «караул», потому что считал это совершенно ненужным. Он подсчитал, сколько мы могли бы купить на эти деньги разлитых в бутылки и запечатанных Оживляющих Прозрачных напитков, но я был тверд. Мне не терпелось поскорее попасть в Вечный город Л'им, и я пожелал поехать туда в железной трубе законно, а не постоянно держать ухо востро из-за контролеров. Ло-лан ворча сдался. Потом, когда я купил ему в одной лавке по дороге к Большому залу железных труб одну бутылку Оживляющего Прозрачного напитка, он слегка приободрился. Весь короткий путь до Л'има он проспал.

Прощание с господином Я-коп-цзы было сердечным.

Он рассказал мне, что его «сны» о будущем и «П'ло г'ле-си» в искусстве Особых Ящиков произвели фурор среди высокомогущественного собрания знатоков Особых Ящиков, потому что он смог все совершенно точно изобразить.

Я дал господину Я-коп-цзы конверты с почтовой бумагой. Ты помнишь, конечно, те крошечные капсулы, которые мы использовали тогда, пятнадцать лет назад, чтобы передавать друг другу сообщения. Я взял их с собой, но не смог использовать, потому что из-за преследований этого цербера Ля Ду-цзи нам не удалось договориться о почтовом камне. Господин Я-коп-цзы пообещал сохранить капсулы в целости и сохранности. Самое позднее через десять лет, сказал я ему, мне будет суждено вернуться в родное время, и я прошу его тогда изредка присылать мне сообщения из этого мира.

Мне любопытно, сделает ли он это. Если нет, тоже ничего не случится. С меня теперь хватит этого далекого будущего мира большеносых, и если мне будет суждено вернуться, я займусь другими делами.

В железной трубе я вступил в разговор с одним священником большеносых, сидевшим рядом со мной. (Ло-лан храпел, сидя позади меня. Его храп явно мешал толстой старухе в мехах, и она все время гневно отталкивала Ло-лана в сторону, в связи с чем тот просыпался, говорил: «На здоровье!» и снова засыпал.)

Священников здесь узнают по их черным одеждам. Именно в этой Империи, расположенной южнее Великого горного гребня, очень много вот таких одетых в черное мужчин.

Священник, с которым я вступил в разговор, владел языком северных людей, а также языком Империи Ю-Э-Сэй, и таким образом мы смогли довольно оживленно беседовать.

Я опять применил тут свой прием как можно больше расспрашивать, чтобы поменьше обращались с вопросами ко мне.

Но он все же задал мне один вопрос, а именно о том, как обстоят дела в Срединном царстве со сторонниками прибитого гвоздями к перекрещенным балкам обнаженного бога? Он, как и почти все священники, встречающиеся здесь, был приверженцем этой религии. Я ожидал этот вопрос и ответил на него так: «Ну да, то так, то иначе, смотря по обстоятельствам — иногда лучше, иногда хуже». Он сказал, что уже слышал что-то подобное, и был доволен моим ответом.

Я завершаю свой отчет.

Вскоре я должен, наконец, получить (а мы с Ло-ланом здесь в Л'име уже больше одного лунного месяца) обоснованную надежду, сообщение из родного времени и не просто сообщение: я совершенно уверен, что эти вести будут благоприятны для меня. Я смогу положить, мой дорогой верный Цзи-гу, эти листы прямо к твоим ногам и рассказать тебе, что случилось в самом конце, после моих последних записей и что таким образом со мной вскоре произойдет, но ради полноты картины я хотел бы завершить свой отчет…

…кто знает, может быть, он тоже переживет столетия, и большеносые сделают из него книжечку. (Меня волнует вопрос: что произойдет здесь, в этом отдаленном будущем, если мы сожжем те самые письма, которые я писал тебе пятнадцать лет назад в наше родное время, после того, как я вернусь домой? Исчезнет ли при этом, как по мановению руки волшебника, и несметное количество книжечек «Письма в древний Китай», которые лежат здесь повсюду? Потому что их не могло быть? И что случится с памятью тех людей, которые их уже прочитали? Но, вероятно, мы будем не в состоянии сжечь эту пачку бумаг, потому что время и причинность неразрывно связаны друг с другом. Вероятно, мировой дух и без того оскорблен моими передвижениями во времени и не потерпит дальнейших наскоков. Поэтому мы остережемся.)

…я аккуратно завершу свой отчет, прежде чем соберусь в путь, надену свою настоящую одежду (косу я, к сожалению, не смогу так быстро отрастить) и отбуду.

Время поджимает. С меня достаточно. Даже здесь, в Л'име становится все холоднее и холоднее. Большеносые опять готовятся к безумному празднику рождения своего ребенка-спасителя. И деньги практически подошли к концу.

Минхэнь — г. Мюнхен. — Примеч. пер.

Кёлинь — г. Кёльн. — Примеч. пер.

Ба Вай — Бавария. — Примеч. пер.

Город «Большое Яблоко» — прозвище Нью-Йорка. — Примеч. пер.

Белый цвет в Китае — символ смерти, траура. Примеч. пер.

Гоу-лан — Голландия, голландец. — Примеч. пер.

Либицзин — г. Лейпциг. — Примеч. пер.

Маленькая госпожа — буквальный перевод слова Fraulein (барышня, фрейлейн, девушка), употребляется также как обращение к продавщицам, официанткам и т. п. В данном случае речь идет о стюардессе. — Примеч. пер.

Да Ви-доу — марка дорогих сигар «Davidoff». Примеч. пер.

Шан-пань Мо-те — марка дорогого французского шампанского «Moet». — Примеч. пер.

Язык Сак-си — саксонский диалект немецкого языка. — Примеч. пер.

Черная провинция — ФРГ. — Примеч. пер.

Красная провинция — ГДР. — Примеч. пер.

Белая провинция — Пруссия. — Примеч. пер.

Великий Диктатор — имеется в виду Адольф Гитлер, рейхсканцлер Германии с 1933 по 1945 гг. В молодости был художником. Здесь обыгрывается название знаменитого антифашистского фильма Чарли Чаплина «Великий диктатор» (1940). — Примеч. пер.

Это значит: «Жалкий мазилка из травяной хижины» — без сомнения, непочтительное выражение. — Примеч. издателя.

Имеется в виду Рихард Вагнер (1813–1883), знаменитый немецкий композитор, творчество которого Гитлер особенно ценил. — Примеч. пер.

Гельмут Коль (р. 1930), федеральный канцлер ФРГ в 1982–1998 гг. — Примеч. пер.

Эрих Хонеккер (1912–1994), председатель Госсовета ГДР, в 1976–1989 гг. генеральный секретарь ЦК СЕПГ. В октябре 1989 г. снят со всех партийных и государственных постов; в декабре 1989 г. исключен из СЕПГ. — Примеч. пер.

Имеется в виду Рудольф Шарлинг (р. 1947), немецкий политик (СДПГ), в 1993 г. председатель СДПГ, впоследствии министр обороны (до 2002 г.) в правительстве федерального канцлера ФРГ Герхардта Шрёдера. — Примеч. пер.

Город Лейпциг в 1989 г. был очагом мирного сопротивления режиму ГДР. Крупные демонстрации, во время которых на улицах обычно зажигали свечи, проходили там по понедельникам. — Примеч. пер.

Подразумевается Грегор Гизи, основатель и председатель (до августа 2002 г.) Партии демократического социализма (ПДС), наследницы СЕПГ. До августа 2002 г. был сенатором по вопросам экономики в Сенате Берлина. — Примеч. пер.

Японцы. — Примеч. пер.

Имеется в виду центральный орган СЕПГ «Neues Deutschland» («Новая Германия»). — Примеч. пер.

Мальорка (Майорка), остров в Средиземном море, любимое место отдыха немцев. — Примеч. пер.

Ти Лой — Тирольские Альпы. Название части Альп в пределах Тироля и Баварии, на территории Австрии и ФРГ. Район альпинизма, туризма и зимних видов спорта. — Примеч. пер.

Это место в оригинале испорчено. Возможно, имеется в виду «ингалятор». — Примеч. издателя.

Китайский эвфемизм «менять свое платье» означает «справить нужду». — Примеч. издателя.

Здесь игра слов. Россия по-немецки Russland (ист.). Но Russ (нем.) — сажа, копоть; Land (нем.) — земля. — Примеч. пер.

Н.В. Гоголь. — Примеч. пер.

Имеется в виду М.С. Горбачев. — Примеч. пер.

Большой город «Дай мне марку» — Берлин. — Примеч. пер.

Hei — черный.

Подразумевается немецкий монах-францисканец Бертольд Шварц (наст, имя Константин Анклитцен). Жил в XIV в. Прозвище Шварц («Черный») получил за свои занятия химией. Предание говорит, что посаженный в тюрьму по обвинению в колдовстве, продолжал свои занятия и случайно изобрел порох (около 1330 г.). Во Фрайбурге (ныне земля Баден-Вюртемберг), где он предположительно родился, ему воздвигнут памятник. — Примеч. пер.

Город Йе-на — г. Йена. — Примеч. пер.

Чи — китайская мера длины, равняется приблизительно 32 см. — Примеч. издателя.

Имеется в виду район г. Берлина Кройцберг (Kreuzberg — Крестовая гора). — Примеч. пер.

Империя Л'им — Римская империя. — Примеч. пер.

Империя Ю-Э-Сэй — США (USA). — Примеч. пер.

Библиотека Конгресса, национальная библиотека США, в Вашингтоне. — Примеч. пер.

Имеется в виду убийство в 1963 г. 35-го президента США Джона Кеннеди (1917–1963). — Примеч. пер.

Подразумевается гостиница сети Рэдиссон. — Примеч. пер.

Перевод Е. Колесова.

Город Кицбюэль, горный курорт в Тирольских Альпах. — Примеч. пер.

Имеется в виду китайский монах-даосист Тао Хун Цзин (452–536) по прозвищу «Цветущий юг», один из крупнейших ученых своего времени, теоретик секты с горы Маошань близ Цзянькона. Он превратил свою обитель в центр светского и религиозного образования. Видимо речь идет о его каноне. — Примеч. пер.

Имеется в виду оперетта венгерского композитора Ференца (Франца) Легара (1870–1948) «В стране улыбок», действие которой происходит в Китае. — Примеч. пер.

Подразумевается г. Байрёйт в Баварии, знаменитый музыкальными Байрёйтскими фестивалями (с 1882 г.), на которых исполняются оперы Вагнера. — Примеч. пер.

Гао-дай присутствует на представлении оперы-мистерии Рихарда Вагнера «Парсифаль». — Примеч. пер.

«Лихой-В-Огне» — Рихард Вагнер. — Примеч. пер.

«Чье имя я забыл» — имеются в виду американские художники супруги Кристо Жак-Клод, действительно «запеленавшие» в ткань здание рейхстага в Берлине в 1996 г. — Примеч. пер.

Ню Лен-бег — г. Нюрнберг. — Примеч. пер.

Имеется в виду Альбрехт Дюрер (1471–1528), великий немецкий живописец, график и гравер эпохи Ренессанса. Его акварели «Заяц» и «Кусок дерна» находятся в музее Альбертина (Вена). «Руки, сложенные в молитве» (эскиз кистью) — это подготовительная штудия для алтаря Геллера. — Примеч. пер.

Мо Не — французский художник-импрессионист Клод Моне (1840–1926). — Примеч. пер.

Бэй Тхо-вэнь — Людвиг ван Бетховен (1770–1827), великий немецкий композитор. — Примеч. пер.

Октябрь, по-немецки Oktober, от латинского octo восемь. — Примеч. пер.

Первоисточник цитаты не указан. — Примеч. издателя.

Бо-цзен — г. Больцано (нем. Bozen) — город на севере Италии, в области Трентино-Альто-Адидже, административный центр провинции Больцано. До 1918 г. эта часть территории принадлежала Австрии, с 1918 г. отошла к Италии. Население в основном немецкоязычное. — Примеч. пер.

Рим. — Примеч. пер.

Гао-дай воспринимает слово «Италия» искаженно, как «Даль-цзян», что означает ничто иное как «евнух». — Примеч. издателя.

Понедельник; по-немецки Montag — буквально «День Луны». Название восходит к языческому календарю. — Примеч. пер.

1 джин = приблизительно 0,5 кг. — Примеч. издателя.

Гао-дай имеет в виду китайские счеты — суанпан. — Примеч. пер.

Гао-дай описывает картину итальянского живописца эпохи Ренессанса Сандро Боттичелли (1445–1510) «Рождение Венеры» (1482). Картина находится в Галерее Уффици (Флоренция). — Примеч. пер.

Фи-лен — Флоренция. — Примеч. пер.

Конфуций (551–479 гг. до н. э.), основоположник одного из главных течений китайской этической мысли — конфуцианства. — Примеч. пер.

Китайская императорская династия Хань, правила с 206 г. до н. э. по 220 г. н. э. — Примеч. пер.

Имеется в виду скульптурная группа «Оплакивание Христа» («Пьета») Микеланджело Буонарроти (1475–1564), великого итальянского скульптора, живописца, архитектора, поэта. «Пьета» (1498–1501) находится в соборе Св. Петра (Рим). — Примеч. пер.

Дворец Ва-кан — Ватиканский дворец. — Примеч. пер.