В 1969 году по Америке прокатилась череда загадочных убийств. Среди жертв была голливудская кинозвезда и жена режиссера Романа Поланского Шэрон Тейт и ее друзья. С ними расправились со звериной жестокостью, но лишь один зверь пользуется ножами и пистолетами и оставляет на месте преступления послания, выведенные кровью жертв…
Полиция быстро схватила убийц — секту, называвшую себя «Семья» во главе с Чарльзом Мэнсоном. Имя лидера секты надолго стало нарицательным, СМИ писали, что «если фрукт — это яблоко, то жестокий убийца — это Мэнсон». Смертный приговор вскоре заменили пожизненным заключением и главе «Семьи» оставалось лишь коротать бесконечные дни беседами с бывшим сокамерником, ставшим журналистом.
Так родилась эта книга. Книга об убийствах, конце света и сексе — и жизни без совести.
1.0 — создание
Without Conscience Charles Manson in His Own Words as Told to Nuel Emmons
HarperCollins Publishers, New York, 1987
Нуэль Эммонс родился в Оклахоме. Еще ребенком вместе с родителями он переехал в Калифорнию. Там Нуэль, детство которого пришлось на времена Великой депрессии, и вырос. С Чарльзом Мэнсоном он познакомился в 1956 году, угодив в тюрьму за автомобильную кражу, но первоначальное их знакомство было недолгим. Второй раз их пути пересеклись в 1960 году, когда Эммонс вновь оказался в тюремной камере. После этих перипетий Эммонс стал заниматься фотожурналистикой и сотрудничать с несколькими американскими и европейскими журналами. В 1979 году он вышел на Мэнсона и стал брать у него интервью. Пространные беседы Эммонса с Чарльзом Мэнсоном и вылились в эту книгу.
В конце июля и в августе 1969 года произошли восемь самых загадочных убийств в истории преступлений. Они были совершены со зверской жестокостью, только вот дикие звери не пользуются ножами и пистолетами, а после убийства не оставляют посланий, неровно выведенных кровью жертв.
Сотрудники из отдела убийств управления шерифа Лос-Анджелеса 31 июля 1969 года были вызваны в дом 946 по Олд-Топанга-Каньон-роуд. Когда полицейские вошли в дом, их облепили тучи мух, и они чуть не задохнулись от невыносимого зловония, исходившего от разлагавшейся человеческой плоти. Полицейские обнаружили тело мужчины с множественными колотыми ранами. Было установлено, что мужчина умер несколько дней назад. На стене в гостиной, прямо над телом, кровью убитого было накарябано: «политическая хрюшка». Кроме этой надписи на стене были оставлены пятна крови, похожие на следы лап огромной пантеры.
Убитого звали Гари Хинмэн. Тридцатидвухлетний Хинмэн посещал Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, намереваясь получить степень доктора философии по социологии, а на жизнь зарабатывал преподаванием музыки. Позже выяснилось, что дополнительный доход Хинмэну приносила торговля мескалином, который он сам же и синтезировал.
В субботу 9 августа сотрудники полицейского управления Лос-Анджелеса прибыли в роскошные апартаменты по адресу Сьело-драйв, 10050, по соседству с Беверли-Хиллз и Голливудом. На месте второго преступления все было залито кровью, так что вполне можно было проводить съемки какого-нибудь голливудского фильма ужасов. В разных помещениях дома и на улице рядом с ним были разбросаны трупы пяти зверски убитых человек. Все они были в самом расцвете сил: Шэрон Тейт-Полански, Эбигейл Фолджер, Войтек Фриковски, Джей Себринг и Стивен Пэрент. Как и у Хинмэна, в этом доме тоже было оставлено послание, выведенное кровью. На двери дома, где пятеро лишились жизни, было написано слово «свинья». Как впоследствии было установлено, кровь принадлежала Тейт.
Шокирующая резня привлекла к месту преступления множество журналистов и фотографов, окруживших огороженную территорию, на которой полиция искала улики преступления. Ясно было лишь одно — произошли убийства. И все же, как только репортеры подготовили свои репортажи с места событий, газетные полосы сразу запестрели различными догадками. Кто-то описывал происшедшее как «ритуальные убийства», другие настаивали на том, что люди погибли в результате бурной вечеринки, сопровождавшейся сексом, третьи заявляли, что всему виной передозировка наркотиков. Среди мотивов убийства фигурировали и ревность с любовным треугольником. Некоторые журналисты просто рассказывали о том, что было известно на тот момент: полиция сбита с толку и не может установить причины преступления, продолжая поиски зацепок для разгадки самых ужасных убийств, когда-либо совершенных в Лос-Анджелесе. Но это было только начало.
На следующий день, в воскресенье, 10 августа, когда прошло немногим более суток после визита полиции на Сьело-драйв, сотрудники Лос-Анджелесского управления полиции были вызваны к месту не менее отвратительного убийства по адресу Вейверли-драйв, 3301, в Лос-Фелис, один из районов Лос-Анджелеса. Дом принадлежал Лино и Розмари Ла Бьянка.
Сорокачетырехлетний Лино умер в результате двадцати шести колотых ранений, часть из которых была нанесена ему вилкой для мяса. Его тело так и нашли — с торчавшей в животе вилкой и ножом, воткнутым в горло. Жену Лино, тридцативосьмилетнюю Розмари, ударили острым предметом сорок один раз. И вновь в доме убитых были оставлены послания, бесстыдно выведенные кровью жертв: на стене можно было прочесть «смерть свиньям» и «восстание», а на дверце холодильника с ошибкой было написано «Healter Skelter». Окружной прокурор Винсент Баглиози в конце концов предположил, что именно слово «Helter Skelter»[1] и является мотивом, но наполненные леденящим ужасом ночи и жестокое убийство восьми человек по-прежнему оставались неразгаданной тайной.
По мере того как информация об убийствах распространялась по стране, газеты, радио и телевидение торопились сообщить любые подробности событий, которые вскоре стали известны всему миру как «убийства Тейт — Ла Бьянка». Сами преступления и их освещение в новостях привели в ужас жителей Голливуда и его окрестностей. Страх и подозрение поселились в домах, наполнили сердца людей и улицы всей Южной Калифорнии. Пистолеты и ружья продавались с рекордным размахом: их раскупали для самообороны. Полицейские, от которых требовали найти хотя бы какого-нибудь подозреваемого, работали без устали, ища улики и отрабатывая версии.
Несмотря на арест подозреваемого, Роберта Босолея, спустя несколько дней после гибели Хинмэна, никто не связывал с ним убийства в самом центре Голливуда. Лишь через несколько месяцев, когда был арестован второй подозреваемый по делу Хинмэна, расследование убийств Тейт — Ла Бьянка сдвинулось с мертвой точки.
Подозреваемую звали Сьюзан Дениз Аткинс. В конечном итоге ее обвинили во всех упомянутых убийствах, а также в смерти Дональда Джерома (Шорти) Ши — девятой жертвы, о которой стало известно лишь после задержания преступников. Аткинс проболталась своим соседкам по камере, в красках описав им свое участие в убийствах, и назвала Чарльза Мэнсона харизматическим основателем некоего культа, живым Иисусом, духовным учителем, наделенным такой мистической силой, при помощи которой он сумел заставить своих последователей убивать ради него. Заключенные, которым доверилась Аткинс, поделились ее секретом со следователями, после чего в начале декабря полиция объявила на пресс-конференции о том, что зловещие преступления, расследование которых велось на протяжении последних пяти месяцев, наконец раскрыты.
Аткинс продала авторские права на историю о Мэнсоне и других заключенных под стражу подозреваемых «Две ночи убийств» газете
Мэнсона обвинили в том, что он пробудил животную жестокость в своих адептах. В качестве мотива зверских убийств обвинитель Бульози назвал убежденность Мэнсона в скором восстании, которое чернокожие рано или поздно поднимут против белых, в чем он убедил своих последователей. Это Мэнсон и имел в виду под «хелтером-скелтером», цитируя одноименное название одной из песен Beatles. Говорили, что Мэнсон приказал своим приверженцам совершить шокирующие убийства, чтобы углубить расовый конфликт и навести полицию на ложный след, заставив ее поверить в то, что злодеяния были совершены неграми. Также высказывалось предположение, что Мэнсон выбрал дом по адресу Сьело-драйв по той причине, что раньше там проживал Терри Мелчер, глава некой звукозаписывающей компании, не сумевший обеспечить раскрутку Мэнсону Задумав убийства, Мэнсон припомнил «отказ» Мелчера и удаленное расположение его бывшего жилья, что делало его идеальным местом преступления.
Кроме того, обвинение утверждало, что Мэнсон убедил своих последователей в существовании одного карьера в Долине смерти, где он и его группа могли переждать грядущую расовую войну. По предсказаниям Мэнсона, победу в столкновениях должны были одержать чернокожие, однако у них не хватило бы ума, для того чтобы осуществлять управление страной надлежащим образом. После завершения беспорядков Мэнсон и его избранники вышли бы из своего убежища и начали строить новое общество в соответствии с представлениями Мэнсона.
С момента ареста Мэнсона и членов его Семьи до вынесения приговора прошло больше полутора лет — столько потребовалось для проведения следствия и судебных процессов. К казни в газовой камере в Сан-Квентине были приговорены Чарльз Мэнсон, Сьюзан Аткинс, Чарльз (Текс) Уотсон, Лесли Ван Гутен и Патрисия Кренвинкель (за убийства Тейт — Ла Бьянка), Брюс Дэвис и Стив Гроган (за участие в убийстве Шорти Ши), а также Бобби Босолей (за убийство Гэри Хинмэна).
Однако спустя год после вынесения смертных приговоров штат Калифорния отменил их, при этом преступники автоматически приговаривались к пожизненному заключению. Изменение меры пресечения позволяло рассмотреть возможность условно-досрочного освобождения этих восьми осужденных уже в 1978 году. Осенью 1985 года, после шестнадцати лет тюремного заключения, Стив Гроган был условно-досрочно освобожден на строгих условиях комиссией по условно-досрочному освобождению штата Калифорния. Другим осужденным по этому делу в досрочном освобождении было отказано.
Большинство людей считают Мэнсона и тех, кто проходил с ним по делу, жестокими, хладнокровными убийцами, у которых съехала крыша от наркотиков. Вместе с тем другие видят в Мэнсоне своеобразного вождя и гуру, обладающего мистическими способностями. Они защищают Мэнсона, оказывают ему поддержку и пытаются имитировать его жизнь, предшествовавшую убийствам. Отбывая наказание, Мэнсон получает тысячи писем и принимает многочисленных посетителей. Письма пишут подростки и взрослые обоего пола, женщины приходят к Мэнсону в тюрьму, стремясь добиться его внимания и симпатии, кто-то ищет у него совета, кое-кто хотел бы стать его последователем. Находятся даже такие, кто готов пойти на преступление ради него — вернее, ради мифа, который сложился вокруг его личности. Но этот миф далек от реальности.
Так получилось, что я познакомился с Мэнсоном много лет назад, задолго до появления «детей цветов» и хиппи. Я с ним не «делил косяка», как на тюремном жаргоне говорят о близких приятелях, но мы действительно провели вместе какое-то время в одном месте — в Терминал-Айленде. Случилось это в 1956–1957 годах, когда я получил срок за перегон в другой штат угнанной машины. В то время Мэнсону исполнился всего двадцать один год, а мне было двадцать восемь. В тюрьме нас связывал, главным образом, общий интерес к атлетике. Впрочем, я видел в нем себя, каким был в том же возрасте, — юнец среди заключенных постарше, ловивший каждое слово закоренелых, законченных преступников, который был еще слишком молод, чтобы понять — криминалу приходит конец.
Я освободился в 1957 году и вскоре открыл свою автомастерскую в Голливуде. Мэнсон вышел из тюрьмы на следующий год. У нас были общие друзья в этом районе, так что, когда у Мэнсона из-за автомобильной аварии возникли кое-какие проблемы, один из наших приятелей сказал ему, где меня найти. Хотя ничего уголовного в этом столкновении не было, все же у Мэнсона возникли сложности. «Мой контролер порядком достает меня, — сказал Мэнсон. — Или я починю машину того парня, которую помял, или он скажет, что я нарушил условия досрочного освобождения и отправит меня обратно в кутузку. Ты меня выручишь?» Я отремонтировал ту машину, а заодно и автомобиль самого Мэнсона. Этот случай и наше пребывание в одной тюрьме позволили мне написать биографию Мэнсона. Ибо, как он часто повторяет на протяжении последних шести лет: «Ты не дал мне угодить в тюрьму, Эммонс. Я у тебя в долгу. И если кто и может объяснить, почему все так обернулось, так это ты, наверное, потому что ты был там, ты хороший парень».
Потом я не виделся с Мэнсоном до 1960 года. Мы снова встретились уже в тюрьме Макнил, где я сидел за участие в сговоре по поводу ввоза наркотиков. Наши отношения во многом были теми же, что в Терминал-Айленде, и ограничивались занятиями атлетикой, за исключением нескольких случайных разговоров. Помню, однажды Мэнсон спросил у меня, знаю ли я что-нибудь о Роне Хаббарде и дианетике. Поскольку я ничего об этом не слышал и не горел особым желанием узнать, наша беседа была короткой. Время, проведенное в тюрьме Макнил, изменило всю мою дальнейшую жизнь, причем в лучшую сторону. Как вы поймете из книги, это время оказалось поворотным и для Мэнсона.
Освободившись в 1964 году, я хотел лишь одного — стать ответственным и честным гражданином. С тех пор я ни разу не нарушал права других людей и не рисковал своей свободой. Я возобновил свое дело, вернувшись к автомастерской, а затем попробовал себя в другой сфере, став свободным писателем.
Я почти не обратил внимания на убийство Гэри Хинмэна в 1969 году, но об убийствах Тейт и Ла Бьянка мне, как и всему миру, было известно очень хорошо. Когда в декабре 1969 года в расследовании всплыло имя Мэнсона, я был поражен. Меня удивило не столько его участие в этих преступлениях, сколько то, что человек, которому приписывали способность заставлять людей выполнять любую его прихоть, мало походил на того парня, которого я помнил.
К 1979 году я почти совсем забыл о Мэнсоне, пока мне на глаза не попалась статья о нем, опубликованная в местной газете. Автор материала ездил в Вакавиль, где тогда сидел Мэнсон, намереваясь взять у него интервью. Мэнсон отказался давать интервью этому корреспонденту. В конце концов в репортаже были использованы сведения из рассказов тюремщиков. Среди прочего в статье говорилось, что Мэнсон редко откликается на просьбы дать интервью. В то время я уже писал для одной газеты и почувствовал, что моя прошлая связь с Мэнсоном могла бы послужить мне пропуском и позволить увидеться с ним, в чем было отказано другим желающим.
На первое мое письмо ответил один из тюремных друзей Мэнсона. Он написал мне следующее:
«Чарли постоянно получает письма от придурков вроде тебя, которые хотят взять у него интервью. Его не интересует болтовня с тобой, чтобы потом все было переврано и в газетах появилось еще больше лжи. Но если ты хочешь написать о каком-нибудь отвязном, тронутом ублюдке, то пришли мне телик, и я потреплюсь с тобой». В конверт были вложены две газетных вырезки, где рассказывалось об этом человеке и совершенных им убийствах, за которые он отбывал наказание. Я проигнорировал письмо, разве что вернул вырезки по просьбе автора.
Во втором письме на имя Мэнсона я написал о себе так, чтобы он наверняка вспомнил меня. Я объяснил, что, если он не хочет беседовать со мной как с журналистом, я мог бы приехать к нему как обычный посетитель. Ответ пришел практически сразу, пусть и написанный неразборчивым почерком. Ответное письмо Мэнсона сводилось к следующему: «Да, я помню тебя. Тебе следовало бы сразу сказать, кто ты такой, еще в первом письме, тогда я не отдал бы его Бучу. У меня не бывает гостей, так что не ожидай слишком многого, они говорят, я псих. Но если хочешь приехать — приезжай». Когда я показал это письмо жене, она сказала: «Ты что, на самом деле собираешься встретиться с ним? Разве тебе не страшно только от одной мысли об этом?» Как и многие другие, она прочла книгу «Helter Skelter»[2] и твердо была убеждена в том, что Мэнсон был способен обращать людей в свою веру.
Калифорнийский медицинский центр в Вакавиле находился всего лишь в двух часах езды на машине от моего дома. Вопросы так и роились у меня в голове, пока я ехал в Вакавиль. Я гадал, с кем же мне придется иметь дело — с юным, не слишком агрессивным пареньком с кротким взором, каким он запомнился мне по тюрьме, или со злодеем с бешеными глазами и тяжелым характером, каким его обычно изображали телевидение и газеты. Несмотря на беспорядок в голове, в тюрьме я заполнил подробный бланк по поводу предстоящей беседы. «Черт возьми, — думал я про себя, — ты вообще был в своем уме, заявившись сюда?»
Заполнение документов не было простым делом для меня. Я снова был в тюрьме, пусть и в качестве посетителя, и мой приход сюда всколыхнул воспоминания о днях моего заключения. Сердце у меня застучало, руки затряслись так, что я с трудом заполнил обязательные бланки для посетителей.
Вновь оказавшись на территории тюрьмы, я ощутил нестерпимое желание забрать свой паспорт, выскочить за тюремные ворота и забыть все, что хотя бы отдаленно было связано с тюрьмой. Но вместо этого я сделал глубокий вдох и уселся среди других ожидавших свидания посетителей.
Прошло три четверти часа, и охранник объявил: «Посетитель к Чарльзу Мэнсону». При упоминании этого имени все вздрогнули. Я поднялся и направился к комнате для свиданий. Те, кто не смотрел на меня, чуть не вывернули шею, пытаясь узреть самого Мэнсона. У двери комнаты меня остановил охранник, сказав, что мне не сюда. Он проводил меня к месту, известному как «между ворот». По пути он разрешил мне остановиться у торгового автомата и купить сигарет, кока-колы и конфет.
«Между ворот» — это тщательно охраняемая зона, отделяющая вход в тюрьму и административные помещения от места проживания заключенных. Управляемые электроникой зарешеченные ворота поставлены в обоих концах коридора длиной двадцать пять футов. В начале этого коридора находится комната из пуленепробиваемого стекла. Там сидят минимум два сотрудника, открывающие и закрывающие ворота. Они проверяют личность каждого входящего и выходящего. Ворота никогда не открываются одновременно. Вдоль коридора расположены две или три комнаты с решетками вместо дверей. Размер комнат примерно восемь на восемь футов. В каждой из них есть стол и четыре стула, прикрученные к полу в центре комнаты.
Мэнсона уже привели и заперли в той комнате, где должна была проходить наша встреча. Пока охранник открывал дверь, чтобы впустить меня, Мэнсон не отрываясь, пристально смотрел на меня. На нем была стандартная тюремная одежда из грубого хлопка синего цвета, а лоб был перехвачен сине-белой банданой, чтобы длинные волосы не падали на лицо. Еще у него была густая борода, как у Христа. В то время Мэнсону исполнилось уже сорок четыре года, но в его бороде и волосах виднелись лишь одна-две седые прядки. Он выглядел не слишком повзрослевшим с той поры, когда я видел его последний раз в 1964 году. Когда охранник запер за мной дверь, Мэнсон отступил в дальний угол комнаты. Он был похож на испуганного, недоверчивого зверька. Он слегка подался вперед, чуть вытянул шею и задрал голову, склонив ее при этом набок. В такой позе он кивнул мне и сказал: «В чем дело, приятель?» — «Да ни в чем, — ответил я. — Я просто приехал сюда, как и обещал в письме». С этими словами я выложил напитки и конфеты на стол и протянул Мэнсону руку, чтобы поздороваться. Худое тело Мэнсона выпрямилось, он шагнул ко мне и пожал руку. Сквозь его бороду проглядывала слабая улыбка. «Да, Эммонс, — сказал он, — я бы узнал тебя где угодно. Как успехи в гандболе?» — «Черт, я не играл с тех пор, как вышел из Макнила. А твои?» — «Ты шутишь, что ли! Эта мисс Уинтерс [тогдашний главный психиатр в Вакавиле] и ее чернокожие приятели прижали меня так, что я ничего не могу делать. Мне потребовалось девять лет, чтобы выбраться из крыла Б. (Крыло Б — это отдельный блок, где держат заключенных, находящихся под усиленным психиатрическим наблюдением.) Они перевели меня в крыло W, — добавил он, — но там не лучше».
Лед между нами был сломан, но в воздухе все-таки висело ощутимое напряжение. Мэнсон не подпускал меня к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и не позволял себе оказаться в уязвимом положении. Он всегда устраивался так, чтобы иметь возможность немедленно защититься при необходимости. Его паранойя стала еще заметнее, когда я предложил ему закурить. «Сам прикури!» — велел он. Я протянул ему зажженную сигарету, но, прежде чем затянуться, он дотошно прощупал ее пальцами и спросил, где же запрятана бомба. Он не прикоснулся ни к воде, ни к конфетам, которые я разложил перед ним, до тех пор, пока я сам их не попробовал. Потом он стал брать то, что начинал пить или есть я, на моем примере убеждаясь, что яда там не было. «Ты придуриваешься, — спросил я, — или в самом деле настолько больной, что думаешь, будто я пришел сюда, чтобы тебя отравить?» Отвечая, он смотрел мне в глаза немигающим взглядом: «Видишь ли, я не видел тебя лет пятнадцать-двадцать. Когда мы были с тобой в одной тюряге, у тебя не находилось для меня времени. И вдруг ты нарисовался. И что же я должен думать, по-твоему? Я протянул так долго, потому что люди помнят обо мне. Ты понятия не имеешь, как эти ублюдки хотят от меня избавиться. Я живу в этом дерьме уже десять лет, и изо дня в день они подсылают ко мне кого-нибудь. Я еще не расстался с жизнью только потому, что я всегда начеку. Я не доверяю ни тебе, ни кому-нибудь другому!»
Пытаться изменить его отношение было в тот момент бессмысленной затеей, но все же я почувствовал необходимость объяснить ему, почему у меня не находилось для него времени, когда мы вместе сидели. «Ты был на восемь лет младше меня; то, через что ты только проходил тогда, для меня уже осталось в прошлом. Ты и те парни, к которым ты пристроился в тюрьме, играли в игры и пытались произвести на всех впечатление. Я же хотел лишь одного — отбыть свой срок и выбраться оттуда. Дело было вовсе не том, нравился ты мне или нет». Похоже, мои слова успокоили Мэнсона. Угрожающая злость, звучавшая в его голосе, исчезла, и он начал расспрашивать меня о бывших общих знакомых. Оказалось, что он знал об их жизни куда больше, чем я. Заключенные всегда в курсе, что происходит с теми, кто выходит за тюремные ворота, и они подавно будут знать, попался парень снова или продолжает обделывать свои темные делишки на воле. Вместе с тем если человек исправляется, то новости о нем, судя по всему, перестают поступать и для других заключенных он словно умирает.
Спустя примерно полчаса охранник сообщил, что у нас осталось пять минут. В эти последние минуты Мэнсон затронул тему, которой я решил не касаться на первом свидании с ним. «Ха, так ты теперь у нас писатель? Знаешь, вы, ублюдки, меня просто достали, и я не верю ни одному из вас, уродов, чтобы говорить вам правду. Что на это скажешь?» Я не понимал, для чего Мэнсон сказал мне это: хотел ли он дать мне от ворот поворот или просто проверить мою реакцию. «Все так, Чарли, — ответил я, — я тоже не доверяю многим писателям. Так что не думай, что я приехал сюда, чтобы потом что-нибудь написать. Я здесь потому, что когда-то мы с тобой провели вместе какое-то время, и если мои один-два прихода хоть как-то разнообразят твою жизнь, я приеду еще. А если ты не захочешь, то нет». Мэнсон не дал прямого ответа. «Слушай, мне бы немного почтовых марок и блокнотов, можешь устроить?» — спросил он. «Конечно, — сказал я. — И если тебе надо денег на книги, тоже обращайся».
Наше время истекло. Когда мы прощались, Мэнсон стоял ко мне уже ближе, чем в начале встречи. Мы пожали друг другу руки с легкой теплотой. О преступлениях мы разговор не заводили. Хотя Мэнсон ничего об этом не сказал, я почувствовал, что он хотел видеть меня снова. Со временем, подумал я, мы могли бы научиться доверять друг другу.
Я выслал Мэнсону марки и бумагу, которые он просил, и еще денег на продукты. Мы обменялись, может, парой писем, и я стал ездить к нему почти каждую неделю. Следующие два свидания были похожи на первую нашу встречу. Мэнсон почти не говорил о внешнем мире и о прошлом, зато охотно рассуждал о том, как изменились тюрьмы. Пару предложений он говорил связно, практически логично, но потом вдруг перескакивал на другое, не закончив первой мысли.
Я уже виделся с Мэнсоном раз шесть или семь, но все еще не знал, что ему колют лекарства, пока однажды он не сказал: «Может быть, ты своеобразная терапия для меня, ведь они стали меньше меня колоть». После этого наше общение стало более конструктивным. Мы начали говорить об убийствах. Он уклончиво отвечал на прямые вопросы о своем участии в них, зато свободно говорил о «своих девочках», вспоминал свою жизнь на ранчо Спан, пустыню Мохаве и свои багги для езды по песку. Он сам рассказал кое-что о Линетт (Пискле) Фромм и о покушении на президента Форда. Как-то раз он неожиданно спросил у меня: «Слыхал о том, что Красная была в Элдерсоне? (Красная — это было «цветовое» имя, придуманное Мэнсоном для Фромм; несколько самых важных девушек в «семье» имели разный «цвет».) Я должен нести еще и это бремя. Я не говорил ей стрелять в Форда. Это была ее идея, но, как и все остальное, легло на Чарли. Эй, видел «Ангелов Чарли» по телевизору? Это же прямо про меня и моих девочек. Между прочим, как думаешь, это я послал тех ребят в дом Мелчера?» Так он первый раз спросил меня напрямую, считал я его виновным или нет.
«Ты же все-таки здесь, Чарли, — ответил я, — поэтому я вынужден думать что-то вроде того». Он взорвался, и мне впервые довелось встретить этот острый, пронизывающий взгляд, который так часто фигурировал в газетах и на обложках журналов во время судебных заседаний в 1970 году. Мэнсон подошел ко мне, но не для того, чтобы ударить, а чтобы заорать на меня. Его лицо было всего лишь в нескольких дюймах от моего. «Ты, мразь, ты мне не друг, ты просто еще одна жертва той чепухи, что Сэди (Сьюзан Аткинс) и Бульози написали в «Helter Skelter»! Да пошел ты, катись отсюда». Охранник достал ключи и уже собирался открыть дверь, чтобы помешать драке, которая, как он думал, была неминуема, но я сказал ему, что все нормально, и у нас просто небольшая размолвка. Тюремщик колебался, а Чарли отошел от меня и уставился на нас обоих. Он весь дрожал от гнева. Потом я заметил, что он расслабился. «Да, все в порядке, все под контролем», — сказал он охраннику. Вспышка ярости прошла так же быстро, как и началась. Мэнсон продолжил разговор тихим, спокойным голосом. «Видишь ли, я уже достаточно пожил на этом свете, чтобы понять: если ты совершишь преступление, тебе придется за это расплачиваться. Но я не виновен в том, за что эти козлы меня осудили. Я не должен быть здесь! Во всяком случае, не так, как они меня держат, не под иглой. Они могли бы обвинить меня в сговоре, в соучастии до или после преступления; наказание было бы тем же, но я безропотно отбывал бы его». Потом, опасаясь, что я сочту его слова проявлением слабости, Мэнсон быстро добавил: «Да я не жалуюсь, пойми, просто эти сволочи поступают со мной несправедливо». Минуту или две стояла тишина, он сверлил меня взглядом, пытаясь угадать, поверил ли я ему. «Если так оно и есть на самом деле, Чарли, давай я напишу книгу с твоих слов о том, как это было», — нарушил я молчание. Он улыбнулся и сказал: «Хитрый ты сукин сын. Через два месяца наконец раскололся. Но послушай, приятель, я не знаю, могу ли доверять тебе». — «А что значит «доверять», Чарли? — спросил я. — Все что можно плохого, о тебе уже сказали. Но твоя жизнь отражает все пороки нашего общества, и, если ее правильно преподнести, она могла бы послужить своеобразным уроком для общества. Ты же сам всегда говоришь, что родители присылали своих детей к тебе. Твоя жизнь, такая, какой она была на самом деле, без всей той ерунды из «Helter Skelter», которую проглотили во время суда, могла бы объяснить, почему те самые ребята пришли к тебе, и заставить родителей внимательней относиться к себе и к своим отпрыскам. На примере твоей жизни можно много чему научиться. К тому же у тебя ведь есть собственное мнение насчет причин, которые привели к убийствам. Так позволь мне записать его».
«Знаешь что, Эммонс, мне наплевать на тех щенков! Родители — вот кто должен за ними присматривать. Из-за этих самых детишек и их узколобых мамаш и папаш я и загремел сюда. Пусть заботятся о себе сами. Нет, к черту все! Я не собираюсь становиться частью книги, все равно какой! Особенно книги, которая выставит меня кем-нибудь вроде благодетеля человечества. Пошли они к черту, они сами создали образ, так пусть и живут с ним, пусть все эти дети пишут мне письма с просьбами о встрече и о вступлении в мою «семью». Черт, да не было никакой семьи! Какой-то журналист прилепил это слово к нам, когда они доставали нас на ранчо. Кроме того, не найдется ни одного человека, который захочет читать что-то, что могло бы научить его кое-чему. Их интересует только кровь и секс — вот что у них на уме, когда они тратят свои деньги».
В тот день я уходил из комнаты для свиданий удрученным. Я понял, что выбрал не тот подход, предложив Мэнсону использовать его жизнь в качестве примера. Он ненавидел всех членов добропорядочного общества с такой силой, что не хотел даже косвенным образом оказаться полезным для них.
Спустя несколько дней после той встречи я получил от Мэнсона письмо, в конверт с которым были вложены письма от двух изданий, просивших у него интервью. В этом письме Мэнсон спрашивал у меня, стоит ли ему соглашаться на интервью. Я не стал писать ответ, а вместо этого приехал к нему на следующий день. Я не заикнулся о книге, но попросил у него быть первым, кому он даст интервью, если захочет.
«Договорились! — ответил Мэнсон. — Только вот, одно из тех писем пришло от девушки из какой-то местной газеты, которая уже давно добивается встречи со мной. Так, может, ты ее проверишь и возьмешь с собой». Мы сошлись на том, что я буду брать интервью у Мэнсона с этой женщиной. Я поговорил с ней, и она согласилась на определенные ограничения.
Во время интервью журналистка спросила у Мэнсона: «Откуда у вас такое доверие к Эммонсу? Я хочу сказать, вы ведь так часто отказывались давать интервью, но ему все-таки пошли навстречу». Ответ Чарли стал для меня приятным сюрпризом. «Дело в том, что мы с Эммонсом давно знакомы. Он понимает меня. Вообще-то он один из моих отцов, он помог мне повзрослеть, и он пишет книгу о моей жизни». Было совсем не лестно услышать от Мэнсона, что я был ему как отец, да еще содействовал его воспитанию, но он
В дополнение к публикации я договорился с
В основу этого повествования от первого лица легли многочисленные интервью, письма, адресованные Мэнсону, и письма, которые он присылал мне. При подготовке книги у меня на пути возникло немало препятствий. Хотя Мэнсон и дал согласие сотрудничать, он не всегда хотел это делать, так что мне приходилось часами выслушивать его повторяющиеся жалобы насчет прогнивших тюрем и всей системы исправительных учреждений. Мне разрешалось пользоваться магнитофоном лишь тогда, когда я беседовал с Мэнсоном для написания заказной статьи для публикации. И только в этом случае тюремное начальство снабжало меня магнитофоном, поскольку бытовало мнение, что при попытке бегства заключенного из Сан-Квентина несколько лет назад адвокат пронес пистолет как раз в магнитофоне. За исключением этих редких моментов мне приходилось запоминать все в уме, пока у меня не появлялась возможность сделать записи на кассету или на бумагу. Я провел долгие часы на тюремной парковке, записывая имена и особые фразы, типичные для речи Мэнсона и отражавшие его мысли. Нередко я был вынужден исправлять описание каких-то событий, по несколько раз переспрашивая у Мэнсона подробности и исправляя неверные сведения из других источников. Порой версию Мэнсона было невозможно состыковать с фактами, но в конце концов цель этой книги в том и состоит, чтобы передать именно его версию.
Моя задача осложнялась еще и тем, что Мэнсон временами противоречил самому себе или вдруг решал, что он не хочет делиться какой-то частью своей жизни с толпами неизвестных ему читателей. Когда такое случалось, мы часто спорили, и наша встреча обычно заканчивалась тем, что нам обоим было наплевать, увидимся ли мы снова. Могло пройти два-три месяца, прежде чем один из нас «ломался» — обычно это был я.
Детство Мэнсона я восстанавливал по кусочкам, используя разные источники. Он рассказал мне о своем детстве, но эта информация грешила множеством пробелов, так что я поколесил по стране: съездил туда, где Мэнсон родился, а также посетил места, где прошли первые шестнадцать лет его жизни. В Индиане, Огайо, Западной Вирджинии и Кентукки я беседовал с людьми, которые могли восполнить недостающие сведения и подтвердить слова Мэнсона. Если у меня появлялось что-нибудь новое, я возвращался к Мэнсону и пересказывал ему, выслушивал его мнение, стараясь понять его отношение.
Со времени моего первого свидания с Мэнсоном минуло больше шести лет. За эти годы и сотни часов наших разговоров порой я чувствовал его ненависть и презрение к себе, платя ему той же монетой. Я видел его нежность, приятную сторону его натуры, которая вполне могла помочь ему привлечь сторонников. Но Мэнсон никогда не демонстрировал признаков раскаяния и не выражал сострадания по отношению к людям, лишившимся жизни из-за того сумасшествия, в которое погрузился он сам и его группа.
Когда Мэнсона спрашивают, почему он не мучается угрызениями совести, его отношение резко меняется, и он начинает агрессивно защищаться: «И в чем я должен раскаиваться? Я никого не убивал! Спросите-ка у окружного прокурора и у всех газетчиков, раскаиваются ли они хоть чуть-чуть в том, что отправили ко мне всех этих юнцов, которые хотят взять в руки ножи и пистолеты и убивать ради меня, потому что окружной прокурор и жадные до денег писателишки заставили людей поверить в меня такого, каким я на самом деле не являюсь? Черт, они создали этот образ — и продолжают подпитывать миф».
Миф о Чарльзе Мэнсоне, шумиха вокруг него, сделавшая его интригующим персонажем, проблема жестокого обращения с детьми, которая не может не волновать сегодня, последствия употребления наркотиков — все перечисленное казалось важным стимулом для создания этой книги. На мой взгляд, миф, бытующий о Чарльзе Мэнсоне, вряд ли устоит на фоне его собственных слов. Его рассказ наглядно демонстрирует, к чему может привести длительное употребление наркотиков, а повествование о детстве еще раз доказывает, насколько дети нуждаются в любви и понимании.
Если ребенок не получит их в семье, он будет искать это где-нибудь в другом месте. Соблазнившись мифом и приняв его за реальность, многие люди обращаются к Мэнсону за помощью.
Мэнсон не преувеличивает количества приходящих на его имя писем, посетителей и потенциальных последователей, жаждущих его внимания. Я встречался со многими из них. Он переслал мне писем общим весом почти в сто килограммов и почти столько же — другим знакомым на хранение и для просмотра. Его заявление о том, что «кое-кто предлагает взяться за ножи и пистолеты» или готов «порешить нескольких свиней» ради него, подтверждается множеством адресованных ему писем, с которыми я ознакомился.
Это пугающий факт, и большинство из нас недоумевает, почему так происходит. Мэнсон же говорил: «Посмотрите на себя! Дело вовсе не во мне и не в моих способностях. Так с ними обращались в детстве, когда родители пытались быть для них Богом. Вся пропаганда, которую раздувал кто-то, желавший ощутить собственную важность и разбогатеть, дала им того, кто привел их к крушению надежд». Мэнсон заявляет об этом яснее ясного.
За исключением введения и заключения, мое мнение о Мэнсоне в этой книге больше никак не представлено. Предоставив ему возможность рассказать свою историю, я отредактировал ее, дабы избежать повторов и отступлений, а также исправить частые неровности речи. Какие-то имена были изменены, даже те, что упоминались где-нибудь еще без ведома этих людей. Идеи и убеждения, представленные в книге, целиком и полностью принадлежат Чарльзу Мэнсону. Я лишь постарался записать его рассказ с максимальной последовательностью, чтобы адекватно передать смысл сказанного им. И, хотя это его история, Чарльз Мэнсон не получает никаких гонораров или какого-либо вознаграждения за эту книгу. Единственная его награда — возможность быть услышанным. Хотя он слышал или читал большую часть рукописи, окончательное решение о том, что включать в книгу, а что нет, принимал исключительно я сам.
В заключение я приношу свои извинения семьям и друзьям Тейт, Ла Бьянка, Фолджер и других за то, что разбередил старые раны и заставил вспомнить ужасающие августовские дни 1969 года.
Я перед судом, 28 января 1970 год
19 апреля 1971 года в Лос-Анджелесе, Калифорния, Чарльз Майлз Мэнсон услышал, как верховный судья Чарльз Олдер выносит свое окончательное решение: «Я твердо убежден, что смертная казнь является не только подходящим наказанием, — сами обстоятельства практически заставляют сделать именно этот выбор. Не могу не согласиться с прокурором в том, что если не этот случай подходит для смертной казни, то каким же тогда он должен быть? Управлению исправительных учреждений поручено доставить вас под надзор начальника тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине, чтобы он предал вас смерти в порядке, предписанном законом штата Калифорния».
В зале суда с Мэнсоном сидели еще трое обвиняемых по этому делу: Сьюзан Аткинс, Лесли Ван Гутен и Патрисия Кренвинкель. 29 марта 1971 года жюри присяжных признало их виновными в совершении убийства Шэрон Тейт-Полански, Эбигейл Фолджер, Войтека Фриковски, Джея Себринга, Стивена Пэрента, Лино Ла Бьянка и Розмари Ла Бьянка. Немногим позже Мэнсон был также приговорен к смертной казни за два других убийства вместе с еще четырьмя обвиняемыми — Робертом Босолеем, Чарльзом Уотсоном, Брюсом Дэвисом и Стивом Гроганом. Босолей был осужден за убийство Гэри Хинмэна, Дэвис и Гроган — за соучастие в убийстве Дональда (Шорти) Ши. Уотсон входил в группу, совершившую убийства Тейт — Ла Бьянка. —
Что такое следственные изоляторы, залы суда и тюрьмы, я узнал в двенадцать лет — с тех пор это стало моей жизнью.
Когда мне исполнилось шестнадцать, я перестал бояться чего бы то ни было, чем могло меня попотчевать тюремное начальство. Но вот заключенные оставались непредсказуемы, и это делало мою смерть в тюрьме вполне реальной перспективой, особенно после того, как обвинитель, пресса и телевидение и кое-кто из сотрудников Управления исправительных учреждений заронили такую мысль в сознание других заключенных своими заявлениями в духе: «Природа преступлений Мэнсона такова, что она делает его привлекательной персоной в глазах других осужденных, желающих привлечь к себе внимание и прославиться».
Выслушивая смертный приговор из уст Олдера, я осознавал, что за этим решением стоит вся судебная система Калифорнии, и все же я знал, что штат Калифорния не казнит меня. Умру в тюрьме, наверное. Но быть казненным — увольте!
Я оказался прав: и года не прошло с тех пор, как я вошел в число смертников, как действовавший на тот момент в Калифорнии закон о смертной казни был отменен. Все осужденные, ожидавшие исполнения смертного приговора, автоматически получили пожизненный срок. Для большинства бывших смертников отмена смертной казни означала возрождение надежд. Я же не чувствовал особого восторга по этому поводу, думая лишь о том, с чем теперь мне придется бороться.
Паранойя крепко сидела во мне, ибо из-за особенностей преступлений, мощной огласки, которой сопровождался мой арест и растянувшиеся судебные слушания, имя Чарльза Мэнсона стало олицетворением ненависти и страха для тогдашнего поколения. Это крест, который я вынужден нести на себе с момента ареста в 1969 году. Время, проведенное в камере смертников — из-за усиленной охраны и изоляции от общей массы заключенных, — было самым спокойным за последние семнадцать лет моей жизни. Я мог наконец расслабиться. Но теперь я стал особой фигурой в системе исправительных учреждений Калифорнии и был вынужден отбывать срок наравне с остальными, увертываясь от дротиков, ножей и угроз покончить со мной, которые я получал от других заключенных, и в то же время следить за каждым тюремщиком, приближавшимся ко мне.
Последнее покушение на меня, достойное попасть в газеты, произошло в художественной мастерской Калифорнийского медицинского центра. Я сидел за столом и лепил из глины. Я только начал пробовать себя в скульптуре и с головой ушел в работу. Я так увлекся, что ослабил свое постоянное внимание и перестал отслеживать происходящее вокруг. Это был один из тех редких случаев, когда я расслабился в тюрьме. Я не услышал шагов и не чувствовал никого рядом до тех пор, пока меня не окатили какой-то холодной жидкостью, залившей мне лицо, голову и одежду.
Ошарашенный, я вскочил на ноги и повернулся туда, откуда получил этот душ. Глаза уже невыносимо жгло (это был какой-то легковоспламеняющийся разбавитель для краски). Я с трудом разглядел, как длинноволосый бородатый ублюдок-кришнаит бросил горящую спичку мне в лицо. Я не успел отбить ее и, как после взрыва бомбы, в один миг превратился в факел. Мои волосы, лицо, одежда охватило пламя. Я бросился на противника, но он ускользнул от меня. Боль от ожогов и инстинкт самосохранения не позволили мне преследовать его.
Я метнулся на пол и через голову стянул горящую куртку, пытаясь потушить полыхавший разбавитель. Хотя в комнате находился охранник и несколько заключенных, я уже давно научился не ждать помощи или сочувствия от кого бы то ни было. Не то что бы я целенаправленно думал о том, что могли бы сделать окружающие в подобных обстоятельствах, — в тот момент мой мозг напряженно решал, как же сбить пламя. Я понимал, насколько уязвим, вздумай тот недоносок напасть на меня снова. Но первым делом надо было разобраться с огнем. К счастью, парень просто отошел и смотрел, как я отбиваюсь от лизавших меня языков пламени. Я полыхал секунд сорок пять или минуту. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сгорели все волосы на голове и лице. Я заработал ожоги третьей степени на голове, лице, шее, левом плече и по всей левой руке.
Несколько дней я провалялся в больнице, дня два находился в критическом состоянии.
Это нападение не имело никакого отношения к тому, что я был «тем самым» Чарльзом Мэнсоном и сидел за «те самые» убийства. Всему виной был спор на религиозную тему, который состоялся накануне моего превращения в человека-факел.
Парень, швырнувший в меня спичку, такой же психованный и переставший ориентироваться в законах общества, каким большинство людей видит меня. И все же, как и я, он считает себя не каким-нибудь фриком с помутившимся рассудком, а человеком, которому выпала такая игра, в какую невозможно играть согласно правилам и ценностям нашего общества.
Меня зовут Чарльз Майлз Мэнсон. Когда я веду этот рассказ, мне пятьдесят один год. Если я вытянусь в полный рост и, чуть сжульничав, приподнимусь на носки, то мой рост будет равняться ста шестидесяти пяти сантиметрам. Думаю, было время, когда я весил порядка шестьдесяти трех килограммов, но раз или два — уже в тюрьме — я худел до пятидесяти двух. Я вовсе не похож на громадного увальня с большими кулаками. Но мой голос может звучать громко и раскатисто, как у настоящего великана. В 1970 году, накануне и во время судебного процесса, завершившегося для меня обвинительным приговором, моя фотография появлялась на обложках журналов, а имя мелькало в газетных заголовках чаще, чем реклама колы. В большинстве материалов и статей меня изображали так, словно я уже родился с клыками и рогами. Писали, будто моя мать была шлюхой, что с рождения у меня был сопливый нос, а если меня пеленали, то в пеленках оказывалось полно дерьма, причем оно нередко текло у меня прямо по ногам. Всех заставили поверить, что я попрошайничал на улицах, когда мне не было еще и пяти лет, и воровал еду, чтобы не подохнуть с голоду. В семь лет у меня уже были первые приспешники. Они занимались воровством, а добычу приносили мне. Мне не исполнилось и девяти, а я уже взялся за пистолет и грабил стариков и слабых. В возрасте двенадцати лет я изнасиловал дочку проповедника и задушил ее младшего брата, чтобы он не заложил меня. В тринадцать лет на меня уже накопилось такое полицейское досье, что я вполне мог войти в штат Никсона или возглавить мафию. За моими наркотиками мальчики из церковного хора выстраивались в ряд и воровали для меня церковные пожертвования. Среди моих подружек, которым я основательно затуманил мозги, были десяти- и двенадцатилетние соседские девочки. Чтобы доказать свою любовь, они приносили мне деньги, заработанные проституцией и съемками в порнофильмах.
Разве не таким вы представляли меня? Разве прославленный прокурор, судьи, мои якобы последователи и пресса нарисовали не такой портрет?
Изменится ли что-нибудь, если сказать, что я не выбирал свою мать? Или что, будучи внебрачным ребенком, я был вне закона с рождения? Что во время так называемого формирования личности я не контролировал свою жизнь? Эй, послушайте, к тому моменту, когда я научился думать и запоминать, меня оставляли с совсем незнакомыми людьми (их не знали даже знакомые мне взрослые), и они помыкали мной, как хотели. С самого рождения меня чаще всего отталкивали, а не любили и ласкали. Вы можете это понять? Вряд ли. И уже поздно, теперь мне все равно! Но меня спрашивают, откуда взялись моя философия, антисоциальное поведение и ожесточенность. Вовсе не пытаясь изменить общественное мнение, я расскажу кое-что о своей жизни с помощью парня, который пишет эту книгу. Вы уже наверняка читали что-нибудь на тему «Чарли то, Мэнсон се», и историю моей семьи вам уже описали, но любой человек в реальной жизни всегда отличается от того, каким его преподносят или считают.
Уже написаны книги, и пишутся новые; появились фильмы, и, без сомнения, их будет еще больше. СМИ заполучили марионетку, которой можно вертеть как угодно, чучело, на котором можно отрабатывать удары. Все, кому не лень, подхватывали мои слова и мысли, перевирали и публиковали их с совершенно другим смыслом. Искаженная информация, сенсации и фальшивые цитаты, приписанные мне, печатались в прессе ежедневно. Их было так много, что жизнь на Земле потеряла для меня всякий смысл. Не вижу его я и сейчас. Мое тело остается в плену у общества, порождающего людей, подобных мне, но мой разум проник в царство мысли, далекое от Земли. Я понял одну вещь: чтобы оставаться собой, не следует произносить ни слова, не издавать ни звука, не делать никаких движений — даже не моргать глазом, ибо, если сделать это в присутствии другого человека, о тебе тотчас сформируется какое-то мнение. Обязательно найдется какой-нибудь мнимый психолог, который проанализирует и опишет тебя таким, что ты станешь уже не тем, кто есть на самом деле.
Как я уже говорил, СМИ разошлись не на шутку. Ничтожества разбогатели и обрели влияние. Так называемая «семья Мэнсона» разгромлена, а ее участники переметнулись на другую сторону, свидетельствуют в пользу штата, — так лгут в судах. Они понаписали книжек и заработали денег на интервью, где приуменьшили свою роль, свалив все на Чарли. Юристы, как со стороны обвинения, так и со стороны защиты, сколотили себе состояние благодаря участию в суде над «семьей Мэнсона». У меня такое чувство, будто общество изнасиловало и раздавило меня. Меня отымели прокурор и друзья. Вытянули всю душу суды. Меня избивали тюремщики и выставляли напоказ в тюрьмах. Тем не менее моих слов никогда не печатали и не передавали так, как они были сказаны мной. Так что с этой точки зрения мне нечего выгадывать или терять, рассказывая все так, как, мне кажется, было на самом деле.
Тридцать семь из своих пятидесяти одного года жизни я провел в исправительных учреждениях для несовершеннолетних, семейных приютах и тюрьмах. Последние семнадцать лет я живу как зверь, посаженный в клетку в зоопарке. Наши клетки почти одинаковы, они сделаны из бетона и стали.
Моя кормежка не отличается от кормежки животных: мне дают еду через решетку и по расписанию. Охранники расхаживают около моей клетки, убеждаясь, что она заперта, а я не сдох. Люди, приходящие в эту тюрьму, независимо от цели посещения, все как один спрашивают: «А где держат Чарльза Мэнсона? Можно пройти мимо его камеры?» И, как добрые служители зоопарка, тюремщики провожают их к моей камере. Поглазеть на Чарльза Мэнсона в тюремной клетке — это все равно, что увидеть редкостное дикое животное. Без этого посещение тюрьмы было бы неполным. Чтобы удовлетворить собственное любопытство, я смотрюсь в зеркало: вдруг у меня выросли рога или торчат клыки изо рта? Если зеркало не лжет, у меня нет ни того, ни другого. Я осматриваю тело, сравнивая его с телами тех, кто остановился и уставился на меня. Теми же самыми глазами, способными видеть, моргать и пристально смотреть, как глаза тех, кто стоит перед моей камерой, я вижу нормальное тело, две руки, две ноги, голову, на которой в обычных местах растут волосы, а также находятся глаза, нос, уши и рот — все, как у всех. Я ничем не отличаюсь от людей, остановившихся для того, чтобы метнуть в меня свой наполненный ненавистью взгляд. Или от вас, кому интересно то что я должен сказать.
Если бы журналисты и иже с ними с самого начала придерживались фактов, установленных следователями, Чарльза Мэнсона уже никто бы не помнил. Но из-за того, что каждый журналист, автор каждой книги и каждый телевизионный ведущий преувеличивал, измышлял, раздувал ради сенсационного эффекта и приправлял материал собственной враждебностью, я и те, кто жил вместе со мной, стали значить больше, чем на самом деле. Быть может, это делалось намеренно.
В большинстве случаев меня и арестованных со мной людей описывали как психопатов со съехавшей от наркотиков крышей. В июньском номере журнала Rolling Stone за 1970 год была опубликована статья под заголовком «Специальный репортаж: Чарльз Мэнсон — невероятная история самого опасного человека на земле». Впрочем, были и публикации, где высказывалось предположение о том, что в основе преступлений лежал какой-то принцип. Так, в февральском номере Tuesday’s Child за 1970 год говорилось, что, возможно, я больше похож на революционера-мученика, чем на безжалостного убийцу. Естественно, вместе кое с кем из разделивших со мной безумие я с жадностью ухватывался за любые материалы, где хотя бы отдаленно проглядывалось сочувствие.
Тогда я не прочел ни той, ни другой статьи, хотя был наслышан о них. Но с конца 1969 года я читал похожие заголовки и смотрел на собственные фотографии почти ежедневно. Везде меня называли «культовым вождем хиппи, программировавшим людей убивать для него, человеком, который несет ответственность за убийства Тейт — Ла Бьянка». Меня изображали каким-то мистическим сверхчеловеком, способным одним своим взглядом заставить другого человека выполнить любую мою прихоть. Из меня сделали Гаммельнского Крысолова, подбивавшего молодняк на преступления и жестокость.
Зная, что я за человек, как я рос и каким был, я считаю эти байки смехотворными. Я прихожу в ужас от читателей, которые глотают всю эту ложь, не моргнув глазом, и верят ей, как Библии. Но я не могу не отдать должное ребятам, создавшим мой образ, этим виртуозам пера, которые высосут из пальца какую угодно историю и сделают из мухи слона. Я не должен винить читателей, ведь я сам отчасти попался на эти выдумки. Но когда я допускаю мысль, что действительно могу обладать всеми приписанными мне способностями, и пытаюсь опробовать их на своих тюремщиках, он или она хлопают дверью у меня перед носом. Так происходит возврат к реальности, и я осознаю, что я всего лишь то, чем был всегда, — «недоделанное ничтожество».
Цель этой книги состоит не в том, чтобы продолжить дело «самого опасного человека на земле», если я таковым являюсь (или являлся), а в том, чтобы просто показать другую сторону личности, которую сравнивают с дьяволом. Но ведь и у дьявола, если он существует, была своя предыстория.
Не помню, слышал ли я когда-нибудь о матери Люцифера, так что понятия не имею, был он рожден или выдуман, чтобы пугать детей. Если у него все же была мать, то у нас есть два сходства. Если нет, нас связывает лишь то, что обоими нами пугают детишек. Во всяком случае, лично у меня мать была.
Ее звали Кэтлин Мэддокс. Родилась она в Эшленде, штат Кентукки, и была младшей из трех детей в семье Нэнси и Чарльза Мэддокса. Родители мамы любили свою дочь, и она хорошо о них отзывалась, но они были настоящими религиозными фанатиками, особенно бабуля, которая всем заправляла в доме. Она была строга и непреклонна в своем понимании божественной воли и требовала от своих домочадцев жить в соответствии с ее представлениями о желаниях Господа.
По мнению бабушки, если ты показал лодыжку или даже послал слишком теплую улыбку лицу противоположного пола, это уже было греховным поступком. На алкоголь и курение был наложен строгий запрет. Косметика считалась злом — ей пользовались лишь уличные девки. Сквернословие отправляло тебя в ад с той же скоростью, что и воровство или супружеская измена.
Мой дед работал в компании В&О Railroad. Он работал без устали, преданный раб своей компании и ее хозяев. Как и бабуля, дед тоже проповедовал слово Божье. В отличие от бабушки, он не был таким строгим поборником дисциплины, но, как и дети, находился под каблуком жены. Если он пытался приласкать мою мамочку, например, легонько шлепнуть ее по колену или положить ей руку на плечо, бабуля тут же намекала на его вульгарность. Чтобы жить мирно, дедушка позволил жене быть главной в доме. Бедняга. В старости его увезли из дома, который он содержал. Свои дни он окончил в сумасшедшем доме.
Маме постоянно приходилось отказываться от чего-то. От утреннего пробуждения до отхода ко сну она то и дело слышала: «Нет, Кэтлин, это платье слишком короткое. Заплети волосы, не причесывайся, как потаскуха. Из школы сразу домой, не вздумай болтать с мальчишками, поймаю. Нет, ты не можешь пойти на танцы в школе, потому что мы идем в церковь. Кэтлин, прочти молитву перед едой. Не забудь помолиться перед сном и попросить прощения за свои грехи».
В 1933 году в возрасте пятнадцати лет моя мать сбежала из дома. Пожалуй, лучше было бы сказать, что «ее выжили из дома».
Кое-кто из журналистов изобразил маму молоденькой шлюшкой. Если ее угораздило оказаться матерью Чарльза Мэнсона, значит, она не придерживалась моральных устоев. Лично мне больше нравится представлять ее своеобразной девочкой-хиппи тридцатых годов, опередившей появление «детей-цветов» на тридцать лет. Причины, заставившие ее покинуть родные стены, ничем не отличаются от тех, что было на уме у детей, с которыми я столкнулся уже в шестидесятых. Так же, как и эти дети, мать решила, что лучше быть бездомной и жить на улице, чем подчиняться предвзятым требованиям родителей, которые видят мир лишь таким, каким, по их мнению, он должен быть. Однажды родители очнутся. Их дети вовсе не тупицы. Домашняя жизнь — это как улица с многосторонним движением, где следует считаться и стараться понять все разнообразие жизни. Что касается утверждения, будто мама была проституткой, то полученное воспитание не позволило ей торговать телом, хотя тщеславие продажной женщины ей все-таки было свойственно. Броской красотой она никогда не отличалась, но была хорошенькой девушкой — рыжие волосы и изящное телосложение выделяли ее почти в любой компании. Ее рост едва доходил до ста шестидесяти пяти сантиметров, и ей казалось, что она потолстела, стоило ей набрать больше сорока килограммов. Но, несмотря на все свое тщеславие, внешнюю привлекательность и самоуверенность, мама искала себя и симпатии у окружающих. Пытаясь найти теплый прием, она могла легко и часто влюбляться, но быть шлюхой в то время? Бред!
Уже потом, испытав на себе удары судьбы и переживая трудные времена, она могла продать кому-то свое тело. Я не намерен осуждать ее за это. С учетом того, что мне довелось узнать, я могу лишь пожалеть, что у матери не хватило ума, чтобы стать проституткой. Здесь вы можете откинуться на своем стуле и заметить: «Сказать такое — вполне в духе Мэнсона, чего еще от него можно ожидать?» Но, по мне, первоклассная шлюха — одно из самых честных существ на земле. У нее есть товар, принадлежащий ей одной. Она назначает за него цену. Если цена приемлема, клиент уходит довольный, а девушка может заплатить за квартиру и купить себе еды, и ее не изнасилует какой-нибудь бессовестный мужик, тыкаясь в нее своим твердым членом. У родителей не будет проблем с изнасилованной дочкой, которая будет всю жизнь пытаться забыть нанесенную ей психологическую травму. Полиция не заведет дело, а налогоплательщики не будут тратить свои средства на содержание в тюрьме какого-то парня бог знает сколько лет. Да, честная проститутка не просто спасает себя. Она и обществу приносит пользу.
11 ноября 1934 года, проживая в ту пору в Цинциннати, штат Огайо, моя незамужняя мать, которой было всего-навсего шестнадцать, родила внебрачного ребенка. В больнице новорожденного записали как «безымянный Мэддокс». Мальчик — это был я, Чарльз Майлз Мэнсон, — оказался изгоем с самого рождения. Зачал меня молодой аптечный ковбой. Он звался полковником Скоттом, переезжал с места на место в поисках работы. Тогда он трудился на строительстве плотины. Он не задержался надолго — он даже не видел, как у матери рос живот. Отец, тоже мне! Мне говорят, что я видел этого человека раз или два, но я не помню его лица.
Фамилия мне досталась от Уильяма Мэнсона, с которым мама стала жить вскоре после моего рождения. Уильям был намного старше мамы, и по его настоянию они в конце концов поженились. Не знаю, пытался он так запереть маму дома или женился на ней из моральных принципов, то есть потому, что в доме был ребенок. Так я получил фамилию Мэнсон, но отца — нет! Этот брак не был долгим, поэтому не могу сказать, что помню Уильяма Мэнсона. По его вине произошел развод или по маминой, я так и не узнал. Возможно, виновата была мама: она всегда была симпатичной маленькой девкой, которая была не прочь переспать с кем-нибудь на стороне.
Сбежав из дома, где ее абсолютно подавляли, мама без оглядки отдалась новому для нее состоянию свободы. Она много пила, спала с кем хотела, ни перед кем не отчитывалась и наслаждалась жизнью. Когда я появился на свет, у нее еще не было достаточно жизненного опыта — или опыта той самой свободы, — чтобы взять на себя всю ответственность материнства. Не скажу, что был нежеланным ребенком, но до изобретения противозачаточных средств было еще далеко, а мама, как многие другие молодые мамы, была не готова пойти на жертвы, которых требовал уход за ребенком и его воспитание. Со мной или без меня — у мамы был свой образ жизни. Меня оставляли у родственников или нанимали мне няню. Если у мамы было все хорошо, она не забирала меня.
Нередко дедушка с бабушкой или кто-нибудь другой из семьи не могли отпустить няню, потому что мама не объявлялась. Понятное дело, что я всего этого не помню, но вы знаете, как это бывает: даже среди своих в семье, если уж кто-то в чем-то грешен, это обязательно смакуется. Один из маминых родственников с превеликим удовольствием рассказывал, как мама однажды продала меня за кувшин пива. Как-то днем мама сидела в одном кафе и держала меня на коленях. Бездетная официантка, мечтавшая о ребенке, в шутку предложила моей маме купить меня. «Кувшин пива, и он ваш», — ответила мамочка. Официантка принесла пиво, мама не спеша его прикончила и ушла из кафе, оставив меня там. Спустя несколько дней моему дяде пришлось обыскивать город в поисках той официантки, чтобы забрать меня домой.
Может показаться, что, рассказывая все эти вещи о своей матери, я предаю ее, ведь мамины «стандарты» явно не соответствуют принятым в обществе нормам. Но, постойте, мне нравилась моя мама, я любил ее, и если бы я мог выбирать, то выбрал бы ее. Она была бесподобна! Не заботясь обо мне, тем самым она заставляла меня справляться со всем самого.
Когда мне было лет шесть, мама оставила меня у бабушки с дедушкой, как предполагалось, на пару дней. Помню, через несколько дней дед позвал меня на прогулку. Выйдя из дома, он ласково заговорил со мной и стал добрее обычного. Во время прогулки мы играли и бегали наперегонки, и дедушка позволял мне обгонять его. Он посадил меня к себе на плечи, а я изображал самого высокого в мире великана. Потом мы присели передохнуть. Он обнял меня и, пряча слезы, сказал:
«Твоя мама еще долго не вернется домой». Не знаю уж почему, у меня комок подкатил к горлу: то ли потому, что дедушка разрыдался, то ли я действительно осознал сказанное им.
Вместе со своим братом Лютером мать пыталась ограбить заправку в Чарльстоне, штат Западная Вирджиния. Говорят, они оглушили работника заправки бутылкой из-под кока-колы. Их поймали и дали по пять лет, отправив в Маундсвиль, тюрьму штата.
В Маундсвиле мать жила на женской половине тюрьмы, но работать ей приходилось рядом с камерами смертников. Ей нужно было убирать территорию, где в том числе находился эшафот (в Западной Вирджинии практиковалось повешение). Мама рассказывала, как однажды, делая уборку, она увидела, как охранники ведут к эшафоту какого-то мужчину. Обычно в день повешения на этой территории не должно быть никого, кроме официальных лиц и осужденного. Случайно или по недосмотру, маму забыли предупредить о назначенной на тот день казни. Опасаясь, как бы у нее не возникли проблемы, мама спряталась в кладовке для метелок за эшафотом. Когда петля затянулась, из-за того, что все произошло слишком быстро и под тяжестью тела, веревка перерезала парню шею, а мама подглядывала сквозь щелку, и ближе видеть происходящее было невозможно. Голова казненного подкатилась прямо к месту маминого укрытия. Она клялась, что глаза мертвеца были все еще широко раскрыты, так что смерть в буквальном смысле смотрела ей прямо в лицо.
Двадцать семь лет спустя, впервые попав в камеру смертников в Сан-Квентине, я увидел газовую камеру. Два смотровых окна камеры были похожи на два огромных глаза, принадлежавших смерти. Внезапно я вспомнил мамин рассказ, и мне представилось, как она смотрела смерти прямо в глаза. В тот момент я понимал свою мать лучше, чем когда-либо.
Пока мама отбывала свой срок в Маундсвиле, заботиться обо мне пришлось бабушке, хотела она того или нет. Так что я оказался в том же месте, откуда мама сбежала шесть лет назад.
Строжайшая дисциплина, обязательная молитва перед едой и долгие молитвы перед сном. Не дерись, не воруй и подставляй другую щеку. Я верил всему, чему учила меня бабушка, и следовал этим заповедям. И так я стал самым известным в округе слюнтяем.
После того как я провел несколько недель у бабушки, было решено, что я буду жить у маминой сестры Джоан и ее мужа Билла в Макмичене, штат Западная Вирджиния. У дяди Билла было свое мнение по поводу того, как должны вести себя мальчики. Быть слюнтяем и бояться соседских ребят — дядя Билл совсем не так представлял себе мальчика в моем возрасте. Помню, как он велел мне не реветь при каждом случае и вести себя как мужчина, иначе он обещал одевать меня и обращаться со мной, как с девчонкой. Наверное, я не очень исправился. Сейчас я уже не вспомню, что конкретно заставило дядю Билла сделать так, но в первый день, когда я только пошел в школу, он вырядил меня в девчоночью одежду. Стыд и смущение охватили меня. Другие дети задразнили меня до того, что я пришел в ярость и начал колотить всех подряд. Подставь другую щеку — это правило, которое внушала мне бабуля, было позабыто. Мне набили шишек и пустили немного крови, зато в той школе я прослыл самым задиристым маленьким ублюдком, какого они еще не видали. Должно быть, дяде Биллу это пришлось по душе, потому что с тех пор я носил только одежду для мальчиков.
Джоан и Билл были хорошими людьми и старались воспитать меня правильно. Мою жизнь у них можно было бы назвать нормальной, обычной жизнью, но невозможно передать, как я разрывался: всей душой я был с мамой, в тюрьме, а жил с людьми, которым был неродным ребенком. Черт, даже не знаю, о чем я тогда думал! Тетя с дядей прекрасно со мной обращались. Я получал под зад, когда заслуживал, и меня хвалили, когда я делал что-то так, как надо. Меня учили хорошим манерам, учили умываться, причесываться, чистить зубы, верить в Бога и почитать Его — в общем, всему, чему обычно учат любого ребенка. Но если ты неродной сын, это все равно уже другое дело.
Я все еще помню, как взрослые называли меня «маленьким ублюдком», а дети, с которыми я играл, говорили мне: «Твоя мать нехорошая, она тюремная пташка. Ха-ха-ха!»
Однажды после Рождества я поквитался с теми, кто смеялся надо мной. На Рождество я был у бабушки с дедушкой. Моим единственным рождественским подарком стала расческа. Расческа Супермена. Когда я разворачивал свой подарок, бабушка сказала мне: «Если будешь причесываться этой расческой, ты сможешь летать, как Супермен». Ну, я и купился на это — носил расческу с собой целыми днями и постоянно расчесывал ей волосы. Я прыгал с крыльца и вообще с любого места, если оно хоть немного возвышалось над землей, и на самом деле думал, что вот-вот воспарю в небо, как Супермен. Я так и не научился летать. Это был единственный раз, когда бабушка обманула меня.
Соседские дети еще больше растравляли мне сердце, хвастаясь своими подарками. У них были всевозможные игрушки: детские коляски, игрушечные поезда, ковбойские шляпы и пупсики. Даже сейчас я не уверен, из-за чего точно я завелся: или я обиделся, потому что надо мной смеялись, или чуть не лопнул от зависти при виде того, чего не было у меня. Так или иначе, настал день, когда я сгреб все чужие игрушки, которые нашел, и увез на тележке с собой. Я бросил «добычу» на дрова и поджег кучу. Дети чуть не сошли с ума: кто-то плакал, другие стали мне угрожать, а их родители позвали шерифа. И хотя меня не забрали в тюрьму, это была моя первая встреча с представителем закона. В возрасте семи лет.
Мне было лет восемь, когда маму выпустили из Маундсвиля. День ее возвращения домой по-прежнему остается одним из счастливейших дней в моей жизни. Думаю, она скучала по мне так же сильно, как тосковал по ней я. Несколько дней мы были с ней неразлучны. Я был ее сыном, она моей мамой, и мы гордились друг другом. Я был в восторге от этого! Скорее всего, ей тоже это нравилось. Но все-таки для полного счастья двадцатитрехлетней девушке требуется нечто большее, чем восьмилетний сын. И если до попадания в тюрьму мама могла что-то наверстать в своей жизни, то теперь она опоздала. Слишком поздно об этом думать, но, возможно, многое было бы по-другому, пойди мама своей дорогой и оставь меня у тети с дядей. Она так не сделала — и я этому рад.
Жизнь с мамой была похожа на бесконечную поездку. Мы часто переезжали, я пропустил много занятий в школе и позабыл многое из того, чему тетя и дядя пытались научить меня. Нашу с мамой жизнь уж точно нельзя было назвать обычной, но я ценил каждую минуту этой жизни. Все, что я хотел знать, — буду я на следующий день с мамой или меня спихнут кому-нибудь другому.
Если я не мог быть с мамой в городе, то предпочитал жить у дяди Джесса в Мурхеде, Кентукки. Каждый раз я оставался у него на разное время. Порой это была неделя или две, а иногда я зависал там на пару месяцев и даже больше. Дядя Джесс жил в длинной хижине, стоявшей на столбах в нескольких метрах над землей. Джесс был самой что ни на есть деревенщиной — бородатый, босой, в комбинезоне, он гнал спирт и охотился на енотов с собаками. Его близкие могли влипать в какие угодно неприятности, Джесс защитил бы их в любом случае. Но если кто-нибудь посмел ему перечить, то берегись, ибо в доме он был царь и бог.
У Джесса было четыре дочки. Они были милашки — настоящие дочери гор. Я не раз наблюдал, как Джесс доставал дробовик, чтобы прогнать парней, которые улепетывали под горку. Девочки могли что-то делать украдкой, но стоило Джессу оказаться поблизости и заговорить, они вздрагивали.
Потом я понял, с чего это они были такие послушные. Однаэкды я отпихнул одну из собак Джесса от крыльца. «Сынок, — сказал он мне, — эта гончая тебя не трогала. Ты не имел права пинать ее. Никогда не обижай животных». Сказав это, он задал мне такую трепку, которую я запомнил на всю жизнь. Джесс был не из тех, кто много болтает, зато, когда он говорил, люди прислушивались к его словам. «Не отрывайте детей от земли», — порой предупреждал он. И он был прав, ибо любой, кто оторвался от земли, сожалеет или умирает без этого. Сам дядя Джесс умер на своей земле и не позволил никому увезти себя из родных мест. Полиция вышла на Джесса и его самогонный аппарат, но дядя обвел полицейских вокруг пальца. Он взорвал аппарат — и себя вместе с ним.
Итак, вернемся назад. Еще до Маундсвиля мама была хорошенькой и сообразительной девушкой, но, сидя в тюрьме, она получила немалый опыт и даже разнообразила свою сексуальную жизнь. Я узнал об этом гораздо позже: в Маундсвиле она спуталась с лесбиянками, которые были старше. Само собой, тогда они могли развлекаться лишь тайно, поэтому мама была довольно осторожна в этом плане. В том возрасте я еще ничего не соображал и был совсем не против спать в другой комнате, когда какая-нибудь женщина жила у нас несколько дней.
С таким сексуальным и тюремным опытом мама знала ответы на все вопросы и могла справиться с любой ситуацией. Проблема была лишь в том, что мать была вспыльчивой маленькой девкой, любившей пропустить стаканчик-другой и не терпевшей, когда ее тыкали лицом в грязь. Вот потому-то нам иногда приходилось удирать. Помню, как-то вечером мама вбежала в нашу старую однокомнатную квартирку и выдернула меня из постели со словами: «Давай, Чарли, подымайся! Помоги мне собрать вещи. Нам надо убираться отсюда».
В то время она подавала коктейли в кафе «Голубая луна» в Макмичене. Там к ней пристал какой-то мужик. Мама пару раз попросила его утихомириться. Уговоры не подействовали. Она схватила бутылку с четвертью галлона спиртного и ударила приставалу по голове. Когда она уходила из кафе, он все еще валялся на полу. «Чарли, поторопись! Я только что ударила одного из братьев Замбини и не хочу дожидаться, чтобы проверить, очнется он или нет. При любом раскладе я попадаю в переплет». Братья Замбини обеспечивали городу «крышу», все их боялись, и мама не была исключением. Мы всегда переезжали, но в тот раз мы покинули наше пристанище быстрее всего.
Следующие года два мы колесили по Индиане, Кентукки, Огайо, Западной Вирджинии и, быть может, еще паре штатов, сменив бог знает сколько городов. К тому времени, когда мне исполнилось двенадцать лет, я отставал в учебе, побывал в нескольких исправительных домах для несовершеннолетних и перестал верить, что все любовники моей мамочки были просто ее «дядями». По большому счету я стеснял маму. Кому-то из «дядей» я нравился, кому-то нет, но что касается меня, я их всех терпеть не мог. Думаю, моя ревность и обида на «дядей», спавших с мамой, были заметны, и между нами пролегла трещина. Когда мне было двенадцать, очередной мамин любовник довел дело до конца. В отличие от обычных двух- или трехдневных маминых интрижек этот парень задержался у нее на несколько недель. Как-то ночью меня разбудил шум их пьяных голосов. Они спорили. Большая часть запомнившихся мне слов была сказана мужчиной: «Говорю же тебе, я сваливаю. У нас с тобой все могло быть просто чудесно, но я не выношу твоего мерзкого детеныша». Потом я услышал мамин голос: «Не уходи, потерпи. Я люблю тебя, и мы что-нибудь придумаем».
Бедная мама, мы с ней уже давно истощили гостеприимство родственников и друзей, готовых оставить меня у себя на любое время. Я испортился и привык почти всегда вести себя так, как мне нравилось. Я попробовал пожить в парочке семейных приютов, но был явно не тем ребенком, за которого приемные родители хотели нести ответственность.
Спустя несколько дней после подслушанного мной спора мы с мамой стояли перед судьей. Устроив одно из лучших своих представлений, мать жаловалась на тяготы жизни. Она сказала судье, что ей приходится бороться за существование и не получается обеспечить мне подходящие условия. «Пока мать не сможет достаточно зарабатывать и найти приличный и надежный дом, куда Чарльз может вернуться, я отдаю его под опеку суда и отправляю в приют для мальчиков», — постановил судья. В тот момент эти слова ничего для меня не значили. Я злился на маму и не хотел жить вместе с ней и ее любовником. Я не чувствовал себя ни подавленным, ни обеспокоенным. Потрясение ждало меня лишь на следующий день.
Суд определил меня в религиозную школу — воспитательный дом Гибо в Терр-От, штат Индиана. Со мной все было в порядке, пока меня оформляли в школьной канцелярии, но после оформления документов в моей голове и желудке стали происходить странные вещи. Когда меня проводили в общую спальню, где мне предстояло провести следующие десять месяцев, мне стало плохо. Я не мог дышать. Слезы градом катились у меня по щекам, ноги стали резиновыми, и я едва был в силах переставлять их. Какая-то невидимая сила сжимала мне грудь и вытягивала из меня жизнь. Я любил свою мать! Я хотел быть с ней! «Ну почему, мама? Почему все так происходит? Приди и забери меня отсюда, просто разреши мне жить с тобой. Я не буду мешать тебе!» Мне было очень одиноко — такого приступа одиночества я еще не испытывал. С тех пор я никогда не чувствовал себя так одиноко. Я больше не сердился на мать. Я лишь хотел быть с ней рядом, жить вместе с ней — на любых условиях. Я не хотел, чтобы меня заперли в какой-то школе, отгородив от всего.
Потом шок прошел, и все стало не так плохо. Монахи-католики, управлявшие школой, были вполне добры ко мне, но требовали неукоснительного соблюдения дисциплины. За малейшее нарушение установленных правил пороли ремнем или били палкой и вдобавок лишали привилегий. Поскольку я писался в постель, мне доставалось больше, чем надо, причем за то, с чем я не мог справиться.
В свои двенадцать лет я не был самым младшим в этом заведении, но, имея рост меньше ста пятидесяти сантиметров, а вес — меньше тридцати килограммов, я был мелочью и легкой добычей для задир. Хотя воспитательный дом Гибо не считался исправительным учреждением, за исключением изучения религии, там все было так же. И хотя жившие здесь мальчики не обязательно были малолетними преступниками, они точно так же обижались на родителей, закон и возмущались ограничением свободы, как и обитатели реформаториев. Я навидался в этом приюте всякого такого, чего обычный ребенок видеть не должен, пока не вырастет. Хотя со мной этого не делали, но я видел, как других детей принуждали к гомосексуальным актам. Я узнал, как обходить закон всевозможными способами, и научился держать свои чувства при себе, потому что если уделять слишком большое внимание какой-то одной стороне твоей жизни и привычкам, то окружающие могут воспользоваться этим и поднять тебя на смех. Воспитательный дом Гибо научил меня тому, что друзья могут быть жестокими, а враги — опасными.
Мама приезжала ко мне иногда, но не слишком часто. Если она обещала приехать на следующей неделе, в лучшем случае она появлялась через пару месяцев. Навещая меня, она говорила: «Уже совсем скоро у меня будет постоянная работа и хорошее жилье. Тогда я приеду и заберу тебя домой». Мы рассуждали о том, как будет здорово, когда мы снова будем имеете. Я начинал взрослеть и уже кое-что понимал. Мне казалось, что я мог стать ей большим подспорьем, забери она меня. На словах все выглядело замечательно, и я хотел поскорее начать ту жизнь, которую мы с мамой нарисовали. Она уезжала, а я мчался к своим друзьям и хвастал им, что очень скоро уеду домой, как сказала мама. В следующий мамин приезд все повторялось в точности. «Уже скоро, Чарли», — говорила мне мать. Я все ждал, но она так и не забрала меня из приюта.
Устав от житья в школе и от напрасного ожидания, я сбежал. Разумеется, я поехал прямиком к маме. Я хотел показать ей, что стал совсем взрослым и могу помогать ей. Я не чувствовал себя виноватым из-за побега. Я был уверен, что мама распахнет мне свои объятия и будет так же рада видеть меня, как я — ее. Она бы отвела меня к судье и сказала ему, что в состоянии позаботиться о нас. Все было бы в порядке. Боже, я витал в облаках! Мать выдала меня, и на следующий день меня вернули в воспитательный дом. Но я перестал быть маленьким мальчиком — слез уже не было. По крайней мере, щеки у меня были сухие. Я не чувствовал ни слабости, ни тошноты, но в то же время знал, что уже не смогу улыбаться и быть счастливым. Горечь переполняла меня, и я узнал, что такое настоящая ненависть.
Возвращение в приют Гибо было пустой тратой бензина и времени. Я сбежал оттуда снова при первой же возможности. Прощай, Гибо. Прощай, мама.
Я выучил урок. Запомнив на всю жизнь, как собственная мать оттолкнула меня и вернула в приют, я решил больше никому не доверять и ни от кого не зависеть. Что же до места, куда я намеревался отправиться, мне казалось, что мои шансы не попасться на глаза полиции будут выше в каком-нибудь крупном городе, чем в небольшом городке. Я остановился на Индианаполисе.
Терр-От и воспитательный дом Гибо находятся примерно в ста шестидесяти милях от Индианаполиса. После побега из приюта я прекрасно понимал, что добираться до места лучше не дорогами и крупными шоссе. Так что я пробирался полями и холмами, стараясь оставаться незамеченным. Иногда я шел по железнодорожным путям и запрыгивал на товарный поезд, чтобы сократить себе путь. Я спал в лесу и под мостами. Встречные бомжи, алкоголики и бродяги давали мне поесть. Для большинства людей все эти отщепенцы одинаковы, но я обнаружил между ними разницу. Бомж — это человек, у которого ничего не осталось, ему может быть настолько лень работать, что он нищенствует. Алкоголик так подсаживается на выпивку, что становится изгоем. Его заботит лишь спиртное и способ его раздобыть. А бродяга оказывается на дороге потому, что сам выбирает эту жизнь. Среди этих людей попадаются честные малые. Они кое-как перебиваются и подрабатывают то там, то сям. Зато другие идут на все, чтобы обеспечить себе средства к существованию — красть и обманывать для них так же естественно, как дышать. Я жил и делил пищу с этим людом, пока не добрался до самого Индианаполиса. От новых знакомцев я много чего узнал о выживании без такой роскоши, как дом и разные современные удобства.
В Индианаполисе я спал в переулках между домами и старых сараях. Но однажды мне повезло. Забравшись в бакалейную лавку в поисках еды, под прилавком я наткнулся на коробку из-под сигар, в которую были спрятаны деньги из кассы. Их явно оставили там до утра. Когда я открыл коробку и увидел лежавшие в ней деньги, то подумал: о, да я теперь богат, и мне не нужно больше волноваться даже о том, что надо таскать с собой ворованные продукты. В коробке было немногим больше сотни долларов. Столько денег я в руках еще ни разу не держал. Я снял комнату в каком-то притоне, купил себе одежду, ел сколько влезет и тратил деньги без оглядки на завтрашний день.
Через несколько дней я был без гроша и с пустым желудком. Я стал браться за любую работу, которая была мне по силам: подметал улицу перед магазинами, мыл витрины, вычищал мусорные баки, в общем, делал все, за что мог получить хотя бы несколько центов. Вдобавок я воровал все, что попадалось под руку, и продавал украденное кому попало за любую цену. Сомневаюсь, что при такой продаже выручал хотя бы цент с доллара, но мне казалось, что это довольно круто для такого сопливого ребенка, каким я был тогда, и что я потихоньку встаю на ноги. Я не голодал, у меня была комната, и я был сам себе хозяин.
У меня накопился изрядный опыт, и я думал, будто на самом деле знаю, как устроен мир, но моя свободная жизнь после побега из приюта Гибо продолжалась лишь несколько недель. Я украл велосипед. Мне хотелось иметь велик, да и ездить на двух колесах было удобно. На нем-то я и попался. Когда полиция меня арестовала, те, кто занимался несовершеннолетними нарушителями, не могли поверить, что двенадцатилетний пацан может жить сам по себе. Им понадобилось несколько дней, чтобы узнать, что я сбежал из приюта. Установив это, они вычислили и мою маму. Она пришла в суд по делам несовершеннолетних вместе со мной, но по-прежнему не смогла сказать судье, что забирает меня в уютный дом.
Судья отнесся ко мне сочувственно. Он действительно не хотел отсылать меня в колонию для малолетних и договорился, чтобы меня взяли в «Город мальчиков» отца Фланегана. Я не задержался там настолько долго, чтобы они успели сделать из меня второго Микки Руни из фильма «Город мальчиков»[3]. Сама школа здесь ни при чем; просто дисциплина была не для меня, и побеги стали моей второй натурой так же, как и воровство. Спустя четыре дня после оформления в «Городе мальчиков» я сбежал с еще одним парнем. Мы украли машину, разбили ее, провернули парочку вооруженных ограблений, а потом вернулись в Индианаполис. Там мы пошли к дяде моего напарника. Тот был ветераном Второй мировой и жил на пособие по нетрудоспособности. А еще он был вором, так что я с его племянником прекрасно вписывались в его планы. Он был рад видеть нас не меньше, чем мы радовались месту ночлега. Не теряя времени даром, дядя составил нам программу краж. Мы работали явно не на себя: делали с напарником всю грязную работу, а его дядя забирал большую часть навара.
Нас поймали, когда мы пробирались через застекленную крышу третьей по счету точки, назначенной нам дядей. После задержания полицейские отправили меня в городской арестный дом для несовершеннолетних, где я провел весь день и половину вечера. Судьба распорядилась так, что в тот день, когда я попал в арестный дом, какой-то рабочий чинил там что-то. Когда он отвернулся от своего чемоданчика с инструментами, я украл у него кусачки. После того как нас пересчитали и погасили свет, я стал орудовать кусачками. Минут двадцать спустя тридцать или тридцать пять несовершеннолетних преступников уже были на улицах Индианаполиса.
Наверное, кое-кто из мальчишек ухитрился протянуть на свободе достаточно долго, но это был не мой случай. Не прошло и двух часов, как меня снова поймали за рулем угнанной машины. Я едва знал, как переключать скорости, и почти ничего не видел из-за приборной доски. Меня сажали под замок, а в киоски уже завезли свежие газеты со статьями обо мне на первой полосе, да еще и с фотографией. В газете меня назвали «главарем». Меня не стали держать в арестном доме для несовершеннолетних, а вместо этого определили в окружную тюрьму. Мне сказали, что в этой тюрьме я был самым младшим преступником за все время ее существования.
Шел 1948 год, мне было тринадцать лет. Прошел почти год с того дня, как я впервые оказался в воспитательном доме Гибо, что стало началом моей жизни в подобных заведениях. Я был испуганным мальчиком, когда меня привели туда, и моему возмущению не было предела. Но должен признать, что интересы воспитанников и забота об их будущем стояли у администрации этого учреждения на первом плане, чего я не могу сказать о том месте, где провел следующие три года своей жизни.
С учетом моих побегов из воспитательного дома Гибо и «Города мальчиков», а также моих выходок на воле, судье ничего не оставалось, как отправить меня в настоящий реформаторий — в исправительную школу для мальчиков в Плейнфилде, штат Индиана. Плейнфилд — то еще местечко, скажу я вам! Должно быть, с тех пор оно изменилось: правозащитников и озабоченных ситуацией граждан стало слишком много, чтобы подобное место, как Плейнфилд, могло продолжать существовать с такими порядками, какие были там раньше. Мне известно, что это заведение все еще действует, но я надеюсь, что все ублюдки-извращенцы и садисты, которых я там повстречал, уже отправились на тот свет.
И хотя большую часть тех, кого приговаривают к пребыванию в подобных местах, действительно нужно изолировать от общества, закоренелых преступников в Плейнфилде оказалось намного больше, чем законопослушных граждан. А все из-за желающих поработать в тюрьме — есть такой тип людей. На одного сердечного человека, настроенного на работу с теми, кто хочет исправиться, приходится десяток охотников, которые хотят что-то себе доказать. Это могут быть отчаявшиеся полицейские, оставшиеся не у дел. Кому-то недостает амбиций или навыков, чтобы найти работу в условиях рынка. Можете мне не верить, но многие из них идут работать в тюрьму для того, чтобы дать выход своим извращенным наклонностям. Тюремное заключение и система наказаний необходимы и обществе, но склонные к садизму и извращениям придурки, работающие в учреждении, где, как ожидается, люди будут перевоспитываться, — это главная причина всей ерунды, которая происходит. Нельзя ожидать от преступника, что он исправится, когда его надсмотрщики позволяют себе вещи похуже тех, что совершил он сам.
Неприятности в Плейнфилде начались у меня с самого начала. Сопровождавший меня надзиратель пошел к начальнику оформлять мои документы, оставив меня одного в коридоре. А я уже успел заметить, что заборов вокруг не было, и толкнул входную дверь. Она оказалась не заперта — меня и след простыл! Но мой побег продолжался от силы минут пятнадцать. Я даже с территории не успел ускользнуть. Через полчаса после прибытия в Плейнфилд меня уже оформили, отвели жилье, назначили работу и уличили в побеге. Коттедж номер одиннадцать был отныне моим домом, а работа на ферме — моим занятием.
В тот вечер, как обычно по утрам и вечерам, все собрались на перекличку, прямо как в армии. По окончании переклички инспектор школы, которого звали А. Б. Кларк, крикнул, что одиннадцатый коттедж должен явиться в слесарную мастерскую. Пока мы шли туда дружным шагом, я думал, что нам просто предстоит сделать какую-то дополнительную работу. Мы подошли к мастерской и остановились, застыв, как солдаты на параде. «Чарльз Мэнсон и четверо его лучших друзей — выйти вперед», — громко велел Кларк. Черт возьми, я понятия не имел, что происходит, но шагнул вперед, как было сказано. Естественно, «четверо лучших друзей» остались стоять на месте. У меня не было друзей! Я только появился в Плейнфилде и пробыл здесь едва часа три. Увидев, что никто больше не пошевельнулся, старик Кларк сам выбрал четырех мальчиков, а потом повел нас в мастерскую. Напряжение нарастало, и я начал догадываться, что нас привели сюда вовсе не для работы. Когда за нами закрылась дверь, Кларк схватил меня за плечо и толкнул в центр комнаты со словами: «Вот что, Мэнсон, спусти брюки!» Я спросил зачем. «Просто стаскивай свои гребаные штаны, ты, маленький ублюдок!» — заорал он. Вдоль стен мастерской стояли скамейки для работы, но в центре помещения была еще одна скамья, специально предназначенная для того, что должно было последовать. Высотой она доходила до пояса обычному мужчине. Штаны я снял, и мне приказали лечь на скамью. Видя мое колебание, Кларк дал мне пинок под зад и велел другим мальчикам держать меня. Вцепившись в мои руки и ноги, они растянули меня на скамье голой задницей вверх. Недвусмысленная поза располагала к одному из двух — либо к изнасилованию, либо к порке. Помню свое облегчение при виде ремня, за который взялся Кларк: по крайней мере, моя задница останется нетронутой.
Роста Кларк был не очень высокого, сантиметров сто шестьдесят семь, но сложен он был, как пожарный гидрант, и силен, как бык. Ремень был кожаный, около метра длиной, почти сантиметр толщиной и сантиметров десять шириной, с дырочками и твердой пряжкой из дерева. Пару раз, чтобы распалить себя, он ударил ремнем по скамейке рядом с моей головой. Я чуть не описался от страха. «Растяните его», — скомандовал Кларк, и парни усилили хватку. (Позже я выяснил, что если кто-то из державших жертву выпускал ее, то ему задавали такую же порку, которая ждала меня.) Кларк знал свое дело. После первого же удара я хотел закричать, но стиснул зубы и стал ждать следующего. После третьего или четвертого удара парень, державший меня за правую руку, шепнул мне: «Стони или кричи, не пытайся тягаться с этой сволочью: он не отстанет, пока ты не сдашься». Кларк хлестнул меня еще пару раз по одной половине, и — хотел я того или нет — я завопил, из глаз хлынули слезы. Он отошел, и я вздохнул с облегчением, думая, что на этом все прекратится. Но нет, мне не повезло: Кларк просто поменял положение, нацелившись на другую мою ягодицу. Он ударил меня еще столько же раз. Когда Кларк закончил, а мальчишки отпустили меня, я не смог даже подняться со скамьи. Я просто соскользнул на пол и остался лежать там, словно дрожавший щенок. Когда я наконец мог встать на ноги, то заметил, что ни один из парней не смотрел на меня. Зато Кларк ухмылялся вовсю. Он все еще держал в руках ремень. «Мэнсон, нам сказали, что ты поганый мелкий ублюдок, и я здесь для того, чтобы заверить тебя, что твоя задница будет вся в шрамах, прежде чем ты выйдешь отсюда», — пообещал он. Так оно и оказалось. На самом деле, шрамы у меня остались до сих пор.
Я натянул штаны. На них проступила кровь в тех местах, где ремень рассек кожу. Я со всхлипом дышал, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха, чтобы тело не отказалось мне повиноваться и чтобы хоть как-то унять страх и боль. Выйдя из мастерской, я встал в шеренгу, и мы строем зашагали к коттеджу. Остальные ушли в столовую. Мне было слишком плохо, чтобы думать о еде, к тому же я хотел показаться врачу. Но оказалось, что после «головомойки», как это называлось, нельзя было обращаться за медицинской помощью раньше следующего дня. Добро пожаловать в исправительную школу штата Индиана.
На следующее утро я пошел в лазарет. Мне смазали открытые раны и отправили на ферму работать. На ферме за мальчиками следил некий мистер Филдс. Ему рассказали о порке, и этот славный парень назначил мне тачку и лопату. Я должен был нагружать тачку навозом, толкать ее по крутому скату и сваливать навоз в специальную емкость. От усилий, необходимых для того, чтобы орудовать лопатой и вести нагруженную тачку по скату, раны у меня загноились и стали кровоточить. Филдс настолько мне сочувствовал, что хлестал меня по заднице тростью, с которой никогда не расставался, и подбивал других парней колотить меня, пока я воевал с тачкой на скате.
Спустя, наверное, неделю четверо других обитателей Плейнфилда из тех, что были постарше и покрупнее, загнали меня в один из загрузочных бункеров. Теперь я уже знал, что они собирались делать. Я рванулся к двери, но двое из них схватили меня, а остальные стянули штаны. Я отбивался от них, как дикарь, яростно сопротивляясь. Я кричал, но мне заткнули рот, так что это было бесполезно. Двое парней держали меня, пока третий пытался вставить свой член мне в задницу. Четвертый стоял на стреме, карауля Филдса. Я было вырвался, но они навалились на меня вчетвером, прижали к полу и побили еще. Прежде чем тот парень, что высматривал Филдса, крикнул «идет!», двое из нападавших успели изнасиловать меня. Они пытались скрыться незамеченными, но не успели. Я плакал и все пытался натянуть свои штаны. «Вы же знаете, что я не разрешаю устраивать здесь борьбу. Вы, парни, убирайтесь отсюда, а ты, Мэнсон, пойди умойся и кончай свое нытье».
После этого Филдс сам занялся мной, словно я стал петухом, доступным каждому. Много раз, под настроение, он говорил мне: «Сними штаны, Мэнсон, я хочу посмотреть, как тебя оттрахали». Когда он впервые попросил меня сделать это, я подумал, что он шутит, и продолжал идти рядом. Но тут Филдс схватил меня и одним рывком сдернул с меня штаны. Он наклонил меня и стал рассматривать мой задний проход. Он проделывал это всегда в присутствии других мальчиков.
Чтобы оскорбление было полным, Филдс подбирал с пола коровника горсть силоса, сплевывал туда табачную жвачку и запихивал мне в зад. «Я смазал его, — говорил он своим любимчикам, — так что трахайте его, пока дают». От табака и силоса у меня все горело, да еще развивалась инфекция, но хуже всего было унижение. Да, Филдс был та еще скотина, он точно знал, как позаботиться о подопечных штата и заработать себе на пенсию. Я проработал на ферме пять месяцев, и каждый день со мной делали что-то невообразимое.
Я так и не смог свести счеты с Филдсом, но все-таки отчасти осуществил свое желание отомстить, отыгравшись на парне, первым попользовавшимся мной. Это была чуть ли не единственная вещь в Плейнфилде, которая сошла мне с рук. Однажды ночью, когда свет не горел и все уже спали, я взял одну из изогнутых железных палок, которыми открывали и закрывали окна. Палка была длиной метра три и весила килограмма два. Она была не слишком длинной и тяжелой, как бы мне хотелось, но дело свое сделала. Я подкрался к койке мистера Твердый Член, осторожно натянул одеяло ему на голову и ударил несколько раз со всей силы, оставив его в бессознательном состоянии. По пути к своей кровати я подсунул железяку под одеяло другого парня, принимавшего участие в изнасиловании. Избитый мною воспитанник мог умереть, но ему повезло: несколько минут спустя в коттедж пришла охрана для позднего пересчета. Дежурным движеньем приподняв одеяло, чтобы убедиться, что под ним кто-то действительно есть, охранник увидел кровь и понял, что парень лежит без сознания. Его забрали в больницу с тяжелым сотрясением мозга. Перевернув весь дом в поисках орудия нападения, охранники нашли железку в постели одного из обитателей коттеджа. Всех нас допросили, но никого не обвинили в нападении, хотя один из моих насильников был главным подозреваемым.
Когда его дружок вернулся из больницы, они не стали разбираться друг с другом. Прошел слух, будто я ударил спящего, так что каким бы маленьким я ни был, больше никто в Плейнфилде не пытался меня насиловать.
Я убегал из исправительной школы снова и снова, причем не потому, что был таким уж бунтарем по натуре, а по той причине, что идеально подходил для показательных наказаний. За пределами Плейнфилда у меня не было никого, кому я мог бы рассказать о своих бедах. Никто меня не навещал, и письма приходили редко. Я просто сидел в Плейнфилде, и никому не было до этого дела. Страх быть пойманным был ничуть не лучше страха перед тем, что могло поджидать меня в любую следующую секунду, поэтому я постоянно смотрел в сторону дороги.
Один из своих побегов я спланировал так мастерски, что был уверен в успехе. Человек шесть ребят обычно поднимались рано поутру и шли на пастбище. Им нужно было отогнать дойных коров в коровник и накормить их во время дойки. На кровати вешались специальные бирки, чтобы ночной сторож разбудил их около половины пятого утра. Этим воспитанникам доверяли работать без присмотра до тех пор, пока в шесть часов на ферму не заявлялся Филдс. Как-то вечером я украл бирку с кровати одного из парней и повесил ее на свою. Один из утренних пастухов был моим другом, и мы с ним пошли на дальнее пастбище за коровами. Я пошел дальше, а мой товарищ погнал коров один, прикрывая меня. Моего исчезновения не заметили до прихода Филдса. С территории учреждения я выбрался довольно быстро, но потратил много времени, шныряя по городу в поисках машины, которую можно было угнать. Не найдя подходящей, я решил идти на своих двоих и держаться подальше от проезжих дорог, пока не доберусь до другого города.
Плейнфилд — это небольшой городишко, отделенный с одной стороны рекой. Заподозрив, что меня могут заметить, если я пойду по мосту, я решил переплыть реку. Доплыв примерно до середины, я увидел столпившихся на берегу людей. Я развернулся и поплыл в другом направлении, но на противоположном берегу стояло еще больше народа. Это были охранники и воспитанники школы (пользовавшиеся доверием воспитанники помогали в поимке беглых). Я совсем упал духом, так как не знал, что делать. Бессмысленная затея, но я поплыл вниз по течению, пытаясь уплыть туда, где на берегу не было людей. В итоге парочка моих преследователей нырнула в воду и потащила меня к берегу. Скалясь своими прокуренными зубами, мистер Филдс пришел вытаскивать меня из воды.
По возвращении в школу я получил от охранника тридцать ударов специальным ремнем, которым пороли за попытку побега. Он был длиннее и тоньше ремня Кларка. Этот ремень бил больнее, сразу же рассекая кожу до крови. После порки я отлеживался несколько дней, и прежде чем я смог нормально ходить, не испытывая постоянного желания лечь и заплакать от боли, прошла пара недель.
После того неудавшегося побега я распрощался с фермой и Филдсом соответственно. Но, черт подери, я считался парнем, за которым нужен был глаз да глаз, так что я попал из огня да в полымя. Меня перевели в другой коттедж — под надзор мистера Kappa. Это был бывший моряк, здоровенный сукин сын, любимым развлечением которого было устраивать «мордоворот». У Kappa было два варианта этой забавы. В первом случае все обитатели коттеджа выстраивались в две шеренги. Шеренги разделяло около четырех футов — чтобы можно было как следует размахнуться. Наказанный за побег молокосос пытался бежать сквозь строй, а тем временем стоявшие в шеренгах парни колотили его кулаками. Если удар сбивал тебя с ног, ты должен был подняться и бежать дальше. Стоило Карру заподозрить, что кто-то вкладывает в удар недостаточно силы, то подозреваемый сам отправлялся на пробежку.
Другой вариант «мордоворота» приносил Карру непосредственное удовлетворение. Он ставил тебя метрах в семи от себя, сжимал кулак, примеривал руку так, чтобы она была на уровне твоей челюсти, а потом говорил «беги». Тебе нужно было врезаться в его кулак. Если Kapp чувствовал, что ты бежишь не на полной скорости, он заставлял тебя делать это снова и снова, пока не был, наконец, доволен результатом. Если последствия от ударов были достаточно серьезными — сломанный нос, рассеченная губа или поврежденный глаз, — он давал разрешение пойти в лазарет, указывая в качестве причины травмы что-нибудь вроде «поскользнулся в душе» или «упал во время игры». Kapp был не лучше Филдса. Он делал вид, что не замечал, когда кто-нибудь из его стучавших любимчиков пытался трахнуть другого воспитанника.
Я пробыл в Индианской исправительной школе для мальчиков больше трех лет, но все, что я могу сказать о ней хорошего, — это то, что там был классный газон. Если смотреть со стороны города, школа была похожа на университет в миниатюре. Но пока раздувавшиеся от гордости родители других детей хвастались примерным поведением своего чада и его успехами в учебе, я только и делал, что прикрывал свою задницу и сносил все гадости, достававшиеся мне от надсмотрщиков. В том возрасте, когда большинство детей ходят в приличную школу, живут с родителями и узнают гораздо более приятные вещи, я выковыривал силос и табачную жвачку у себя из задницы, приходил в себя после порки ремнем и учился ненавидеть весь мир.
Когда мне было шестнадцать, я наконец сбежал вместе с двумя другими воспитанниками. Я больше не обещал себе вернуться домой законным способом, как намеревался три года назад в день поступления в исправительную школу. Освобождение можно было заслужить или получить в суде. Мама даже не думала добиваться решения суда о моем освобождении, а многочисленные попытки побега и прочие проступки не позволяли мне заслужить освобождения примерным поведением.
Выбравшись с территории школы, мы с ребятами украли машину и поехали в Калифорнию. По пути мы угоняли другие автомобили и бросали их по мере необходимости. Чтобы раздобыть денег на бензин и еду, мы обчищали бакалейные магазины и заправки. Мы добрались до Юты, прежде чем нас поймали за очередной угон. Поскольку машина была задержана на границе штата, нас передали федеральным властям и рассматривали наше дело по закону Дайера[4]. В марте 1951 года меня отослали в государственную исправительную школу для мальчиков в Вашингтоне, округ Колумбия. Я оставался на свободе всего лишь две недели. Я знал, что новые нарушения означали для меня более длительный срок нахождения в тюрьме, но мне было наплевать. Я вырвался из исправительной школы в Индиане.
Федеральное исправительное заведение отличается от такого же, но в подчинении штата, как день и ночь. Судя по всему, на федеральном уровне больше озабочены тем, почему ты попал в исправительное учреждение, и что нужно для того, чтобы ты встал на путь истинный. А в исправительной школе штата — по крайней мере, так было во время моего перевоспитания — суть была в том, чтобы выбивать из тебя дурь и заставить тебя жалеть, что ты вообще появился на свет.
Даже воспитанники в федеральном исправительном заведении были рангом повыше — это был уже целый «класс», а не какие-то парии из тюрем штата. Но парни есть парни: незрелые, с желанием доказать всем и каждому, что они настоящие мужчины, они сами наживали себе проблемы. Сейчас, вспоминая прошлое, должен признать, что стремлением самоутвердиться я грешил больше остальных. Я хотел во что бы то ни стало выделиться «в общей толпе». В учреждении, наполненном молодыми ребятами, выделяться позволяла в первую очередь физическая сила — крепкий парень пользовался всеобщим уважением.
Не будучи рослым от природы, я никогда не мог впечатлить окружающих своей силой. Но в шестнадцать лет, когда у меня за плечами было уже почти пять лет заключения, я научился выкручиваться из любой ситуации, в которой не хотел оказаться. Все бы ничего, но я всегда жаждал принадлежать к тем, у кого есть власть. Так что я брал если не силой, то смелостью. Я был готов на все и замечал все происходящее. Я знал, где были спрятаны все ножи, как проносить контрабанду, кого тайно трахали, кому можно было доверять, а кому нет. Я был достаточно умен, чтобы не задевать тех, кто мог отделать меня.
Для меня было важно свести знакомство с удачливыми парнями, наслаждавшимися жизнью на воле. Их разговоры были для меня своеобразной школой. Я умел слушать. Я понимал, что многое из того, что они говорили, было преувеличением или выдумкой, но ведь они рассказывали о мире, которого я никогда не знал. Тачки, девочки, танцы в школе, вечеринки, красивая одежда — они получали все это, когда хотели. На основе их рассказов я создал в своем воображении целый мир. Я завидовал каждому парню, у которого была приятная жизнь на свободе, и мысленно ставил себя на их место, когда они вспоминали веселые деньки. У меня вызывали зависть письма и фотографии, приходившие им от жен и подружек. Мне нравилось слушать об их планах на освобождение и о тех милых вещах, что ждали их от родителей и друзей по возвращении домой. В то же время я осознавал, что не имею ни малейшего отношения к этому радостному ожиданию и мечтам, разве что за исключением того дня, когда мне было восемь лет и мама взяла меня на руки, возвратившись домой из тюрьмы.
Я скрывал эти чувства, изображая из себя самоуверенного молодца, презирающего установленные правила. Изо всех сил я старался показать себя парнем, который много чего повидал на своем веку, ничего не боялся и мог со всем справиться. Какое-то время я действительно верил, что меня не волнует все то, что я упустил. Но, возвращаясь к реальности, осознавал, что ни разу не целовался с девочкой. Я оказался в реформатории еще до того, как достиг половой зрелости. Обычно я дрочил или трахал какого-нибудь местного петуха — лишь такой оргазм был мне знаком. Я никогда не представлял, как кончаю; у меня не было секса с девушкой, поэтому все мои сексуальные фантазии заканчивались мастурбацией. Вместе с тем я чувствовал дикое возбуждение не только во время чьих-нибудь рассказов или своих фантазий. Несколько раз сексуальное желание доводило меня до неприятностей. Тюремный психиатр сказал, что у меня склонность к гомосексуализму. Так что меня считали своего рода ненормальным. Но, послушайте, я никогда не питал уважения к «общим» пассивным гомикам, не уважаю их и сейчас.
О принуждении к анальным и оральным гомосексуальным актам в тюрьмах и исправительных заведениях ходит множество историй. Кое-что на самом деле происходит — я имею в виду настоящее изнасилование. У меня у самого рыльце в пушку, и мне до сих пор стыдно, что меня поймали на этом. Чаще всего секс имеет место по взаимному согласию, но если тебя застукают, то этот случай заносится в твое личное дело и остается с тобой до конца жизни. Я потерял возможность условно-досрочного освобождения из-за того, что связался с одним петухом. Меня обвинили в том, что я держал бритву у горла парнишки, пока трахал его. Но на самом-то деле пацан был тайным гомиком и хотел, чтобы ему засадили, а я не возражал. Мы договорились, что, если нас поймают, он может сказать, что это я его принудил. Нас застали. В итоге меня не только записали в гомосексуалисты, но и «пришили» склонность к агрессивному поведению. Тот пацан прекрасно знал, что я его не заставлял, и я это знал, но у меня уже была соответствующая репутация, к тому же задолго до этого происшествия я действительно угрожал бритвой другому малому. Если на человека все время что-то навешивают, то вскоре он перестает сопротивляться и становится тем, каким его изображают, обвиняя во всех смертных грехах. Всегда так происходит: за свою жизнь я в этом убедился. Это закономерно. «Да пошли они все. Раз они думают обо мне именно так и я должен нести этот крест, мне нечего терять, если я буду таким, каким они меня представляют».
Обвиненный в угоне машины, обычный молодой парень, у которого, как правило, есть семья, дом, школа, работа, чаще всего получает условно-досрочное освобождение через год-полтора. Я же провел три года и два месяца в четырех местах лишения свободы: в государственной исправительной школе для мальчиков в Вашингтоне, округ Колумбия, в лагере «Природный мост», в федеральной исправительной школе в Питсбурге, штат Вирджиния, и в федеральной исправительной школе в Чилликоте, штат Огайо. И похоже, ничему хорошему эти заведения меня не научили, только плохому. Моими героями были не кинозвезды или знаменитые спортсмены, а ребята, на счету которых были самые громкие ограбления банков, умевшие при этом скрыться. Я восхищался бандами Аль Капоне и Микки Коэна и всеми гангстерами, бросавшими вызов системе, по милости которой я сидел взаперти.
В Чилликоте я познакомился с Фрэнком Костелло[5]. Когда я шел рядом с ним или садился за один стол в столовой, то, наверное, ощущал то же самое, что обычный честный юнец почувствовал бы, окажись рядом с Джо Димаджио или Микки Мэнтлом[6], то есть восхищение, граничившее с обожанием. Для меня Костелло был примером во всем, поступал он правильно или нет. Однажды утром мы завтракали за одним столом. Костелло читал газету, но тут к нему подошел какой-то новенький охранник и попытался было отобрать газету со словами: «Будешь читать в своей камере или в библиотеке». Костелло убрал руку охранника со своей газеты и ответил: «Сынок, когда я дома, я обычно читаю газету за завтраком. На какое-то время правительство сделало это место моим домом. Тебя здесь поставили смотреть, чтобы я никуда не делся, а не говорить мне, где и когда я должен читать». Охранник секунду поколебался, потом, окинув взглядом столовую, отошел от нашего стола и начал отчитывать за какую-то провинность парня помоложе. Любой, не будь он Костелло, загремел бы в карцер, поговорив с охранником в таком тоне. Да, я восхищался Фрэнком Костелло, ловил каждое его слово и верил всему, что он говорил.
В мае 1954 года меня наконец-то досрочно освободили. Мне было девятнадцать, и впервые за последние семь лет я находился на улице вполне легально.
По условиям досрочного освобождения я должен был вернуться в Макмичен и жить с тетей и дядей, заботившимися обо мне, пока мать сидела в тюрьме. Я просто обожал их за то, что они дали мне шанс выбраться из колонии. Это их стараниями, а не маминой заботой я вообще мог выйти на волю.
Сомневаюсь, что обычный человек поймет нахлынувшее на меня ощущение свободы. Просто не верилось, что со мной случилось что-то хорошее. Каждый новый день — нет, даже не день, а каждый вдох — заставлял меня чувствовать себя так, будто я заново родился. Мне хотелось петь, танцевать и кричать: «Эй, я свободен, я вышел, я один из вас!» Черт, я даже спать не хотел, чтобы не упустить ничего из того, что происходило в моем новом мире, — это было слишком важно для меня. Но когда я все-таки засыпал, пробуждение и возможность поваляться в постели было настоящим удовольствием. Чувствовать доносившийся с кухни запах завтрака, который готовила тетя, — а это было все, что я пожелаю, вместо яичного порошка или не пропеченных оладий, обычных для колонии, — было не менее приятно, чем ощущать себя миллионером. Огромное удовольствие мне приносила обычная прогулка. Я гулял по улицам, выходил за город, шел куда-нибудь или бродил бесцельно. Я просто наслаждался тем, что вокруг не было заборов, не было никаких границ, что я мог видеть людей, слышать их смех, наблюдать, как играют дети в парке, заглядываться на симпатичных девчонок в коротких юбочках и обтягивающих кофточках. А важнее всего было то, что никто больше не требовал, чтобы я сделал то-то и то-то. Больше не надо было постоянно оглядываться и проверять, не идет ли сзади «начальник» или не затеяли другие воспитанники чего-нибудь такого, чего я должен остерегаться. Я принадлежал самому себе. Мои переживания были настолько сильны, ощущать себя свободным было так прекрасно, что я поставил бы на кон свою жизнь в споре с тем, кто вздумал сказать мне: «Скоро ты вернешься в тюрьму».
Но вскоре на фоне этого пьянящего чувства свободы я понял, что свободный человек может заниматься и чем-то поважнее, чем просто бродить и глазеть по сторонам, особенно с учетом того, что семь, пожалуй, самых важных лет в твоей жизни прошло в исправительных учреждениях для несовершеннолетних. В тюрьме я держался бойко и агрессивно, зная все, что происходило вокруг, но, оказавшись за ее пределами, не мог даже поговорить нормально с тетей и дядей, не говоря уже о незнакомом человеке. Тюрьма — вот все, что я знал. Мне нечего было сказать о школе, которую я закончил или куда хотя бы собирался поступать. Я не мог сказать ни слова о последних днях или месяцах своей жизни, не вытащив наружу прошлое. Что касается работы, мне приходилось браться за то, что было мало желающих делать: я работал дворником, убирал грязную посуду в кафе, ухаживал за садами и успел поработать на одной-двух заправках. Я даже вычищал стойла и кормил лошадей на Уилингских холмах.
Когда доходило дело до девочек, сердце у меня было готово выскочить из груди, и я изнемогал от желания. Но я не знал, что нужно было им говорить, понятия не имея обо всех тонкостях подхода к женскому полу. Так что я начинал нести ту чушь, которую слышал от парней постарше в колонии. Это не срабатывало — обычно такие разговоры отталкивали, а вовсе не впечатляли девушек.
На первой девушке, с которой я переспал, я и женился. Тогда я целыми днями работал на ипподроме. И вот как-то раз зашел поиграть в карты в Стюбенвиле в надежде хотя бы чуть-чуть приумножить свою скромную зарплату. После пары часов, проведенных за столиком для покера, передо мной скопилась довольно приличная пачка денег. Подносившая коктейли официантка и несколько других девочек стали проявлять ко мне и моему выигрышу повышенное внимание. Напротив меня, выглядывая из-за плеча какого-то шахтера, стояла хорошенькая девушка. Она случайно улыбнулась мне, но не более того, в отличие от некоторых, готовых броситься мне на шею. Я выиграл кругленькую сумму. С такими деньгами я мог бы пригласить любую из девушек и провести с ней ночь, но мне не захотелось стать добычей какой-нибудь проститутки: проснувшаяся гордость помогла мне пройти мимо явного заигрывания и выбрать симпатичную девушку, которую я приметил по другую сторону карточного стола.
Она пришла сюда с отцом-шахтером. Он еще играл, поэтому я без проблем перекинулся с Розали парой слов. Она сказала, что работает официанткой в кафетерии в Макмичене. В тот вечер мы не переспали, но, после того как я походил к ней на работу и парочки свиданий, мы влюбились друг в друга.
Может, Розали и не была самой красивой девушкой на свете, но для меня она стала и Мэрилин Монро, и Мици Гейнор, и Ланой Тернер[7] в одном лице. Это была пышущая здоровьем ирландская девушка с гладкой кожей, перевернувшая мне душу. Я не был у нее первым, зато уж она постаралась, лишив девственности меня. Когда мы впервые оказались в постели, я не мог поверить, что это происходит со мной. Я не мог сосредоточиться на самом процессе, в моей голове вертелась лишь одна мысль: «Вот это да, это случилось, я в самом деле занимаюсь сексом с девушкой». Я был наверху блаженства и хотел, чтобы это продолжалось вечность. Она прошептала «я люблю тебя», и от этих слов у меня мурашки пошли по телу. Я влюбился, и мне отвечали взаимностью. Огромная внутренняя пустота начала заполняться. Впервые в жизни у меня было такое чувство, что я могу завоевать весь мир.
Мы поженились в январе 1955 года. Мне было хорошо и нравилось каждое утро уходить на работу, а потом возвращаться домой к жене. Она была отличной девушкой, и ничего от меня не требовала. Мы оба были как дети. Мы с Розали не знали, как планировать семейный бюджет. Нам постоянно не хватало денег и недоставало зрелости, чтобы посидеть и распланировать наши финансы. Сидеть без гроша в кармане, испытывая желание купить то и се, — это может действовать угнетающе. Напряжение возрастает оттого, что у тебя нет денег даже на оплату обычных счетов вроде аренды жилья, газа, электричества и вывоза мусора. Было время, когда у нас не было денег на продукты. Плохо, что я не знал, как уладить наши денежные затруднения. Все дело было в том, что мне хорошо были знакомы лишь три вещи: исправительные заведения, воровство и полное недоверие к окружающим. Способность проявлять терпение, прилагать усилия и стабильно зарабатывать — все то, чего требует нормальная жизнь, — были мне не свойственны.
Я начал ломать голову над тем, как поскорее поправить дела. С моими тюремными связями вернуться в криминальную среду было легче легкого. Моя жена тоже была не прочь обойти закон, так что она не стала удерживать меня, да и не смогла бы.
Я провернул несколько мелких краж и угнал несколько машин. Один угон я совершил по просьбе старого приятеля-гангстера: мне нужно было украсть «кадиллак» последней модели и перегнать его к знакомому этого бандита во Флориде. Мой приятель дал мне денег на расходы, а тот парень из Флориды должен был заплатить мне еще пять сотен. Я угнал тачку и доехал на ней до Флориды. Парень забрал у меня машину, всучил мне сотню баксов и велел проваливать. Ясное дело, что меня надули, но я забрал деньги и убрался восвояси. Выждав несколько часов, я вернулся и снова угнал «кадиллак». Я не собирался на нем ехать, просто не хотел давать тому чуваку повод выпендриваться из-за того, что он нагрел меня. Через какое-то время я бросил машину и вернулся домой. К моменту моего возвращения уже ходили слухи, что гангстер разыскивает меня. Полицейские еще не вышли на меня, но в то же время мне совсем не улыбалось встретиться с одним из двух ребят, замешанных в этом деле с «кадиллаком».
Еще до свадьбы моя жена хотела отправиться в Калифорнию. Быть может, из-за того, что я пообещал забрать ее туда, она и вышла за меня замуж. Да нет, все было не так, конечно, но теперь, когда меня искали, чтобы поквитаться, мы оба захотели уехать из города. Я украл «меркьюри» 1951 года. Мы загрузили в него свои скромные пожитки (они не заняли много места) и отправились в «край великих возможностей». Мы никуда не торопились. Останавливались в каком-нибудь городишке или городе покрупнее, приглянувшемся нам, и там я пытался как-то смошенничать или воровал. Если мне удавалось сбыть краденое и добыть денег, это было здорово. В противном случае мы запихивали добычу в «меркьюри» и продавали ее по пути.
Мы добрались до Лос-Анджелеса с несколькими долларами в кармане и домашней утварью, которую можно было пересчитать по пальцам. Мы сняли недорогое жилье. Жена недавно забеременела, так что я искал нормальную работу и за несколько недель сменил массу мест. Я кое-что зарабатывал да еще и подворовывал, так что все было не так уж плохо, хотя в роскоши мы и не купались. Я так привык к своему «меркьюри», что чувствовал себя законным автовладельцем. Так что, когда меня арестовали прямо в нем, я наговорил полицейскому кучу гадостей. Машина была угнана в другом штате, поэтому за дело взялось ФБР. Они запели старую песню, уламывая меня сознаться во всех грехах, и за это пообещали проявить снисходительность. Я не знал, действительно ли могу сознаться полицейским в краже того «кадиллака» или они дурачат меня. Так или иначе, по делу об угнанном «меркьюри» я получил отсрочку. Из-за беременности жены судья отпустил меня, дав пять лет условно. Меня ждала еще одна повестка во Флориде. Если бы я набрался храбрости появиться в суде по этому обвинению, возможно, мне тоже дали бы отсрочку, но я боялся слишком доверять судам. Вместо этого я пустился в бега.
В течение следующих четырех месяцев моей жене пришлось много пережить из-за меня. Почему она оставалась со мной — загадка. Мы много ездили и не меньше воровали, чтобы не голодать и достать деньги на проезд. Она должна была скоро родить, и я не знал, как мы будем переезжать с места на место, имея на руках грудного ребенка. Поэтому я отправил ее обратно в Лос-Анджелес, куда к тому времени перебралась моя мама. Она могла присмотреть за Розали.
Вскоре после того, как я отослал жену в Лос-Анджелес, меня арестовали в Индианаполисе. Может показаться, что я должен быть сыт этим городом по горло, но тем не менее я снова оказался в той же окружной тюрьме, откуда все и началось. Суду было проще и дешевле отменить мои пять лет условно, чем выдвигать обвинение за очередную кражу. В итоге меня вернули в Калифорнию и отправили в федеральную тюрьму Терминап-Айленд в Сан-Педро. Мне уже исполнился двадцать один год — я вышел из категории малолетних преступников. Но теперь могу сказать, что «малолетним» я не был никогда, лишь заключенным того или иного исправительного заведения. Теперь, когда мне стукнуло двадцать один, казалось, так должно и быть, что я вступаю во взрослую жизнь в тюрьме в компании со взрослыми.
По сравнению с учреждениями, в которых я провел свою юность, Терминал-Айленд оказался настоящим раем. Тюремщики здесь выполняли свою работу — охраняли заключенных, а не притесняли их все время. Да и заключенные отбывали свой срок, не вмешиваясь в жизнь друг друга. Сидеть в тюрьме со взрослыми мужчинами было гораздо легче, чем в компании подростков, то и дело пытавшихся строить из себя крутых парней. Мне жилось настолько хорошо, что я не создавал никаких проблем и даже не помышлял о бегстве. Я собирался вести себя тише воды, ниже травы, и заработать досрочное освобождение. Я искренне верил, что, оказавшись на свободе, ни за что больше не нарушу закон, чтобы не загреметь за решетку вновь. Я вспоминал нашу жизнь с женой, волнующую дрожь и тепло ее тела, думал о ребенке и об удовольствиях вольной жизни, и понимал, что я законченный кретин, растрачивающий свою жизнь в тюрьме.
Первые несколько месяцев заключения я был полон благих намерений исправиться. Жена присылала мне письма почти каждый день и навещала меня так часто, как только могла. Я не мог налюбоваться нашим сыном и был уверен, что в лепешку разобьюсь, но обеспечу ему детство получше, чем было у меня самого.
Но! — похоже, что моя жизнь представляет собой череду сплошных «но» — не исполнилось нашему ребенку и года, как приходы моей жены в тюрьму прекратились. Она перестала писать, даже не попрощалась. Мать рассказала мне, в чем дело: «Твоя жена уехала и стала жить с каким-то водителем грузовика». Я чуть с ума не сошел! Весь мир перевернулся, и это было ужасно. Я писал Розали, умоляя передумать и увидеться со мной. Она была нужна мне, я любил ее и хотел видеть маленького Чарли. Хотя я так и не получил от нее ответа, все-таки несколько недель я лелеял надежду, что с водителем у нее ничего серьезного и в конце концов она вернется ко мне. Надежда рухнула, когда мама сообщила мне, что моя жена, сын и ее новый дружок уехали куда-то из штата. С тех пор я ничего не слышал о ней и о нашем ребенке и ни разу не виделся с ними. Вместе с надеждой вернуть жену я потерял и желание встать на путь истинный.
Меня поставили работать за пределами тюрьмы. Я решил, что раз жена больше не придет ко мне, я сам разыщу ее. И я попытался сбежать. Но, как и мои бесчисленные прежние попытки сбежать из колоний, эта попытка тоже провалилась: меня поймали еще на территории тюрьмы, когда я пытался завести машину.
Из-за попытки побега мне отменили режим минимальной изоляции — теперь мне не разрешалось работать за пределами тюрьмы. Вдобавок мне дали еще пять лет условно после того, как я отсижу свой текущий срок. Мне еще повезло, но я не видел повода для радости. Моя семья, ребенок и хороший послужной список в тюрьме были моим пропуском к условному освобождению. И теперь все мои мечты пошли прахом.
Я снова ожесточился и стал ненавидеть всех и вся. Мне было очень горько, когда мама отвела меня в суд, когда мне было двенадцать. Я ненавидел ее за то, что она не разрешила мне остаться с ней после моего первого побега из воспитательного дома Гибо. Чувство горечи, которое я познал в Плейнфилде, засело во мне на всю жизнь. Я больше не винил мать и не злился на нее, но зато жену я ненавидел со всей силой.
Даже если бы она осталась со мной и ждала бы моего возвращения из Терминал-Айленда, не знаю, чем бы все это закончилось, ведь было ясно как божий день, что со мной что-то не так. Быть может, все началось с того, что я был незаконнорожденным ребенком и детство мое прошло непонятно как — что с матерью, что без нее. Может, всему виной были годы, проведенные в Плейнфилде, или безумие моего дяди Джесса и дедушки. Я точно знаю одно: пока жена не бросила меня, я был исполнен желания начать законопослушную жизнь ради нашего будущего. Знаю я и то, что разочарование, охватившее меня после того, как я осознал, что потерял жену навсегда, стало поворотной точкой в моей жизни. Отбросив всю чепуху про добропорядочную жизнь, я осознал себя вором, который знает лишь свое ремесло. Я решил добиваться успехов в том качестве, к которому проявил склонность еще в семилетнем возрасте, украв у соседских детей игрушки и спалив их. А где еще можно стать настоящим преступником, как не в тюрьме — месте, до отказа заполненном антиобщественными типами всех мастей?
Помимо краж и воровства, я учился обходить закон. Я уже изрядно поднаторел в этом, хотя и не добился особого успеха. Зато я не сомневался в своей способности найти себе криминальную работенку при необходимости. Но сейчас больше всего меня волновал статус. Вор или бандит с пистолетом за поясом в тюрьме считаются кем-то вроде «синих воротничков», а вот сутенер или мошенник высшего разряда приравниваются к президенту банка, они из разряда азартных игроков, которым завидуют другие заключенные. Девочки и секс — самая интересная тема для мотающего срок парня, а на свободе на девочках можно еще и заработать кучу денег. Раз уж я решил связать свою жизнь с криминалом, то почему бы не заняться тем, что привлекало меня больше всего? Что могло быть лучше, чем получать каких только пожелаешь девочек, позволяя им зарабатывать деньги и обеспечивать бывшему заключенному тот образ жизни, о котором он мечтает?
Мое желание стать сутенером облегчалось тем, что тогда в Терминал-Айленде как раз сидел один из самых известных сводников Америки — назову его Вик. В ту пору Вик контролировал все публичные дома в Неваде и девочек по вызову в других штатах. Он был официальным крестным отцом проституции. Федералы только и смогли, что подловить его разве на уклонении от уплаты налогов, так что, насколько я выяснил, он и вправду знал свое дело. Еще меня привлекали в Вике его небольшие габариты. Хотя невысокий рост и не порождал во мне сознательной неуверенности в своих силах, все же иногда я махал рукой на погоню затем статусом, которого, не исключено, мог добиться, будь покрупнее. А тут у меня перед глазами был пример человека, которому, как и мне, нужно было подпрыгнуть, чтобы достичь ста восьмидесяти сантиметров. Он был старше и противнее меня, и его трудно было представить в качестве шефа борделей. Мне показалось, что раз такой парень, как Вик, сумел добиться успеха благодаря девочкам, то смогу и я.
Не бросаясь в глаза, я начал искать общества Вика. Я околачивался рядом с ним и его корешами, большинство из которых тоже были довольно успешными сутенерами. Чаще всего мне и говорить ничего не надо было, потому что они сами все время вспоминали свои взлеты и падения, то, что они делали, и по отношению к девочкам и вообще, в зависимости от ситуации. Рассказы о больших машинах, красивых девочках, роскошных апартаментах, нарядной одежде и куче денег, которых я наслушался в Терминал-Айленде, убедили меня в том, что нет ничего лучше, как держать несколько женщин и позволять им обеспечивать все твои нужды.
Однажды я напрямую спросил у Вика, как началась его карьера сутенера. Он рассмеялся и ответил мне: «Чарли, прошло вот уже двадцать лет с тех пор, как мне пришлось убеждать девочку работать на меня. Все барышни, с которыми я работаю сейчас, не нуждаются в этом. Но здесь нет ничего такого, Чарли. Почти каждая девчонка в тот или иной момент своей жизни испытывает желание быть шлюхой. Многие из них ни за что не пойдут на это из этических соображений, но любая солжет тебе, если станет отрицать, будто не задумывалась о жизни шлюхи. Хороший сутенер знает, как убрать барьеры и убедить сомневающуюся девушку в том, что будет любить ее еще больше, если ради него она пойдет на все».
Выйдя из Терминап-Айленда в сентябре 1958 года после двухлетней отсидки (я был приговорен к трем годам, но меня выпустили досрочно), я немедленно занялся тем, что могло обеспечить мне жизнь, мечта о которой овладела мной в тюрьме. Место моего условно-досрочного освобождения как нельзя лучше подходило для осуществления моих планов: я попал в Голливуд, штат Калифорния.
Что нового можно сказать о Голливуде? Для меня это был самый искусственный, самый претенциозный город на свете. Наверное, я думал так из-за киноиндустрии и телевидения, центром которых является Голливуд, потому что в этих сферах ищут славы и признания все кому не лень. С кем бы я ни сталкивался, эти люди казались мне жадными, самовлюбленными и не слишком порядочными. В их беспощадном мире все средства были хороши. Здесь я был как рыба в воде! Мне исполнилось двадцать три года, и тюремный опыт не прошел для меня даром. Все, что от меня требовалось, — это сойтись с парой-тройкой девчонок, а потом все мои мечты стали бы явью. Жизнь казалась такой простой штукой! Все это было полной ерундой, еще одной недостижимой фантазией, родившейся в тюрьме, но я попытался воплотить ее в жизнь.
Найти девушку, чьи моральные устои я был способен «пошатнуть», оказалось делом нелегким. Все проститутки были уже разобраны: у них были свои опытные сутенеры. Эти ребята принадлежали к определенной группе и располагали необходимыми связями, о важности которых Вик забыл упомянуть. Когда я наконец нашел девушку, которая была готова ради меня спать с другими, я влюбился в нее и даже мысли не допускал о том, чтобы какой-нибудь клиент трахал мою любовь. В общем, сутенер из меня был никакой.
Мы стали жить вместе в Голливуде. По утрам я уходил на промысел и воровать, чтобы принести домой еды для
Я начал наступление в тот же вечер, когда мы, слишком бедные, чтобы пойти куда-нибудь, сидели дома. «Кэнди, детка, — сказал я, — пора бы нам с тобой поговорить». — «Конечно, Чарли, — ответила она. — О чем ты хочешь поговорить?» — «Мы вместе уже несколько недель, — продолжил я. — Тебе известно, что я ворую и вообще надрываюсь, чтобы только мы остались в этой квартире и не умерли с голоду. Здесь, где мы живем, полным-полно всех радостей жизни. Но они проходят мимо нас. И мы оба понимаем это, когда ходим по Сансету. Тебе нравятся красивые вещи, а мне нравишься ты, когда они на тебе. Так почему бы нам не объединить усилия и не зажить припеваючи в этом городе? Это город игроков, а азартные люди останавливаются лишь там, где много денег и кипит жизнь. Ты одна из самых классных девушек, которых я видел, и это не только мое мнение.
Когда ты идешь по улице, парни так и норовят раздеть тебя взглядом. Так почему бы нам не использовать всех этих богатеньких и голодных ублюдков? Ты знаешь, я люблю тебя и хочу, чтобы у тебя было все только лучшее. Вопрос лишь в том, как сильно ты любишь меня. И как далеко ты готова зайти, чтобы мы с тобой оказались на коне?» — «Чарли, ради тебя я сделаю все что угодно!» — «Точно?» — «Конечно, я уверена. Расскажи мне о своих планах и можешь на меня смело рассчитывать». — «Ты смогла бы трахаться для меня? Ты пойдешь на панель и будешь напрягаться ради меня?» — «Если ты этого хочешь, Чарли!»
Черт возьми, я целыми днями пытался убедить ее стать проституткой, а тут не прошло и двадцати минут, как она уже была готова пойти на это, даже почти рвалась.
Когда она впервые переспала с другим мужчиной, то разбила мне сердце. Помню, как ждал ее на парковке возле дома, где все это случилось. За это время я передумал обо всем и ругал себя за то, что оказался таким подонком. Я хотел ворваться в квартиру, выломать дверь и душу выбить из того парня, которого моя девушка обслуживала за деньги. Я хотел извиниться перед Кэнди и сказать ей, что люблю ее так сильно, что даже думать не могу о том, что она может заниматься сексом с кем-нибудь еще. Мне хотелось сказать ей, что я буду по-прежнему добывать деньги для нас, что она моя и только моя. Я ненавидел себя, но больше всего я ненавидел всех парней, с которыми когда-либо сидел в тюрьме. Тех, чьих россказней я наслушался в исправительных школах и тюрьмах, я проклинал еще больше, чем себя.
Увидев Кэнди, спешившую к машине, я не набрался смелости, чтобы посмотреть ей в глаза. По-моему, она очень торопилась, и я истолковал ее спешку как желание поскорее убраться из этого места, где она только что отработала — отработала для меня. Когда она села в машину, я наконец посмотрел на нее, ожидая увидеть слезы и, наверное, что-то вроде стыда, который испытывал сам. Но ее прямо-таки распирало от возбуждения и гордости, когда она с улыбкой сунула мне в руку три двадцатки. «Все в порядке, Чарли, — сказала Кэнди. — Мы на верном пути. Это было весело, и ничего страшного в этом нет. Клиент хочет увидеться со мной на следующей неделе, в то же время, на том же месте». Я не стал рассказывать Кэнди, о чем мучительно думал, пока ждал ее. Не думаю, что она поняла, почему я вовсе не обрадовался, получив от нее эти деньги.
Вечером мы занимались сексом, и я задумался, а так ли хорош в постели, как ее клиент. Я оказывался жертвой этих сомнений каждый раз, когда Кэнди с кем-нибудь спала, и потом долго не мог от них избавиться. Но разве это был не мой собственный выбор, в конце концов? И раз уж на то пошло, разве сожаление, стыд или неудовлетворенность не просто психическое состояние и не более того?
Так что пусть все идет своим чередом — теперь у меня появилась девушка, работавшая на меня. Молоденькая неопытная шлюшка, знавшая о том, как доить клиента, не больше, чем какая-нибудь девочка из церковного хора. Зато я оказался на Бульваре, то есть на бульваре Сансет, вместе с другими сутенерами. Я притворялся, будто знаю свое ремесло от и до, а на самом деле внимательно прислушивался к разговорам действительно опытных людей. Я узнал, что получить деньги за половой акт, — это далеко не все. Другими словами, клиент знает, что он платит за сексуальное удовольствие, и соглашается с назначенной ценой. Если девушка удовлетворяет его, то она получит лишь оговоренную сумму. Прислушиваясь к бывалым сводникам, я выяснил, что девушка должна уметь гораздо больше, чем просто давать и сосать. Ей необходимо изучить своего клиента и знать, как воздействовать на него через эмоции, увлечь его настолько, чтобы он чувствовал себя не просто очередным клиентом, одним из многих, а кем-то особенным. Также важно дать ему понять, что девушка занимается древнейшей профессией не по своей воле. Клиенту можно внушить, что она стала проституткой под давлением обстоятельств: например, понадобились деньги на срочную операцию для одного из ее детей или старушка мама при смерти, в общем, что-нибудь такое, что может вызвать сочувствие. Довольно скоро клиент начинает не просто пользоваться девушкой, а жалеть ее. Преисполненный сочувствия и желания показать, какой он весь из себя замечательный, клиент и платит больше.
Кэнди была не только симпатична, но и сообразительна. Она быстро смекнула, что к чему. Ее привлекательная внешность вызывала у мужчин желание переспать с ней, но именно умение Кэнди сыграть на слабых струнах клиентов делало ее настоящей золотой жилой.
Меня охватило желание стать крутым и производить впечатление на окружающих. Тот факт, что я преступаю закон, тоже щекотал нервы, к тому же у меня наметилась возможность пережить в реальности все те истории, в которые я жадно вслушивался, будучи в тюрьме. Но одна девчонка в Голливуде не принесет вам тонну денег и не поможет утвердиться среди сутенеров и проституток, а именно этого я и хотел больше всего. Поэтому я занялся поисками новых девочек и в итоге подобрал нескольких. Им было не так много лет, и они не блистали ни особой красотой, ни умом. Кто-то из них был готов и хотел торговать своим телом, но чаще всего они просто искали своего принца. Не желая упускать ни одного куска задницы и ни одного шанса заработать, я использовал этих девочек по полной программе. Никто из них не мог сравниться с Кэнди, которая превратилась в первоклассную проститутку. С новенькими у меня возникали всевозможные проблемы. Да, они были готовы работать на меня, но, становясь проститутками, в основном преследовали свои цели. Стоило кого-нибудь из них как следует подучить и эта девочка начинала приносить какие-никакие деньги, как она влюблялась в одного из своих клиентов, или сутенер покруче переманивал ее, или, что еще хуже, она делала какую-нибудь глупость и подводила под монастырь нас обоих. Помимо неприятностей с полицией, еще больше проблем могло возникнуть с семьей девушки, если она продолжала поддерживать отношения со своими близкими. Моя жизнь была далека от фантазий, обуревавших меня в тюрьме. И я не мог винить во всех злоключениях лишь девочек, потому что слишком хотел быть мистером Крутым, но у меня не совсем это получалось. Я крутился как мог, пытаясь наверстать упущенное. Я хотел иметь как можно больше денег, броские шмотки, новые классные тачки; я хотел, чтобы меня заметили и признали. Ради денег я был готов на все, и в большинстве случаев меня не слишком заботили те люди, на ком я наживался, или те способы, которыми я зарабатывал, пока я не попадался на глаза полиции.
Хотя по идее я не должен был оказаться в тюрьме еще год и девять месяцев, я попадал туда несколько раз по самым разным обвинениям. Все это было не очень серьезно. Но вот в мае 1959 года я попался при попытке обналичить украденный государственный чек на сумму тридцать семь с половиной долларов. Я признал себя виновным, и мне дали десять лет условно. Десять лет условно — это довольно жестоко для чека на такую ничтожную сумму, но с учетом моего прошлого и всей дряни, которой я занимался, мне просто повезло. После такой отсрочки мне следовало бы хорошенько подумать о своей деятельности. Но я не покончил с криминалом, хотя и понимал, что мое возвращение в тюрьму лишь вопрос времени. Мысль о новом сроке не страшила меня. Будучи вором и сутенером, я считал, что бросаю вызов судьбе. Стоять вне закона было для меня так же естественно, как для сынка адвоката делать карьеру в юриспруденции или для отпрыска врача — заняться медициной. Как правило, будущее детей во многом определяется родителями, а моей семьей были бродяги, алкоголики и преступники. Моим домом стали колонии и тюрьмы. А после исправительной школы в Индиане все другие места лишения свободы казались мне просто домом отдыха.
Так что, несмотря на висевшие надо мной десять лет условно, грозившие обернуться вполне реальным сроком при малейшей провинности, я не свернул со своего пути. Можно даже сказать, что продолжил заниматься своими делами с удвоенным рвением. Я начал отвозить девочек на разные встречи в другие города и штаты. Такие мероприятия предполагали большое количество одиноких мужчин, охотившихся за какой-нибудь красоткой на ночь или на все продолжение мероприятия. Это были быстрые, легкие деньги для девочек — и для меня. В начале 1960 года один приятель сутенер шепнул мне о крупной встрече в Ларедо, штат Техас. Не долго думая, я подхватил Кэнди и еще одну девушку и повез их в Техас. Во время мероприятия девушки обрабатывали бары, гостиницы, не оставляя без внимания улицы. Сначала они приносили привычные суммы, потом денег стало все больше. В итоге выручка сравнялась с нашими доходами за несколько недель работы в Голливуде. Поэтому после отъезда собравшихся на встречу клиентов я привел Кэнди и вторую девушку в один из городских борделей. Деньги продолжали литься рекой, и я стал подумывать, а не задержаться ли мне в Техасе на какое-то время. Но от этих намерений пришлось неожиданно отказаться: клиента Кэнди замели вместе с ней. Чтобы выкрутиться, она тут же заявила полиции нравов: «Чарли — мой босс; да, он привез меня сюда поработать проституткой». Везти девушку в другой штат с целью проституции — по закону делать это категорически запрещается независимо от возраста девушки, так что федералы принялись меня разыскивать. Я поехал на юг и добрался до Мехико. Гринго, разгуливающий по улицам Мехико, не вызывает удивления, но кое-что из того, что мне приходилось делать, было в новинку кое-кому из моих новых знакомых.
Когда я только попал в Мехико, денег у меня было всего ничего, поэтому я проводил время в компании с тореадорами. Я познакомился с парочкой малоизвестных матадоров и несколько дней учился пользоваться полотнищем и шпагой. Конечно, тренировки проходили не со взрослыми быками и шпага никогда не вонзалась в плоть животного, но все равно эти «сосунки» весили по двести-триста килограммов и могли с легкостью отправить тебя в полет. После нескольких таких полетов я научился обращаться с мулетой и мог стоять так близко к быку, не позволяя животному тронуть себя, как некоторые из обучавших меня матадоров. «У тебя хорошо получается, гринго, — слышал я от них. — Ты понял все движения, но матадором тебе не быть. Ростом не вышел».
Когда деньги у меня почти кончились, в домах, куда меня приглашали, начались пропажи. Никто не стал вызывать «федералес», но и звать к себе меня тоже перестали. Я находил себе пристанище в глинобитных лачугах и где-нибудь в переулках на окраине города. Но делец и вор везде ухитрится найти себе подобных, к тому же в Мехико найдутся такие места, по сравнению с которыми эпизоды из «Майами: Полиция нравов» просто отдыхают. Я ввязался в одну игру, в которой участвовали крутые перцы. Местные могли перерезать горло за десятицентовик или зарыть человека в муравейник, чтобы только доказать всем остальным, что жизнь другого человека для них ничего не стоит, а заботятся они лишь о своей шкуре.
Я завоевал определенное уважение этих людей, потому что был настолько не в курсе местных порядков, что просто не знал, когда надо вовремя остановиться. На одной из гасиенд, где я побывал, я украл «магнум» 357-го калибра. С этим пистолетом, засунутым в штаны и незаметным под пиджаком, я как-то разговаривал с парочкой головорезов в надежде разжиться грибами. «Нет, у нас нет. Только у индейцев племени яки есть грибы. Они убьют гринго. Ты сумасшедший, если пойдешь в деревню к яки». Я не думал, что моей жизни действительно будет угрожать опасность, если я просто загляну в деревню к индейцам, так что я пошел туда. Увидеть жизнь индейцев было все равно, что пересмотреть фильм про Джеронимо[8]. Пользуясь испанским тюремным жаргоном и жестами киношных скаутов, я вошел в деревню индейцев яки, словно к себе домой. Индейцы смотрели на меня, как на пришельца с другой планеты.
Прежде чем я добрался до хижин, меня остановило четверо очень не хороших с виду ребят. «Зачем пришел? Чего хочешь? Ты заблудился?» — пристали они ко мне с вопросами. Нет, не заблудился, ответил я. Я хочу познакомиться с яки. Подружиться с ними. Выкурить трубку и, может быть, получить немного грибов от друга-индейца. «С чего это мы станем курить трубку с маленьким гринго? Мы тебя не знаем! Теперь иди отсюда». С этими словами они развернули меня и махнули мне идти в ту сторону, откуда я пришел. «Постойте-ка, — сказал я. — У меня есть песо, я куплю грибов. Я дам вам подарок». Я снял с пальца кольцо и протянул его одному из парней, говоривших со мной больше других. Оглядев кольцо, он вернул мне его. «Грибы — пища духовная. Они только для яки», — объявил он. Собираясь выменять «магнум» на грибы, я достал из-за пояса пистолет, направив его на своего собеседника. «На это можно купить грибы?» — поинтересовался я. Четверка отшатнулась от меня, словно ожидая, что я нажму на курок. «Ладно, — сказал один из них, — только не стреляй, мы дадим грибы». С пистолетом в руке я выглядел угрожающе, но мне этого не хотелось, так что я отдал пистолет парню, пообещавшему мне грибы. Как только пистолет оказался у него, он нацелился на меня и сказал, что я чокнутый и что он меня пристрелит. Пистолет уткнулся мне в живот, но я лишь улыбнулся на это. Парень еще сильнее надавил на пистолет и нажал на курок. Когда раздался щелчок оттого, что пистолет был не заряжен, парни рассмеялась. «Гринго не сумасшедший. Он смельчак. Будет другом яки», — решили они. Я провел ночь у них в деревне, и мы вместе ели грибы. На правах их брата меня пригласили приходить в любое время. Когда я вернулся к своим друзьям бандитам с полным мешком грибов, они изрядно удивились, хотя и не подали виду, а потом стали рассказывать своим, каким крутым гринго я был.
Даже «федералес» были наслышаны о бесшабашном гринго, подружившемся с яки. Я узнал об этом после того, как они арестовали меня. «О да, сеньор Мэнсон, мы уже слышали о вас. Соединенные Штаты хотят, чтобы мы выслали вас обратно в Техас». Спустя две недели я уже сидел в ларедской тюрьме. Когда выяснилось, что у меня десять лет условного срока, местные полицейские не стали утруждать себя новым обвинением, а переправили меня в Лос-Анджелес. Судья, назначивший мне условный срок, отменил отсрочку. Я возвращался в тюрьму.
Прочитав все это, можно сказать мне: «Ты никогда не пытался жить честно». Но это не совсем так. Просто я не чувствую необходимости рассказывать обо всех разочарованиях, обидах и обвинениях, через которые прошел, пытаясь удержаться на какой-нибудь легальной работе в вашем мире. Когда я работал, не нарушая закон, то испытывал постоянную обиду, потому что не проходило и дня, чтобы люди не напомнили мне, откуда я пришел и что меня, по их мнению, ждет. Это было бы не по мне — подробно описывать такого рода случаи в больших количествах. Я не хочу читать об этом, и я не горю желанием увидеть все это на бумаге.
Я хотел бы вам сказать, что прекрасно знал, что можно делать, а что нельзя. Мне было известно и то, чего ждут от человека в порядочном мире. Но в том мире, откуда родом я, все, что я слышал, когда дело касалось меня, было: «Убирайся отсюда, ребенок, у меня нет времени на тебя».
Просить меня не нарушать принятые в обществе законы — это все равно что говорить малышу не есть много сладкого, потому что это плохо для него. Ребенок все равно будет есть конфету, пока не отберешь ее у него или не объяснишь, почему он не должен этого делать. Лишь благодаря вашим наставлениям ребенок перестанет чересчур увлекаться сладким. Кроме того, необходимо дать ему что-то взамен отобранной конфеты. Мне часто говорили, что такое плохо, но никогда не предлагали ничего другого, не давали возможности побывать в другом мире. И в результате я стал таким непокорным и испорченным, что мне уже было наплевать на установленные чужим дядей порядки. В моем мире было слишком мало честных людей, чтобы я мог на них равняться. Ваши библии ничего для меня не значили. Библия заставила мою мать сбежать из дома. Люди, выбранные вами на роль моих воспитателей, били и насиловали меня, учили ненавидеть и бояться. Из всего, что я повидал, я сделал вывод: законы соблюдает только маленький человек. Те, у кого есть деньги и успех, нарушают все писаные законы и остаются при этом безнаказанными.
Я признаю, что мои рассуждения начинаются не оттуда, откуда надо. Но трудно верить во что-то другое, после того как, однажды сформировавшись, такие представления о жизни получили дальнейшие подкрепления. Так что хотя я и не лью слезы, я могу себя утешить: мне помогли стать тем, какой я есть. Да, я не выношу систему!
Я подал апелляцию по поводу замены условного срока лишением свободы, но не потому, что надеялся выиграть дело. Оформив апелляцию, я мог отсрочить вступление приговора в силу. Я рассудил, что смогу внести залог и гулять себе на свободе, пока моя апелляция не будет рассмотрена, а с хорошим адвокатом можно затянуть дело надолго. А если уж с апелляцией ничего не получится, можно было рвануть в Мексику или в Южную Америку. Мне назначили залог в десять тысяч долларов, но внести нужно было лишь десять процентов этой суммы, так что я должен был поручителю тысячу долларов — и свободен. Я был уверен, что друзья деляги или мои девочки выручат меня с деньгами. Я думал, что найду деньги за несколько дней, в крайнем случае — за пару недель.
Но оказалось, что у моих дружков-кутил нет времени на меня. За исключением Кэнди, девочки перестали приходить ко мне после нескольких встреч и рассказов о том, как потрепала их судьба. Кто-то из них стал работать сам по себе, другие нашли себе нового сутенера. Мы с Кэнди получили разрешение на брак, но так и не поженились. Не имея возможности продолжать заниматься проституцией, беременная Кэнди приходила ко мне в течение месяца или двух, но потом, как и Розали, ушла к другому. Больше я не виделся с ней. Не увидел и сына. Так или иначе, расчеты на возвращение моего гарема и выход на свободу под залог не оправдались. За два месяца мои надежды растаяли как дым.
Я просидел год в окружной тюрьме и все это время не сдавался. Я мог бы отказаться от затеи с апелляцией и начать отбывать срок, но был упрям и не хотел смиряться. Меня просто убило, когда девки перестали показываться мне на глаза. К черту их всех! Кому они были нужны? Люди столько раз поворачивались ко мне спиной — мне следовало бы уже научиться не доверять никому, кроме себя самого. Но в который раз я понадеялся, и снова меня все бросили. Моей ненависти не было предела. Я костерил всех этих сукиных сынов, с которыми был знаком, а вместе с ними и правительство. Я не собирался бросать дело с апелляцией. Из-за того, что правительство отменило обвинения по закону Манна[9], все, за что я шел в тюрьму, был злосчастный чек на тридцать семь с половиной долларов. Получить десять лет за такую мелочь было бы слишком. Мою апелляцию рассмотрели и отклонили. К тому времени окружная тюрьма достала меня окончательно. За последние десять месяцев меня никто не навестил. Местные алкаши и само заключение действовали мне на нервы, и я жаждал сменить обстановку, пусть даже на остров Макнил.
Макнил — это один из многочисленных островков в гавани Пугет-Саунд, штат Вашингтон. До тюрьмы можно добраться лишь по воде, и принадлежащие тюрьме лодки стоят не на острове, а в материковой гавани. До острова плыть всего лишь двадцать минут, но, черт возьми, это маленькое расстояние пугает еще больше, потому что обратный путь может растянуться на многие годы, а кое-кто, получив срок от федералов, вообще не возвращается на «большую землю». Когда заключенных везут на остров, чаще всего они чувствуют себя потерянными, никому не нужными и сломленными. Мне тоже довелось пережить нечто подобное, но только в двенадцать лет — тысячу лет назад. А теперь мне казалось, будто я возвращаюсь чуть ли не к себе домой. Хотя я никогда не бывал на Макниле, я знал наверняка, что встречу там своих знакомых. С моим теперешним опытом мне больше не придется стоять с краю, прислушиваясь к байкам о чужих победах, девочках и прожигании жизни. Теперь я сам мог ввернуть что-нибудь в этом духе и, приврав немного, как обычно делается в тюрьме, завоевать репутацию крутого парня. Быть может, после моих историй какой-нибудь пацан начнет мечтать в своей камере о «жизни» сутенера. В общем, я чувствовал себя очень даже неплохо. После года ограничений, которыми меня кормили в окружной тюрьме, я уже сам почти хотел поскорее оказаться на Макниле.
Мы плыли к тюрьме. Против обыкновения, я пристально вглядывался в береговую линию и окрестности на случай, если мне представится возможность сбежать с острова. Вода напомнила мне неудачный побег из исправительной школы в Индиане. Я лишь улыбнулся, представив, как пытался тогда ускользнуть от стоявших на берегу людей, готовых задать мне очередную порку. Я вообразил, будто плыву и сейчас, убегая с острова. Куда там! Слишком глубоко, слишком холодно и слишком далеко. Мне понадобилось бы что-нибудь, на чем я мог плыть. Пустые мысли.
Я не знаю точных размеров острова, потому что все время, пока был там, провел в тюремных стенах. Я сказал «в стенах», но тюрьму Макнил окружают не стены, которые вы могли себе вообразить, представив обычную тюрьму. Местные здания из бетона и стали построены так, чтобы препятствовать побегу, равно как и служить пристанищем для заключенных. Расположение тюрьмы таково, что можно просидеть здесь всю жизнь, но так и не почувствовать солнечного тепла или дождя на коже. Жилые помещения, рабочие места, классы, кухня, столовая, спортзал, больница, зрительный зал и административные кабинеты соединялись коридорами, ротондами и тоннелями. Находясь все время под бдительной охраной, заключенный мог увидеть солнце или дождь лишь сквозь зарешеченное окно. О побеге можно было только мечтать, его невозможно было осуществить.
В тюремную жизнь я вписался легко, словно она для меня никогда не прекращалась. Я был знаком со многими заключенными. Мы говорили на одном языке. Никто не смотрел на меня свысока. Я был одним из них, ровней. Если в тюрьме вас называют ублюдком, то ваша незамужняя мать тут ни при чем, это фигура речи такая. Мы все были слеплены из одного теста и обижались на одно и то же: полицию, тюремщиков и общество в целом.
На воле у меня не осталось никого, кто мог бы присылать мне денег на продукты. Но я умел выкручиваться и обеспечивал себя всем необходимым, жульничая даже в тюрьме. Работая на кухне, я воровал кофе и другие продукты, пользовавшиеся спросом у ребят с деньгами. Оказываясь в прачечной, я гладил и крахмалил одежду тем, кто мог расплатиться за эту услугу несколькими пачками сигарет. Любая работа, куда меня ставили, имела свою рыночную стоимость, из которой я и извлекал выгоду. Кроме того, я играл в карты и другие азартные игры. Проявляя нетерпение в большинстве случаев, я давно научился быть терпеливым, играя в карты на деньги. Во время прежних своих ходок я наловчился сдавать пары и обращаться с краплеными картами, так что выигрывал намного больше, чем проигрывал.
Первый год или около того пролетел незаметно. За пределами тюрьмы не было никого, кто напрягался бы из-за меня. Всем было наплевать на меня, и я отвечал взаимностью. Я вспоминал о вольной жизни, лишь треплясь с другими заключенными, и, вместо того чтобы горевать, я загорался и начинал приукрашивать или врать больше предыдущего рассказчика. Что касается работы, то я добивался самых необременительных заданий, где можно было бы раздобыть чего-нибудь полезного. Меня не заботили тюремные программы для индивидуального развития заключенных. Все, что имело для меня значение, сводилось к уважению со стороны корешей, с которыми я сидел. Я являл собой образец полностью приспособившегося к тюремным условиям заключенного. Черт с ними со всеми, они не могут остановить ход времени — в один прекрасный день я все равно выйду отсюда. Вот так я рассуждал, и тогда для меня все шло своим чередом.
Но однажды на меня что-то накатило, словно какое-то проклятое облако намертво зависло надо мной. Все началось с освобождения парочки моих близких друзей. Вообще-то их уход не должен был меня расстроить, потому что я уже не раз прощался с парнями, ставшими мне родными братьями. Но все же я не мог избавиться от тоскливого настроения: чертово облако все не исчезало. Я смотрел вокруг и ненавидел все, что оказывалось в поле моего зрения. Я думал о свободе, но, как ни странно, на ум приходили вовсе не веселые деньки в Лос-Анджелесе, девочки и развлечения. Я вспоминал Розали и первые дни нашей супружеской жизни: как я работал и возвращался в нашу крошечную комнату, где из всей мебели стояла чуть ли не одна только кровать. Вот мы хотим пойти куда-нибудь, но не можем себе этого позволить, поэтому притворяемся, будто у нас есть все на свете и мы занимаемся любовью где-нибудь во дворце. Мы любили друг друга по-настоящему, и было не важно, есть ли у нас целый дворец или всего лишь жалкие десять центов на чашку кофе. Главное, что мы были друг у друга. Мне нравилось, каким я был тогда, и я понимал, что сглупил по-
крупному, упав духом и не став напрягаться дальше. «Выброси всю эту чушь из головы, — говорил я себе, — вернись к тому, что есть на самом деле». Но ничего не помогало. Меня измотала однообразная жизнь в тюрьме. Я больше не хотел пересказывать или слушать тюремные байки. Я ненавидел звон колокола, раздававшийся каждое утро и означавший подъем. В столовую — строем, в душевую и лазарет — тоже. Учиться выпускают, работать выпускают. Что ни возьми в тюрьме — сплошные «стройся» и «выходи». Тебе постоянно говорят, что можно делать, а что нельзя. Короче, я устал от этого неимоверно. Тоска накатывала на меня не потому, что на воле я мог заниматься сексом сколько влезет или пытаться разбогатеть, а потому, что в тюрьме мне были не позволены какие-то мелочи, которые обычные люди делают, даже не замечая. Кому придет в голову наслаждаться тем, что он может спокойно открыть холодильник и взять оттуда что-нибудь попить или перекусить? Или открыть дверь и выйти на улицу или просто пройти в другую комнату? Или сходить в туалет не на виду у твоих сокамерников или тюремщика? Это все обычное дело для свободного человека, но тот, кто сидит за решеткой, именно из-за таких «мелочей» пытается совершить побег или прибегает к насилию.
Для меня настала тяжелая пора: я в полной мере прочувствовал все ограничения, связанные с заключением, и они мне опротивели. Больше всего на свете я хотел бродить по лесу, чувствовать капли дождя на своем лице или как солнце припекает в спину. Я мечтал о прогулке по пляжу или о том, какое счастье — растянуться где-нибудь на лужайке. Моя жизнь, мое сознание были изуродованы бетоном и сталью, лязганьем запирающихся дверей и постоянным гулом мужских голосов. Я ощущал настоятельную потребность уйти от всего, что было создано руками человека. Но в то же время, будучи человеком, я хотел жить по-человечески. Я хотел обнимать мягкое, гладкое тело девушки — не из похоти, а чтобы просто ощутить что-нибудь такое, что не имело никакого отношения к тюрьме. Мне пришла мысль о побеге, но я сразу понял всю глупость. Этот путь к свободе был практически закрыт. Вдобавок бегство не принесло бы мне той свободы, к которой я теперь стремился. Мне пришлось бы продолжать бежать, скрываться, жить в мире, откуда я снова бы отправился за решетку, и причем довольно скоро. Я был подавлен. Я не просто устал сидеть — мне надоело быть тем, каким сделала меня тюрьма.
Я понял, что после исправительных заведений стал злейшим врагом самому себе. Я не чувствовал своей вины за годы, проведенные в колониях для несовершеннолетних. Не думаю так и сейчас. Я родился под несчастливой звездой и ни от кого не получал помощи в жизни. Но теперь я смотрел на себя без прикрас: мне не нравилась моя жизнь и перспективы на будущее, какими они рисовались, исходя из настоящего. Лишь от меня самого зависело, исправлюсь я или нет. Нужно было с толком использовать это время, пока я сидел в тюрьме. Я должен был делать что-то конструктивное, научиться жить как честный человек, и кроме того — лучше понимать себя.
Несколько следующих дней я провел словно в каком-то трансе. Я жил по тюремному распорядку как зомби, которого запрограммировали ходить, разговаривать, есть и делать то, что велено. В моей голове засела одна-единственная мысль: как начать жить в соответствии с планом, преследующим две цели. Во-первых, мне нужно было научиться обеспечивать себя на воле, не прибегая к воровству. Во-вторых — развивать свое сознание и привычки, с тем чтобы суметь преодолеть свою же слабость и побороть искушение. Я намеревался укреплять силу воли и перестать быть дураком.
Макнил был местом, позволявшим заключенному изменить свою жизнь. Здесь действовала приличная образовательная программа и проводилось обучение различным ремеслам на профессиональном уровне. Мне было двадцать семь лет, а за плечами — от силы четыре класса школы. На протяжении последних двенадцати-тринадцати лет я скрывал, что у меня нет образования. Я всегда увиливал от всего, что было связано с чтением или письмом. У меня была цепкая память и хорошо подвешенный язык, так что мало кому удавалось понять, что я не умею грамотно читать и писать. Я действительно хотел научиться большему, но гордость не позволяла мне начать со школьной программы для четвертого класса, когда ребята, с которыми я общался в тюрьме, закончили колледж. Я всегда читал тихо, почти про себя. Мне было трудно, но я стал читать и заниматься у себя в камере.
Больше всего меня занимал самоанализ. Тюремные психиатры частенько повторяли, что я страдал «манией преследования» и «комплексом неполноценности», но они и пальцем не пошевельнули, чтобы помочь мне справиться с этими психическими нарушениями. Однако даже если бы они попытались что-то сделать, не думаю, что прислушался бы к их советам: ну кому хочется думать о себе, как о человеке с отклонениями. Но теперь, когда я испытывал дикое желание измениться, мне требовалась помощь.
Я обратился к христианству. При этом я не искал объект для поклонения, просто хотел разобраться в себе и понять причины, объяснявшие мое негативное мышление. Я начал ходить на службу с некоторыми своими приятелями. Я слышал, как эти парни говорили «о, да» и «аминь», читали вслух Библию, а потом, выйдя из церкви, воровали сигареты у своих друзей, говорили заведомую ложь или торопились найти укромное местечко, чтобы отыметь какого-нибудь петуха. Я не собираюсь критиковать христианскую религию — лишь лицемеров, притворяющихся праведниками. При желании я мог бы прикинуться христианином, и, возможно, это помогло бы мне выбраться, но я пытался найти себя. Я стремился измениться в лучшую сторону без всякого притворства.
В тюрьме можно встретить верующих самых разных конфессий. Кто-то действительно искренне верует, другие только делают вид. То, что хорошо и правильно для одного человека, не обязательно годится для другого. Поэтому я интересовался всем. Я стал обращать внимание на конкретных людей и на их принципы. Если мне попадался парень, который, казалось, был всегда на высоте и сохранял контроль над собой, я начинал придерживаться его убеждений, пытаясь стать внутренне сильнее. Меня стали привлекать различные группы, возникавшие в тюрьме не совсем с разрешения начальства. Если я видел, что парни, участвовавшие в сходках, были по-настоящему искренни, то старался разузнать о цели их сборищ. Я был белым, но это не помешало мне познакомиться с верованиями чернокожих мусульман. То же самое с индейцами. Я обнаружил, что они строго придерживаются своей веры, поэтому я начал наблюдать за ними и оценил их ритуалы и традиции. Я изучал гипноз и психиатрию. Я читал все книги, которые только мог найти (и понять), посвященные развитию умственных способностей. Сосед по камере увлек меня сайентологией. Вместе с ним и еще одним парнем я довольно глубоко погрузился в дианетику и сайентологию. Благодаря этим и другим своим занятиям мне удалось выйти из депрессии. Я учился лучше понимать себя, смотрел на жизнь позитивно и знал, как распределять свою энергию в течение каждого дня и на что ее направлять. Я поверил в себя, и настал день, когда я решил действовать, тогда как раньше всегда удовлетворялся тем, что слушал и делал так, как мне говорили.
Что касается профессиональной подготовки, то в тюрьме Макнил действовали программы по обучению разнообразным профессиям, но большинство из интересовавших меня требовали менее строгого тюремного режима, чем был назначен мне. Сварочная мастерская и автосервис находились за пределами тюрьмы. Слесарная и электроремонтная мастерские были расположены на тюремной территории, но списки желающих туда попасть были довольно внушительны. С учетом того, что я успел натворить (и здесь, и в других тюрьмах — все было записано в моем личном деле), моей лживости и того факта, что я ни разу не заканчивал программу подготовки, хотя у меня была такая возможность, понятное дело, мне не светило там работать. Чаще всего я оказывался в самом конце списка. Мои слова звучат как оправдание, будто я ищу какую-то отговорку, чтобы меня не поймали на отказе от имевшихся в тюрьме возможностей получить профессиональную подготовку. Но на самом деле это всего лишь объяснение причин, побудивших меня профессионально заняться музыкой.
С музыкой я был уже немного знаком. Еще до воспитательного дома Гибо мама разрешала мне ходить на уроки вокала и музыки. Да и потом, оказываясь в разных тюрьмах, я занимался музыкой. В тюрьме музыка всегда помогает убить время и при этом доставляет удовольствие. Не важно, играешь ты сам или слушаешь кого-нибудь, музыка позволяет перенестись тебе в другое измерение. Давным-давно один мексиканский друг научил меня основам игры на гитаре, и за много лет гитара стала для меня своеобразным отдохновением и средством отвлечься от однообразной тюремной жизни. Раз уж я не подходил для обычных подготовительных программ, то вполне естественно, что я занялся игрой на гитаре, не исключая, что однажды стану профессиональным музыкантом.
В тюрьме профессиональное музыкальное образование или подготовка не предусмотрены, так что здесь тебя не станут учить так же, как если бы ты получал какую-нибудь профессию или занимался по школьной программе. Музыка считается в тюрьме хобби или развлечением. Ты можешь заниматься ею в свободное время после завершения назначенной тебе на день работы или по выходным. Поэтому я старался получить работу, позволявшую мне как можно больше времени уделять занятиям музыкой. И хотя тюрьма не нанимала преподавателей музыки, здесь нашлось немало заключенных, которые на воле были профессиональными музыкантами. Кое-кто из них оказался очень умелым педагогом. Как и при обучении любой другой профессии, чтобы стать хорошим музыкантом, требуется упорство, сосредоточенность и практика. Времени у меня было полно. Я отсидел меньше двух лет из десяти, когда решил, что займусь музыкой. Время, практика, целая куча порванных гитарных струн и многочисленные учителя сделали меня гитаристом средней руки.
Стоило мне заняться музыкой, как все, похоже, стало на свои места. Открылась вакансия на работу в зрительном зале — и мне больше было не нужно подстраиваться под тюремный распорядок при желании заниматься: музыкальным классом служил мне зрительный зал. Единственная неприятность, чуть не убившая во мне желания стать музыкантом, была связана с матерью. Она не переехала в Вашингтон, чтобы быть ко мне ближе, судьба занесла ее в Такому, так что она приходила ко мне пару раз. Загоревшись идеей заняться музыкой, я попросил маму походить по магазинам и прикупить мне неплохую подержанную гитару за пару сотен долларов. «Слушай, Чарли, я бы рада, да денег лишних нет. Даже прийти сюда — трата наших денег на продукты», — ответила мне мать. Зная не понаслышке, что такое сидеть без копейки, я сказал ей, что это не беда, и если у нее не найдется денег на гитару, я все пойму. Через пару месяцев мама снова нарисовалась у меня, на этот раз с маленькой девочкой на руках. Она встретила меня словами: «Чарли, познакомься со своей сестренкой». — «Ого, — удивился я, — и как такое только могло случиться?» — «Ну, уже несколько месяцев мы пытались удочерить девочку. И вот недавно агентство сообщило нам, что они нашли для нас ребенка, — объяснила мама. — Разве она не само очарование?» Мне все дети кажутся милыми, но в тот момент — был тому причиной острый приступ ревности или, может, воспоминание о моем не слишком веселом детстве — я не почувствовал никакой радости, услышав слова матери. Особенно после того, как она призналась, что заплатила за оформление приемного ребенка больше двух тысяч долларов. Я рассвирепел и наговорил матери откровенных грубостей. «Пошла ты вместе со своей дочерью! Два месяца назад у тебя не нашлось каких-то вшивых двухсот долларов мне на гитару. Когда я был маленьким, в половине случаев ты спихивала меня кому-нибудь еще, а когда стало некому, ты сделала так, чтобы судья запер меня в школе, чтобы я не мешался у тебя под ногами. Ты солгала мне, что у тебя не было денег». Сказав маме, что я больше не хочу ее видеть, я встал и ушел из комнаты для свиданий. Сцена была отвратительная, ничего не скажешь — потом я часто сожалел об этом. Но в тот момент я снова злился на весь мир и чуть было не дошел до того, чтобы наказать самого себя. Пару дней я твердил себе: «К черту гитару и музыку!» Но это продолжалось недолго — к концу недели мое увлечение музыкой лишь окрепло.
Одним из тех, кто научил меня кое-чему, был всем известный бандит тридцатых годов Элвин (Крипи) Карпис[10]. Его перевели в Макнил после того, как правительство решило закрыть федеральную тюрьму Алькатрас. Старик Крипи был членом знаменитой банды Ма Баркер и уже был осужден за четырнадцать убийств в гангстерском духе, когда я только появился на свет. С тех пор он все сидел. Проведя больше тридцати лет за решеткой, какой-нибудь другой заключенный превратился бы в покорного, усохшего, разбитого старика. Но только не Карпис. Ему было уже за шестьдесят, но он по-прежнему был в хорошей форме. Он отличался невероятно острым умом и спокойным чувством собственного достоинства, чем завоевывал уважение других заключенных, охранников, сотрудников тюрьмы и вообще всех, кто с ним встречался. Карпис играл на электрогитаре, и хотя мы увлекались разными стилями, благодаря общему интересу к гитаре и музыке мы крепко сдружились. Он показал мне несколько аккордов, да и я мог научить его чему-то. Во многих отношениях я был все тем же сопливым пареньком без будущего, но у Элвина всегда находилось для меня время.
Когда мы не играли на гитарах и не занимались, то просто разговаривали, причем довольно долго. Старик мне нравился, и я внимал каждому его слову. Он почти не говорил о событиях, из-за которых оказался в тюрьме, но для человека, отсидевшего такой срок, он был хорошо осведомлен о том, что происходило там, на воле. Меня всегда поражало, как это он так разбирается в политике правительства, деятельности профсоюзов и международной обстановке. Как большинство заключенных со стажем, он не уставал рассуждать о коррупции, в которой погрязла система. Причем в отличие от других, лишь описывавших положение вещей, Карпис подробно разбирал обстоятельства и причины, стоявшие за законами и деятельностью правительства. Он просветил меня насчет того, чем занимается в других странах ЦРУ (потом выяснилось, что он действительно знал, о чем говорил). Черт, в ту пору я даже понятия не имел о существовании ЦРУ!
Что же до профсоюзов, все знали, что у Карписа были связи с лидерами профсоюзного движения. Не раз он использовал свои контакты, чтобы помочь тому или иному заключенному подготовить условия для досрочного освобождения, сделав так, чтобы ему предложили работу через профсоюз.
Порой я пытался соблазнить Карписа сайентологией. «Малыш, — говорил он мне в таких случаях, — разум — твой лучший друг, и в то же время он может оказаться твоим злейшим врагом. Так не порти его больше, чем мир уже его изуродовал!» В другой раз он добавлял: «Не пытайся быть тем, кем ты не являешься на самом деле. Никогда не лги. Не жди милости от судьбы, иди своим путем. Не доверяй политикам или богатым людям. И никогда не оставляй друга в беде».
Я попал в Макнил в июле 1961 года. Тогда мне было двадцать шесть лет. Первые пятнадцать месяцев я старался вести себя так, словно навидался в жизни всякого и познал все, что только можно. Для себя и для слушателей я, не жалея красок, расписывал «кадиллаки», кучу красивейших голливудских шлюх и роскошную жизнь. Я изображал из себя беспечного парня, которому на все наплевать, перед приятелями заключенными и тюремным начальством. Я постоянно влипал во что-то и явно не напрягался по этому поводу.
Но в конце 1962 года, когда надо мной нависла туча, я увидел себя тем, кем был на самом деле: незрелым, запутавшимся человеком, который только и умел, что сотрясать воздух. У меня не было подходящей цели в жизни, я шел по ней наугад. В последующие годы я перестал быть несерьезным дурачком. Я искренне хотел лучше узнать себя и научиться жить честно. Мое увлечение музыкой было серьезным, и я чувствовал, что выбрал верное направление. Мне казалось, будто я прошел какой-то долгий путь. Я ощущал себя честным человеком и больше не врал и даже не преувеличивал случаи из прошлого. Я с оптимизмом смотрел в будущее и трезво оценивал то, что могло ожидать меня после освобождения. Никаких неосуществимых фантазий у меня в голове не было. Впрочем, я так и не избавился от какого-то детского желания производить на окружающих впечатление, особенно когда брал в руки гитару и пел перед приятелями. Развлекая ребят игрой на гитаре, я чувствовал себя очень уверенно. Когда меня начинали расхваливать, я чувствовал себя более чем польщенным, но тщеславие не позволяло мне почивать на лаврах. Оно заставляло меня заниматься еще больше и стремиться к такому мастерству, чтобы обо мне можно было сказать: да, он явно талантлив. Я был одержим музыкой. Мне нравилось играть песни известных исполнителей, но еще больше удовольствия приносило мне сочинение собственных песен.
В июне 1966 года меня перевели из тюрьмы Макнил на Терминал-Айленд. Примерным поведением я зарабатывал себе досрочное освобождение, а для федералов это обычное дело — перевести тебя в тюрьму (если таковая имеется) поближе к месту, где тебе определят жить после окончания заключения.
Эта была желанная перемена. Я устал от вечного дождя и тумана и, мягко говоря, от какого-то тления на Макниле. Я уже бывал на Терминал-Айленде и мог сказать, что если уж тебе пришлось отбывать срок, то Терминал-Айленд был одним из лучших мест для этого. Кроме того, здешние условия позволили мне добиться еще больших успехов в игре на гитаре. Терминал-Айленд находится невдалеке от Лос-Анджелеса и Голливуда, так что там всегда бывает много исполнителей, оттачивающих перед тюремной аудиторией новые песни и постановки, которые потом играют в турах. Что еще важнее, многие из них приветствовали участие в концертах способных музыкантов из числа заключенных. Я воспользовался этими обстоятельствами и играл каждый раз, когда была такая возможность. Это был хороший опыт для меня, и я чувствовал себя профессионалом, поднимаясь на сцену.
Мне показалось, что последний год в тюрьме пролетел как один день. Я был так поглощен сочинением музыки и игрой на гитаре, что перестал думать о жизни на воле. Несмотря на то, что именно вольная жизнь и желание оставаться свободным побудили меня заняться музыкой и справиться с навязчивыми идеями, я был страшно доволен тем местом, где оказался. Может, это и дико прозвучит, но я был очень счастлив на Терминал-Айленде. У меня были там хорошие друзья. Меня приняли и даже оценили как личность. Если не считать того, что у меня не было любимой девушки — или, по крайней мере, девушки, с которой я мог спать, — в остальном жизнь на Терминал-Айленде была, пожалуй, самой лучшей для меня. Размышления о возвращении на свободу снова вызвали у меня чувство неполноценности, преодолеть которое, как я уже знал, было невероятно трудно.
В прессе писали о том, что, когда в 1967 году мне пришло время выходить из Терминал-Айленда, я спросил, могу ли остаться. Это правда. Последние семь лет своей жизни я провел в ожидании дня, который принесет мне свободу. У меня были мечты, я строил какие-то планы, но когда дело дошло до освобождения, я знал, что этим мечтам не дано осуществиться, а в своих планах я принимал желаемое за действительное. Это я уже проходил. После выхода из тюрьмы все было не так, как я себе представлял. Между иллюзией и реальностью существует огромная разница, но я был знаком и с той, и с другой. Я наконец-то обрел место, где мне было спокойно, — улицы перестали привлекать меня. На Терминал-Айленде у меня была приятная работа, гитара и масса времени для того, чтобы играть на ней. Никаких сложностей с начальством или другими заключенными. Стоило мне подумать о том, что на свободе все придется начинать сначала, как в сознании всплывали все мои попытки сбежать и даже законное освобождение из тюрьмы. Я вспоминал, как мальчиком сворачивался клубком где-нибудь в глухом переулке, пытаясь уснуть и не замерзнуть и в то же время опасаясь погрузиться в сон и не услышать приближающегося полицейского, который мог разбудить меня и отвести обратно в тюрьму. Вот я уже молодой человек: лежу на постели в какой-нибудь грязной комнате и ломаю голову, как буду расплачиваться за следующий ночлег или как собираюсь прокормиться днем. Вглядываясь в прошлое, я осознавал, что вершиной моей жизни можно считать разве что сутенерство в конце пятидесятых. Я припоминал все пустые мыслишки насчет того, какой же я крутой, хотя ведь все время знал, что на самом деле я лживый ублюдок, боявшийся увидеть себя таким, каким был в действительности. От этих мыслей все мое желание стать другим и уважать себя, с которым я жил последние семь лет, оставило меня. Меня отчаянно пугала необходимость взаимодействовать с миром, который всегда оставался мне непонятным. У меня была музыка, но я опасался, что если буду зависеть от нее слишком сильно, то неудача ждет меня и здесь. Нет, я не хотел выходить в мир, в котором для меня была одна неопределенность. В тюрьме я был в безопасности — я хотел, чтобы и дальше было так.
Вот что я сказал сотруднику, оформлявшему меня на выход: «Знаешь что, приятель, я не хочу отсюда уходить! У меня нет дома, куда я могу пойти. Почему бы тебе не отправить меня обратно?» Сотрудник лишь рассмеялся в ответ, решив, что я пошутил. «Да я серьезно, пойми! Я про то, что не хочу уходить!» Моя просьба осталась без ответа.
В процедуре освобождения нет ничего сложного. Последняя фотография — она идет в дело. Тебе дают адрес твоего контролера, и ты обязуешься в течение суток сообщить ему о своем прибытии. Если у тебя есть деньги на хранении, то тебе их выдают. Если правительство выделяет тебе матпомощь, то контролер выдаст тебе деньги после отметки. Тебе дают тридцать долларов до встречи с контролером. На тюремной машине тебя довозят до остановки общественного транспорта, и водитель прощается с тобой, иногда желая удачи. После этого ты заботишься о себе сам.
Терминал-Терминал-Айленд отделяет от Сан-Педро полоса воды миль в десять шириной. Перебраться на материк можно двумя способами: люди плывут на пароме, а машины едут по мосту. Меня подвезли к парому. Он как раз отходил, но я специально не стал спешить. Вместо этого я присел на штабель досок и стал разглядывать людей, машины и чаек. Я пытался определить марку автомобилей. Семь лет тюремного заключения не прошли бесследно: я с трудом отличал «форд» от «шевроле». Чайки падали вниз, подхватывая разбросанный на земле мусор. Наблюдая за оказавшимися поблизости людьми, я думал, скольким из них пришлось посидеть в тюрьме и есть ли среди них такие, кто провел за решеткой больше половины своей жизни. Мне было тридцать два года, и больше семнадцати лет моей жизни прошло в тюрьме или в исправительных учреждениях, где я тоже был лишен свободы.
Полной грудью я вдыхал свежий воздух и не мог им надышаться. «Я свободен, я вышел на волю. Я могу идти, куда захочу, я могу делать все, что мне вздумается. Мне больше не надо становиться в строй, чтобы идти есть, или вставать по утрам под звон колокола. Никто больше не скажет мне «встань в строй, Чарли» и не прикажет подняться с места для переклички», — говорил я себе. Эти слова должны были взволновать меня, но вместо этого я чувствовал пустоту в душе. Страха не было, но я ощущал себя потерянным и очень одиноким. Вот сидел я здесь в своем десятидолларовом костюме, с тридцатью долларами в кармане, с адресом человека, который будет присматривать за мной, и парой телефонов бывших приятелей по тюрьме, просивших позвонить, как выйду. Это было 21 марта 1967 года. День был ясный, солнечный, дул прохладный, освежающий ветер, но я был как в тумане.
Должно быть, я пропустил несколько рейсов парома, пока так сидел. Я видел все вокруг, но ничего не осознавал. Я все думал, что же буду делать, доложившись контролеру? Обращенный ко мне голос вернул меня к реальности: «Эй, приятель, хочешь, подброшу до Педро?» Это был водитель грузовика, каждый день бывавший на Терминал-Айленде. Он был знаком с тюремными порядками и мог запросто подвезти парня, который только что освободился. Нет, спасибо, отказался я, и вновь погрузился в свои думы. Я не замечал, как идет время, но догадался, что прошла уже пара часов к тому моменту, когда я вновь услышал: «Точно не надо подбросить тебя куда-нибудь?» Это был тот же водитель. Я забрался в грузовик, и мы поехали по мосту. Водитель оказался дружелюбным разговорчивым парнем. Ему было любопытно, за что и как долго я сидел. Он только присвистнул, услышав, что я сидел в тюрьме с 1960 года, и спросил: «Слушай, как же можно сидеть так долго?» Потом он сказал, что как-то пробыл в кутузке, куда попал по пьяни, целый выходной и чуть с ума не сошел. Мы посмеялись и сошлись на том, что ему крупно повезло. Не прошло и пяти минут после нашего знакомства, как парень уже раскуривал косяк. Я просто понять не мог, как это он не боится, что его могут засечь. Мы начали курить. У меня не укладывалось в голове, что мы курим травку и едем в это время по дороге, а вокруг полно машин. Боже мой, последний раз я курил траву в соответствующей компании, да и то никто не стал бы раскуриваться, если был риск, что тебя заметит кто-нибудь из «правильных». С той поры, когда в 1960 году за мной захлопнулись тюремные ворота, слишком многое изменилось, и мне предстояло с этим столкнуться.
Новый знакомый пригласил меня к себе и сказал, что при желании я могу остаться у него на пару деньков. Почему бы и нет? У меня точно не было других вариантов. Он подвез меня к надзирателю, чтобы я мог отметиться, а потом мы поехали к нему домой. Когда мы вошли, парень представил меня своей жене: «Мардж, это Чарли». Она улыбнулась и проявила ко мне расположение. Обед был уже готов, и на столе стояли две тарелки. Не спрашивая меня, отобедаю ли я с ними, она поставила на стол еще одну тарелку. За едой она спросила, где я работаю. Не успел я рта раскрыть, как ее муж опередил меня и сказал, что я только что вышел из тюрьмы и останусь у них на ночь или на пару дней. Улыбка исчезла с лица женщины, и она не знала, как сохранить прежнее дружелюбие по отношению ко мне. Я переночевал у них и мог бы остаться дня на два, как и было предложено, но, в отличие от мужа, Мардж не хотела оставаться под одной крышей с бывшим заключенным. Не хочу сказать, что она была груба со мной, но я почувствовал напряжение, возникшее сразу после того, как выяснилось, что меня только что выпустили из тюрьмы.
На следующее утро парень подбросил меня до Лос-Анджелеса и высадил перед зданием, где работал мой контролер. Я зашел в кафе и выпил чашку кофе, раздумывая, что же мне делать дальше. У меня возникло неожиданное желание поехать в Голливуд и попробовать найти там кого-нибудь из тусовки, знакомой мне по концу пятидесятых. Но при мысли об этих людях меня кольнула обида: я вспомнил, что они не откликнулись, когда восемь лет назад мне понадобились деньги для поручителя. Ну уж нет! Никто из них мне был больше не нужен. Вместо того чтобы рвануть в Голливуд, я пошарил в карманах и вытащил телефонные номера освободившихся раньше приятелей, просивших позвонить. Один из номеров был в Сан-Франциско и принадлежал парню, с которым у меня были неплохие отношения в тюрьме, так что ему я и позвонил. «Конечно, подъезжай, я тебе что-нибудь подыщу», — пообещал мне друг. Тогда я пошел к контролеру и сказал ему, что в районе Залива у меня есть родственник, который согласился помочь мне найти работу и пожить у него, пока я не встану на ноги. Я спросил, могу ли ехать на север. Контролер был согласен на все, что могло облегчить начало моей жизни на свободе, и выдал мне разрешение покинуть Лос-Анджелес и переехать в Северную Калифорнию.
Фриско и новое поколение, ходившее по его улицам, — это было что-то. В тюрьме парни говорили мне: «Приятель, ты сидишь с 1960-го, ты не поверишь, как все изменилось». А потом они описывали все, что происходило в Хэйт-Эшбери и через залив в Беркли. По их рассказам выходило, что все действительно круто переменилось. Кое-чему я верил, но большую часть списывал на обычный для тюрьмы вздор. Но, черт возьми, они не сочиняли! С тех пор как я был на свободе последний раз, и впрямь произошли кое-какие крупные перемены.
Знакомый, которому я позвонил, оказался «воротилой». Он занимался буквально всем: принимал ставки, торговал наркотиками, был сутенером и скупал краденое у известных воров. У него были такие связи, что я поверить не мог. Он предложил пристроить меня к какому-нибудь из этих «дел». Восемь лет назад я бы согласился, не задумываясь, но сейчас я был полон решимости жить честно и дать себе шанс. Не хочу сказать, что исправился настолько, что был готов отказаться от косячка или от амуров с несколькими девушками одновременно. Но в то же время я не хотел возвращаться к воровству и прочим делам, из-за чего мог снова загреметь в тюрьму. Зато я согласился пойти на прослушивание, которое приятель пообещал устроить мне в ночном клубе у своего друга в районе Норт-Бич. Во время прослушивания я держался молодцом, стараясь вести себя спокойно, без лишней суеты. Я перебирал струны своей гитары и напевал песни, популярные в пятидесятых. Прослушав меня, владелец клуба быстро пробарабанил пальцами какую-то мелодию по стойке бара и сказал: «Слушай, приятель, у тебя есть способности, и играешь ты хорошо, но ты отстаешь на десять лет. Знаешь, музыка сейчас такая, — и он простучал мотив пальцами, — па-па-па-па, а не да-а-а, да-а-а. Вали отсюда, разучи репертуар поновее, а потом заходи». Мужик даже не понял, насколько он был прав, сказав, что я опоздал лет на десять. И это касалось не только музыки.
До того, как оказаться в тюрьме в 1960 году, я неплохо ориентировался на улице и, хотя знал, что не достиг больших высот в том, чем пытался заниматься, все же считал, что боек на язык и знаю, что где почем. Обитатели тюрьмы всегда в курсе, что происходит на воле, но вот, черт, в вещах, творившихся во Фриско сейчас, восемь лет спустя, я был полным профаном, чувствовал себя извозчиком, пытавшимся угнаться за реактивным самолетом. Чтобы раздобыть пакетик травы в пятидесятых, надо было позвонить нужному человеку, а то и двум и к тому же быть очень осторожным с этими людьми. Если парень хотел снять девочку, он водил ее в ресторан несколько раз, прежде чем получал право поцеловать ее на прощание. Теперь люди стали все делать быстро: темп жизни ускорился — вместе с музыкой, и было похоже, что все вокруг охотно подстраиваются под этот новый темп. Хорошенькие девчушки бродили повсюду без трусиков или лифчиков и просили секса. Марихуану и галлюциногены предлагали прямо на улице. Это был другой, непривычный для меня мир, и мне казалось, что он слишком хорош, чтобы быть правдой. Новый мир был мечтой заключенного, и, просидев взаперти целых семь лет, я не отшатнулся от него. Я стал частью этого мира и его поколения.
Винсент Бульози, обвинитель у меня на суде и один из авторов книги «Helter Skelter», заставил людей поверить, что, освободившись из тюрьмы, я, не жалея сил, стал развращать нашу молодежь. Эй, да эти детишки сами знали все на свете и все попробовали! По сравнению с ними я был младенцем! Я спал в парке и называл его своим домом. Я чистил обувь, чтобы заработать деньги на еду, пока пятнадцатилетний пацан не вытащил меня. Я видел его несколько раз, когда ловил желающих почистить обувь. Однажды я спросил его, мол, почему ты не в школе, приятель? Он ответил, что не ходит в школу.
— Ладно, тогда, где ты работаешь? — был мой следующий вопрос.
— Работаю? Да из какой глуши ты взялся? Я не работаю, — с негодованием ответил паренек.
— Слушай, если ты не учишься и не работаешь, как же ты живешь?
— Ты что, коп? — спросил мальчишка.
— Черт, нет, я не из полиции. На самом деле я только что вышел из тюрьмы и словно какой-то чужак в незнакомой стране.
В тот день пятнадцатилетний парень угостил меня обедом, и мы рассказали друг другу о себе. Вдвое младше меня, он был учителем, а я его учеником. Он сбежал из дома полтора года назад. На второй неделе после побега его нашли и вернули родителям. Еще через неделю отчим вышвырнул его из дома сам. С тех пор парень был сам по себе. Он оказался одним из самых ловких попрошаек, каких мне приходилось видеть за работой. Хотя чаще всего он ночевал в парке, он знал немало притонов, и везде его принимали. Кроме попрошайничества и несерьезного воровства, паренек приторговывал травкой и кислотой, работая на пару мелких дилеров в районе Хэйт-Эшбери. Он устроил мне экскурсию по окрестностям и отправил в первый кислотный трип.
В тот вечер, когда я закинулся первой в жизни таблеткой, в зале Avalon выступали Grateful Dead. Даже без кислоты их выступление было бы для меня полным улетом. Светомузыка мерцала и вспыхивала разноцветьем огней. Народ был одет в странную одежду, словно пришел на маскарад. Ничем не сдерживаемая игра музыкантов просто свела меня с ума. И хотя я никогда не танцевал под такую музыку, я видел, что она была одним сплошным движением, и все вокруг делали, что хотели. Казалось, у музыки не было какой-то четкой направленности, но она приводила слушателей и танцующих в состояние помешательства. Я сам не понял, как оказался на танц-танцполеи подстроился под ритм Grateful Dead. Я был ничем не скован и чувствовал себя абсолютно свободно. На меня обращали внимание и аплодировали другие участники дискотеки. Кислота, музыка, раскрепощенность открыли для меня новый мир. Я словно заново родился. В конце концов в середине своего очередного танца я вырубился и свалился на пол.
На следующее утро я очнулся в какой-то комнате. Там было несколько человек. Пятнадцатилетний друг позаботился обо мне. Люди из клуба, где я отрубился, были самые разные — и молодые, и не очень, и женщины, и мужчины. Все были добры ко мне, и никто не допытывался, кто я такой и откуда взялся. Каждый просто занимался своим делом и никому не мешал. Я стал одним из них — я не задавал вопросов, и меня ни о чем не спрашивали. Я просто был там, меня приняли. Добро пожаловать в мир.
Со своей гитарой, голосом, сочинительством песен и бездомностью я попал по адресу. Я был одним из тысяч людей, называвших своим домом любое место, где бы они ни оказывались. Мои волосы отросли длиннее обычного. Я везде таскал с собой гитару. Я играл на улице, на аллеях, в домах и в студенческих общежитиях. Играя где-нибудь на улице, я мог заработать себе на кусок хлеба на день, но играл и пел я не по этой причине. Музыка — это общение, благодаря музыке появляются друзья и приходит признание. Прошлое не имело смысла, о будущем никто не думал, было лишь «здесь и сейчас». Я играл для себя и для всех, кто хотел меня слушать. Ко мне мог присоединиться кто-нибудь еще, или я мог подпеть кому-то другому. Музыка была нашим общим делом и связывала нас. Двери были открыты — не для прибыльных возможностей или достижения успеха в мире музыки, а для дружеских связей и новых впечатлений. Когда нужны были деньги, я шел с гитарой в какой-нибудь бар. Я заглядывал туда: если в баре было полно народа, а музыки не было вообще, то я подходил к бармену и интересовался, могу ли я спеть здесь пару-другую песен. Бывало такое, что бармен отказывал мне и велел идти восвояси. Если мне давали «добро», то я играл и пел за чаевые. Если никто не раскошеливался, я переставал играть и самым громким своим голосом говорил на весь бар:
— Я только что из тюрьмы, и мы с двумя приятелями пришли сюда, чтобы ограбить это местечко. Я уломал партнеров, чтобы они разрешили мне попробовать заработать немного денег честным путем, без грабежа. И теперь, если кто-нибудь из вас, уродов, не положит хотя бы несколько баксов в мою пустую шляпу, то я уже ни за что не отвечаю: понятия не имею, сколько еще выдержат мои приятели и не зайдут вон в ту дверь со своими дробовиками.
Все как по команде смотрели на дверь, не понимая до конца, шучу я или нет. Как ни странно, но мои слова действовали на людей. Благодаря этой выходке я довольно неплохо зарабатывал. Я не крал, не торговал наркотой и не делал ничего такого, что было чревато новым сроком. Может, я и покуривал травку, да и таблетку-другую мог проглотить, но зато я не был дилером или грабителем.
И я не занимался сексом с теми самыми девчонками, о которых упомянул раньше. Я прекрасно знал, чего им надо, и пускал слюни каждый раз, когда оказывался рядом с какой-нибудь из них. Можно подумать, что я не терял времени даром и засаживал всем девушкам подряд. Но все было не так. Может быть, я был чересчур голоден и испытывал слишком сильное желание. На самом деле прошло немало дней после моего выхода из тюрьмы, прежде чем я первый раз переспал с женщиной. Причем не с одной из милых малюток-хиппи, помешавшихся на свободной любви, а с какой-то дамочкой лет так за сорок, подцепившей меня за выпивку. Несмотря на полученное удовольствие, лучше бы я бродил по улицам в поисках подходящего места, чтобы сыграть, или подрочил бы, отдавшись своему воображению.
С молоденькой милашкой я впервые переспал одним дождливым вечером во Фриско. Из-за дождя ночевка под открытым небом отменялась. Я нашел укромный уголок, где было сухо, устроившись в нише жилого дома, и от всей души надеялся, что меня никто не потревожит хотя бы несколько часов, и я спокойно посплю. Я уже раскатал свой спальник и хотел залезть в него, как увидел девушку с гитарой — она зашла в нишу, прячась от ливня. Она была одета явно не по погоде и промокла до костей. От холода у нее дрожали губы и зуб на зуб не попадал. Я действовал не из благородства или потому что захотел ее. Это было вполне естественное желание — помочь продрогшему и промокшему человеку, нуждавшемуся в тепле и возможности обсохнуть. Так что я сказал девушке: «Эй, снимай свою одежду и забирайся в спальник, здесь тепло». Что она и сделала. Я выжал мокрую одежду и повесил ее сушиться на дверной ручке, а потом съежился себе в углу, обхватив руками колени, чтобы было теплее. Она выглянула из спальника и спросила: «Ты что, не собираешься залезать?» Ей не пришлось просить меня дважды. Через двадцать минут мы были мокрыми уже не от дождя. И заодно согрелись. Малышка сидела на кислоте и была вовсе не так уж симпатична, но она стала для меня финальным приветствием от Хэйт-Эшбери. О любви речь не шла, и я даже не помню, как ее звали. Любовь и подлинное наслаждение ждали меня впереди.
Какое-то время я оставался в Хэйте. Не могу сказать, что жил там по определенному адресу, зато чувствовал себя как дома. Я никогда не снимал комнату или квартиру. Какой-нибудь притон, любая свободная комната, задний двор дома моего нового приятеля или парк служили мне местом ночлега. Когда меня приглашали на квартиру, я как следует отмывался. Местный народ был как одна большая семья. Если обычную семью связывают узы крови и наследственность, то жителей Хэйта объединяла принадлежность к неформальной культуре и соответствующему образу жизни, а также недовольство правительством и обществом. Здесь каждый занимался своим делом и не возражал, чтобы кто-то другой тоже делал что-то свое. Вместе с бедными богачи носили потрепанную одежду и барахло из секонд-хэнда или что-то пошитое дома. Оккультисты действовали почти так же открыто, как и те, кто исповедовал приемлемую для общества религию. Католик или протестант могли появиться в Хэйте и, быть может, остаться здесь наравне с буддистом или атеистом. Поклонение сатане, колдовство, сексуальные оргии и извращения были для Хэйта обычным повседневным явлением. Какие-нибудь люди могли прослезиться по поводу крошечной раны у животного, хотя накануне они же могли участвовать в странном ритуале с кровопусканием.
Я слышал, что свою репутацию район Хэйт-Эшбери приобрел благодаря хиппи, пропагандировавшим всеобщую любовь и мир. Кого-то из «детей цветов» здесь еще можно было встретить, но представления о Хэйт-Эшбери начали меняться в худшую сторону задолго до появления там Чарльза Мэнсона. Я лишь занимался сексом и принимал галлюциногены — больше я никак не изменял себе сознание и не принимал участия в ритуалах. Не ходил я и на акции протеста против войны во Вьетнаме. Приближаясь к маршировавшим или митинговавшим перед каким-либо зданием, я наполовину всерьез спрашивал: «Что за война? Черт, я просидел десять лет, так разве сейчас идет война?» Участники акции протеста смотрели на меня, как на идиота, и продолжали протестовать дальше.
Я наблюдал за всем происходящим с живейшим интересом, но в тот момент мне не хотелось кем-то управлять или подчиняться кому-то. Моей целью была свобода!
В Беркли и Калифорнийском университете царила похожая атмосфера, проникнутая духом свободы, так что иногда я забрасывал гитару за плечо и ехал автостопом в университетский кампус, чтобы провести на том берегу залива денек или два. Иной раз я присоединялся к другим музыкантам, игравшим где-нибудь на углу или на обширных газонах кампуса. Чаще всего я просто подыскивал себе спокойное местечко на лужайке и пел что-нибудь свое. Студенты и прохожие останавливались послушать меня, отпускали комментарии к текстам и порой хвалили музыку. Мне нравилось это. Я завел много друзей и гордился своим успехом и признанием.
Однажды, когда я был на территории кампуса и спокойно перебирал гитарные струны, напевая без слов под музыку, ко мне подбежала собака и начала что-то нюхать у меня под ногами. Только я отвел ногу, словно собираясь ударить животное, как тут раздался незнакомый голос: «Не трогай мою собаку». Я и не собирался трогать щенка, но, увидев неподдельную тревогу на лице девушки, разыграл ее, велев убрать от меня эту уродскую собаку, в противном случае пообещав дать псине пинка под зад. Худая, рыжеволосая, прямолинейная. Красавицей она не была, но, заступаясь за своего питомца, прямо преобразилась.
Ее звали Мэри Бруннер. Она работала в университетской библиотеке. Я дразнил ее и угрожал все больше, видя, как девушка сердится. Через несколько минут она поняла, что я забавлялся, и посмеялась над собой. Потом она прошлась по мне, сказав, что мне надо поработать над вокалом, а то я говорю так, словно сидел в тюрьме. Улыбнувшись, я похвалил ее за сообразительность и, надеясь шокировать, подтвердил, что действительно недавно освободился. Девушка не выразила никаких эмоций, лишь спокойно заметила: «Вот это да, спорю, ты рад, что выбрался оттуда». Наше знакомство началось с легкого вызова друг другу, но общение наладилось, и оказалось, что нам легко вдвоем. Мэри недавно окончила университет в Висконсине и переехала в Калифорнию, чтобы, по ее словам, «раздвинуть собственный горизонт». Ей было двадцать три года, жила она одна, и у нее пока было не так много друзей здесь, на Западном побережье.
Не без моей подачи Мэри согласилась приютить меня на ночь в своей квартире. «Здорово, мне светит перепихнуться», — подумал я тут же. Когда мы дошли до дома, я уже был готов заняться сексом и попытался склеить ее, но она быстро поставила меня на место. Решительно оттолкнув меня, Мэри заявила: «Слушай, сегодня ты у меня ночуешь, но спать с тобой я не собираюсь». Я прекратил ее домогаться и оставшийся вечер вел себя как настоящий джентльмен. Мы пошли в ближайшее кафе, где я угостил ее ужином. Мы рассказали друг другу о себе, и вечер еще не кончился, а я уже считал Мэри своим другом. Я спал на диване и не лез к ней ночью. Утром, когда Мэри собиралась на работу, я спросил у нее, могу ли провести здесь еще пару ночей. Она была не против при условии, что с моей стороны не будет никаких сексуальных поползновений. Я воспользовался ее гостеприимством. К возвращению Мэри с работы я уже смотался во Фриско, забрал оттуда все свои скромные пожитки и перевез их к ней (чемодан с тремя сменами одежды, спальник и, разумеется, гитару, с которой не расставался). Войдя в квартиру и заметив мои вещи, Мэри улыбнулась и дала мне понять, что я тороплю события. Не совсем, сказал я, пообещав, что помогу ей с оплатой жилья, буду защищать от всех плохих парней и буду держаться на расстоянии. Она снова улыбнулась, и я понял, что все в порядке. Мы были хорошими соседями, к тому же я держал слово и не приставал к Мэри.
Несколько дней спустя я заехал во Фриско и Хэйт. Я шатался по городу, играл на гитаре то там то здесь и просто смотрел по сторонам. Я стоял на углу, когда заметил идущую по улице девушку. У нее был рюкзак за плечами и взгляд потерпевшего неудачу и отчаявшегося человека, который так часто можно увидеть на лицах новоприбывших. Девчонка остановилась как раз на углу и сняла рюкзак, чтобы передохнуть. Я уже собрался было пойти за ней и завязать разговор, как какой-то чернокожий здоровяк подошел к ней и понес явную чушь. Она нагнулась за рюкзаком, чтобы продолжить путь и отвязаться от парня, но он положил руку ей на плечо и задержал на месте. Мне было слышно, что он говорит: «Пошли со мной, детка, у меня тебе будет хорошо, и ты будешь моей женщиной». Кровь отхлынула от лица девушки, она попыталась вырваться. Завязалась борьба, но тут подошел я. «Эй, приятель, убери свои лапы от моей сестры!» — приказал я. Негр выпустил девушку и начал наезжать на меня. Я не обратил на это внимания и назвал девушку первым именем, что пришло мне в голову: «Пошли, Мэри, я тебя уже целый час тут жду, нам пора домой». Мы двинулись, а нахал так и остался там стоять.
Мы пошли по улице, я нес ее рюкзак. Зашли перекусить в кафе. Я купил девушке поесть и в течение следующего часа слушал ее историю. Она ушла из дома десять дней назад. Деньги у нее кончились, и она не знала, что теперь делать. Ей рассказали про Хэйт. Она надеялась встретить здесь кого-нибудь, кто приютил бы ее до тех пор, пока она не подыщет себе работу и не сможет снимать жилье сама. Я напомнил ей о чернокожем, чтобы наглядно показать, что ее ждет, продолжи она слоняться по этому району. Я попытался убедить девушку в том, что лучше бы ей вернуться назад к родителям, и предложил, если она захочет, прокатиться с ней, чтобы какое-нибудь ничтожество не пристало к ней по дороге. «Если ты отвезешь меня домой, я там не останусь. Я убегаю уже второй раз и не собираюсь туда возвращаться ни в коем случае», — услышал я в ответ. Убедившись, что девчонка не врет, я предложил ей пожить у Мэри.
Девушку звали Дарлин. Невысокая и миленькая, в свои шестнадцать лет она не выглядела и на тринадцать. Мы доехали автостопом до Беркли. Пока мы ехали, я все думал, как отреагирует Мэри на то, что я привел к ней еще одну соседку. Но Мэри оказалась на высоте. Она больше меня распереживалась из-за того, что Дарлин ходит по улицам одна-одинешенька. Теперь уже на пару мы попытались убедить Дарлин вернуться домой. Она была непреклонна.
Наверное, в следующие дни меня посещали мысли о сексе с Дарлин или Мэри, правда, в тот момент я не стоял в суде и не слышал, как прокурор объявляет меня на весь мир аморальным психопатом, заманившим в свою берлогу двух молоденьких девушек, чтобы принудить их к оргии. В общем, я не был готов лишить девственности шестнадцатилетнюю девочку или изнасиловать Мэри, ставшую мне другом. На самом деле я сам себе диву давался: вышел из тюрьмы, когда-то был сутенером, трахался всего лишь два раза за последние восемь лет, жил в квартире с двумя отличными девчонками — и спал в одиночестве.
Но вот пару дней спустя Дарлин слонялась по квартире в одних маленьких трусиках и очень откровенном топе. Посмотрев на Дарлин, я заметил растяжки у нее на животе. Я показал на них и спросил, что это такое. Дарлин бросила взгляд на отметины и ответила: «О, это из-за ребенка. Когда мне было четырнадцать, один садовник-мексиканец изнасиловал меня». — «Черт возьми, детка, да с тобой можно, — встрепенулся я. — Почему же мы не спали с тобой?»
— Вот здорово, Чарли, я все ждала, когда ты заикнешься об этом. Я думала, ты меня не хочешь, — сказала Дарлин.
— Ты что, обалдела? Я сидел взаперти целую вечность, мечтая о такой юной и нежной штучке, как ты.
Мэри работала, так что квартира была в полном нашем распоряжении. Тогда наш роман и закрутился.
Когда в тот вечер Мэри пришла с работы, я рассказал ей про нас с Дарлин. Сказал я и то, что мы будем жить с ней в одной комнате. Мэри не стала закатывать истерику, но все-таки заметила, что, на ее взгляд, я воспользовался девочкой: «Она еще ужасно маленькая, Чарли. Ты уверен, что правильно с ней поступаешь?» — «Эй, послушай, я ведь не железный, — ответил я, — а она не была девственницей и хотела этого не меньше меня. Я не заламывал ей руки. Ты же не стала спать со мной, так что могу сказать, да, я правильно с ней поступаю и с собой — тоже». Тут подала голос молчавшая все это время Дарлин: «Мэри, я сама хотела его. Он не заставлял меня».
Не сказать, что я влюбился в Дарлин, но малышка и впрямь доставляла мне массу удовольствия. Мне казалось, что я тоже удовлетворяю ее, но лишь до тех пор, пока как-то раз я не вернулся домой раньше времени. Я не слишком шумел, когда входил в квартиру, да и дверь в спальню была закрыта. Я уже собрался войти туда и посмотреть, дома ли Дарлин, но вдруг услышал, как в спальне занимаются сексом. Моим первым желанием было распахнуть дверь и разогнать парочку. Вместо этого я спокойно сел на диван и стал прислушиваться к охам-ахам.
Пока я раздумывал, как уладить сложившуюся ситуацию, дверь спальни открылась. Первой вышла Дарлин. При виде меня она испугалась, отпрыгнула в сторону и вскрикнула, словно ее ударили. Парень начал у нее спрашивать, что случилось, а потом тоже наткнулся взглядом на меня. Он был не из слабых — я надеялся, что мы обойдемся без мордобоя. Обошлись. Любовник Дарлин чувствовал себя виноватым и даже не стал объясняться. Он лишь бросил мне «привет» и сразу ушел. Безопасность партнерши его ничуть не волновала. Я посмотрел на захлопнутую дверь, потом обернулся и взглянул на девушку. С раскрасневшимся лицом Дарлин стояла и тряслась. Она попыталась что-то сказать, но не смогла выдавить из себя и слова. Потом она проделала какие-то пассы руками, по-прежнему молча. В конце концов она смогла выговорить: «О, Чарли, прости меня». Не отрывая от девушки взгляда, я сказал ей то, чего на самом деле не чувствовал: «Простить за что? Я же сказал тебе вначале, что ты не принадлежишь мне, а я не принадлежу тебе».
В тот день, когда мы первый раз переспали с Дарлин, я действительно говорил ей нечто подобное, однако никак не ожидал, что она применит эти слова на практике. По правде сказать, я страховался сам на случай, если повстречаюсь с другой девушкой.
Видя, что я не собираюсь устраивать разборку, чтобы дать выход своему гневу, разочарованию — чему там еще, Дарлин расслабилась и вновь попросила у меня прощения, пообещав, что больше ни с кем не будет спать, кроме меня. Я изобразил равнодушие и сказал: «Да ерунда, детка. Просто не приводи сюда никого, занимайся этим где-нибудь в другом месте». — «Ни за что. Ни здесь, ни где-нибудь еще. Я буду только с тобой, Чарли», — снова поклялась она.
Ни Дарлин, ни я не проговорились о случившемся Мэри. Это было между нами. В тот вечер Дарлин легла спать рано, и, в порыве злости делая себе же хуже, я настроился не трогать ее несколько дней. Мэри спасла меня от этого наказания.
После того как Дарлин ушла из комнаты, Мэри, почувствовавшая напряжение между Дарлин и мной, спросила у меня: «У вас проблемы?» Да нет, никаких проблем, ответил я, она же еще ребенок и не знает, чего хочет. На этом тема была закрыта, потому что у Мэри не было привычки лезть в чужие дела. Наблюдая, как Мэри ходит по комнате и наводит порядок, я думал, как это вышло, что мы с ней не спим. Мэри была в моем вкусе. Она занималась своим делом, не совала нос куда не надо, была открытым человеком, и к тому же мы с ней классно ладили. Пока эти мысли проносились у меня в голове, я взял гитару и пропел обуревавшие меня чувства. Не помню слова в точности, но выглядело это примерно так:
Моей душе покоя нет — бреду проторенным путем. Внутри меня идет борьба — ищу и счастья, и любви я. Однажды в университетском городке — я встретил девушку, достойную доверия и любви, — но секс для нее был под запретом до женитьбы. Я не из тех, кто женится, — пустился на поиски вновь. На улицах Сан-Франциско я повстречал упрямую девчонку, бездомную, обиженную жизнью. И это своевольное создание, не требуя любви, — ответило моей безумной страсти. Теперь в душе моей живут две девушки — одна для любви, а другая для постели. Моей душе покоя нет — нужна мне девушка, чтобы влюбиться и успокоить мою мятущуюся душу и разделить с ней страсть. А может, должен я продолжить путь, чтобы найти ту, в которой есть то, что мне нужно? Или остановиться и уже навек остаться с раздвоенной душой?
Мэри бросила свою уборку и к финальным строчкам моей импровизированной серенады уже сидела рядом. «Просто здорово, Чарли. Слышать такие слова от тебя было почти мило. Ты не сказал «я хочу трахнуть тебя, детка», как обычно. Хотя и имел это в виду». Мы посмеялись, и я сказал Мэри: «Сказывается влияние твоего класса и вашей спесивой культуры». — «Что-то сомневаюсь», — ответила она.
Моя песня была своего рода попыткой подъехать к Мэри. Я хотел предпринять что-нибудь посерьезнее, но помнил, что пообещал не приставать к ней, когда переезжал. Поэтому я удержался от разговора с сексуальным подтекстом. Вместо этого мы сидели в уютной обстановке, общались, и я тихонько наигрывал на гитаре, когда мы оба замолкали.
Огромная разница в образовании и семейных традициях, в которых мы родились, не помешала нам с Мэри иметь много общего, хотя и по абсолютно разным причинам (если это имеет значение). Мы хорошо понимали друг друга — не обязательно было произносить слова, чтобы описать проносившиеся мысленно образы. Мэри была помешана на природе. Деревья, вода, воздух, земля, флора с фауной значили для нее очень много, потому что она осознавала важность природы и человеческой жизни. Меня же все это заботило лишь потому, что я всю жизнь просидел взаперти и не имел возможности ценить природу. Мэри хотела сохранять и наслаждаться, я же хотел просто получать удовольствие. Каждый из нас шел своей дорогой. Ее холили и лелеяли всю жизнь, но она отказалась от этого, чтобы стать самой собой. Хотя я никогда не жил в такой роскоши и не получал такого внимания, как Мэри, я стремился к тому же — к обретению своей индивидуальности. Так мы просидели часа три-четыре, наслаждаясь каждой минутой общения. Из-за того, что в квартире появилась Дарлин и я стал тратить уйму времени, чтобы доказать ей свою мужскую силу, у нас с Мэри не получалось поговорить по душам. У Дарлин было все на месте, и она была привлекательной, но в этот момент я смотрел на очень красивую девушку, чья красота не бросалась в глаза, а таилась у нее в душе. И вот когда я, человек с ограниченным кругозором, уже был готов нарушить свое обещание и начать приставать к этому прекрасному существу, Мэри вдруг выдала: «Чарли, я передумала».
Я сразу понял, о чем она, но притворился, будто не догнал, и спросил: «Что ты хочешь этим сказать?» — «Ты же знаешь, — ответила Мэри, — насчет того, чтобы переспать с тобой. Я хочу этого». Я широко улыбнулся, и Мэри залилась краской, смутившись от собственной решительности. Ей не нужно было повторять свои слова дважды. Она выбрала самый подходящий момент. Мэри не дала мне нарушить слово и, возможно, получить от ворот поворот. Мне больше не было нужды беспокоиться, а не дам ли я слабину, оголодав без секса, и осторожно забираться в постель к Дарлин тоже не было необходимости. Я преподам Дарлин урок, не страдая при этом сам. К тому же если я отдамся происходящему целиком, быть может, это позволит мне избавиться от ощущения неполноценности, которое малышка заронила в меня сегодня. О, Мэри, думал я, ты никогда не узнаешь, как ты мне помогла, ты просто моя спасительница.
В предыдущей главе я рассказывал о своих попытках стать сутенером. Как я уже говорил, это занятие позволяло мне какое-то время сводить концы с концами. Но, если вы еще не поняли, на самом деле я не очень хорошо знал женский пол. Я лишь повторял то, о чем узнал из разговоров с парнями, с которыми сидел. Я следовал их инструкциям, постепенно убеждаясь, что они кругом врали.
Когда сутенер обзаводится девушкой, готовой работать на него, чтобы удержать ее, он должен помнить о трех вещах. Они обеспечивают некое уважение, будят в девушке чувства, которыми сутенер должен воспользоваться. Большинство проституток просто запуганы, но многие девочки сбегают от этого, так что сутенеру необходимо дать им нечто такое, чего они не могут найти нигде, — сексуальное удовлетворение. Он должен быть самым крутым жеребцом в жизни шлюхи, единственным любовником, удовлетворяющим ее полностью. И если это не временная подработка, девушка должна все время чувствовать, что сутенер любит ее. Пробуя себя в роли сутенера в пятидесятых, я наивно полагал, что девушка спит для меня с другими только потому, что я трахал ее лучше всех. Теперь я понимаю, что удовлетворял лишь себя и ни разу не пытался убедиться, что девушке со мной хорошо. Вспоминая прошлое, я вынужден посмеяться над собой. Я не могу винить своих девушек за то, что они бросили меня в тюрьме. То, что я давал им, не стоило тысячи долларов, нужных для внесения залога.
Благодаря неверной малышке Дарлин, которую я вырвал из когтей чернокожего сутенера и уберег от светившей ей жизни проститутки, я получил один из самых важных уроков в своей жизни. Ее интрижка показала мне, что я был далеко не на высоте в постели.
Теперь, собираясь заняться сексом с Мэри, я не хотел облажаться. Мне нужно было доказать себе, что я смогу быть классным любовником, и вдобавок я хотел, чтобы Мэри ко мне привязалась. Вечеринка устраивалась для нее: я задумал дать ей больше, чем она могла ожидать от кого-нибудь другого.
Мэри была не настолько опытна в постели, как Дарлин, но, преодолев внутренний барьер, она была готова пробовать все. Мы только и занимались тем, что пробовали! Той ночью мы перепробовали все, что можно встретить в эротической литературе.
После ее оргазма — а кончила она несколько раз — мы лежали на кровати в обнимку, наслаждаясь тем, как соприкасаются наши обнаженные тела.
Она без стеснения говорила о своем прошлом. Я слушал ее с большим вниманием, особенно когда речь зашла о вещах, которые ее приучили считать злом: секс, неуважение и мысль о том, что Бог — это еще не все. «Слушай, — сказал я Мэри, — вот возьми нас с тобой. Мы только что занимались тем, что твои родители и все остальные называют грехом. Разве это плохо? Ты чувствуешь себя виноватой?» Она обняла меня еще крепче и сказала: «Нет, нисколько. Я чувствую себя чудесно». Насчет неуважения я сказал следующее: «Разве люди, требующие от тебя уважения, сами уважают тебя? Разве они смотрят на тебя как на ровню? Вовсе нет, они просят то, чего не дают сами. Черт возьми, уважай себя, девочка. На этом жизнь и держится. Что же до Бога, то Он есть в каждом из нас. Любой человек сам себе Бог.
Я — Бог, ты — Бог. Верь в то, во что хочешь верить, и наслаждайся счастьем».
Какое-то время мы лежали спокойно, пока взаимные поглаживания не вызвали новый всплеск желания. Я лег сверху и двигался так, чтобы мы могли целоваться со всей страстью. Когда я входил в Мэри, она застонала с таким удовлетворением, какое мне редко доводилось слышать. Несколько раз она почти доходила до вершины, но каждый раз я менял ритм, чтобы не дать ей кончить. Я мучил и дразнил Мэри, пока она совсем не разъярилась и стала бешено насаживаться на меня, пытаясь достичь оргазма, приход которого я специально оттягивал. Я наслаждался ее необузданным желанием. Мне даже нравилась боль, которую причиняли ногти Мэри, впивавшиеся мне в спину, ибо я знал, что причиной тому распаленная мной страсть. Когда она почти закричала «о Господи, сейчас, Чарли, сейчас!», мы кончили вместе. Обессиленные и слишком довольные, чтобы разлеплять наши тела, мы лежали потные, упиваясь нашей близостью. Через несколько минут Мэри прижалась губами к моему уху и прошептала: «Боже мой, я даже не подозревала, что может быть так хорошо и можно чувствовать такую полноту. Я могла бы умереть сейчас, это был лучший день в моей жизни. Я люблю тебя, Чарли, я люблю тебя всем сердцем». Я сжал ее в объятиях, давая понять, что все слышал и благодарен ей за эти слова. Мы так и уснули, проснувшись утром в обнимку.
Я постарался подарить эту ночь Мэри, но желание устроить ей незабываемый секс вызвало немало новых чувств и у меня самого — я стал о себе лучшего мнения. Ощущение было такое, будто я что-то завершил, и жизнь для меня только начиналась.
Когда на следующее утро мы выбрались из постели, я понял, что Мэри тоже изменилась. Она была готова сделать для меня все что угодно. Мэри приготовила мне чай и завтрак и, уходя на работу, спросила, достаточно ли у меня денег на день. Она поинтересовалась состоянием моих финансов впервые — это было мило. Поцеловав меня на прощание, она сказала: «Мне бы так хотелось заняться любовью перед работой, но ты, дурачок, все мне там растерзал». Мы все еще смеялись, когда Мэри выходила из квартиры.
Дарлин оставалась в постели, пока Мэри не ушла на работу. Выйдя из спальни, она продефилировала по комнате в одних трусиках. Я лишь взглянул в ее сторону, подумав: «Маленькая сучка дразнит меня. Вот зараза, ведь не подойдет ко мне». Дарлин пошла мыться, налила себе воды в ванную и, забравшись туда, позвала меня: «Чарли, не потрешь мне спинку?» — «У меня сегодня нет времени, детка, надо о многом подумать», — ответил я. Все утро Дарлин старалась мне угодить. Я позволял ей делать мне приятное, но игнорировал попытки соблазнить меня. При всяком удобном случае Дарлин извинялась за вчерашнее. Если она и поняла, что мы с Мэри занимались любовью всю ночь, то виду не подала.
Во второй половине дня я взял гитару и отправился в кампус. Я специально вернулся домой поздно, не представляя, что теперь делать с девушками. Я пришел где-то около полуночи. Дарлин уже легла спать, а Мэри ждала меня с распростертыми объятиями. Мы поговорили о каких-то несерьезных вещах, но очень доверительно. Вскоре мы легли в постель. Сексом мы занимались не так долго, как прошлой ночью, но, прежде чем кончить самому, я как следует удовлетворил Мэри. Утром я провалялся в постели до тех пор, пока Мэри не ушла в свою библиотеку. Как только за ней закрылась дверь, в комнату вошла Дарлин. Она ревновала и хотела знать, что происходит. Я напомнил ей, кто именно из нас ушел на сторону первым, и повторил, что она не принадлежала мне, а я, соответственно, ей. Она расплакалась, клянясь мне в любви. Да никаких проблем, заверил я Дарлин, люби меня, но дай мне возможность быть самому по себе, тогда и у тебя руки будут всегда развязаны. Не прошло и нескольких минут, как мы уже обнимались и целовались, что вылилось в еще один отличный сексуальный марафон. На этот раз я отнесся к Дарлин со всем уважением. Я ласкал ее, дразнил и раззадоривал. Я нашел у нее все эрогенные зоны и вычислил, где ей нравится больше всего. Я контролировал свою эрекцию, пока Дарлин не кончила дважды. Во время второго ее оргазма я кончил вместе с ней, а после нескольких минут отдыха мы начали все снова. Мы не вылезали из постели около четырех часов. Не все время ушло на секс, мы еще и разговаривали и просто наслаждались наготой друг друга. Я добился того, чтобы из Дарлин вырвались все звуки, подслушанные мной два дня назад. К разнообразным стонам прибавился и необычный блеск глаза Дарлин. Кроме того, она согласилась — по крайней мере, на словах — с тем, что будет делить меня с Мэри.
Вечером я зашел за Мэри в библиотеку, и мы пошли домой вместе. По пути я сказал ей, что снова трахал Дарлин. Мэри замерла на несколько секунд, а потом спросила у меня: «Значит ли это, что ты любишь ее больше меня и теперь между нами все кончено?» — «Нет, Мэри, любовь тут вообще ни при чем. Это значит, что я люблю тебя, но не принадлежу тебе, равно как и ты мне. Я не люблю Дарлин, она для меня просто тело, тело, которое мне нравится иметь. Мне нужно кое-что нагнать в жизни, и на самом деле я бы с удовольствием переспал вон с той девицей», — с этими словами я показал на очаровательную особу, проходившую мимо. «Да уж, Чарли, — протянула Мэри, — даже не знаю, как с этим справиться. Ты всегда собираешься так жить?» — «Честно говоря, не знаю, — ответил я, — но пока я живу именно так. Чего бы это ни стоило, я и вправду люблю тебя, и мне отвратительна сама мысль о том, что я могу тебя потерять. Наверное, из-за твоего воспитания мои слова звучат неубедительно, но если ты сможешь забыть всю ту чушь, которую тебе столько лет втирали родители, а им — их родители и так далее, то тебе будет не так уж трудно жить по новым правилам». — «Это для меня слишком, Чарли, — сказала Мэри. — Пока я не могу сказать, что собираюсь делать с этим, нам просто нужно время, а там посмотрим».
Я ожидал, что Мэри вышвырнет меня из своей квартиры или поставит перед выбором: «я или Дарлин». Когда мы с Мэри пришли домой, девочки были немного прохладны друг с другом, но очень вежливы, когда им приходилось общаться. Что касается меня, каким бы грязным ублюдком я ни показался, все равно я наслаждался каждой минутой сложившейся ситуации. Казалось, девушки соревновались в своем стремлении угодить мне. Поэтому в течение нескольких следующих дней я трахался с Мэри ночью, а с Дарлин — днем. Мы ходили куда-нибудь втроем; я гордился собой и своими девочками. Мэри справлялась очень хорошо и ни разу не попросила меня перестать спать с Дарлин. Зато Дарлин вечно пытала меня, желая услышать, что ее я люблю больше, чем Мэри, что в постели с ней лучше и все в таком духе. Желание быть моей единственной женщиной так и не исчезло у нее. Спустя пару недель, не услышав, что она значит для меня больше, чем Мэри, Дарлин заявила мне, что возвращается домой. Я дал ей денег на дорогу и проводил на автобусную станцию. Не думаю, что она и впрямь вернулась в родительский дом, но все-таки она уехала. Я ничего не слышал о ней вплоть до своего ареста и обвинительного приговора. Дарлин прислала мне письмо, в котором спрашивала, может ли она что-нибудь сделать для меня. Хотя прошло столько лет, время от времени я все еще получаю от нее письма. (Дарлин вышла замуж, родила троих детей и живет в Северной Калифорнии.)
Девочки не знали, что секс с ними приносил мне огромное моральное удовлетворение: я был в ладах с самим собой, как никогда раньше. Я убедился на собственном опыте, что секс — это нечто большее, чем твердый член в мокрой киске. От начала до конца секс происходит в голове. Благодаря этим девушкам я узнал не только о силе воздействия секса на человека. Такие разные, Дарлин и Мэри дали мне четкое представление о поколении шестидесятых. Кто-то бежал из дома, потому что там плохо жилось и травмировалась психика. Другие покидали вполне пристойные дома, но уже потому, что их не устраивали ограничения, вытекающие из родительских представлений о морали. И те, и другие искали свой путь в жизни, который позволил бы им найти способы самовыражения и получения признания среди тех, с кем они выбрали идти по жизни.
Да и я, в общем-то, тоже был из этой серии. После тюрьмы я сразу попал в Хэйт и был похож на голодного щенка или, скорее, на бродячего пса. Я искал какое-нибудь место и каких-нибудь людей, к которым мог прибиться. Но благодаря Мэри и Дарлин я сделал одно из самых полезных открытий в своей жизни. Я понял, что несчастного щенка может заметить какой-нибудь добряк и даже подкормить. Но если щенок будет стоять перед своим благодетелем на задних лапках, очень скоро он превратится в собственность этого человека и будет вынужден служить за каждый кусок мяса и ласку. «Сядь, встань, перевернись, голос» — и так каждый раз, чтобы получить еду и уютное местечко для жизни. После дрессировки между собакой и человеком устанавливаются отношения хозяина и послушного слуги. Так вот, почти всю свою жизнь я был кем-то вроде такого щенка. Я пристраивался к кому-то, просил подачек и уступал больше, чем получал за это. Тридцать два года, или, по крайней мере, с того момента, как я осознал себя, я делал все не так. Те несколько дней, море секса и внутренние изменения, когда благодаря девочкам я перестал лизать задницу другим и приобрел новый взгляд на жизнь, излечили меня от «синдрома щенка».
Пока у меня не было Мэри и Дарлин, я слонялся по Хэйту и перебивался музыкой. Но мне недоставало уверенности в себе, чтобы сделать рывок и считать себя равным остальным. Я по-прежнему чувствовал себя чьим-то незаконнорожденным ребенком с темным прошлым, не позволявшим мне почувствовать принадлежность хотя бы к кому-нибудь. После отношений с этими девушками я стал очень уверен в себе. Меня наполняла агрессивность и безрассудность, и мне казалось, что я понимаю настроение большинства подростков, наводнивших улицы.
В 1967 году моим пристанищем стали Беркли и Хэйт-Эшбери. Здесь на самом деле было чему поучиться. В этих районах можно было наблюдать все разнообразие культуры и вращаться в самых разных компаниях. Жить здесь было просто восхитительно, и, как бывший заключенный, я поверить не мог, что мне так повезло. В глазах «здоровых американцев» Беркли и Хэйт-Эшбери были сплошным притоном для загубленных душ, для меня же они были настоящим райским местом. Благодаря своим музыкальным способностям я уже не был просто бродягой, кое-кто даже считал меня артистом. Я получал немало приглашений и другие возможности, которые прошли бы мимо, не будь у меня гитары. Мое тюремное прошлое ничего не значило, а полученный в тюрьмах опыт: изворотливость, надувательство, способность находить окольные пути, отточенные за многие годы, — давали мне фору по сравнению с большинством обитателей этих мест.
Мне нравилось жить в городе, но мне ужасно не хватало зелени — я не любил городскую жизнь за этот постоянный голод. Я радовался деревьям, открытому пространству и любил само ощущение путешествия. Я мог быть у Мэри или где-нибудь в Хэйте, как чувствовал внезапное желание куда-нибудь поехать. Я уходил на день, на неделю или больше. Я мог отправиться на север вдоль побережья до Мендосино искать горы, поросшие лесом, или уехать на юг, где меня ждали пляжи и пустыня. Порой я просто отправлялся в путь без всякой цели, лишь для того, чтобы ощутить приятное возбуждение от самой дороги, познакомиться с новыми людьми и принять внезапный вызов судьбы.
Только из тюрьмы, я не мог купить себе машину, так что поначалу ездил автостопом. Тогда мне казалось, что большинство людей, которые подвозят голосующих на дороге, сами искали каких-нибудь приключений, чего-нибудь такого, что было не похоже на их обычную жизнь. Когда водители задавали мне стандартные вопросы вроде «куда ты едешь? откуда ты? давно в дороге? чем зарабатываешь себе на жизнь?», я отвечал им в зависимости от того, каким показался мне человек, согласившийся меня подбросить. Если человек был спокойный и просто оказывал услугу, я говорил обычные вещи. Если за рулем оказывался любитель поболтать, уже не имело большого значения, что говорил я, поэтому я давал человеку возможность выговориться. Чувствуя назойливое любопытство со стороны водителя, я мог попытаться впечатлить его занятными историями, что-то сочиняя, где-то рассказывая правду. А если водитель оказывался слишком самодовольным, я старался огорошить его, признаваясь, что меня вот только выпустили из тюрьмы и я еду домой.
Нередко мой маршрут зависел от того, куда звала меня дорога. Для меня было обычным делом поехать обратно к Мэри, в ее квартиру в Беркли, а вместо этого оказаться в Сакраменто, Рино или где-нибудь еще, если так получалось. Если за рулем остановившейся по моей просьбе машины сидела женщина или хорошенькая девушка, я мог сказать, что с удовольствием поеду туда, куда направляется она. Иногда это срабатывало, иногда нет, ну и что? Я ничего не терял, ничего не получал. Для меня, как для человека, недавно вышедшего из тюрьмы, все вокруг было сплошным приключением, и я не хотел упустить ни одну из возможностей. Довольно быстро я начал понимать, что, когда даришь человеку возможность потрепаться и чуть-чуть его интригуешь, ты заставляешь обращать на себя внимание. Многие из тех, кто подвозил меня, фантазировали на ходу — просто для того, чтобы пережить новые ощущения, особенно если учесть, что рядом сидел незнакомец, с которым они больше никогда не встретятся и который не будет о них сплетничать. Я обнаружил, что доля наглости, которую кто-нибудь, пожалуй, назовет грубоватостью, подарила мне множество приятных переживаний. Я мог бы запросто упустить их, если бы не моя дерзость. Не то что бы я останавливал всех подряд, голосуя на дороге. Согласится человек подвезти тебя или нет — это не так уж сложно вычислить. Кстати сказать, я чаще обламывался, чем добивался успеха. Но как бы то ни было автостоп был для меня единственным доступным средством передвижения. Я и ездил на чужих колесах, пока один добросердечный водила не дал мне возможность приобрести собственные.
Я направлялся на юг. По дороге меня подобрал крупный лысый парень на пикапе. Он оказался просто каким-то религиозным фанатиком — так хотел спасти мою душу. К тому времени как мы доехали до места, где мне нужно было выходить, он решил, что я должен поужинать с ним и его семьей. Я был голоден, планов у меня не было, так почему бы и нет, подумал я. Какое-то время можно и потерпеть его проповеди. Водитель пикапа жил в Сан-Хосе. Я не только поужинал у него дома, но и заночевал там. Мы поговорили о Библии, прочли несколько молитв и спели пару-тройку религиозных песен. Меня привело в восторг пианино, под аккомпанемент которого мы пели. Я ушел из этого дома с приглашением заходить туда в любое время, когда я окажусь в этих краях. Самое главное, из-за того что мне так понравилось пианино, мужчина сказал, что я могу забрать инструмент, если захочу. Может, он думал, что я больше никогда не забреду сюда, чтобы забрать подарок, но я очень хотел то пианино. У меня был еще один резон вернуться — красавица-дочка. По ее взглядам я понял, что тоже ей приглянулся. Мужчину звали преподобный Дин Мурхаус, а его юную дочь — Рут Энн. Я стал регулярно останавливаться у Дина. Дверь его дома была всегда открыта для меня.
Однажды неподалеку от его дома я заприметил микроавтобус «фольксваген». Я словно увидел красивую девушку — и вы думаете, что я бы внезапно решил, что ее нельзя тронуть? Ну, вы меня уже немного знаете… В общем, у меня появился микроавтобус.
В округ Мендосино входят три городка: Альбион, Каспер и Мендосино. В прошлом Каспер и Мендосино были портовыми городами, служили гаванью, куда заплывали парусники и паровые торговые судна, чтобы пополнить запасы еды и дров. И хотя морская торговля в этих городах давно прекратилась, старинное мореплавание там сохранилось. Так что туристы и путешественники могли на какое-то время почувствовать себя в XIX веке. В Альбионе раньше жили охотники, лесорубы и рыбаки. В шестидесятых эти городки и подобные им места стали приютом для такого же типа искателей, что наводнили Хэйт-Эшбери, разве что первые были помешаны на окружающей среде, природе, религиозных практиках и индивидуализме еще больше, чем те, что скопились в Хэйте. Большинство из стремящихся быть ближе к природе отличались честностью, и их слово было так же надежно, как любой юридически оформленный договор. Встречались среди них художники, которым нравилось рисовать в свое удовольствие на лоне природы и в полном душевном спокойствии. Другие искали угол, где можно было без помех исповедовать какую-нибудь религию, не одобрявшуюся в традиционном обществе. Всякого рода коммуны и оккультные группы были обычным явлением для здешних холмов и пляжей. Но среди них попадались и те, кто лишь выдавал себя за художников или искателей веры, используя уединенные места для выращивания конопли или изготовления галлюциногенов.
Время, проведенное в этих трех и других похожих городках по пути в Сиэтл, стало для меня настоящим откровением: я испытал еще больше новых ощущений, чем за первые дни после выхода на свободу и знакомства с Хэйт-Эшбери. Мы с Мэри подвезли уйму народа, часто ели с другими людьми, выкурили немало косяков с выращенной в окрестностях травой, поели грибов, несколько раз закидывались таблетками и не забывали про секс. Я впервые узнал, что такое жизнь в коммуне, причем в большинстве случаев она вовсе не сводилась к сексуальным оргиям или диктату одного человека, пытавшегося склонить к своим убеждениям всех и каждого. Обычно коммуны представляли собой группу людей, которые хотели жить в гармонии и по своим правилам. Я не отрицаю — коммуны, где совместный и групповой секс цвели буйным цветом, тоже попадались. Там я и узнал, как это приятно — отделать сразу нескольких цыпочек.
Мы добирались до Сиэтла почти две недели, причем на своей машине, когда в обычных условиях на эту дорогу уходит меньше двадцати часов езды. Каждая преодоленная миля, каждое новое лицо, разговор или какое-то происшествие, случавшееся по дороге, раскрывали мне мир, словно созданный для меня. Годы в тюрьме подготовили мое сознание к восприятию того, что теперешняя молодежь хотела получить от жизни. Время, что я посвятил саморазвитию на Макниле, позволяло мне налаживать прекрасные отношения со всеми этими искателями, порвавшими с традиционными учениями, господствовавшими в обществе. Сказать по правде, я чувствовал, что пошел дальше по сравнению с кем-то из тех, кто продолжал экспериментировать и искать. Единственный раз в жизни я не чувствовал горькой обиды на годы, которые мне пришлось провести в тюрьме: отношения со многими моими отцами и братьями в тюрьме подготовили меня именно к такому миру, где я теперь жил. У меня были ответы на все сложные вопросы, я мог дать объяснение всем разочарованиям, с которыми сталкивались подростки, убегавшие из дома. В большинстве случаев можно было просто сказать: «Будь собой, люби себя, но освободись от своего эго. Не позволяй себе зависеть от материального мира вещей. Все хорошо, что тебе приятно и приносит удовлетворение. Живи сегодняшним днем, забудь день вчерашний и не думай слишком много о будущем. Любовь открыта всем, разделить ее может каждый».
Моя философия не была надуманной, я жил, руководствуясь именно такими принципами, и с ними соглашались практически все мои собеседники. Казалось, все, что я говорил, поражало окружавших меня людей. То, что я сидел в тюрьме или едва мог написать свое имя, не имело значения. Важно было лишь то, что я был способен примирить моих слушателей с самими собой. Моя музыка, мои слова повлияли на множество людей. Так или иначе, но сам факт, что эти люди что-то для себя искали и слушали, отражал пороки их родителей и правящей власти. И хотя с той поры прошло много лет, я не вижу, чтобы положение вещей изменилось в лучшую сторону.
Приехав в Сиэтл, первым делом я позвонил не какому-нибудь старому корешу, а одному адвокату, который серьезно помог мне в Макниле. Для человека, имевшего в тюрьме вес, он вел себя необычно: не строил из себя Господа Бога и всегда относился ко мне как равному. Вот я и подумал, почему бы не поблагодарить его за интерес ко мне и поддержку. Вдобавок, наверное, я очень хотел покрасоваться, если учесть, что последние несколько дней с нами ехала еще парочка девушек. Окажись мой знакомый адвокат любителем вечеринок, я был бы только «за», попытай он удачи с моими новыми подружками. Но выяснилось, что он не собирался приглашать меня к себе домой, а завел пластинку насчет выпить вместе кофе. Когда он поднял трубку, я сказал: «Мистер Адамс, это Чарли, Чарли Мэнсон, помните меня?» Короткая пауза, после которой я услышал: «О, да, как поживаешь, Чарли? И где ты сейчас?» Я сказал ему, что я в Сиэтле и хотел бы зайти и повидаться с ним. Поколебавшись, он ответил: «Слушай, Чарли, я собираюсь уходить, так почему бы нам не встретиться с тобой в городе, скажем, на междугородной автобусной станции через полчаса?» Он зашел на автостанцию — эдакий мистер Чистюля в рубашке и при галстуке. Ничем не отличаясь от заправских хиппи, мы с девушками заставили его отступить на шаг-другой. Было забавно наблюдать, что этому человеку явно не по себе, хотя при наших прошлых встречах он всегда выглядел уравновешенным и уверенным. Мы выпили кофе и поговорили минут двадцать, после чего он сказал, что ему пора. Я помню, как подумал тогда: «Ах ты, самодовольный урод, тебе же было наплевать на меня. Ты просто играл свою роль, чтобы денег заработать».
Еще у меня был телефон одного гавайского друга, который работал в Макниле в парикмахерской. В тюрьме все звали его Ананас. Освободившись из тюрьмы, Ананас открыл свою парикмахерскую и вел себя как добропорядочный. Самый приятный момент в его жизни настал тогда, когда начальник тюрьмы Макнил пришел в его парикмахерскую подстричься. Хотя Ананас не был настолько свободен, чтобы провести с нами день или два, все же он с удовольствием покурил травы и выпил в нашей компании. Он положил глаз на одну из девчонок, но отсутствие времени и наличие жены не позволили ему осуществить свое желание. Я не могу осуждать парня за то, что он исправился, но, сравнивая Ананаса, того парня, с которым я пил кофе, и себя, я понимал, что живу лучше их обоих. Ананас был в курсе, что случилось со многими нашими тюремными приятелями, к тому же у него был постоянный адрес. В общем, через него я имел выход на других ребят, с которыми мог захотеть сойтись как-нибудь потом.
Теперь, оказавшись в Сиэтле, я подумал, а не повидать ли мне мать, но не нашел ее имени в телефонном справочнике. Я вспомнил название ресторана, где она работала несколько лет назад. Когда я заглянул туда, оказалось, что никто ее не помнил.
Из-за моего контролера и работы Мэри в районе Залива на обратную дорогу мы потратили значительно меньше времени. Кроме того, для успокоения контролера мне следовало сказать ему, чем я зарабатываю себе на жизнь. Пару раз я выступал в каких-то странных клубах в Тендерлойне, одном из районов Фриско. Прибавить сюда то, что я выклянчил на улице, а также пару долларов, вырученных за продажу наркотиков, получалось, что деньги — это не такая большая проблема. Ведь мне больше не на что было их тратить, кроме как на свой микроавтобус. Но больше всего я хотел продвигать свою музыку, записать ее и попасть в яблочко, а во Фриско это не получалось. Все это я объяснил своему контролеру, добавив, что у меня есть кое-какие контакты со звукозаписывающей студией в Лос-Анджелесе. В итоге мне разрешили ненадолго съездить на юг. Я не лгал: один из моих корешей по Терминал-Айленду пообещал помочь мне с записью музыки через своего друга.
Мэри держалась за свое место в библиотеке, поэтому на юг я отправился один. На шоссе было полно голосующих, причем девушек, стоявших вдоль дороги с большим пальцем вверх, было не меньше парней. Не доезжая до Сан-Хосе, я подобрал двух девушек, направлявшихся в Санта-Круз. Мне было не по пути, но девушки были на редкость юные и милые. Разве ради таких нормальный парень не сделает крюк в несколько миль?
Девушки — назовем их Джейн и Стелла — оценили мой микроавтобус, как только забрались внутрь. «Потрясное местечко», — заметили они. Увидев гитару, они спросили, я ли на ней играю. Я сказал девчонкам, что еду в Голливуд на запись. Уже через пять минут мы чувствовали себя так, как будто дружили всю жизнь, и вовсю курили их травку. Вскоре за руль села Джейн, а мы со Стеллой забрались на заднее сиденье. Мы кувыркались, наверное, полчаса, когда Джейн вдруг остановилась на обочине и переползла к нам. В два счета избавившись от своей одежды, она обвила меня руками и потянула от Стеллы. Стелла не была готова отпустить меня. Борьба пошла нам только на пользу — целый час мы развлекались втроем. Удовольствие получили все, причем по полной программе. Махины грузовики, проносившиеся мимо со скоростью шестьдесят миль в час, раскачивали старенький «фольксваген», ничуть нам не мешали, а, наоборот, подталкивали нас. На самом деле, хотя у меня и мелькнула мысль переспать с девочками, когда я соглашался подвезти их, не я это предложил. Все началось со слов Стеллы: «Трава делает меня озабоченной, как какого-нибудь последнего ублюдка. Как насчет тебя? Думаешь, сможешь удовлетворить меня?» Да уж, мир и впрямь изменился за эти семь лет. А микроавтобус был единственным, на чем можно было путешествовать!
К сожалению, у девушек были неотложные дела в Санта-Круз, поэтому они не могли прокатиться со мной до Лос-Анджелеса. Но мы все-таки договорились встретиться с ними позже.
Когда я добрался до Лос-Анджелеса, оказалось, что нужный мне человек уехал из города на несколько дней, так что у меня не получалось с ним встретиться. Чтобы убить время, я обошел несколько местечек в Голливуде по Сансет-Стрип, где обычно околачивался в пятидесятых. Заглядывая в бары, где я часто бывал в бытность свою сутенером, я думал о Кэнди и своем сыне, которого никогда не видел. Иногда на Макниле я вспоминал о ней, и мне становилось немного горько. Сейчас от горечи не осталось и следа, я просто подумал, как было бы хорошо сказать ей «привет», расспросить ее о жизни и повидать сына.
Семь лет прошло — мало кого можно было встретить из старой компании. Может, оно и к лучшему. Я еще не забыл, как сидел в окружной тюрьме в ожидании, когда кто-нибудь из этих «надежных парней» принесет мне денег. У сутенеров, как и у шлюх, короткая жизнь. Я имею в виду не количество прожитых лет, а способность оставаться на одном месте. Чаще всего полиция засекает их, так что если сидишь на одном месте, то у тебя есть все шансы попасть в тюрьму. С другой стороны, парень, живущий за счет шлюхи, нередко использует других людей, не возмещая их услуги, поэтому друзьям надоедает ему помогать. Может, по этой причине никто и не пришел ко мне на выручку, когда в далеком 1960-м мне понадобились деньги на залог.
Так и не отловив никого из старых знакомых, я поехал в пляжные города, рассчитывая найти там людей того же склада, с которыми я познакомился после выхода из тюрьмы. Венис был уменьшенной копией Хэйт-Эшбери: марихуана, кислота и люди, бродившие в поисках чего-то. Чего-то, что они бы даже не узнали, повстречайся это им на пути. Сбежавшие из дома, бросившие учебу и работу, побитые жизнью и искатели грез — всем им нужен был друг и направление в жизни.
Как-то вечером, припарковав машину, я отправился на поиски неизвестного. Или, может быть, известного — в этом я не уверен. Но так или иначе она мне повстречалась — юная, в веснушках, рыжеволосая девушка, сидевшая на скамейке. Я остановился в нескольких футах от скамейки и оценил «объект». Хорошо сложена, лет восемнадцати. Бледные красно-коричневые веснушки и длинные рыжие волосы, казалось, очень гармонировали с тонкими чертами ее лица, на котором в тот момент читались боль, злость и печаль — все вместе. В какой-то книге, которую я когда-то читал отрывками, автор написал, будто я подошел к этой девушке со словами «я Бог секса» и заманил ее к себе в микроавтобус. Я рад сказать, что автор той книги — настоящий лжец. Как, впрочем, множество других писателей. Но вернемся к девушке.
Я сел рядом с ней на скамейку. Она посмотрела в мою сторону, но вряд ли отразила мое присутствие. Я участливо заговорил с ней. «Ты выглядишь так, словно у тебя проблемы, — сказал я, обращаясь к девушке, — могу ли я как-нибудь тебе помочь?» На мгновение взгляд девушки задержался на мне, потом она сказала: «Я сама могу с этим справиться». — «Нет так нет, — сказал я, — если ты так уверена, что я ничего не могу для тебя сделать. Я просто подумал, вдруг тебе нужен друг». С этими словами я встал и ушел. Когда я дошел до угла, она как раз догнала меня. «Постой, куда ты идешь, могу я пойти с тобой?» — спросила девушка. Ее звали Линет Фромм, по прозвищу Пискля.
Какое-то время мы шли вместе по улице. Я рассказал ей о себе и о своих увлечениях. Она тоже поделилась со мной своим прошлым. За этот короткий путь и долгий разговор девушка захотела поехать со мной на север. Никакого секса не было. С ее острым умом и еще более острым языком она могла пугать меня больше, чем я ее. Устрашение никогда не было частью наших отношений. Когда мы подошли к сексу, это было обоюдное желание.
Лин была не из числа заброшенных детей или тех, с кем жестоко обращались родители. Она ушла из дома не поэтому. Причины, по которым она оказалась на улице, были очень схожи с теми, что заставили покинуть родительский дом мою мать. Но если моя мама не вынесла своей властной мамаши, то Лин сбежала из-за отцовского диктата. Твердости характера в ней было не меньше, чем в папочке, так что они постоянно конфликтовали. В спорах отцов и детей ребенок редко оказывается победителем. Вот почему, окончив школу, Лин съехала из дома родителей. Она самостоятельно зарабатывала себе на жизнь и училась в колледже. Потом по просьбе родителей она вернулась к ним. В тот день, когда я с ней познакомился, у Лин с отцом случился, по ее словам, «неравный спор». Кончился он тем, что отец потребовал от Лин соблюдать его правила или убираться. Ей нужен был друг и какое-нибудь временное жилье. В поисках того и другого Лин пошла к своему парню, но его не было дома. Скамейка в парке и расстроенное выражение лица, представшее передо мной, были отражением затруднительного положения, в котором оказалась одинокая несчастная девушка.
По воле судьбы я встретил Лин в самом разгаре ее кризиса. С того дня между нами установилось полное взаимопонимание, сохраняющееся до сих пор. Нам не нужно много слов, чтобы понять друг друга. Называйте это, как хотите, — флюидами или телепатией, но нам всегда было достаточно одного взгляда или жеста, чтобы быстро и точно выразить то, что хотелось сказать.
Мы задержались в городе на несколько дней, ожидая возвращения человека, который мог организовать мне запись. Я звонил ему, но его все еще не было. К тому же Лин очень хотелось поскорее начать новую жизнь. Поэтому мы вернулись в Беркли к Мэри. Они с Лин сразу подружились. Между ними не возникло никакой ревности или конкуренции. Наблюдая рядом с собой двух девушек, обходившихся без малейших разногласий, я получал подтверждение некоторым своим мыслям, не оставлявшим меня с той поездки в Вашингтон. Я хотел, чтобы у меня был свой кружок.
Бывая в коммунах, попадавшихся нам по пути, я думал, почему бы людям не жить так, как они хотят. Пока они не крадут, не обижают других и не вмешиваются в чужую жизнь, почему нужно отрицать их выбор? В любом случае, это было бы лучше, чем царившее в местах, подобных Хэйту и Венису, где вызывающие привыкание наркотики, преступность, насилие, извращения и алчность вытеснили все хорошее, что было поначалу.
Жилье Мэри стало для меня своеобразной штаб-квартирой, куда я всегда мог вернуться. Вдобавок этот постоянный адрес я мог назвать своему контролеру, чтобы он успокоился. В общем, я был свободен ехать, куда хочу. Профессия музыканта предполагала поездки и разные места работы, так что если сегодня я был во Фриско, завтра — в Мендосино, а на следующей неделе оказывался в Санта-Круз, у моего контролера не было повода для огорчений. Если мне хотелось долгой поездки на юг, на север или даже назад, на восток, мне всего лишь нужно было сказать ему, что я еду куда-то по работе или занимаюсь своей музыкальной карьерой. Поиски матери тоже были отличным прикрытием для моих разъездов. В каждой поездке, какой бы она ни была — короткой или продолжительной, я знакомился с новыми людьми. Кое-кто из них стал моим постоянным спутником и сыграл серьезную роль в последующих событиях. Другие остались просто знакомыми. У меня были одни из самых потрясающих переживаний, о которых можно только мечтать. Точнее, это продолжалось где-то до середины лета 1969 года. И хотя я мог бы рассказать еще о сотнях людей и других своих переживаниях, которых было не меньше, все же я сосредоточусь на тех, кто ездил вместе со мной, когда все было здорово, и кто прокатил меня, когда дела пошли скверно.
С Мэри Бруннер и Линет Фромм началось то, что потом стали называть «семьей Мэнсона». Лично я давно утратил желание быть частью нормальной семьи в каком бы то ни было качестве. Мою мать родители угнетали так, что она бросилась в неизвестность, лишь бы освободиться от родительской власти, а потом она просто притворялась, будто у нее была своя семья. У меня было две жены и два сына. Одного я вообще не видел, а второго — только когда он был младенцем. Разумеется, отношения прекратились во многом по моей вине, но из-за этого слово «семья» для меня ничего не значило. Будь у меня иной опыт, а не заставивший меня питать отвращение к самой сути семейных отношений, может, у меня были бы и другие взгляды, но, как бы то ни было, у каждого подростка, оказывавшегося в моем автобусе, были плохие отношения в семье. Я знаю слишком многих прикидывающихся порядочными отцов, которые колотят своих жен, бьют детей, предаются инцесту, перепихиваются с любой незнакомой шлюшкой, обращающей на них внимание, и в то же время гордо заявляют, что они семейные люди, прямо столпы респектабельности.
Жен и матерей я считаю более надежными по сравнению с отцами, но в целом женское тщеславие, потребность хорошо выглядеть, быть любимой и получать заботу и ласку одерживают верх над образом верной жены и понимающей матери. Многие вслед за мужьями заводят романы на стороне. Чтобы без помех получать удовольствие, и мать и отец обманывают своих детей и не дают им узнать, чем же на самом деле оборачивается семья. Так что Мэри и Лин не были для меня «семьей», но с них началось образование круга людей, которые делились своим мнением и реализовывали свои желания со мной. Это можно сказать о любом человеке, входившем в наш круг, особенно о тех, кто находился со мной летом и осенью 1969 года.
В то время я не считал, что хочу управлять всем и вся или быть лидером. Я не думал насильно отрывать человека от того, что ему хотелось или приносило удовольствие. Я не хотел ни спасать души, ни развращать кого бы то ни было. Я всего лишь считал, что при встрече с человеком, оказавшимся на распутье, я могу протянуть ему руку помощи. У меня была потребность общаться с людьми, нуждавшимися в любви и понимании. Сам хлебнувший немало дерьма по жизни, я чувствовал, что мой совет мог помочь кому-нибудь из этих потерявших жизненные ориентиры детей и сделать их сильнее.
Что касается девушек, признаю, что хотел залезть под каждую юбку, но это не значит, что я их насиловал. Я сто раз помогал им без всякой мысли о сексе — так было в случае с каждой девушкой, с которой я когда-либо спал. Что же до парней, то мне просто было важно сделать для них что-нибудь хорошее. Правда, у них больше возможностей выжить по сравнению со слабым полом, поэтому чаще я сходился все-таки с девушками.
Писали, будто все, чего я хотел, — манипулировать всеми, кто попадался мне по пути. Это все вранье и какая-то старая ерунда! Если у парня плохая репутация, никто даже не вспомнит или не станет искать что-нибудь хорошее, что он сделал. Обо мне закрепилось мнение, что с каждым глотком свежего воздуха ко мне приходили дурные и развращенные мысли. Послушайте, в 1967 году, когда начались все мои разъезды, мое сердце жаждало любви. Поэтому не приходится сомневаться в том, что я страстно желал хоть капельку внимания и хотел быть принятым. Эти желания роднили меня с повстречавшимися мне ребятами и, наверное, полностью объясняют, почему мы сошлись. Я не был преступником, совратившим их с пути истинного, как всем хочется верить. Я никого не принуждал присоединяться ко мне, оставаться со мной и подчиняться моей воле — такого не было в помине. Изначально все складывалось хорошо, и так должно было оставаться всегда, но потом почему-то все полностью изменилось.
Что касается болтовни и программирования, которым, как часто писали, я занимался, могу сказать, что, конечно, много разговаривал с ребятами, но в большинстве случаев отвечал на их вопросы и внутреннюю сумятицу. Единственное, к чему я мог обратиться, было мое собственное прошлое и мои представления о лучшей жизни, предполагавшие всегда забывать то, что было с тобой раньше. Не живи вчерашним днем. Не верь в то, что, как тебе кажется, принесет день завтрашний, ибо редко все происходит так, как ты ожидаешь. Не привязывайся к кому бы то ни было слишком сильно, в противном случае ты наверняка будешь страдать. Если ты хочешь поделиться с другими людьми, расскажи им, что у тебя на душе. Не прячься за эмоциями и всем тем, что тебе вдолбили другие, например родители. Выброси из головы материальное, ибо материальные вещи заставляют тебя соревноваться с жадными, упивающимися своей властью свиньями. Подтирай свою задницу, делай свое дело и избавляйся от эгоизма.
Я не проповедовал свои убеждения на каждом углу, делясь ими лишь с теми, кто хотел ехать в моем микроавтобусе. К разным людям — разный подход. Многие задерживались у меня в машине на день, на неделю или дольше, а потом шли своей дорогой. Если таково было их желание, я даже не думал мешать им в поисках чего-то другого.
Впрочем, когда человек оказывается в центре внимания, когда окружающие начинают от него зависеть, когда он выступает в роли советчика, завоевывает авторитет и вообще всем верховодит, порой это может пагубно на него влиять. Среди состоятельных людей подобное встречается сплошь и рядом. Такие случаи не редкость и для благотворительных организаций, для церкви, для тех, кто стоит у власти или наделен физической силой, для тех, кто прикоснулся к власти совсем чуть-чуть. Вкусив власти, люди часто меняются, и какой-нибудь скромняга и праведник становится тираном: власть настолько захватывает его, что хорошее в нем оборачивается плохим. К несчастью, такая перемена происходит бессознательно. Ты меняешься незаметно для себя и не успеешь осознать, как вся твоя сила и власть раздует твое эго до таких размеров, что ты возомнишь о себе бог весть что и начнешь думать, будто твое дерьмо не воняет. Всю свою жизнь я ненавидел благочестивых ублюдков, которые, добившись какого-нибудь положения, наслаждаются властью над другими людьми. Теперь уже ничего не изменишь. Нетрудно догадаться, что я стал всем тем, что было мне так отвратительно.
Но если вернуться к тому времени, когда прошло четыре-пять месяцев после моего освобождения, тогда я жил в мире исполненных надежд. У меня было такое чувство, что больше никто не в силах снова упрятать меня в тюрьму. Понятно, что травка и таблетки формально были незаконны, но они были настолько в ходу, что казались почти легальным делом, если только ты не занимался их продажей. Если не считать нескольких малолеток, которые до меня уже отдавались всем, кто им понравился, я ощущал себя добрым самаритянином, помогая подросткам, выброшенным на улицу. Не раз и не два, если они оказывались совсем беспомощными и решали вернуться домой, я отвозил их к родителям.
Я много общался с несколькими своими старыми тюремными приятелями. Кое-кто из них по-прежнему держался за пушку, занимался грабежом и всем прочим, на чем можно было наварить денег. То, чем они занимались по жизни, было их личное дело. Я уже этим наелся и не хотел это обсуждать. Но, встречаясь с ними, я давал ясно понять, что воровать и причинять людям боль, отбирая у них деньги, — это не мое. Если им нравился я или ехавшие со мной девушки, то они должны были понять, что в нашей машине нет места пистолетам и прочей дребедени, которая идет в комплекте. Кстати сказать, однажды один из моих тюремных дружков оставил мне целый арсенал — два пистолета и карабин. Так я утопил их в заливе. Парень не очень переживал по этому поводу, но был слегка рассержен моим поступком. Зачем это я утопил пушки, когда их можно было загнать за пару-тройку сотен? «Слушай, Дэнни, если бы я продал те пушки, их бы использовали для того, для чего ты сам задумал», — был мой ответ.
Не уверен, что перемены наступили сразу после своего появления в Хэйте. Но проходили месяцы, и, все глубже погружаясь в жизнь района, я стал замечать, как здесь становится мерзко и противно. Как-то вечером я возвращался от друга по Лайон-стрит. Припарковался я на другой улице, за пару кварталов от дома приятеля. Было довольно холодно, я шел быстрым шагом и, заворачивая на улицу, где оставил машину, чуть не столкнулся с тремя парнями, избивавшими кого-то. Я как раз затормозил, когда один из них пырнул жертву ножом в живот. Тот упал на тротуар и больше не издал ни звука. Я попятился, а парни стали наступать на меня. «Эй, ребята, я ничего не видел. Вам нет нужды избавляться от меня», — поспешно сказал я. Они посмотрели на меня, переглянулись, после чего один из них сказал: «Ладно, вали отсюда, молокосос. И запомни — ты ничего не видел». Я развернулся и пошел. С учетом ситуации я был не против обойти квартал с другой стороны, чтобы добраться до машины.
В другой раз мы с Лин и Мэри шли по улице. В ярдах пяти от нас шел полицейский. Вдруг прямо у нас на глазах началась большая заварушка. С криками «сволочь» и «ты, грязный ублюдок» шестеро парней устроили разборку, закончившуюся выстрелом. Один из них упал, а остальные рассосались. Я обернулся, чтобы как раз увидеть спину полицейского, сворачивавшего за угол. Черт, если все стало настолько плохо, что даже копы не хотят делать свою работу, то Хэйт-Эшбери больше не место для меня и моих девочек. Мы стали проводить все меньше и меньше времени в этой части Фриско.
Через несколько недель, после того как у нас появился микроавтобус, Мэри уволили с работы — или она сама ушла, я точно не помню. Зато теперь, когда нас обоих ничего не держало, мы могли ездить безо всяких ограничений. Да, я должен был докладываться своему контролеру, но с ним проблем не было, он соглашался почти со всем, что я ему говорил. Где-то осенью 1967 года — думаю, это была идея Лин — мы решили остаться на какое-то время в Санта-Барбаре, куда нас пригласили знакомые.
Санта-Барбара находится неподалеку от Лос-Анджелеса, и мы довольно часто мотались туда втроем. В одной из поездок мы зашли к одному парню на Манхэттен-Бич, с которым мы как-то пересекались в тюрьме. У него уже сидела в гостях девушка. На вид — двадцать один год. Она не была королевой красоты, но, как Лин и Мэри, отличалась сообразительностью. Чем дольше я беседовал с ней, тем больше она меня интересовала. Ее звали Патриция Кренвинкель, что потом сократилось до Кэти. Она тоже жила на Манхэттен-Бич. Уходя, она оставила нам свой адрес и приглашение останавливаться у нее в любое время. «Любое время» настало уже через несколько часов.
Она жила вместе со своей старшей сестрой — наркоманкой, сидевшей на героине. Пэт самой был знаком кайф от наркотиков и секса, но ее бесила наркотическая зависимость сестры и все, что обычно происходит в квартире наркомана. Кроме работы секретаршей, которую Пэт не любила, ей нужно было немного травы и секса в темноте. Я оставался у нее в квартире дня три-четыре, пока Лин и Мэри заботились о других делах.
С виду Пэт была очень уверена в себе. В детстве для нее много значила Библия, и девочка верила, что мир устроен так, как говорили ей мама и папа. Когда Пэт было семнадцать, ее родители развелись — суровая реальность ворвалась в ее жизнь. Пэт училась в обычной школе в Лос-Анджелесе, потом поехала в Мобил, штат Алабама, чтобы проучиться там семестр в одной религиозной школе. Ей не захотелось оставаться в Мобиле, и она вернулась на Манхэттен-Бич, переехав к своей сестре. Пример старшей сестры усиливал ее разочарование в представлениях о взрослой жизни. Нескольких часов разговора с ней было достаточно, чтобы понять, что на самом деле она не верит в себя так, как хочет заставить думать окружающих.
Сестра Пэт жила в своем мирке. Поэтому даже когда она была дома, казалось, что мы с Пэт наедине. Мы много играли на гитаре, слушали музыку, обкуривались марихуаной и занимались любовью. Трава и музыка отлично возбуждали. Правда, когда доходило до раздевания, Пэт выключала свет и ныряла под одеяло. Я не стал давить на ее комплексы и принял правила игры. Пэт нервничала из-за своего тела. На самом деле она была в отличной форме, но считала себя волосатой.
Стремясь избавить Пэт от засевшей в ее голове ерунды, которая мешала ей любить себя, я был особенно нежен и внимателен. В сексе намешано всего по чуть-чуть. Он может быть спокойным, ласковым или чувственным и безудержным. Кому-то нравится, когда ему делают больно, а кто-то не может кончить, если причинить ему боль. В ту первую ночь с Пэт я хотел большего, чем просто секса: я хотел освободить ее сознание от мешавших ей жить пунктиков. Никто никуда не спешил. Я не набросился на Пэт и полностью осознавал, как действуют на нее мои движения и слова. Мы разговаривали и занимались сексом пять часов, ощущая полное удовлетворение. Перед тем как отправиться спать, Пэт положила голову ко мне на колени и заплакала: «Чарли, ты открыл мне новый мир. Что бы ты ни делал, это правильно. Возьми меня с собой, все равно куда».
Первый и последний раз я видел, как Пэт льет слезы. Ее уверенность в себе стала больше, чем маской. Она уехала с Манхэттен-Бич вместе со мной, Мэри и Лин в моем микроавтобусе. Она не задержалась даже для того, чтобы зайти за последней зарплатой или найти покупателя для своей машины.
Следующие несколько недель мы не вылезали из микроавтобуса. Эта поистине изумительная машина позволяла нам жить вчетвером — порой больше — и наматывать милю за милей. Спасибо вам, Дин Мурхаус.
В плане внимания и задушевных бесед девушки много от меня получали. Месяца три-четыре назад я нес бы обычную тюремную чушь, но чем сильнее я старался от нее избавиться и осознавать все, что я говорил, тем больше видел результатов. Отдача от девушек была не меньше. Я имею в виду не только сексуальное удовольствие, но и новые суждения о жизни, которые они высказывали. Мы жили в полной гармонии и любви, стали честными и искренними друг с другом. Мы не просто что-то делали вместе — мы смотрели на мир одними глазами, мыслили и жили как один организм. Мы слились в единое целое.
Я очень гордился девушками, и сказать, что я не хотел похвастаться нашей близостью, значило бы солгать. Так что, по правде говоря, иногда мы ехали куда-нибудь не для того, чтобы открыть для себя новые места или испытать что-то неизведанное, но показать, какой же я везунчик, и, может быть, заставить кое-кого из моих старых друзей позавидовать мне. Несмотря на все свои рассуждения о необходимости избавиться от эго, похоже, я не мог жить в соответствии с тем, что проповедовал. Желание находиться там, где было полно знакомых, никогда не покидало меня.
С Манхэттен-Бич наша четверка отправилась на север. В Санта-Барбаре мы не задержались, только забрали все вещи из дома, а потом покатили во Фриско, где провели несколько дней, шатаясь по гостям в Хэйте. Несколько раз мы закидывались кислотой и посетили множество вечеринок. Поразительно, какое внимание обращает на себя парень с тремя девушками, стоит им войти куда-нибудь. Если парень один и у него сломалась машина, он может просидеть на обочине хоть неделю и никто не остановится, чтобы помочь ему. Но если с ним будет девушка, желающих помочь будет хоть отбавляй. А когда рядом с тобой целых три девушки, это просто катастрофа — так много людей хочет вдруг протянуть тебе руку помощи. Идешь ли ты по улице, заходишь на вечеринку, в ресторан или в ночной клуб, внимание тебе сразу обеспечено. А если ты правильно выбрал место и сыграл на гитаре, а девочки тебе еще и подпели, вечеринка твоя. С таким положением дел, куда бы мы ни пришли, я покорял все тусовки.
Из Фриско мы покатили вдоль побережья через Мендосино, Юрику, Орегон в штат Вашингтон. Чтобы заработать денег, мы нанимались полоть, подстригать газоны, мыть посуду и выносить мусор. Но на это мы шли совсем от большой нужды. Чаще всего я просто играл на гитаре где-нибудь в парке или на улице, и заработанных таким способом денег нам вполне хватало. Если с финансами было совсем туго, Пэг использовала оставшуюся у нее отцовскую кредитку на бензин. Проезжая через места, где выращивали траву или делали таблетки, мы пользовались щедростью ребят, занимавшихся этим бизнесом. Порой, поиграв пару часов на гитаре, мы уезжали не только с порядочным запасом травы и кислоты, которого хватало на несколько недель, но и со всеми контактами, позволявшими нам разжиться наркотиками в любое время. В этом не было ничего удивительного, когда один парень, угостивший нас марихуаной, говорил, как найти другого такого же, если ехать дальше.
Именно в этой поездке мы встретили Брюса Дэвиса. Брюс был родом из Луизианы, пару лет отучился в колледже и приехал на запад за год-два до нашей встречи, чтобы жить вместе с хиппи. Брюсу было лет двадцать пять-двадцать шесть, и ему приходилось сидеть в тюрьме. Конечно, с моим сроком не сравнить, но в чем-то у нас был общий опыт. Он одно время увлекался сайентологией и был хорошим музыкантом. Мне нравилось его общество. Девушки почти стали частью меня — говорить с ними было примерно то же, что с самим собой. Поэтому, хотя Брюс и не ездил с нами все время, было здорово, когда он оказывался рядом.
Пятеро путешествующих в микроавтобусе человек — это не проблема, но если учесть, что при этом каждый из нас тащил с собой свои пожитки, которые куда-то засовывались, привязывались к крыше или торчали отовсюду, где находилось свободное местечко, то можно представить, как нам было тесно. Жить в этой машине впятером было примерно то же самое, что в телефонной будке. Летом гонять по калифорнийскому побережью было удобно, потому как в случае большой скученности погода позволяла спать на улице. Но осенью в Орегоне и Вашингтоне уже не поспишь ночью под открытым небом — там сыро и холодно, так что мы поехали обратно на юг.
Мне хотелось повидаться с кое-какими парнями в Неваде, поэтому мы ехали не по побережью, а вдали от моря. Добравшись до окрестностей Рино, я направил машину к ранчо «Мустанг», надеясь отыскать старого тюремного приятеля. На ранчо находился один из легальных невадских публичных домов. На месте я убедился, что это был вовсе не дом, а несколько больших приспособленных для дела автофургонов, где вполне могли разместиться, по меньшей мере, девушек двадцать. От стартовых двадцати долларов цены быстро поднимались до пятисот в зависимости от желаний клиента и проведенного с девочками времени. Парковка была открыта, но забор с электрическими воротами охранял территорию от непрошеных гостей. Ворота открывались изнутри, так что войти в бордель можно было лишь после того, как на тебя посмотрит мадам или ее помощник. Понятное дело, я пошел туда один. После моего появления сразу же были вызваны свободные девочки — мне на выбор. Кое с кем из них можно было развлечься нетрадиционным способом. Месяцев пять-шесть назад я бы опустошил все свои карманы и продал все, что имел, лишь бы затеряться между ног у какой-нибудь из этих куколок.
Теперь эта сцена казалась мне забавной, и я был рад не быть одним из тех, кто жаждал развлечений. «Нет, нет, — сказал я мадам, — у меня и так полно девчонок, я просто пришел увидеться с другом». Мадам отослала девушек обратно в комнаты, сообщив мне, что моего приятеля здесь не было.
Несколько дней я околачивался в Карсон-сити, высматривая старых друзей и выгадывая пару долларов то тут, то там. Иногда я играл в покер, проверяя приобретенное в тюрьме мастерство. Мне везло, так что жульничать не приходилось. Когда мы покидали Неваду, денег у нас было больше, чем когда мы туда приехали.
Вернувшись в Калифорнию, рядом с Сакраменто мы увидели решение проблемы перенаселенности нашего микроавтобуса. Умелые переговоры, деньжата из Карсон-сити и владелец, которому понравилось заигрывать с девушками, — и дело в шляпе: мы продали наш микроавтобусик в обмен на просторный школьный автобус. В Сакраменто постоянно болталось много народу, знакомого нам по Хэйту, так что нам было где приклонить голову, пока мы превращали школьный автобус в наш новый дом.
В Сакраменто жил один из моих знакомых. Кроме того, что мы вместе сидели, мы были друзьями и коллегами, когда в конце пятидесятых я пытался стать сутенером. Он был одним из тех, к кому я питал уважение в тюрьме, и даже на воле, занимаясь сводничеством, я прислушивался к его советам. Он любил повторять мне: «Всякий будет твоим другом, если он у тебя на виду. А вот если ты хочешь на самом деле проверить парня на вшивость, оставь его на несколько минут со своей женой. Если он не станет приставать к ней, значит, он верный друг, более или менее. Но если он попытается соблазнить ее в тот момент, когда ты отвернешься или загремишь в тюрьму, брось его. Он тебе не друг». Несмотря на дельный совет, мой друг оказывался в числе первых, кто приставал к моим девочкам, стоило мне отвернуться или заработать срок. Но мне нравился этот жуликоватый сукин сын, и я получал удовольствие от общения с ним. Был еще один приятный момент, когда я заглянул к парню в компании со своими милашками. Увидев, как они изо всех сил стараются угодить мне, парень, не колеблясь, захотел побывать на моем месте. Он лизал мне задницу, чтобы поближе подобраться к девочкам, и я раздувался от гордости.
Перебраться из микроавтобуса в автобус — это все равно, что сменить однокомнатную хибару на особняк. Автобус стал нашим домом, студией, местом любовных утех и в то же время служил нам средством передвижения. Везде, где мы останавливались, находился желающий присоединиться к нашей компании. Бесчисленное множество людей побывало в этом автобусе, который они будут помнить всю оставшуюся жизнь. Свобода, любовь, музыка — вот чем мы жили, а взаимопонимание сближало нас, ибо каждый с уважением относился к чувствам и мыслям других.
Наша счастливая жизнь отражалась в моей музыке. Все сходилось. Поэтому мысль о человеке, который мог помочь мне с записью, но не оказался на месте, когда я был в Лос-Анджелесе, не шла у меня из головы. Я снова попытался связаться с ним. Когда у тебя все хорошо, кажется, что и остальное тоже получится. Парень ответил на мой звонок и сказал: «Да без проблем, приезжай, мы тебя послушаем и, если это будет что-то стоящее, организуем запись».
Я рассказал обо всем этом своему контролеру, и он договорился, чтобы надзор за мной передали в Южную Калифорнию. Прежде чем отправиться на юг, мы еще несколько дней провели в Хэйте. И вот тут нарисовалась Сьюзан Аткинс. Я был в одном из домов в Хэйте, который давно превратился в место постоянных вечеринок. Обычно люди здесь отправлялись в кислотные трипы или выходили из них под орущую музыку, но в тот день тусовка была тихая. В комнате сидело несколько человек, куривших хорошую зрелую траву. Я наигрывал на гитаре и что-то пел. Дверь в коридор была открыта, и время от времени кто-нибудь из других комнат останавливался у двери или заходил к нам, чтобы меня послушать. Сьюзан, которую потом все мы стали звать Сэди Мэй Глюц, была одним из таких незваных, но желанных гостей. Когда я отложил гитару в сторону, а все остальные ушли из комнаты, она представилась мне, признавшись, что очень любит слушать мою музыку. Я вежливо поблагодарил девушку, и наш разговор продолжился. Несколько минут спустя мы уже были в ее комнате и занимались любовью. Околичностями и спокойными уговорами в нашем сексе не пахло: это была битва двух тел на выносливость и превосходство. Чтобы девушка превзошла меня — да ни за что. Поэтому я дал ей все, что она хотела, и даже больше. Она замахнулась быть сверху, причем не только в прямом смысле: она хотела вести, доминировать. Она была достойным соперником, но когда все закончилось, она была выжата, как лимон, и лишь шептала: «Чарли, Чарли, Чарли, о Боже».
Еще до секса я упомянул, что направляюсь на юг, чтобы записать свою музыку. Пока я был в спальне, Сьюзан попросилась поехать со мной. Она взяла с собой двух своих подружек — Барбару и Эллу. Обе симпатичные и готовые на все, как и сама Сьюзан.
Когда мы отправились в Лос-Анджелес, в нашем особняке на колесах стало теснее. Люди и вещи были повсюду, но всегда казалось, что найдется место еще для одного. И я хотел, чтобы этим «еще одним» стала дочка проповедника, юная, невинная Рут Энн Мурхаус.
Вскоре после того, как я выменял пианино Дина на фургон, я соблазнил Рут Энн съездить со мной в Мендосино. Она подарила мне, пожалуй, самые незабываемые и стоящие переживания в жизни. Хотя некоторым читателям все это может показаться неприличным и безнравственным, я чувствовал лишь, что вознагражден, получив подарок, которого был лишен в юности.
Чтобы поехать со мной в Мендосино, Рут Энн должна была сбежать из дома. Мы решили, что я уеду, попрощавшись с ней и ее близкими, она выждет денек, а потом мы встретимся где-нибудь поблизости от ее дома. Все так и получилось, и мы погнали в Мендосино. Во время поездки по побережью мы были как дочь и отец: ее переполняло любопытство, и она задавала вопросы о жизни и обо всем, что видела, а я отвечал и объяснял. Пробежка босиком вдоль берега привела ее в сущий восторг, меня же взбудоражила ее сумасшедшая радость. Я восхищался красотой ее тела и ее юношеской энергией, наблюдая, как она гоняется за убегающими волнами.
Устав от беготни по пляжу, вполне естественно было пойти в микроавтобус, чтобы обсохнуть и передохнуть. Когда мы оказались в машине, отношения отец — дочь уступили место отношениям юноши и девушки, молодых любовников, познающих первый сексуальный опыт. Вы можете возмущаться, слыша такое заявление из моих уст, но в тот момент важность происходящего затмила нашу разницу в возрасте. Я был так же молод, как Рут Энн, и это событие имело большее значение для меня.
Я не давал ей ни травы, ни таблеток. Я не принуждал и не требовал. Когда мы вдвоем оказались в фургоне, я просто обнял ее и тронул ее губы легким поцелуем. Она ответила мне с не меньшей страстью. Объятия и поцелуи захватили нас с равной силой. Я обращался с Рут Энн, как с нежнейшим цветком на планете. Я выражал свою любовь и желание со всей искренностью, на какую только был способен. Она не отбивалась от моих поцелуев, не отталкивала мою руку от своей груди и не противилась, когда моя рука скользнула ей в трусики. Ее реакция недвусмысленно показывала, что она хочет меня так же сильно, как я ее. Когда я стал стягивать с нее трусики, она сделала крошечную попытку вырваться со словами «но мой папа…» Не дав ей продолжить, я зашептал: «Забудь своего папу. Я твой папа. Разве это может быть плохо, если тебе так хорошо?» Она позволила мне снять с нее трусики и раздеть до конца и лежала, наблюдая, как раздеваюсь я. Мы вернулись к приятным пылким поцелуям. Мои руки тем временем исследовали ее тело. Не знаю, о чем думала в тот момент Рут Энн, но я чувствовал себя так, словно мне шестнадцать лет, а она — моя первая девушка. Она была невинна, но в те мгновения и я был девственником, который занимался любовью впервые. Мы продолжали ласкать друг друга до тех пор, пока не испытали величайшее в жизни наслаждение.
Никакой грязи и насилия — все было просто, непорочно и прекрасно. Мне было тридцать два. Я был женат, у меня было полно подружек, и я со счета сбился — так много раз спал с девушками. Но эти полчаса, пока я занимался любовью с юной девушкой, сделали окружающий мир, который я ненавидел с раннего детства, немного приятней. Кто-то мог подумать, что мне должно быть стыдно, но мне не было стыдно ни тогда, ни сейчас. Ну уж нет! В шестидесятых вы прислали ко мне всех этих детей, которые вместе со мной прошли через ад, но Рут Энн — единственная, кого я забрал у вас.
Пока мы были в Мендосино, родители Рут Энн заявили в полицию, что их дочь сбежала. Полиция нашла нас и забрала девочку. В попытке убедить ее родителей в том, что их дочь никуда сама не сбегала, я пошел в камеру за сопротивление при аресте. Дин с женой приехали забрать дочь, а я оказался в списке тех, кому лучше «у них больше не показываться». Но если парень чего-то по-настоящему захочет, его ничто не остановит. Когда на горизонте замаячил переезд в Лос-Анджелес, я подумал, что готов сунуть голову в пасть льву, лишь бы попытаться украсть юное создание. Вдобавок мне хотелось продемонстрировать Дину, чем обернулось его пианино.
В Сан-Хосе нас не ждал теплый прием. Зато вскоре его преподобие разглядел автобус, полный молодняка, которого можно было приобщить к Священному Писанию. При виде такого обилия паствы Дина просто понесло. Пэт, Мэри, Лин и Сьюзан хорошо ориентировались в Библии, так что слушатели достались Дину подготовленные. Но у девушек было свое понимание библейских идей, и в итоге голова Дина пошла кругом. Они возражали всему, что бы он ни сказал, и бедняга не мог позволить себе сделать малейшую ошибку, цитируя Писание. В противном случае одна из девушек сразу бы уличила его в этом. Но Дин наслаждался таким соперничеством. Пока он пытался обратить в истинную веру народ из автобуса, я шепотом сообщил о наших планах Рут Энн, воспользовавшись тем, что ее отец отвлекся от своих близких.
Больше всего я хотел бы ей сказать: собирай вещи и поехали с нами. Именно этого ей хотелось самой. Но у нее уже был испытательный срок за побег из дома. Забрать ее с собой значило навлечь на себя неприятности с полицией. Поэтому я сказал девочке, что мы едем в Южную Калифорнию и не сможем видеться с ней какое-то время. Она расплакалась и сказала, что хочет уехать с нами прямо сейчас. Я объяснил ей, что, пока она не станет старше или у нее дома что-нибудь не изменится, она не может быть с нами, иначе меня и всех остальных ждут большие проблемы.
Лин тоже утешала Рут Энн: «Ты еще так молода, что все, сказанное родителями, для тебя закон, но если ты выйдешь замуж, родители уже не смогут говорить тебе, что делать. Ты сможешь принимать решения сама», — сказала она девочке.
Через несколько недель после нашего отъезда Рут Энн вышла замуж за какого-то водителя автобуса и стала самостоятельной. Вскоре после свадьбы она оставила мужа и нашла нас в Лос-Анджелесе.
Хотя мы уехали из Сан-Хосе и без дочки его преподобия, Дин Мурхаус вновь возник на нашем пути, причем тогда, когда его никто не ждал. Как он нас отыскал, ума не приложу, но, думаю, черный школьный автобус, набитый девочками, — это все-таки не иголка в стоге сена.
Мы остановились в притоне у одного моего приятеля. Я закинулся кислотой и получал свое удовольствие. Откуда ни возьмись, появляется Дин в сопровождении еще одного мужика, который нацеливает мне в лоб что-то больше похожее на настоящую пушку, чем на обычный пистолет. Приятель Дина держал меня на прицеле, пока побагровевший от ярости проповедник обзывал меня мерзким ублюдком, насилующим детей. Похоже, после нашего отъезда Рут Энн не смогла сдержать слез. На вопрос отца, отчего она плачет, дочка ответила: «Папочка, я люблю Чарли. Мы занимались любовью, и я хочу быть с ним». Дин не обратил внимания на это «мы занимались любовью» и пришел разделаться со мной, будто я избил девочку и изнасиловал ее.
В его угрозах сквозило все что угодно, только не религиозные мотивы. Дин хотел на ком-нибудь отыграться. Если бы я знал о его появлении, пожалуй, я бы где-нибудь спрятался. Во всяком случае, меньше всего я хотел спорить под дулом пистолета. Самым спокойным своим голосом я попросил одну из девушек принести Дину и его другу чего-нибудь безалкогольного, выслушивая, как он поносит меня на чем свет стоит. Он угрожал вызвать полицию, сделать мне кастрацию и превратить мою задницу в котлету. Наконец, он стал утихать. Дождавшись, когда его голос стал почти обычным, я сказал: «Слушай, Дин, это ведь только между нами. Почему бы тебе не сказать своему приятелю, чтоб он опустил пистолет, и нормально со мной поговорить, чтобы мы с тобой уладили дело?» Дин кивнул головой в знак согласия, после чего его приятель убрал пушку и ушел. Я дал проповеднику таблетку с кислотой, сказав, что это поможет ему успокоиться. Он помедлил, посмотрел на таблетку бессмысленным взглядом и проглотил ее, запив глотком кока-колы. Потом он взялся за старое и стал описывать, что со мной будет в аду. Когда кислота начала действовать, заговорил уже я. «Слушай, ваше преподобие. Ничего грязного я с твоей крошкой не сотворил. Я сделал лишь то, о чем ты думаешь каждый раз при взгляде на хорошенькую девушку. Ты у нас проповедник, тебе должно быть известно, что вожделение — это такой же грех, как и совокупление. Эй, я сделал всего-навсего то, чего хотелось бы тебе. И ты не можешь обвинять в этом меня или девочку. Если бы ты уделял побольше внимания своей семье и поступал так, как ты проповедуешь, девочка не стала бы искать способ сбежать из дома. Старик, разве ты не видишь, что со всеми твоими религиозными убеждениями ты не даешь своей дочери возможности жить собственной жизнью. В наше время дети быстро взрослеют. Им нужна свобода действия. Свобода, не ограниченная родителями, запертыми во вчерашнем дне…»
К этому моменту кислота отправила Дина в доселе невиданный мир. Я не знал, как он отреагирует, но почувствовал, что спасся от насилия. Не желая испытывать удачу, я предложил ему сесть в машину приятеля и отправиться домой. Он ушел без всяких споров. И хотя недели спустя он нашел меня вновь, на этот раз не потому, что хотел отомстить за дочь: он искал кислоты, чтобы снова перенестись в мир, против которого он всю жизнь проповедовал.
За несколько недель до того, как мы решили отправиться на юг, во Фриско, мне повстречалась одна дамочка. Больная триппером тетка, в свои сорок пять лет она экспериментировала со всем подряд. На момент нашей встречи она всерьез увлеклась поклонением дьяволу и прочими сатанинскими штуками. Я не особо бывал там, куда она меня приглашала, но мы с ней частенько обсуждали плюсы и минусы различных верований. В результате она пригласила меня к себе на Топанга-Каньон, случись я там. И вот я был в Лос-Анджелесе, ожидая каких-нибудь подвижек с записью музыки. Нам нужно было где-нибудь оставить автобус на время, так что мы отправились искать дом этой женщины. Проехав бульвар Топанга-Каньон, мы оказались у двухэтажного дома с необычной винтовой лестницей, который одна из девушек тут же окрестила «Спиральной лестницей».
Я не слишком знаком с историей этого места, знаю только, что задолго до нашего появления здесь назначали встречи, развлекались, хипповали и иногда скрывались. Множество разных людей пользовались уединенным расположением дома в своих целях, и странные, как сама владелица дома, под кайфом и с прибабахом люди были здесь частыми гостями.
Когда мы только приехали сюда, мы были просто невинными детьми по сравнению с некоторыми из тех, кого нам пришлось здесь увидеть. Оглядываясь в прошлое, думаю, будет честным сказать, что наша философия — сплошные вечеринки, любовь и секс, мирная дружба для всех кругом — начала превращаться в сумасшествие, которое в конечном итоге охватило нас в этом доме.
Это был своего рода «перевалочный пункт». Жители коммун в горах, занимавшиеся тем, что не разрешалось в городах, приходили в этот дом, чтобы сменить свой наряд на какую-нибудь более подходящую для города одежду. Они не только переодевались — они становились другими людьми, направляясь в города по делам, на вербовку новых последователей или для того, чтобы снова пережить то, от чего они отказались. По разнообразию лиц, верований, занятий и набора наркотиков это место оставляло далеко позади любую вечеринку в Хэйт-Эшбери.
Был и другой поток — из города. Сюда приходили люди, такие правильные днем, люди с прекрасными лицами или обаятельные личности, люди, приносившие огромную пользу обществу. Они появлялись здесь под покровом ночи, приходя в «Спиральную лестницу», чтобы предаться всему тому, что они обличали днем. Среди них были уважаемые в стране знаменитости, выдающийся спортсмен или даже два, влиятельные и обеспеченные люди и иногда те, кто носил сутану и проповедовал слово Божье. Это был странный дом, но здесь можно было многому научиться; как раз в подобном месте и можно было ожидать зарождение умственного расстройства и массовых беспорядков.
Обычно я хорошо чувствую энергетику. Мои знакомства, решения, песни, которые я пишу, и музыка, которую играю, — все это отражает то, что я чувствую вокруг. И хотя меня радушно встретили дружеские объятия, хорошая музыка и пылкие поцелуи, меня охватило дурное предчувствие по поводу этого места и пребывания здесь. Несмотря на это, я остался. Потом я буду часто уезжать отсюда, но всегда возвращаться.
Каждый раз, возвращаясь сюда, я становился свидетелем разнообразных ритуалов. Меня не тянуло приносить в жертву животных или пить их кровь, чтобы получить больше удовольствия от секса. Не нравилось мне и заковывать людей в цепи, а потом хлестать их так, как когда-то лупили меня. Но все же наркотики и наблюдение за тем, как тот или иной вождь или гуру крутит и вертит своими последователями, привели к тому, что какие-то их слова запали мне в подсознание. Многие вожди сохраняют свою власть над людьми, насаждая страх. Нас с девушками держали вместе любовь и возможность жить так, как мы хотим. Мне хотелось, чтобы дальше все так и продолжалось. Однако услышанное и увиденное в «Спиральной лестнице», вероятно, потом сказалось на мне.
Людям, живущим в рамках установленной обществом морали, происходящее в этом доме показалось бы сценой из фильма ужасов. Их взору предстала бы многолюдная тусовка в наркоманском притоне: играет, часто просто ревет музыка, иногда мелодичная и чувственная; мигает светомузыка, иногда свет не горит вообще; парни и девушки — повсюду, сидят на диванах, стульях и подушках, на полу и на кроватях; косяки с марихуаной ходят по кругу; столы заставлены длинными рядами бутылок с кока-колой; народ закидывается таблетками и капсулами всевозможных цветов, каждая дает свой кайф; обросшие и бородатые парни в поношенной одежде с нарочито длинными золотыми и сплетенными из бисера цепочками; почти раздетые девочки, явно обдолбанные, готовые хоть сейчас заняться сексом… Если в этот момент камера отъедет, то окажется, что она бегло показала лишь внешнюю сторону вечеринок на Топанга-Каньон. Стоит ли говорить, что, появившись здесь с десятком молодых, симпатичных девушек, жаждавших экспериментировать и играть музыку, Чарльз Мэнсон тут же стал всеобщим любимцем.
Мы с девушками вошли в дом одной толпой, и все вместе так и пробирались через переполненные комнаты, останавливаясь то тут то там, чтобы что-нибудь послушать или представиться тем, кто хотел нашей дружбы. Кто-то проявлял желание подружиться, другие — нет, все зависело от состояния, в каком оставил их наркотик. Встретилась и пара знакомых. Они быстро подошли ко мне, главным образом для того, чтобы представиться кому-то из девочек, все время державшихся от меня поблизости. После того как мы совершили экскурсию по всему дому, чтобы понять, что там происходит, кое-кто из девчонок, увидев мой одобрительный кивок, начал пробовать наркотики, склоняясь в основном к ЛСД.
Еще раньше хозяйка дома дала мне маленький пузырек с таблетками. «Добро пожаловать, Чарли. Здесь особое угощение для тебя и твоих подруг», — сказала она. Вместе с четырьмя своими девушками, все еще не отходившими от меня, я нашел свободное местечко на полу, где мы все могли разместиться. Мы сели в круг, словно совершая какую-то церемонию, и скрестили ноги на манер индейцев. Я протянул каждой из девушек по таблетке с ЛСД, и, как индейцы, передающие друг другу трубку мира, мы запили таблетки кока-колой из одной бутылки. Наркотик оказался мощным. Не прошло и нескольких минут, как все мы улетели — каждый в свой мир.
В зависимости от качества и количества дозы, кислота не всегда оборачивается приятным трипом, но в любом случае она вызывает галлюцинации, далеко выходящие за пределы повседневного мышления, и ярчайшие образы, создаваемые воображением. Кроме того, кислота может проникнуть в подсознание и вызвать глубоко запрятанные мысли, давно позабытые мечты, реальные или воображаемые события из прошлого.
За наглядным примером вернусь к тем дням, когда я жил в исправительном доме Гибо. Ночь. За окном воет буря. День или два назад меня навещала мать. Мне ужасно одиноко. Это был один из моментов в моей жизни, когда я чувствовал одиночество острее всего. Лежу в постели. Мое горе и жалость к себе так велики, что я не могу удержаться от слез. Чтобы не разбудить других мальчиков, я встаю и иду к окну, которое находится недалеко от ближайшей кровати. Я стоял у окна и смотрел в темную, дождливую ночь. Я плакал и хотел для себя другой жизни. Чем больше я думал и жалел себя, тем сильнее лились из моих глаз слезы. В конце концов я упал на колени и обратился к Богу, испытывая сильнейшие для двенадцатилетнего мальчика эмоции. Наверное, моя молитва могла показаться эгоистичной, поскольку я просил лишь для себя. Но мне были не нужны ни богатство, ни какие-то вещи, которых обычно может пожелать ребенок. Я просил лишь о том, чтобы кто-нибудь сильно любил меня, чтобы я был ему нужен.
Закончив молиться, я продолжал стоять у окна и смотреть, как дождь хлещет в стекло. Я раздумывал, на самом ли деле где-то там наверху есть Бог и, если так, слышит ли он меня. За окном гремел гром, и вспышка молнии озарила небо. Я прижался лицом к оконному стеклу. Как раз в этот момент сверкнула очередная молния — и за окном я увидел Иисуса. Он не сказал мне ни слова, просто слегка улыбнулся и ободряюще кивнул головой. Я вернулся в кровать с ощущением какой-то тайны. Мои слезы высохли. Утром я уже не знал, приснилось мне это видение или я действительно стоял ночью у окна. Возможно, все дело было лишь в сильном воображении мальчика, мечтавшего о том, чтобы все было по-другому. Чтобы не выглядеть в глазах других людей психом или не вызвать насмешек, я мало кому рассказывал о той ночи. Долгое время я думал, что тогда со мной случилось что-то очень хорошее. Но шли недели, месяцы и годы, а в моей жизни так ничего и не менялось, и никто меня не любил. Я перестал вспоминать ту ночь.
В «Спиральной лестнице» это воспоминание вернулось ко мне. У меня был немалый опыт по части кислоты, и мне было знакомо ценное состояние, ею вызываемое: разум словно пробуждается и видит мир, начинающийся там, где заканчивается реальность. Раньше я уже чувствовал вибрации космической энергии и наслаждался созданными психикой образами, но этот трип позволил мне ощутить самое глубокое проникновение в суть вещей, пережить сверхчувственное восприятие, столкновения с демонами, погружение в божественное и общение с многочисленными богами, о которых я только знал.
Я снова был мальчиком и стоял у того окна. Я уже поднялся с колен. Рядом со мной был какой-то мужчина в длинном белом одеянии. Он не был похож на Иисуса, как в моем детском видении, но чувствовалось, что это кто-то святой. Мы висели в воздухе. Рука мужчины лежала у меня на плече. Он хранил молчание, но я услышал усиленное раскатами эха послание, словно идущее с небес: «Вот, Чарли, те, кто тебя любят, и ты нужен им». Слова раздавались у меня в ушах, проникая в каждую пору моей кожи, наполняя тело пониманием того, что уловил разум. Все еще находясь в воздухе, я обвел взглядом море лиц, выражавших любовь и доверие. Они смотрели на меня. Слова растаяли, и человек в белом одеянии поплыл прочь. Когда он исчез, из мальчика я превратился в мужчину, облаченного в белые одежды.
Видение оставило меня. Я мельком взглянул на свою одежду и понял, что это не белое облачение. Я стал искать море лиц, но обнаружил лишь четырех девушек с остекленевшими глазами. Они унеслись в свои трипы. Мы по-прежнему сидели, как индейцы, в комнате, где все остальные тоже были под кайфом.
До меня дошло, что увиденное мною — результат действия кислоты. Но в то же время, оглядывая комнату, я читал лица людей, как открытую книгу. Я мог проникнуть в их сознание или тело, если бы захотел. Вот напротив нас сидел какой-то великан, только что не Будда. Он не отрывал от нас взгляда с тех пор, как мы уселись на полу. Он пялился с презрением и злостью. Понятия не имею, с чего бы вдруг. Его пристальный взгляд бесил меня. Как только я отметил это раздражение, какая-то пошатывающаяся парочка, направляясь в другую комнату, опрокинула тяжелую напольную лампу, поранив тому человеку голову. Я улыбнулся и отвел от него взгляд, чувствуя себя так, словно это я нанес ему удар.
В дверном проеме я увидел Сэди. Она танцевала, голая по пояс. Двигаясь в дверном проеме, она привлекала к себе внимание людей, находившихся в комнатах по обе стороны двери, в одной играла музыка, в другой сидели мы. Лучше и придумать нельзя, чтобы тебя заметили. Когда я только посмотрел на нее, она стояла ко мне спиной, но когда я позвал ее, она обернулась, перестала танцевать и вопросительно посмотрела на меня. Я улыбнулся и кивнул, показывая, что все одобряю. Она возобновила свой танец, стремясь выглядеть самой соблазнительной девушкой на свете.
Мы с девушками находились в каком-то своем мире, общаясь друг с другом без слов. Мне захотелось пить. Без единого слова Лин встала, сходила на кухню и принесла оттуда стакан воды. Я напился. Мэри начала было вставать, чтобы отнести стакан обратно. Все молча. Я подумал: «Мэри, ты носишь моего ребенка, так что расслабься, пусть Пэт отнесет стакан». Мэри расслабилась и осталась сидеть на полу. Пэт взяла стакан и отнесла его на кухню. Я наклонился вперед и положил руку на живот Мэри. Она забеременела от меня несколько месяцев назад, когда мы ездили в Северную Калифорнию. Под моей рукой ее кожа стала прозрачной, и сквозь ее плоть я видел пятимесячного эмбриона, в котором явно угадывался мальчик.
Переживания и какие-то открытия, казавшиеся достижимыми благодаря кислоте, сделали ЛСД и прочие психические стимуляторы существенной частью нашей жизни. Под кайфом некоторые вещи становились такими ясными и реальными, что я не мог не верить в них и после того, как действие наркотика прекращалось.
Благодаря изобилию и разнообразию наркотиков в «Спиральной лестнице», время никогда не имело значения. Конечно, если ты был одним из тех, строивших из себя «правильных днем», то тебе приходилось спешить домой, чтобы вновь стать примерным гражданином. Но время теряло значение для нас, тех, кто не притворялся и без всяких перерывов жил так, как нам нравилось. Если ты хотел продлить удовольствие, а приход уже заканчивался, то ты залезал в ближайшую емкость и доставал оттуда все, что было нужно для продолжения кайфа.
Та первая вечеринка стала одним из крайне редких случаев, когда я позволил себе так переутомиться, что потерял ощущение происходящего и даже был не в состоянии понять, день сейчас или ночь. В какой-то момент — это могла быть еще та ночь или уже следующая — я обнаружил, что сижу один в автобусе. От меня воняло потом, поэтому я налил в кастрюлю воды и устроил себе ванну, а потом вытерся большим пляжным полотенцем. Умытый, с наброшенным на плечи белым полотенцем, я причесывался, когда в автобус вошла босая Сэди. Она заколебалась, посмотрела на меня и на полотенце, прикрывавшее большую часть моего тела. У нее были грязные ноги, в кастрюле оставалась вода. «Иди сюда, давай я вымою тебе ноги», — сказал я Сэди. Так я и сделал. Позади нее стоял парень, тоже по пояс голый и без обуви. Уверен, Сэди притащила его сюда, чтобы переспать с ним. После того как я вымыл Сэди ноги, она повернулась и помыла ноги своему приятелю. Потом она рассказывала, что происходящее стало для нее своего рода религиозным переживанием. «На Чарли были белые одежды, и любовь к нему переполняла меня. Я думала, это был Иисус», — твердила она. И все в это поверили. Если и говорили, что это чушь собачья, то только в шутку. Если какое-то белое широкое полотенце, чьи-то грязнущие ноги и пара слов какой-то обдолбанной психованной девки могут заставить группу людей поверить, что парень в полотенце — кто-то вроде Бога, то могу сказать, что в мире найдется немало людей, еще более сдвинутых, чем я, с точки зрения большинства.
Если Сэди и ее приятель искали уединения, то я не собирался им мешать. Я вышел из автобуса и направился обратно в дом. Но я сделал лишь несколько шагов, как навстречу мне из дома вышли несколько девушек. С ними были и новые знакомые. Меня быстренько развернули, и мы пошли к автобусу. Двенадцать девушек и пятеро парней — нас было неравное число, зато нас не обременяла ни совесть, ни комплексы, кроме того, мы были накачаны наркотиками, нам было наплевать на запреты и страшно любопытно испытать многообещающий и волнующий опыт предстоящего секса. У нас с ним не было никаких проблем.
Безудержное совокупление, полный отрыв, наполнившие ночь, — не я все это начал и уж тем более не давал установки на это. Не стану отрицать, кое-кому из девушек я помог избавиться от комплексов, которые помешали бы им участвовать в чем-то подобном, но не я организовал эту оргию. На самом деле лично для меня происходящее стало чем-то вроде красного сигнала светофора: «Эй, стоп! Ситуация начинает выходить из-под контроля». Сохраняя остатки самоконтроля, вскоре я обнаружил, что стою посредине дороги и смотрю вслед удаляющемуся от меня автобусу. Мне следовало вести себя с большей осторожностью, по крайней мере, когда мы находились на чужой территории.
Ревность — адская штука, и я не собираюсь каяться в том, что ревновал хотя бы к одному из этих ребят. Сами по себе они могли пойти на все четыре стороны в любой момент. Но мы держались вместе и потому не могли заехать в какой-то притон и позволить, чтобы нас использовали. И хотя в оргии участвовало всего лишь четверо чужаков, я понял, что дальше их станет еще больше, если как-то не завинтить гайки. Очень скоро девочки могли стать жертвами чего-то посильнее сексуального желания. Если незнакомцы так легко сошлись с девочками для секса, то с не меньшей легкостью они могли втянуть кого-то из них в дерьмо похуже — с цепями, хлыстами, питьем крови, жертвоприношением животных и даже людей. В «Спиральной лестнице» нашли приют ярые поклонники сатаны и прочих темных сил. Я подобрал своих девочек на улице, потому что они что-то искали. И меньше всего я хотел, чтобы кто-ни-будь из этих мнимых жрецов, жриц и гуру использовал в своих целях этих детей или меня. Вот почему, когда в нашей жизни стали происходить перемены, я взял ответственность на себя. Я не пытался играть в вождя — я просто чувствовал ответственность. Я хотел, чтобы дети любили и оставались свободными, чтобы идти дальше. В то же время я стремился к тому, чтобы моя жизнь оставалась такой, какой она была на протяжении последних месяцев. В тот момент никакая сила не убедила бы меня в том, что все пойдет хуже некуда и обернется кровью.
Думаю, всем уже понятно, что я не робкого десятка. Я и впрямь довольно решительный, но иногда за смелостью и агрессивным напором скрываются лишь страх, слабость и сомнения. И хотя мне не хочется это признавать, все же факт, что я отсидел в тюрьме семь лет и ни на шаг не продвинулся к осуществлению моей мечты добиться успеха в мире музыки, говорил о том, что я не настолько был уверен в себе, как показывал. Я верил в свой талант и способности, но, зная, как трудно сделать первый шаг, я жил в страхе, что эта поспешная запись захлопнет перед моим носом дверь еще до того, как я успею что-либо толком начать. К тому же в прошлом я не раз попадал впросак и испытывал разочарование из-за того, что слишком полагался на слово какого-нибудь заключенного. И хотя в тюрьме мы были неплохими друзьями с парнем, пообещавшим вывести меня на студию Universal, я отчасти опасался, что он просто трепал языком, сказав, что может познакомить меня с человеком, который мог устроить мне студийную запись. Я не исключал, что этот друг моего друга мог оказаться всего-навсего каким-нибудь секретарем или курьером, которого выдали за воображаемого босса.
И все-таки я приехал в Лос-Анджелес, веря в тот телефонный звонок. Выяснилось, что нужный мне человек занимал достаточно высокую должность в Universal, чтобы иметь своего собственного секретаря и нескольких курьеров. Первый раз мы встретились с ним не для записи, а чтобы познакомиться. Меня впечатлила его должность в студии, в свою очередь он пришел в такой восторг от моей музыки, что устроил мне полноценную запись. Она должна была состояться через два дня. Между тем он захотел узнать обо мне буквально все, как я живу и чем увлекаюсь. Он был поражен, услышав, что я живу в автобусе с двенадцатью девушками. Ему сразу же захотелось узнать, чем же я их держу. «Да ничем, — заверил я собеседника, — мы просто случайно сошлись, и каждый из нас индивидуальность. Девушки делают все, что захотят, равно как и я. Просто им нравится присматривать за мной, и за всю их доброту я плачу им тем же. Если вам интересно встретиться с ними и увидеть собственными глазами, как мы живем, милости просим к нам».
Парень из Universal заинтересовался. Но я не собирался показывать ему, что происходит в «Спиральной лестнице». Мы договорились, что я подъеду к студии и заберу его. Очень хотелось, чтобы все прошло гладко, поэтому я отложил встречу на следующий день, чтобы придать нашему жилищу более впечатляющий вид. Но потом я все-таки подумал: «Черт возьми, я такой, какой я есть, и я живу, как хочу». Когда на следующий день я подъехал к студии, автобус, хотя он был отмыт и отчищен, выглядел довольно убого. Я обратил пристальное внимание на реакцию парня, когда его взору предстал наш дом на колесах, и когда он с приятным удивлением улыбнулся, я порадовался, что оставил все как есть. Но внутри его улыбка сменилась настоящим изумлением. Команда девочек во главе с Лин не пожалела сил, чтобы надраить и украсить салон автобуса. Произвести впечатление на гостя было лишь началом их игры.
Девочки аккуратно разложили занимающие все свободное место спальные принадлежности и прочие вещи, развесили гобелены и зажгли благовония. Их усилиями наше жилище стало напоминать иллюстрацию к «Тысяча и одной ночи». Финальный штрих — восемь красоток (остальные куда-то ушли) разместились в удобных и соблазнительных позах. Начав знакомить их с нашим новым другом, я был удивлен их манерами и радушием. Как только мы уселись, одна из девушек вручила нам охлажденные напитки, а другая принесла закуски. Мне поднесли прикуренную сигарету. Одна девушка стала разминать мне шею и плечи, еще двое вытащили мою гитару и тщательно полировали ее, прежде чем положить обратно в чехол и убрать наверх. Девушки так меня обхаживали, что я начал опасаться, не переусердствовали ли они. Обрушившееся на нас внимание заставляло подумать, что мужчина — царь и бог, а женщина — его прислуга. И наш гость впечатлился несказанно. Он проводил с нами немало времени и к концу записи был убежден, что я сделал правильный выбор в жизни.
После записи наш новый покровитель думал, что мы сразу можем выбросить что-нибудь на рынок, но окончательное решение было не за ним. По мнению других боссов из Universal, нужно было еще поработать над музыкой и аранжировками, прежде чем записывать материал на продажу. Я не чувствовал разочарования, ведь моя первая запись оказалась многообещающей, и в Universal пригласили меня приезжать снова, когда я «напишу что-нибудь покруче». Кроме того, меня познакомили со многими шишками из студии. В результате наших бесед о моих религиозных убеждениях, философии жизни и представлениях о будущем мне предложили стать техническим консультантом одного религиозного фильма, о съемках которого студия подумывала.
Я общался со многими знаменитостями. Ради блага этих людей я не стану называть имена, которые не всплыли в газетах, но мне и вправду интересно, почему о моих контактах с некоторыми представителями голливудской элиты не говорилось в прессе. Мне кажется, что здесь мы имеем дело со старым, как мир, дерьмом — «двойным стандартом». Как бы они ни замарались, некоторые люди могут все уладить и явиться в белом цвете, тогда как тех, у кого нет возможности подмазать кого надо, обольют грязью, даже если они окажутся всего лишь жертвой обстоятельств. Я мог бы такого порассказать о людях из Голливуда, что на этом фоне мои сексуальные забавы показались бы самой чистотой и невинностью.
Какое-то время я регулярно бывал на студии. Естественно, по возможности я брал с собой кого-нибудь из девочек. Очень скоро Чарли, его образ жизни и его девушки попали в список «давайте познакомимся» ко многим идолам из мира кино, известным своей «не совсем правильной» репутацией. Нас приглашали на закрытые вечеринки в Беверли-Хиллз, Малибу и другие престижные местечки. В киношной тусовке было много таких, кто ширялся героином, курил опиум, нюхал и курил кокаин. Насколько мы с девочками увлекались галлюциногенами и марихуаной, настолько мы отказывались от тяжелых, вызывающих привыкание наркотиков. Хотя мы давным-давно раскрепостились в сексе, цепи, хлысты, пытки и прочие из ряда вон вещи были не нашей стихией. И пока мы не попали в мир кино, мы были далеки от подобных шоу.
Фильм, к которому меня привлекли в качестве консультанта, был посвящен второму пришествию Христа. Я поговорил на эту тему с парочкой сценаристов. Я поделился с ними своим пониманием Библии, сказал, куда, на мой взгляд, катится мир, рассказал о своей вере в реинкарнацию и выложил свои мысли о том, что могло бы породить в мире гармонию. Сценаристы сделали множество записей, после чего погрузились в написание сценария на основе этих материалов. Мы могли встречаться раз или два в неделю, а потом не видеться несколько недель подряд.
С таким «гибким графиком» автобус и все, кто хотел в нем странствовать, ехал куда-то без определенного маршрута. Но, похоже, мы всегда возвращались в «Спиральную лестницу».
Плохие предчувствия насчет этого места никогда не оставляли меня, но судьба подбросила мне возможность обсуждать различные философские течения и верования с теми, кто приходил в этот дом, и эта возможность держала меня. Кроме того, это место стало для меня чем-то вроде испытательной станции. Все эти предводители коммун и оккультных групп, а также богатенькие ублюдки из города положили глаз на моих девочек. Их попытки увести моих людей позволяли мне проверить на прочность любовь и верность. Увидев, что ни одна девушка не переметнулась на сторону, я начал осознавать крепость наших уз. Другие тоже это замечали, и когда мы откуда-нибудь уезжали, нас часто оказывалось больше, чем по прибытии.
Первой была Диана Лейк, которую мы потом прозвали Снейк. Она жила с родителями где-то на холмах, в одной коммуне под названием «Свиноферма». Она не сбегала от жестоких или строгих родителей, или тех, кто мучил своего ребенка запретами. Дело было и не в сексе: живя в такой коммуне, как «Свиноферма», девочка навидалась всякого. Родители разрешили ей съездить с нами в пустыню. Поездив какое-то время в нашем автобусе, Диана не захотела возвращаться к прежней жизни.
Красавчику Бобби Босолею был двадцать один год, но, прожигатель жизни, он был давно не ребенок. Он жил сам по себе уже несколько лет. Отличный музыкант, он работал в кинематографе и всегда ухитрялся иметь отношения больше, чем с одной девушкой одновременно. У нас с ним было много общего. Хотя Бобби не сразу стал разъезжать с нами, позднее он стал очень важным членом нашего круга. Через Бобби к нам присоединились Кэти (Джипси) Шер, Лесли ван Гутен, Гэри Хинмэн, Китти Лютзингер и еще несколько человек.
Увидев Бобби впервые в «Спиральной лестнице», я подумал, что в нем слишком много тщеславия и заносчивости, чтобы он мне понравился, но, услышав, как он играет на гитаре и поет, я стал уважать его за талант. Мы прекрасно могли играть и импровизировать на пару, предугадывая ходы друг друга. На студии мне было сказано, что моя музыка нуждается в дополнительном сопровождении, так что хотя бы для того, чтобы вместе поиграть, я взял у Бобби адрес. С одной из своих подружек он жил вместе с Гэри Хинмэном, с которым, благодаря Бобби, я и познакомился.
Вдосталь наездившись, мы наконец оторвались от «Спиральной лестницы» и подыскали себе местечко. Нам это было так необходимо! Двадцать человек в одном автобусе — это целое приключение, и, хотя нам было вполне комфортно, даже цыганам нужна какая-то стоянка. Конечно, можно жить без горячей и холодной воды в кране, без электричества, без толчка, где можно пердеть в гордом одиночестве, и прочих удобств, доступных дома, но, черт возьми, как славно иметь все это хотя бы время от времени. Наше жилище находилось неподалеку от «Спиральной лестницы». Это была, скорее, крупногабаритная хижина, чем полноценный дом, но, поскольку чаще всего мы спали только на матрацах, места здесь хватило для всех нас.
Время от времени мы пускали к себе тех, кому не хватало места в «Спиральной лестнице», или друзей, но, в отличие от «Лестницы», двери нашего дома не были открыты для всех и каждого. Если кто-то стучался к нам в дверь и этот человек нам нравился — все отлично, но в противном случае он не получал приглашения остаться.
Однажды вечером мы, как обычно, сидели на полу в передней комнате, разговаривали и играли на гитаре. Тепло и свет нам давал пылающий огонь в камине. Приятное тепло камина заставило девушек, этих красивых маленьких нимф, раздеться или оставить на себе минимум одежды. В дверь постучали, гостя пошла встречать Бренда (Нэнси Питмэн, присоединившаяся к нашей компании совсем недавно). На пороге стоял юнец лет семнадцати-восемнадцати, искавший парня, который сдавал это жилье. При виде голых грудей Бренды он начал что-то бормотать и лишь спустя какое-то время заговорил связно. Она пригласила его в дом. Увидев остальных девушек, мальчуган совсем лишился самообладания и дара речи. Было занятно наблюдать, как он пытается скрыть, что пожирает глазами все эти задницы и сиськи. «Э-э… я-я… искал Джея. Э-э… он раньше жил здесь», — наконец сумел сказать паренек. Чтобы помочь ему расслабиться, я спросил, как его зовут, а потом назвал ему всех, кто был в комнате.
Его звали Пол Уоткинс, но мы обращались к нему не иначе, как Малыш Пол. Он скитался уже несколько лет и, по его словам, побывал в нескольких коммунах. Судя по тому, что юноша не мог оторвать глаз от обнаженных тел, я подумал, вряд ли ему доводилось видеть голую женскую плоть. Со своим интересом к девочкам и заигрыванием он был таким естественным. Мне нравилось наблюдать, как он строит из себя крутого парня, так что я спросил, не хочет ли он присесть и составить нам компанию. Пол хотел, и после моего легкого кивка Бренда и Снейк подвинулись, чтобы посадить его между собой. Они дали ему косяк, и уже скоро мальчишка обкурился не меньше нашего. Мне кажется, он попал в какой-то дивный мир, о котором даже не мечтал. Трава давала о себе знать, мелодия и тексты хороших песен пробудили в нас чувственность, и вскоре Пол обнаружил, как его ласкают и раздевают две девушки. Он остался у нас на ночь и ушел на следующее утро, но через пару месяцев вернулся. Сначала он был частью нашего круга, а потом стал иудой.
Мой контакт с Universal, в конечном счете, прервался, так и не принеся никакого результата. Моя вторая запись не состоялась, да и фильм о втором пришествии не сдвинулся с мертвой точки.
Авторы сценария и потенциальный продюсер загорелись идеей, чтобы во втором пришествии Христос был черным. Я не мог на это купиться — с работой на студию случилось то же, что и с задуманным фильмом: я бросил заниматься этим дерьмом.
Пару раз, работая со сценаристами из Universal, я видел себя талантливым парнем, способным выдать достаточно материала для съемок первоклассного фильма, который оказался бы настолько удачным, что принес мне какое-никакое признание и достаточно денег, чтобы не приходилось постоянно надрываться. Когда наши разногласия привели к разрыву отношений, я почувствовал разочарование. «Пусть убираются ко всем чертям, кому они вообще нужны? В любом случае вся эта муть с материалами меня больше не интересует», — пытался я успокоить себя. В общем, мы снялись с места и какое-то время колесили по дорогам.
Еще с 1955 года, когда я впервые проехал на украденном «меркьюри» 1951 года по шоссе 66 мимо пустыни Мохаве, обширное малонаселенное пространство стало волновать меня. В последних наших поездках я чувствовал непреодолимое желание повидать пустыню больше, чем это было возможно с главных дорог, но пока что довольствовался обычным видом, который открывается с самых распространенных маршрутов. Весной 1968 года я начал ездить в те районы пустыни, куда редко забираются туристы, в городишки вроде Шошона, Текопы, Панаминт-Спрингса и других, таких маленьких, что их даже не наносят на карты. Чем меньше был город, тем приятнее и ближе к земле оказывались его жители. Повинуясь моему желанию, мы могли настолько отклониться от проторенных путей, что забредали туда, где бывали лишь землевладельцы, старатели или отшельники, искавшие уединения и стремившиеся уйти от законов и установленных порядков. Я был далек от затворничества, ибо какая-то часть моей натуры требовала, чтобы рядом со мной кто-то был, но вот сбежать из-под власти закона и порядка мне действительно хотелось. Я считал пустыню подходящим местом, чтобы пустить там корни. Если бы большинство тех, кто жил со мной в автобусе, ценили пустыню так же, как я, мы перебрались бы туда намного раньше, чем это случилось на самом деле. Но тогда молодежи в основном казалось, что в пустыне будет слишком одиноко, и они окажутся лишены некоторых источников удовольствия. Поэтому, вместо того чтобы осесть где-нибудь сразу, мы продолжали странствовать, называя автобус своим домом. Временами, чтобы отдохнуть от постоянной дороги, мы останавливались на неделю-две у кого-нибудь из друзей. Порой мы просто въезжали в пустующий дом, не спрашивая на то разрешения хозяев. Удивительно, но иногда наши стоянки продолжались несколько недель, прежде чем хозяин дома или полиция велели нам уносить ноги.
Первого апреля 1965 года Мэри родила нашего сына Валентина Майкла Мэнсона. Больничной койкой ей служил матрас, брошенный на пол в какой-то лачуге в Топанга-Каньон, где мы остановились. Я принял роды, обрезал пуповину и завязал пупок. Девочки, числом уже пятнадцать, были медсестрами. Я был горд тем, что Винни-Пух, как мы прозвали младенца, был моим потомством. К нему тянуло всех, и он стал средоточием радости в нашей группе. Мы посчитали, что ребенка можно воспитать и вне обычной семьи, где есть мама и папа. Мы все несли за него ответственность. Ребенок мог бы вырасти без всех этих заскоков, которые дети обычно перенимают у родителей, что позволило бы ему избежать влияния ограниченных, односторонних взглядов. Он возмужал бы, окруженный любовью и пониманием. Его голова не была бы забита бесконечными сомнениями, а характер не испортился бы под воздействием комплексов, сформировавшихся из-за эгоистичных, властных родителей. Он узнал бы подлинную любовь и свободу мышления, которой лишены большинство людей. Мы тоже стали бы учиться у нашего ребенка, не знакомого с ненавистью, ревностью, наживой и эгоизмом.
Появление новорожденного никак не сказалось на нашем образе жизни. Если что-то и изменилось, так это была возможность вести себя совершенно по-другому в отличие от обычных родителей, проявляя качества, противоположные их недостаткам. Эту возможность предоставил всем нам Винни-Пух. Окружавшие меня ребята на собственном опыте почувствовали, как родители и общество подавляют, используют и отвергают их. Им было известно, что в целом родители и общество иногда значат что-то хорошее, но они слишком озабочены своей жизнью, чтобы правильно сориентировать детей. Винни-Пуху и другим нашим детям повезет больше. Всех нас охватывало чувство, что мы помогаем родиться личности, которая будет создавать более совершенный мир.
Винни-Пух ехал туда, куда его вез черный автобус. За ним присматривали пятнадцать — двадцать человек. Однажды он послужил причиной нашего ареста в округе Вентура. Мы остановились в какой-то лесистой местности и разбили лагерь. К нам подошли люди шерифа и начали приставать. Они забрали меня и еще пару девушек за фальшивые удостоверения личности. Мэри попалась на том, что на людях кормила своего ребенка двадцати дней от роду. Проводя все время в разъездах или развлечениях, мы уже привыкли к повышенному вниманию полицейских, но обычно несколько улыбок девушек решали дело: копы просто просили нас вести себя поспокойней и ехать дальше. В тот раз девушки не улыбались, вдобавок прозвучало слово «свинья», так что, увидев голую грудь Мэри во рту у Винни-Пуха, один из полицейских указал нам на какой-то закон, запрещавший подобное. В итоге Мэри забрали с нами.
Наши ряды пополнялись так стремительно, что в автобусе стало невозможно жить нормально. Когда людям дискомфортно, они утрачивают расположение друг к другу, и мелкие неурядицы разрастаются до крупных споров, особенно в компании упрямых молодых девушек. Дело в том, что порой я хотел вернуть старые добрые деньки, когда нас было четверо — Мэри, Лин, Пэт и я. Но, размышляя о том, кому же придется уйти, я каждый раз находил причину, по которой этот человек должен остаться. Решить проблему могло бы место, где разместились бы все, расположенное подальше от проторенных дорог, чтобы городские жители и представители закона не мелькали все время перед нашими глазами. Пустыня по-прежнему манила меня. Мысль о жизни в пустыне стала казаться привлекательной для некоторых из тех, кто раньше отвергал ее на корню, но среди нас еще оставались те, кому эта идея была не по вкусу.
Ответ помогла найти Сандра Гуд. Сэнди одной из последних пришла к нам в группу. О ее жизни детишки из бедных семей могли только мечтать: симпатичная студентка колледжа, у которой в двадцать три года было все. В Сан-Франциско она принадлежала к определенному кругу. Обеспеченные разведенные родители давали ей все, что она желала, другими словами, все что угодно, только не искреннюю любовь и дружеское общение. В материальном плане она могла получить все — только захоти, но, несмотря на это, Сэнди искала свое место в жизни. Когда друзья пригласили ее в дом, где появился на свет Винни-Пух, она примчалась из Фриско ради одной волнующей ночи.
Я помню, в тот вечер мне показалось, что больше всего ее занимает собственная персона. Сэнди была одета в слаксы и блузку по последней моде, а ее серьги и украшения прекрасно гармонировали с макияжем. Какой-нибудь шикарный ресторан подошел бы этой красавице гораздо больше, чем пол в хижине, где мы устроились.
Ей было не очень уютно здесь. Я совсем не знал эту девушку и потому большую часть времени смотрел на нее, наблюдая за ее реакцией на происходящее. Остальные девушки были в джинсах, спортивных костюмах или в просторных блузах. Никакой косметики, а из украшений — одно или два кольца. Пока я играл на гитаре и пел, я смотрел, как гостья украдкой пытается снять сережки и избавиться от косметики. Рассмотрев, что у девушек на голове, она незаметно растрепала руками свои волосы, чтобы они лежали более естественно, как у остальных. «Может, она и занимается только собой, но ей не чуждо желание быть такой, как те, в чьей компании она находится», — подумал я про себя.
За игрой на гитаре и курением травки время летит незаметно. Народ время от времени выходил из комнаты в туалет. Сэнди же не шевелилась, но спустя какое-то время я с удивлением заметил, что она ерзает, сдерживает дыхание и вообще делает все, чтобы не описаться. Наконец я отдал гитару Брюсу, дав ему возможность поиграть, а сам взял Сэнди за руку и отвел в туалет. «Сюда, милая, — сказал я ей, — я польщен, что тебе понравилась моя музыка, но все-таки не стоит сидеть и слушать ее до тех пор, пока не промочишь штаны». Она посмотрела на меня с таким облегчением и благодарностью, какие мне редко доводилось видеть. Когда Сэнди вышла из туалета, мы не стали возвращаться в комнату, а вышли прогуляться. Прогулка вылилась в разговоры, море секса и желание узнать друг друга. Сэнди бросила все свои старания, предписанные обществом, и стала одной из нас. Одной из сильнейших! И благодаря ее знакомствам мы нашли способ попасть на ранчо Спан, что в конце концов позволило нам там поселиться.
Спан, декорация ранчо, находится чуть выше Чэтсворта, Калифорния, в Сими-Хиллз. Хотя мы были всего лишь в получасе езды на машине от центра Голливуда, суматошный и беспокойный город был от нас далеко: от автострады до ранчо было еще пилить и пилить. Кроме двух главных строений и огромного свободного пространства, где киношные ковбои, преступники и индейцы разыгрывали драмы из жизни Старого Запада, на ранчо были декорации старинного города, типичного для вестернов. Вдоль деревянного тротуара стояли здания, которые должны были изображать салуны, кафе, гостиницы и тюрьмы времен Дикого Запада, когда все кругом скакали на лошадях и палили из пистолетов. За искусственным городом, чуть ниже, было разбросано несколько старых лачуг-притонов, где угонщики скота и настоящие злодеи напрасно старались укрыться от бравых парней шерифа или главного героя. Увидев это место впервые, я понял, насколько оно нам подходит, и подумал: «Вот оно, вот наше место!»
Владельцем ранчо был Джордж Спан. Ему шел девятый десяток, но жизни он не разлюбил и мог целыми днями травить байки про свои отношения с легендами старых вестернов: имена Уилла Роджерса, Тома Микса, Хопалонга Кэссиди (Уильям Бойд), Роя Роджерса и Джина Отри слетали с его языка с такой легкостью, что тебе ничего не оставалось, как поверить в реальность и крепость дружбы Джорджа с этими кинозвездами. Уверен, что в ту эпоху, о которой распространялся Джордж, его ранчо пользовалось огромным спросом в киноиндустрии, но время, как и сам Джордж, существенно изменилось. Теперь у него было пятьдесят — шестьдесят верховых лошадей, и он обеспечивал все необходимые условия желающим проехаться на лошади. Ранчо и ковбойский город-декорация служили лишь фоном для прогулок верхом и очень нуждались в ремонте. Ухаживали за лошадьми и поддерживали порядок в загонах и стойлах шестеро-семеро парней. Они так и говорили: мы работаем на ранчо Спан. Среди них были Шорти Ши, Хуан Флинн, Джон Шварц и Стив Гроган.
Ранчо Спан
Джордж практически ослеп и не покидал парадного крыльца, так что не всегда был в курсе того, что происходит за пределами его дома на ранчо. Но, несмотря на плохое зрение и малую подвижность, старика Джорджа было трудно одурачить. К тому же его нельзя было назвать дряхлым. Он все еще был весьма прозорливым торговцем лошадьми. Джордж знал и понимал людей лучше многих из тех, кто зарабатывает себе на хлеб, анализируя психику других.
Первый раз я ехал на ранчо Спан, преследуя две цели: во-первых, осмотреться, а во-вторых, найти приятеля Сэнди, который жил на ранчо и работал там механиком. Наш автобус нуждался в ремонте. Мне хотелось посмотреть, что может сделать с этим знакомый Сэнди. Он чинил автобус пару дней, и у меня было полно времени для того, чтобы побродить по ранчо и познакомиться с некоторыми его обитателями. Чем больше я осматривался, тем больше мне нравилось это место.
Несмотря на близость к автостраде, оно было достаточно уединенным, а с другой стороны, находилось не так далеко от города, и мы могли бы гонять туда-сюда, если мне нужно было в город по профессиональным делам, а кому-нибудь из молодежи просто захотелось бы увидеть вблизи огни большого города.
Больше всего для жилья нам подходил главный дом на ранчо, но не тот, в котором жил сам Джордж, а одна из декораций, стоявшая на некотором расстоянии от дома владельца ранчо. В то время там обитал хиппи по имени Каплан вместе со своей семьей и еще какими-то людьми. Судя по всему, Каплан очень хорошо устроился на ранчо и пользовался благосклонностью старика Джорджа. Поэтому нечего было даже думать о том, чтобы как-нибудь спровадить его и всех остальных с места, где мне так хотелось обосноваться самому. По крайней мере, на какое-то время.
Знакомый Сэнди наконец привел автобус в порядок, и я уехал с ранчо, не переговорив с Джорджем насчет нашего переезда сюда. Но я знал, что вернусь. Через несколько дней я стоял у Джорджа на крыльце и, призвав на помощь все свое красноречие, убеждал его, почему он должен пустить нас на ранчо. Я взял с собой пару девочек: им нужно было сыграть невинных милашек. Когда я въезжал во двор (не на автобусе, а на одолженной машине), Джордж сидел на крыльце. Я остановился у крыльца, наверх вели ступени четыре. «Мистер Спан, меня зовут Чарльз Мэнсон, мне хотелось бы поговорить с вами насчет аренды части вашей территории», — обратился я к Джорджу. «Ну что же, сынок, мы можем обсудить это, но тебе придется подойти поближе, потому что я слепой, как летучая мышь. Ни черта не вижу, но это не мешает мне говорить или думать. Подойди-ка сюда, и мы послушаем, что ты там надумал», — ответил старик Джордж.
Мы с девочками поднялись на крыльцо. Джордж встал со стула и протянул вперед руку. За толстыми стеклами его темных очков я видел открытые глаза, двигавшиеся как у человека с нормальным зрением. Вместо того чтобы пожать мою руку, Джордж просто держал свою руку в том направлении, откуда слышал мой голос. Я пожал его руку, здороваясь. Когда я представлял ему девушек, он тоже поворачивался на звук их голоса и ждал, пока они пожмут ему руку. Наблюдая, как левой рукой Джордж приобнимал девушек за плечи, пока правой здоровался с ними, я заподозрил, что Джордж не столь слеп, как притворялся. Этот ушлый старый засранец мог использовать свое плохое зрение, помимо прочего, как повод для получения приятных ощущений, подумалось мне. Но последующие события доказали, что Джордж на самом деле слеп почти настолько, как сказал нам. Перебросившись несколькими словами с каждой из девушек, он вернулся ко мне. «Ладно, сынок. Так что же может сделать для тебя такой старый ковбой, как я?» — спросил он. «Видите ли, сэр, — сказал я ему самым дружелюбным голосом, на какой только был способен, — сам я музыкант. Сейчас я и еще четверо-пятеро человек из моей группы живем в автобусе, ставшем домом на колесах. Нам нужно место, постоянное место, которое мы могли бы назвать своим домом. Дело в том, что в настоящий момент у нас не так много денег. Но все мы готовы делать какую-то работу на вашем ранчо в благодарность за жилье. Девушки могут делать уборку в вашем доме и готовить для вас и для нас, а ребята — все, что будет нужно на ранчо». — «Значит так, — начал Джордж. — Кухарка у меня есть. Ко мне приходит Перл, она готовит и убирает дом. Но, наверное, ей хотелось бы иметь возможность иногда передохнуть. У меня есть несколько наемных работников, они присматривают за лошадьми, но ведь им может понадобиться помощь, чтобы следить тут за всем. Где ты собрался остановиться?» — «Ну, нам очень подходит большой дом, но я заметил, что в нем кто-то живет. Но если так случится, что они съедут, мне бы хотелось как-нибудь договориться с вами насчет этого дома». — «В общем, так, сынок, там уже живут Кап и его люди, и на твоем месте я не стал бы рассчитывать на этот дом. В твоем распоряжении две старые хибары перегонщиков скота за холмом, но там нет никаких удобств. Жить там будет несладко». — «Да ладно, мистер Спан, нам не привыкать. Пока это место нас устроит. Уверяем, вы останетесь довольны нами». — «Зови меня Джордж, сынок. Мы обговорим ваши обязанности потом, когда вы устроитесь».
Я соврал Джорджу насчет размеров нашей компании, но рассудил, что нас будет не видно из его дома и старик не узнает, сколько нас на самом деле поселилось у него на ранчо.
Старые лачуги позволяли нам вести уединенную жизнь, и к тому же это было только начало. В скором времени интерес старого Джорджа к девочкам можно было удовлетворить так, что к тому моменту, как он узнал бы об истинном числе гостей, он ценил бы нас настолько, что не захотел бы выгнать обратно на дорогу. А при правильном раскладе наш переезд в главный дом ранчо не заставил бы себя долго ждать.
На следующий день я спокойно проехал мимо основных домов и остановил автобус рядом с одной из старых хижин. При этом в автобусе ехал Винни-Пух и еще восемнадцать человек — четверо ребят и четырнадцать девушек (дюжина из них пряталась на полу автобуса). Придя в восторг от свободного места, девушки быстренько взялись за уборку, вооружившись мылом, водой и щетками. К вечеру хижины блестели чистотой, и оказалось, что в них вполне можно жить. Находившийся неподалеку родник, свечки, фонари, печка, топившаяся дровами, и туалет на улице обеспечили нас всеми необходимыми удобствами.
Я не хотел переигрывать и сразу обманывать Джорджа и его гостеприимство, поэтому объяснил молодежи, что владелец ранчо не в курсе, что нас так много. Какое-то время им придется держаться рядом с нашим домом, не рыскать по окрестностям и не обнаруживать наше количество.
Мой обман продержался дня три. Первый помощник Джорджа увидел всех девушек и быстро шепнул остальным, что «около тех лачуг целый каньон хорошеньких девчонок». На четвертый день хижины стали самым популярным местом на ранчо. Но парни лишь смотрели не приставая. Я разъяснил девушкам, что им следует вести себя без лишних вольностей, но их неприступность не помешала местным ковбоям ни наблюдать, ни вожделеть. Что касается реакции старика Джорджа, то Лин и Сэнди уже убирались у него дома, уделив старику массу внимания. Поэтому, когда я сказал Джорджу, что на ранчо остановились несколько проходивших мимо ребят, которые долго здесь не задержатся, он не возражал. После того как обман раскрылся, мне стало гораздо легче. На самом деле я чувствовал себя лучше, чем когда-либо за несколько последних недель. Окрестности и царившая на ранчо атмосфера успокаивали меня. У нас появилось место, где каждый мог заниматься своим делом со всеми или в одиночку. Мы обрели не просто жизненное пространство — у нас появилась возможность расти. И мы росли! По подсчетам, на ранчо Спан жило больше тридцати пяти человек, которых впоследствии назвали частью «семьи Мэнсона», но нередко людей оказывалось еще больше. Первые месяцы, проведенные нами там, были наполнены каким-то волшебством. Любовь, внутренняя близость и удовлетворение потребностей каждого связали нас воедино. Да, наша жизнь олицетворяла все, против чего проповедовали родители и общество, но, прежде всего, именно по этой причине окружавшая меня молодежь оказалась здесь. Наркотики, секс и все наши разъезды были всего лишь бунтом против мира, в котором учили тому, чему сами не могли подать пример. Все шестидесятые с их протестами, уходом с работы, побегом из дома, «детьми цветов», хиппи, наркоманами и — чего скрывать — убийцами стали продуктом завравшегося общества, неспособного дать своим детям что-то или кого-то, достойного уважения. Общество, к сожалению, остается все тем же.
Было время, когда, испытывая ненависть к миру, которому было наплевать на меня, я ненавидел и себя — за то, что не мог жить по правилам общества. Но чем теснее я сходился с ребятами, тем сильнее ненавидел тот мир, откуда они пришли. И чем больше я ненавидел мир, изгнавший их из дома, мир, из которого явился я сам, тем сильнее я начинал нравиться самому себе. Я начал верить, что нашел какие-то верные ответы. Но поверьте, ни один из ответов, крутившихся у меня в голове, не предполагал убийства!
Журналисты меня изобразили как главную движущую силу всех преступлений, совершенных за то время, пока мы жили на ранчо Спан. Хотя я не отрицаю, что несу ответственность за большую часть событий, причиной которых стала наша жизнь на ранчо Спан и наши тогдашние убеждения, мне бы хотелось прояснить ситуацию. Дело в том, что когда двадцать человек делят жизнь друг с другом, мысли одного человека и придуманные им развлечения постепенно иссякают, и свой вклад начинают вносить другие. Не все забавы, которые устраивались на ранчо Спан и в наших поездках, можно списать только на мой счет.
Итак, восемнадцать взрослых и один младенец въехали на ранчо. Единственным совершенством среди нас был ребенок по прозвищу Винни-Пух. У остальных были свои причуды, плохие и хорошие стороны, свои мысли, мечты и фантазии. Живя в киношной декорации, мы начали играть, воплощая эти мысли, мечты и фантазии в реальность, хотя бы час или два притворяясь, будто на нас смотрит камера. Если Сэнди, Мэри или любая другая девушка хотела побыть королевой Шебой, Девой Марией или Темпест Шторм[11], мы все участвовали в спектакле, подчиняясь ее капризу. Если кому-нибудь из парней, включая меня самого, взбредало в голову стать королем Ричардом, Панчо Вильей, Люцифером, Элвисом Пресли или Иисусом Христом (пожалуй, это была моя любимая роль), все включались в игру. Лицедейство занимало наше время и наши мысли, а приправленная каким-нибудь наркотиком постановка становилась настолько реальной, что порой после сыгранных сцен ты еще долго оставался в образе, ощущая, что роль стала твоей жизнью.
Главный дом на ранчо, о котором мы так мечтали, в конечном итоге достался нам вместе со всеми постройками, входившими в эту декорацию. В нашем распоряжении оказалось огромное пространство, да еще и полиция не совалась к нам каждый раз, когда мы громко пукали. В таких условиях в нашем доме стали происходить странные вещи. Это место превратилось в своего рода Мекку, естественный оазис для людей, которые хотели перестать себя сдерживать и отбросить прочь навязанные им запреты. У нас побывало так много народа, мы пережили так много впечатлений, что невозможно описать их подробно, в противном случае на это ушла бы вся жизнь.
Не все наши дела были по душе старому Джорджу. Шероховатостей между нами было множество, но нам удалось продержаться на ранчо с весны 1968 до конца 1969 года, когда все рухнуло окончательно. Тот факт, что мы задержались на ранчо так долго, можно объяснить скорее привязанностью Джорджа к одной из девушек, чем моей хитростью и коварством. Он особенно привязался к Лин, окрестив ее Писклей. Говорили, что я заслал Лин в дом Джорджа с какими-то тайными целями, но это не так. Лин считала, что Джорджу будет гораздо удобнее с девушкой помоложе и поспособней, поэтому она стала ему готовить, следить за домом и составлять ему компанию. Выбирая эту роль, она, возможно, обеспечивала себе одно из самых комфортных мест на ранчо. Кроме того, она могла сообщать мне, что происходило между Джорджем и другими людьми, которым не нравилось кое-что из наших занятий и вообще наше пребывание на ранчо. Если, как утверждают некоторые, Лин и спала с Джорджем, чтобы упрочить наши позиции на ранчо Спан, то это было ее желание и ее личное дело. Я тут был ни при чем! Хотя, раз уж Лин это начала, и по причине того, что пребывание кого-нибудь из нас рядом с Джорджем было нам на руку, я следил за тем, чтобы кто-нибудь из девушек замещал Лин, когда она хотела отдохнуть или поездить.
Кроме того, что девушки трудились по хозяйству у Джорджа, остальные делали все возможное, чтобы привести ранчо в божеский вид. Мы выгребали тонны лошадиного навоза, чистили некоторых лошадей, а в суматошные дни помогали Джорджу, как могли, разбираться с клиентами. Большей частью наши труды были платой за разрешение Джорджа жить на его территории. Фиксированной платы с нас не требовали, но если у нас заводились деньги, мы отдавали какую-то сумму Джорджу.
Несмотря на все окружавшее меня пространство и удовольствия, предоставляемые жизнью на ранчо, меня по-прежнему тянуло путешествовать. Было у меня в душе что-то такое, что не давало мне покоя, заставляя посматривать в сторону следующего холма, заглядывать за следующий угол, изучать жизненные принципы другого человека или просто быть везде, чтобы ничего не упустить. Иногда, покидая ранчо, я был похож на большинство посетителей «Спиральной лестницы», менявших свой облик. Я точно так же надевал на себя маску и шатался по городу. Или, уже в другом образе, отправлялся в Лас-Вегас либо в Северную Калифорнию. Я разъезжал один или в компании одной-двух девушек или с одним из ребят — не больше. Нередко, даже если со мной кто-то ехал, я мог отослать их обратно на ранчо или выходил из машины сам, бросая «пока», и шел на поиски чего-то нового. Совершая подобные вылазки, я просто плыл по течению. Я не знал, да и не задумывался, где закончится моя следующая прогулка. Иногда я общался с байкерами, в другой раз — с религиозными фанатиками, серфингистами, бродягами, актерами и музыкантами. Если кто-нибудь из них мне нравился, я приглашал его заглянуть ко мне на ранчо Спан. С кем-то я потом виделся, кого-то видел первый и последний раз.
В одной из таких спонтанных поездок я и повстречал Денниса Уилсона, барабанщика из Beach Boys. Как-то раз я заглянул к своему другу в Сан-Франциско, чтобы пополнить запасы травки. Когда я собирался уходить, пришел какой-то новый парень. Мой друг задержал меня, сказав: «Постой, Чарли, вам нужно познакомиться. Вы ведь оба занимаетесь музыкой. Деннис, это Чарли Мэнсон, он поет и играет на гитаре. Чарли, поздоровайся с Деннисом Уилсоном из Beach Boys».
Стоит ли говорить, как я был рад познакомиться с человеком, чье имя было одним из самых известных в мире звукозаписи. Так что я никуда не пошел. Мы уселись втроем и раскурили косячок. На прощанье я получил адрес Денниса и приглашение заходить к нему, когда я буду в Лос-Анджеле-се. Я тоже пригласил его к себе.
Вскоре я уже оказался на бульваре Сансет по адресу, который дал мне Деннис. Боже мой, да это был целый особняк! Акра три земли, бассейн, жилье для прислуги да и все в целом делали это место наглядной демонстрацией денег и успеха. Еще до прихода к Деннису мне было хорошо известно о популярности и достижениях Beach Boys, и, разумеется, я с уважением относился к их способностям. Но сейчас меня со всех сторон окружала роскошь и власть, приобретенные лишь благодаря умению сочинять и исполнять музыку. Я завидовал этому удачливому парню. Дело было не в материальных вещах, окружавших меня. Зависть вызывали его популярность и престиж, позволявшие ему жить в таком шикарном месте.
Когда Деннис пригласил меня войти, я лишь мельком взглянул на обстановку дома. Может, я и был поражен, но не собирался ахать и охать по этому поводу. Зато когда в ходе ознакомительной экскурсии по дому мы дошли до комнаты, где было установлено музыкальное оборудование Денниса — барабаны, микрофоны, колонки, я пришел в такой восторг, что не мог не похвалить и помещение, и все что в нем было. Это была практически настоящая студия, и любой, кто занимался музыкой и понимал важность хорошего звучания, должен был оценить это место по достоинству.
Деннис был классным парнем. Несмотря на свой успех и богатство, он умел наслаждаться обычными вещами в жизни. Конечно, он важничал и строил из себя покорителя Голливуда. Деннис появлялся и играл там, где требовалось, но в душе он бунтовал и уже давно устал потакать прихотям публики, хотевшей, чтобы он был ее любимцем. Он продолжал любить свою музыку, но пытался улизнуть от требований агентов, туров и выступлений при первой же возможности. Он не хотел вырваться совсем, ему просто требовалось время и пространство, чтобы расслабиться и не быть у всех на виду. О такой жизни, как у него, мечтали девяносто девять процентов американских подростков, но Деннис был таким же потерянным, нуждающимся и ищущим чего-то, как ребята, жившие со мной. Вот такой у Денниса был характер, и мы все сошлись с этим парнем.
Деннис открыл двери своего дома для нас. Открывал и карманы, насколько позволяли его агенты. Другие авторы изобразили дело так, будто мы перебрались к Деннису, как стая каких-то хищников. Мы никогда не переезжали к нему. Иногда кто-то из нас оставался у него на несколько дней, но всегда по приглашению. Он тоже жил у нас на ранчо. Ему нравилась выпивка, травка и кокаин. Кислоты ему хотелось лишь время от времени, зато девочки пробуждали в нем постоянное желание. Как знаменитость в мире музыки и кино, он мог иметь девушек любого возраста и телосложения — только свистни. Нов тех кругах, в которых вращался Деннис, девушки хотели выйти за него замуж и получить доступ к его собственности. Мои же девочки не требовали от Денниса ни того, ни другого. Так что все то хорошее, что он давал нам и делил с нами, мы возвращали ему. Он не был дураком и поступал из своего расчета, принимая или отдавая что-то. Он давал то, что хотел, и брал то, что хотел.
Наши хорошие отношения с Деннисом продолжались больше года. Мы с ним записали несколько песен вместе, две из которых вошли в альбом Beach Boys. Он даже отдал мне несколько золотых пластинок, подаренных ему. Кроме музыки, в доме Денниса всегда были вечеринки и прочие сборища, сводившие вместе два разных мира: богатый Голливуд и нас, не имевших никаких материальных ценностей и не подчинявшихся правилам, принятым в обществе, к которому принадлежал Деннис. Через Денниса и тусовки в его доме я познакомился с множеством людей, обладавших связями, включая Терри Мелчера, Грега Джекобсона и еще нескольких человек, которым моя музыка пришлась по вкусу настолько, что они хотели записать ее и продвигать на рынке.
Когда дело доходило до музыки, Деннис считал меня каким-то колдуном. Еще одним из тех, на кого мое творчество произвело неизгладимое впечатление, оказался Джекобсон. Этот парень в мире музыки занимался всем понемногу: выискивал таланты, был агентом, иногда — продюсером и промоутером. Мои музыкальные способности интересовали его почти так же, как Денниса, но его привлекал еще и наш образ жизни. Кроме того, что Джекобсон хотел записать мои песни на кассеты и пластинки, он планировал делать о нас фильм. Его пленили спонтанность нашей жизни, любовь, единство душ и изобретательность, помогавшая нам выживать как с деньгами, от которых зависит большинство людей, так и без них. Джекобсон хотел снять документальный фильм о нашей жизни так, как она есть, и сделать главный акцент на музыкальном сопровождении.
Терри Мелчер был сыном Дорис Дей и возглавлял одну звукозаписывающую студию. У него было больше возможностей, чем у кого бы то ни было, чтобы подобрать нас и ввести в мир музыки. Он на самом деле обратил на нас внимание, причем гораздо большее, чем говорилось на суде и в написанных про меня книгах. Вместе с Джекобсоном он устроил пару записывающих сессий для меня, и, оглядываясь назад, я думаю, что мы с девочками упустили этот шанс. У Мелчера и людей, обеспечивавших запись, были свои идеи насчет того, как должен звучать готовый продукт, тогда как у нас с девушками было на этот счет свое мнение. Мы ругались и ничего не довели до ума, однако отношения между нами сохранялись вплоть до августа 1969 года.
Пока я продолжал свои попытки сделать карьеру музыканта, мне нравилось бывать в компании Мелчера, Денниса и Джекобсона. Когда дела на ранчо были и впрямь плохи и нам были нужны деньги, я шел к Мелчеру. Да это полная чушь — слова обвинителя насчет того, что я послал ребят убивать Мелчера. С чего бы это? Он давал мне деньги, одалживал свою машину и кредитку. Мелчер был нормальным парнем и не вызывал у меня никаких отрицательных эмоций.
Среди не столь знаменитых людей, с которыми я познакомился в доме Денниса, был Чарльз (Текс) Уотсон. Родом из Техаса, он уже пару лет жил в Калифорнии, но ничего особого в «золотом штате» не добился. В большинстве случаев про делишки Уотсона в Калифорнии до знакомства со мной ничего не пишут. Словно и не было этих двух лет, когда он наркоманил и торговал зельем, надувая всех, кто ему попадался. В основном упор делают на то, что до встречи со мной Уотсон был гордостью техасского города Коупвиля: одаренный студент, первоклассный спортсмен и вообще сплошная иллюстрация «настоящего американского мальчика». Но сейчас это не имеет значения. История нашей встречи гораздо важнее.
С учетом того, что у Денниса Уилсона были особняк на бульваре Сансет, собственные «роллс-ройс» и «ягуар» и к тому же он был одним из известнейших музыкантов, тот факт, что он ездил автостопом, покажется слегка абсурдным. Но, как я уже говорил, Деннис был бунтовщиком в душе. Поэтому две его машины простаивали в гараже, и, вместо того чтобы поймать такси или позвонить кому-нибудь и попросить подвезти, он голосовал, откуда бы ни возвращался. Вот так Деннис и остановил Уотсона, ехавшего на древнем, 1935 года, пикапе «додж». Уотсон понял, что ему несказанно повезло, увидев, что он подвозит самого Денниса Уилсона из Beach Boys. Когда они доехали до дома Денниса, отличавшийся благодарностью Уилсон пригласил Уотсона зайти. В передней комнате у Денниса как раз сидели несколько человек с ранчо, включая Дина Мурхауса (он появился несколько недель назад и получил кое-какую работенку в особняке Денниса). У нас играла гитара, а еще ходили косячки и гашиш. Естественно, Уотсона пригласили и попеть, и покурить. Через несколько часов Уотсон уходил с приглашением Денниса заходить к нему в любое время. После этого мы стали часто видеть Уотсона. До встречи с нами он стал терять очки у своих старых приятелей из-за того, что мухлевал с наркотиками и имел привычку не платить по счетам. Спустя несколько недель Уотсон не мог заплатить за жилье. Его бы выгнали на улицу, но Деннис разрешил ему переехать в свой особняк. Парень оказался тем еще нахлебником, так что вскоре даже такой великодушный человек, как Деннис, велел ему собирать вещички. Вскоре, после того как Деннис отказал Уотсону, тот нарисовался на ранчо, без гроша в кармане и голодный как волк. Больше ему некуда было податься.
К середине 1968 года почти все участники будущих событий, кроме Китти Лютзингер, Линды Касабьян, Лесли ван Гутена и Стефани Шрам, жили на ранчо Спан. До тех пор полиция навещала нас всего раз или два, устраивая облавы на курильщиков марихуаны и еще по каким-то мелким претензиям. Какой-то журналист решил назвать нас «семьей Мэнсона» — мир узнал нас под таким именем.
На ранчо жили Пол Уоткинс, Т. Дж. Уолмэн, Брукс Постон, Брюс Дэвис, Текс Уотсон, Бобби Босолей (наездами), Мэри Бруннер, Линет Фромм, Пэт Кренвинкель, Нэнси Питмэн (Бренда), Сандра Гуд, Кэти Гиллис, Рут Энн Мурхаус, Диана Лейк, Стивен Гроган, Сьюзан Аткинс (Сэди), Хуан Флинн и, наверное, еще человек десять — двенадцать, чьи имена не прогремели. Нас было человек тридцать, если не больше, в основном молодежь, и у нас не было смысла или цели в жизни. Я мечтал добиться успеха в мире музыки и связывал с этим свои ожидания. Я был уверен, что какие-то реальные достижения уже не за горами, осталось ждать каких-нибудь несколько недель. Но мои личные цели не были целью для всей нашей группы. То, что было, — компания молодых людей, у которых энергии и бодрости хоть отбавляй, зато цели на будущее отсутствовали полностью.
«Вчерашний день мертв, завтра не существует, есть только сейчас!» — всегда говорил я. Сегодня — это и есть самый важный момент в жизни каждого. Но постепенно я стал понимать, что, если хочешь быть доволен сегодняшним днем, ты должен иметь представление о дне завтрашнем, какой-то план или хотя бы намек на то, что может произойти потом. Что касается меня и, может быть, еще одного-двух ребят, я связывал свое будущее с музыкой и двигался в этом направлении. Но я понимал, что нужно поставить какие-то общие цели, чтобы молодежь не утратила ощущения счастья. Пока у меня не было решения этой проблемы. Но даже если мне пришлось бы придумать ясные перспективы на будущее, я чувствовал, что найду, куда направить бьющую через край энергию молодых.
Между тем мы продолжали устраивать спектакли, играть музыку, принимать наркотики и заниматься сексом. Наши пристрастия в еде полностью зависели от того, что ближайшие магазины выбрасывали со своих полок и хранилищ. Мяса мы не ели, а потому были избавлены от самой дорогой статьи в расходах на питание. Если кто-нибудь из нас рылся в мусорном контейнере рано поутру, когда магазины получают товар, нам доставались лишь слегка помятые свежие овощи и другие продукты, просроченные всего лишь на час-два по сравнению с теми, которые обычный покупатель приобретал в магазине. Кроме того, если работавший в магазине мелким служащим мужчина видел двух-трех девушек без лифчиков и в коротких юбочках, обшаривавших мусорный контейнер, он мог подкинуть им что-нибудь эдакое. В булочных тоже была проблема с залежалым хлебом, так что девушки быстро превратились в лучших потребителей несвежей выпечки, обслуживавшихся бесплатно. Нам приходилось покупать разве что напитки, рис, лапшу, помидоры и приправы. Мы питались не хуже большинства.
По утрам и днем каждый ел, как хотел, но на вечернюю трапезу мы собирались вместе. Мы общались, и каждый вносил свой вклад в беседу. Предложения, планы, желания — об этом говорилось в открытую. Если идея казалась выполнимой, то мы пытались сделать так, чтобы каждое предложение принималось, а желания осуществлялись. Именно во время таких разговоров подлинные чувства и характер человека проявлялись наиболее ярко, так как редко кто в это время находился под наркотическим кайфом. Все мысли озвучивались с трезвым умом. Во время этих разговоров раздавались примерно такие фразы: «Чарли, мне кажется, мы должны распространить нашу любовь на весь мир»; «В Мендосино мне нравилось жить больше, чем здесь»; «Мне бы хотелось повидать кое-что в Англии»; «Когда мы уже отправимся в долгую поездку на автобусе?»; «Расскажи нам о том, как тебе жилось у индейцев в Мексике»; «Пискля, у старика Джорджа еще стоит?»; «Знаете, если бы мои папа с мамой не ссорились так часто, я жила бы сейчас дома»; «Эй, знаете, как можно устроить настоящее развлекалово? Если бы мы могли подсыпать достаточно ЛСД в городской водопровод, то весь город накачался бы кислотой. Ну разве не весело посмотреть, как все кругом ловят кайф?»; «Сэди кажется, что у нее триппер. Если так и есть, это значит, что мы все заражены. А раз так, я начищу ей рожу».
Порой ребята открывались друг другу настолько, что эта искренность оборачивалась спорами. Сэди и вправду подцепила триппер, а кое-кто из девушек ее запугал. Но по ее словам, она заразилась от Клема (Стивен Гроган). Клем сказал «быть не может», но к тому моменту, когда эта новость всплыла наружу, почти всем нам требовалось лечение. Черт возьми, с такой жизнью, как у нас, откуда можно было узнать, кто подхватил болезнь первым? Точно так же, если одна из девушек беременела, поди пойми, кто мог быть отцом ее ребенка. Но важнее всего, что эти вечерние посиделки за едой помогали мне понять, чего же хочет большинство. Если кто-то хотел побывать в Англии, почему бы не отправить его туда? Брюс действительно поехал в Англию несколько месяцев спустя. Малышка, сказавшая, что осталась бы дома, если бы не частые ссоры родителей, на самом деле имела в виду, что скучала по дому и была не очень счастлива, находясь вдали от родных стен. Я поговорил с ней наедине и твердо пообещал отвезти ее домой, если таково ее желание, и, быть может, объяснить какие-то вещи ее родителям. Она решила остаться с нами. Идея охватить нашей любовью весь мир мне понравилась, и в этой связи я начал кое о чем раздумывать. Если кто-то предпочитал Мендосино, а не ранчо Спан, то с этим тоже не было никаких проблем. Я посадил девушку, которая высказала свое желание жить в Мендосино, в автобус вместе с другими, кто захотел поехать с ней, и отправил эту компанию на север. Отсылая их с ранчо, я подумал о том, что расселение наших групп в разных местах могло бы стать средством привлечения новых людей и распространения нашей любви. Кроме того, такое почкование могло бы помочь кому-то из ребят определиться с тем, чего они хотят от жизни, и выбрать какой-то свой путь.
Пэт, Сьюзан, Мэри, малыш Винни-Пух и еще пара девушек отправились на автобусе в городишке Фило в округе Мендосино. Отпускать их одних без сопровождения одного-двух парней было ошибкой. Компания из пяти девушек в маленьком городке — это проблема. Снятое ими жилье школьники сразу же прозвали «пристанищем ведьм». Вскоре девушек арестовали за то, что они дали местным ребятишкам кислоты, — так считали здешние жители и полиция. Девушки же сказали, что банда старшеклассников ворвалась к ним, стала угрожать и принуждать к сексу. Чтобы их не избили, девушки, по предложению Сьюзан, дали парням кислоты. Те вовсе разбушевались, начали громить дом и вдребезги разнесли автобус. Приехали копы, арестовали девушек, а буянов отпустили. Ребенка Мэри, Винни-Пуха, отдали на время приемным родителям. И вместо того чтобы распространять любовь, мы попали в черный список властей округа Мендосино.
Этот опыт нам дорого стоил. Мы поняли, что любые поездки с целью освоения новых мест девушкам следовало предпринимать в компании с ребятами. Из-за серьезно пострадавшего автобуса нам пришлось ездить в Мендосино два-три раза, и в одной из таких поездок мотор только что купленного автобуса взорвался, оставив шестерых наших ребят в очень затруднительном положении около Сан-Хосе.
Но даже в неприятностях есть свои плюсы. Они появились, когда Ти Джей, Клем, Текс и Элла ловили машину, возвращаясь на ранчо. Их подобрала девушка по имени Хуанита, ехавшая в новеньком доме на колесах. К тому времени как они доехали до ранчо, ребята убедили Хуаниту, что она должна обязательно погостить у нас какое-то время. Хуаните очень понравилось, как мы живем, и она с головой ушла в наше времяпрепровождение. Машина стала нашей, вдобавок девушка дала больше десяти тысяч долларов на наши нужды.
А деньги нам и впрямь были нужны: казалось, многое пошло наперекосяк после ареста девушек в Мендосино. К нам постоянно совались полицейские, Джордж то и дело нудел по поводу нашего пребывания у него на ранчо, и я начал ощущать бремя ответственности за огромное количество жизней, идущих в никуда. Немалые деньги Хуаниты дали нам какую-то передышку. Несколько долларов перепало Джорджу, после чего у него снова проснулась к нам любовь. Мы починили автобус и вернулись на ранчо. Несмотря на то, что я не был озабочен материальными вещами, я не был слеп и видел значение денег и конфликты, из-за них происходившие. Кроме того, я осознал необходимость направить наши усилия туда, где мы могли бы заработать деньжат, чтобы не зависеть от милости чужого дяди в случае необходимости, когда мы уже устроились бы сами по себе.
Примерно в то же время, когда к нам присоединилась Хуанита, меня подбивали съездить посмотреть участок в пустыне, принадлежавший бабушке Кэти Гиллис, — ранчо Майерс. В отремонтированном автобусе мы в составе двадцати человек отправились туда. До города Трона мы добрались без особых трудностей, но потом дорожное покрытие сменилось гравием. Нам пришлось дважды сворачивать обратно к югу на старую, изрезанную колеями дорогу, где растрясло всех пассажиров, а автобус прошел настоящее испытание. Жара и дорожные ухабы порядком доставали кое-кого из ребят, но лично я наслаждался каждой минутой нашей поездки. Чем дальше мы удалялись от цивилизации, тем больше мне это нравилось. Наконец, Кэти указала на какое-то в колдобинах место, которое раньше было дорогой, и велела сворачивать туда. После полумили медленного продвижения вперед, когда парням приходилось убирать камни и валуны, чтобы автобус мог проехать, мы отказались от мысли добираться до места на колесах. Кэти предупредила, что пешком придется идти около двух часов.
Если вам хочется лучше узнать о личности и силе воли человека, возьмите его с собой в тяжелое путешествие по пустыне. На часах было пять вечера, когда мы решили, что дальше пойдем на своих двоих. Мы не были готовы к походу, но, распихав вещи по спальным мешкам, бумажным пакетам и коробкам, мы ухитрились взять с собой самое необходимое. Стремясь произвести на нас впечатление, Сэди нагрузилась как можно тяжелее и зашагала впереди всех. Клем шел сразу за ней с таким же грузом. Остальные растянулись в цепочку и пошли по каньону, больше похожие на нагруженных покупателей, чем на туристов, которым предстоит преодолеть пять-шесть миль по пересеченной местности в жаркой пустыне. Через пять минут после нашего отправления Сэди и кое-кто из девушек начали поправлять свой плохо уложенный груз. Было очевидно, что они долго не продержатся, если не переложить их груз более грамотно. Точно — через несколько минут у них стали сыпаться вещи, а мы, кто шел после, были вынуждены подбирать их и добавлять себе. В конце нашей цепочки еле-еле тащилась надежная малышка Пискля, молча подбиравшая все, что бросили другие. Через час мы устроили привал и перераспределили груз. Веселья не было и в помине. Кое-кто из парней даже вслух жалел, что мы отправились в путь пешком.
Через два с половиной часа голодные и ворчавшие люди с гудевшими от усталости ногами и натруженными руками бросили свой первый взгляд на ранчо Майерс. Думаю, лишь на наших с Кэти лицах заиграла улыбка. Остальные слишком устали, чтобы оценить открывшийся вид. Но взглянуть было на что: перед нами находился порядочных размеров дом, окруженный зеленой растительностью, чего трудно было ожидать. Это был настоящий маленький оазис посредине абсолютно пустынной местности. В доме оказалась просторная передняя комната с большим камином, две спальни, небольшая кухня и заднее крыльцо с приделанным к нему туалетом. Это было больше, чем просто старая шахтерская хижина, и гораздо лучше всех остальных мест, которые мы звали домом раньше. Но в первый момент измученным путешественникам было все равно, оказались они в замке или в загоне для свиней: они просто хотели сбросить свой груз и дать отдых своим усталым телам. Мы наспех перекусили консервированными фруктами и конфетами, а потом поудобнее устроились в своих спальниках.
На следующее утро я стал допытываться у Кэти, как отреагирует ее бабушка, узнав, что такая толпа въехала в ее дом в пустыне. Кэти немного тревожилась насчет того, что нас так много, поэтому мы решили осмотреть единственное находившееся по соседству ранчо. До него было примерно четверть мили. Дом и обстановка на ранчо Майерс были вне конкуренции, но, не желая подводить Кэти, я решил переговорить с владельцем другого ранчо. Вместе с Малышом Полом мы вернулись к автобусу и поехали в Индиан-Спрингс, где проживала владелица ранчо миссис Баркер. Как и старик Джордж, она сидела на переднем крыльце и дремала, когда мы пришли к ней. Мы взошли на крыльцо и представились. Я не стал вешать ей лапшу на уши и прямо сказал, что наша компания хотела бы пожить на ее ранчо, пока мы делаем аранжировки для музыкальных записей. Я также упомянул, что написал несколько песен для Beach Boys и для пущего правдоподобия подарил миссис Баркер одну из золотых пластинок Денниса. Она ничего не имела против нас на своем ранчо, при условии, что мы будем следить там за порядком.
Думаю, Пол разделял мой энтузиазм насчет жизни в пустыне. «Вот это да, разве это не здорово, Чарли? — сказал он, — Бог мой, здесь люди правда могут разобраться со своими делами. Воздух пустыни заставляет бурлить в жилах кровь, и тебе кажется, что ты можешь завоевать весь мир. Я чертовски рад, что мы нашли это место! Никакой тебе приставучей полиции. И соседей, старающихся убедить нас думать так, как они, тоже нет. Ты только посмотри — ни одной машины, ни одного дома, ни одной живой души не видно. Черт возьми, приятель, да это просто рай!» Я был согласен с Полом, потому что для меня это было единственное место на земле, которое могло стать моим раем. Здесь не было заборов, не было каких-то границ. Единственные ограничения накладывались психическими и физическими возможностями живущего здесь человека. Как сказал Пол, здесь не пахло надоедливой полицией. Мы могли чувствовать себя первыми людьми на земле. Порядки и требования общества на это место не распространялись.
К сожалению, я понимал, что далеко не всем ребятам захочется остаться здесь, как этого хотелось мне. И все-таки я чувствовал, что, если они во что-то верили, если стремились к какому-то будущему, вскоре каждый из нашей группы будет способен оценить то, что могла предложить пустыня.
Дом на ранчо Баркер был поменьше, чем на ранчо Майерс. Маленькая передняя комната, одна спальня, большая кухня и туалет. Камина не было, электричества — тоже. Тепло давал лишь примус, стоявший на кухне. На нем и готовили. Но, как и на ранчо Майерс, здесь было полно воды и растений, тенистые деревья здесь тоже росли. Как и ранчо Майерс, ранчо Баркер было настоящим оазисом.
Это место пострадало от многолетнего недосмотра и заброшенного разросшегося виноградника. Первые несколько дней мы приводили дом и территорию в порядок, приспосабливая их к своим нуждам и удовольствиям. Все наслаждались процессом. Спешить было не надо, поэтому вся работа и обследование местности проходили в расслабленном темпе и только ранними утренними часами. Когда солнце оказывалось в зените, большинство ребят находили себе местечко потенистей и попрохладней: в самые жаркие часы у нас была сиеста.
Наш ужин, более поздний из-за жары, походил на вечернюю трапезу на ранчо Спан — эдакая встреча всех членов семьи за столом, когда все делятся своими мыслями и высказывают свои предложения. Во время одной из наших первых совместных трапез одна из девушек спросила: «Господи ты боже мой, здесь мы отрезаны ото всего, здесь слишком спокойно, мертво, и что мы будем здесь делать все это время?» — «Делать? — переспросил я. — Я скажу вам, что мы будем делать. Нас связывает любовь, сильнейшая любовь в мире, и с ее помощью мы поставим перед собой некую цель, зададим нашей жизни определенное направление. Мы будем заниматься музыкой, пока не достигнем совершенства, пока не будем играть так, что, приехав в город, мы сможем записать самую лучшую пластинку. И мы будем лучшими, все мы! А кроме музыки, мы будем искать себя, познавать свои души, слушать свои сердца и учиться у наших детей (пока мы еще жили на ранчо Спан, Сьюзан родила сына — Зезозозе Зедфрака, так что с нами были он и Винни-Пух). Мы порвем со своим эго, избавимся от всей чуши, что родители вбили в нас, перестанем быть отражением своих матерей в каждом своем слове. Будем сами собой. У нас не будет ни вождей, ни последователей, лишь мы сами как индивидуальности. Личности, настолько сильные благодаря друг другу, что мы станем единым целым. Вот чем мы займемся. Все с этим согласны?»
Пока я выступал, все слушали меня с неослабевающим вниманием и не сводили с меня глаз. На тот момент все согласились с тем, что мы будем жить в пустыне.
И месяца не прошло, а мы уже знали каждую скалу, овражек, куст, родник и каждый заброшенный участок, где когда-то что-то добывали, на многие мили вокруг от ранчо. Мы познакомились со всем, что росло и обитало в пустыне. Мы узнали, что в дневное время гремучие змеи и прочие вредоносные твари прятались в тени утесов или кустов, так что для безопасности следует ходить по солнечной стороне. Вечерами мы держались подальше от нагретых за день солнцем скал, потому что обычно там грелись змеи. В пустыне мы чувствовали себя как дома.
В моей жизни всегда было полно разных наркотиков. Я ни разу не пробовал героин, опиум, кокаин или что-нибудь еще, вызывающее привыкание, хотя всегда плотно сидел на травке, гашише, ЛСД, грибах и подобных им штуках, изменяющих сознание. Но парочка самых сильных прозрений случились со мной, когда я был абсолютно в трезвом уме и светлой памяти. Другими словами, на меня лишь подействовало жаркое солнце пустыни и, может быть, еще страх смерти.
Первый случай произошел недели три-четыре после нашего появления на ранчо Баркер. Как-то раз я проснулся рано утром в каком-то слегка апатичном состоянии и не совсем довольный собой. Я не предвкушал пробуждения ребят и их утренней возни. Ничто меня не тяготило, да и не злился я. Я просто испытывал сильное желание оказаться в одиночестве, подальше от чужих голосов, вопросов и мнений.
Я мог бы пройти сотню ярдов в любом направлении от дома и получить уединение, которое мне требовалось. Вместо этого я налил в маленькую флягу вчерашнего холодного кофе, сунул в карман куртки полбулки хлеба и вышел из дома как раз в тот момент, когда из-за Панаминтских гор показались первые лучи восходящего солнца. За два часа своей одинокой прогулки я добрался до места, откуда открывался вид на Долину Смерти вплоть до следующей горной гряды. Прогулка на свежем воздухе, какой бывает утром в пустыне, взбодрила меня: к тому моменту, как я присел съесть хлеба и отпить холодного кофе из фляги, от угрюмого настроения, в котором я проснулся, не осталось и следа. Пока я сидел, осматривая открывшееся моему взору пространство и пытаясь прикинуть расстояние до следующего горного хребта, я отдавал должное первопроходцам и всем, кто путешествовал без всяких машин с мотором. Думал я и об индейцах, которые однажды поселились в пустыне, не имея современных инструментов и оборудования.
Я чувствовал, что благодаря нашему образу жизни мы с ребятами были гораздо ближе к природе, чем большинство людей, хотя и зависели от современных удобств больше, чем хотели признать. Черт возьми, людей заставляли жаловаться и раздражали какая-то неровная дорога, временное отключение электричества и занятая телефонная линия. Я с удивлением подумал о себе и о ребятах: даже восставая против установленных обществом правил, мы ужасно зависели от всего, что было создано человеком. Мы могли ненавидеть и возмущаться всем, чем угодно, но в то же время мы были испорчены, изнежены и не способны делать самостоятельно множество вещей. Что стал бы делать каждый из нас, окажись мы вдруг далеко в пустыне без средств передвижения, пищи и воды? Удалось бы нам выжить?
Я снова взглянул на низину, оканчивавшуюся цепью гор вдали. Казалось, до них миль десять — двенадцать, не больше, но я знал, что на самом деле до них пришлось бы идти шестьдесят пять — семьдесят миль. Чтобы дойти до низины от того места, где я сидел, у меня ушло минут сорок. Добравшись, я снова присел и не спеша доел хлеб, сделал несколько глотков кофе и поставил флягу на камень. Судя по высоте солнца в небе, было примерно полдевятого утра. Я было оставил куртку на камне рядом с флягой, но передумал: хотя день и обещал быть жарким, но вечером в пустыне может быть ужасно холодно. Какого черта — даже у индейцев была теплая одежда.
Я до сих пор не знаю, с чего решил пересечь ту равнину. Поражать было некого, ничем, кроме свежего воздуха, я не закидывался, и бежать из какого-нибудь исправительного учреждения мне было не надо.
Перехватив голову банданой, чтобы пот не заливал глаза, а волосы не растрепались, затянув потуже ремешки на своих мокасинах и обмотав куртку вокруг пояса, ровным, убыстренным шагом я пошел через пустыню. Я не собирался доходить до маячивших впереди гор. Я хотел дойти ровно до середины пустыни. Потом я мог вернуться, зная, что обладаю выносливостью, способностью выживать и смелостью, необходимыми для покорения пустыни «голыми руками» — не имея ничего больше, что могло быть в распоряжении индейца пару сотен лет назад.
Первый час я был полон энергии. Зная, что рано или поздно выдохнусь и надо бы умерить пыл, я все равно перепрыгивал через камни, просто наслаждаясь ощущением силы в своих ногах. Но время шло, солнце поднималось все выше и светило все ярче, пот лил с меня ручьями, во рту пересохло так, что он казался набит ватой. Я перестал прыгать и сбавил темп. После двух часов спокойной ходьбы я сделал свой первый привал. Вокруг не было ни больших камней, ни раскидистых кустов, чтобы я мог укрыться в их тени. Я расстелил куртку меж двух кустиков шалфея и спрятал в их тени лицо, позволяя себе десятиминутную передышку. За эти десять минут я вспотел еще сильнее, чем при ходьбе. И проклинал себя за то, что оставил фляжку. Поступая, как настоящий индеец, я нашел камешек размером с горошину и положил его в рот. Сначала я ничего не почувствовал, но через пару минут ощущение ваты во рту исчезло и вернулась даже какая-то влажность. В полдень мне еще было далеко до середины равнины, раскинувшейся меж двух горных гряд. Я всерьез подумывал о возвращении, но упрямая гордость и данное себе обещание гнали меня дальше в пустыню. С каждым шагом моя походка все больше напоминала походку страдающего плоскостопием алкаша, и каждый раз я переставлял ноги все медленней.
Моя вторая остановка была вызвана судорогами, скрутившими мне ноги. Я считал, что вся беготня и карабканье последнего месяца держали меня в форме, но эти судороги оказались болезненными не на шутку. Я сел на горячий песок, чтобы тепло расслабило стянутые в узел мышцы. Слизав пот со своих рук, ладоней и подхватив ртом капли пота, упавшие с лица, я исхитрился дать своему организму какое-то количество соли.
Около трех часов пополудни пустыня раскалилась до предела. Может быть, и обманувшись, глаза сказали мне, что я добрался до середины. Поворачивая назад, я уже не был тем энергичным человеком, с утра пораньше бросившим вызов пустыне. И все же с затуманенным взором и пустотой в голове, изо всех сил стараясь не грохнуться в обморок, я собрал несколько камней и сделал из них знак, как старатель, облюбовавший себе участок. Я никаких прав не заявлял, лишь оставлял символическое свидетельство своего похода через сердце пустыни без еды, воды и облегчающих путь средств, доступных современному человеку.
В шесть вечера, казалось, жарило не меньше, чем когда я отправлялся в обратную дорогу. Последние три часа я шел без остановок, но горы, откуда я пришел, ничуть не приблизились. Мой язык так раздулся, что я уже не мог перекатывать во рту камешек, чтобы вызывать слюноотделение. Так или иначе, у меня во рту не оставалось ни капли жидкости. Пот глотать я тоже больше был не в силах. Я падал через каждые несколько шагов, и мне приходилось так напрягаться, чтобы встать на ноги, что я попытался ползти, но только ободрал себе кожу о раскаленный и твердый песок вперемешку с камнями — дальше передвигаться ползком не было никакой возможности. Если я хотел вернуться и закончить этот поход, я должен был встать и идти дальше. Я пытался не обращать внимания на усталость, но я так перегрелся на солнце и изголодался, что моя голова раскалывалась от боли, и я никак не мог сосредоточиться.
Не раз и не два в своей жизни я испытывал такой голод, что хоть плачь, не раз и не два меня мучила головная боль, а тело было лишено всех сил, но никогда в трудные моменты меня не посещала мысль о смерти. В обычных условиях, даже в тюрьме, всегда найдется что-нибудь съедобное и глоток воды, которые помогут тебе выжить. Но я был далек от привычной среды, никто не услышал бы моих криков о помощи. Несмотря на спутанность сознания, я все же понял, что звать на помощь или плакать значило лишь напрасно потратить энергию. Побереги силы, сказал я себе, поднимайся, вставай же, ты в силах это сделать, ты не можешь умереть здесь. Несколько раз я действительно поднимался на ноги и делал несколько шагов вперед. Но настал момент, когда силы покинули меня окончательно, мои губы вконец запеклись, а язык распух так, что уже не помещался во рту. Я упал, и мои обессиленные руки не сумели прикрыть лицо от удара о гравий и песок. Я не мог пошевелить языком и как-то смочить рот, поэтому очистил ротовую полость руками. У меня не было сил встать. Я просто лежал на животе, подложив под голову руки, чтобы лицом и вздутым языком не утыкаться в грязь. Я уставился на какой-то камень и стал мысленно разговаривать с ним:
«Ты везучая сволочь, ты не живой и не знаешь, что значит страдать, умирать от голода и жажды и переживать о жизни и смерти. Ты мертвый, ты мертвый, сукин сын». Перевернувшись на спину, я посмотрел на солнце, которое как раз начало заходить за те самые горы, откуда я начал свое путешествие. На несколько минут я полностью упал духом. Мне казалось, что я больше не сделаю ни шагу. Я ощутил в душе страх перед смертью и уловил мольбу, молитву, обращенную к любому Богу, который мог услышать умирающего человека: «Помоги мне, я еще не хочу умирать». Потом мой взгляд вновь упал на камень, и я снова подумал про себя: «Ты, счастливый кусок земли, тебе не знакома боль».
Потом до менее замутненной части моего сознания дошло, что я пытался передать свои мысли камню. Я говорил с чем-то, у чего не было ни ушей, ни чувств, в чем не было искры жизни — я что, умом тронулся? Ни за что, черт возьми! Я не сошел с ума. Я начал смеяться вслух — насколько мне позволяло состояние рта и горла. Так я лежал несколько минут, смеясь и хихикая над собственной глупостью. Продолжая смеяться, я почувствовал, как по лицу у меня текут слезы. Я вытер рукой влагу со своих щек и глаз, а потом провел мокрой ладонью по твердому распухшему языку. Господи, подумал я, умирающий не станет смеяться и лить слезы, так что поднимайся, поборись еще немного, жизнь еще не кончена. Какое-то время я продолжал лежать, чувствуя с каждым вдохом, как возвращаются ко мне силы. Я не торопил события, но уже вскоре понял, что вполне в состоянии вернуться на ранчо. Когда я встал на ноги, у меня закружилась голова, но пошел я в правильном направлении. Когда я добрался до скалы, где лежала оставленная мною фляжка, солнце уже зашло. Я медленно пил кофе, краем сознания понимая, что важно не переборщить. До ранчо было еще пару часов ходьбы в гору, так что, подражая змеям, я устроился между двух нагретых солнцем валунов и провел ночь на краю низины, откуда начал свое безумный поход.
Подняться на следующее утро оказалось нелегким делом. У меня так все затекло и болело, что встал я с огромными усилиями, и в положении стоя лучше не стало. Мышцы и кости болели так, что ходьба для меня была настоящей пыткой. Больно было даже лицу. Язык вернулся в нормальное состояние, но треклятые губы распухли настолько, что стоило сморщить нос или открыть рот, как они начинали болеть. Да ладно, все было в порядке; я ведь не умер и ценил все болевые ощущения, доказывавшие, что я жив.
Семья на ранчо Спан
Когда я наконец-то ввалился во двор дома, один из ребят увидел меня и закричал остальным: «Эй, вот он! Чарли здесь, парни!» Молодняк тут же сбежался ко мне со всех сторон и засыпал вопросами. Увидев, в каком состоянии мое лицо, и поняв, что я не очень твердо стоял на ногах, девушки как одна начали строить из себя Флоренс Найтингейл. Я оценил их заботу, хотя лишь накануне уходил из дома с желанием избавиться от всякого к себе внимания.
Мы репетировали по несколько часов в день, делали аранжировки и писали песни, и нередко у нас выходило так хорошо, что у меня мурашки бежали по коже. Особенно по ночам, когда вся наша компания удобно устраивалась вокруг большого костра, разложенного во дворе. Конечно, акустика на открытом воздухе не сравнится со студийной, но расстилавшаяся перед нами пустыня, объятая тишиной, добавляла свою магию в нашу музыку. Без всяких микрофонов и усилителей наши инструменты и голоса звучали чисто, наполненные близостью к земле. Мы были всего лишь молодежной компанией, сидевшей у костра в одном из самых первобытных уголков в стране, но наша музыка и тексты были такими же современными и проникнутыми свободой, как наша философия. Бог мой, сколько здесь было таланта. Одна из вещей, о которых я жалею больше всего, — это то, что мир не прислушался к нашей музыке. За два месяца, проведенных в пустыне, мы достигли потрясающего уровня в исполнении. Поскольку материал был оригинальным от начала до конца, я больше, чем когда-либо, хотел, чтобы нас записали.
Уилсон, Джекобсон и Мелчер — вот кто мог открыть нам дверь. В итоге вместе с парой ребят я сел в автобус и отправился в Лос-Анджелес.
Но это не точно
Послушать некоторых, так именно в этот моменту дьявола прорезались рога. Двое или трое участников нашего круга написали книжки, в которых утверждается, что будто бы, когда они со мной познакомились, у меня была волшебная палочка, заряженная любовью и музыкой. Дескать, один взмах — и я их околдовал, вынудив следовать за собой повсюду. Не говоря ни слова об ослаблении колдовских чар, они тем не менее заявляют, что где-то в начале 1969 года я начал серьезно меняться, в результате чего любовь и духовная близость в конце концов обернулись пороком и недовольством. По их словам, я ожесточился и сильно переживал из-за того, что не мог записать свою музыку. По их мнению, я вбил себе в голову, что у Beatles в песнях «Белого альбома» «Piggies», «Revolution N2 9» и «Helter Skelter» содержались особые послания для меня и моей группы. Я воспринял их как сигнал к провокации межрасового столкновения и начал программировать всех ребят, чтобы подготовить их к будущей заварушке.
Не стану отрицать — я действительно был разочарован, не сумев достичь своих целей в качестве музыканта. Не буду отнекиваться и оттого, что «Белый альбом» произвел на меня сильное впечатление. Но должен сказать, что в своих книгах эти ребята скорее выражали собственные идеи, чем мои размышления. Черт возьми, они были поколением Beatles, тогда как я был, по меньшей мере, на десять лет старше большинства из них. Я завидовал любому успешному музыканту и по достоинству оценивал каждую становившуюся лидером продаж пластинку, но, как большинству людей, ближе всего мне была музыка, которую я слушал в молодости. Синатра, Кросби, Комо и другие исполнители той эпохи значили для меня больше, чем Beatles, Beach Boys или любая другая популярная группа шестидесятых. Мои тексты и музыка ясно показывают, что я не был помешан на Beatles. Черт, это Сэди и Малыш Пол первыми увидели послания в битловском «Белом альбоме» и начали разгадывать их. Когда мы жили в пустыне, меня в первую очередь интересовала моя собственная музыка, ведь я знал, что оригинальный материал привлекает людей из звукозаписывающих студий больше всего. После двух месяцев, проведенных в пустыне, поездка в Лос-Анджелес по-настоящему радовала. Я напряженно думал, какие же слова надо сказать Деннису или кому-нибудь другому, чтобы убедить их в том, что мы в самом деле созрели для записи. Я написал несколько новых песен, парочка из которых казалась мне чуть ли не шедеврами, и мне безумно хотелось, чтобы их послушал профессионал.
Моим первым разочарованием стало отсутствие Денниса в городе. Правда, Джекобсон поднял мне настроение, сказав: «Черт побери, Чарли, как здорово, что ты объявился. Я собирался выбраться к тебе в пустыню и поговорить с тобой. Мы с Деннисом сватали тебя кое-каким студиям, и парочка из них хочет тебя прослушать. Проблема в том, что с тобой очень сложно связаться, потому как ты живешь не в городе. Почему бы тебе не остаться поблизости какое-то время, а когда Деннис вернется, мы возьмемся задело».
Звучало это просто великолепно. Уже наступил декабрь, и в нашей пустыне, расположенной выше уровня моря, начинало холодать, так что временное возвращение в город пошло бы на пользу всем нам. Понятно, кто-то из нашей группы по-прежнему жил на ранчо Спан, в основном девушки, по очереди ухаживавшие за Джорджем. Но порядка там не было никакого, так что о серьезных репетициях речи идти не могло. Найти место, где разместились бы пятнадцать — двадцать молодых девушек и парней, — нелегкая задача. В конце концов я подыскал дом на Грешэм-стрит в Канога-Парк. Примерно полгектара земли, четыре спальни, две ванные комнаты, большая кухня и просторная передняя комната, как нельзя лучше подходившая для наших репетиций. Полчаса — и ты уже добрался до центра Голливуда, а ранчо Спан находилось отсюда всего лишь в нескольких милях, что было очень удобно. Дом был выкрашен в ярко-желтый цвет, и мы назвали свое новое жилище «Желтой подводной лодкой». Но, с учетом всех взлетов и падений, пережитых нами здесь, этому месту больше подошло бы название «русские горки».
Дела пошли в гору после возвращения Денниса. Он сразу пришел к нам вдвоем с Джекобсоном. Прослушав нас, они пришли в восторг от новой музыки и от наших успехов.
Деннис, Джекобсон и Мелчер наметили две студийные сессии, первая должна была проходить в какой-то студии в Вествуд-Виллидж. Человек пятнадцать, мы тут же наводнили помещение. Заправлявший студией парень сразу начал объяснять нам, что можно делать, а что нельзя, где сесть, где стоять, как поворачивать лицо и даже как держать микрофон. Мы начали, соблюдая все его указания, но девочки хотели смотреть на меня и подпевать, оставив свои места, на которые их расставил парень. Он замахал руками. Мы пробовали начать снова, и так — раза два или три. И с каждым разом у нас получалось все хуже и хуже, как считал руководитель студии. В конце концов, все происходящее стало повторением моей первой записи на студии Universal. Они не захотели, чтобы мы играли так, как мне казалось правильным. Менеджер студии велел нам выметаться. Не оставшись в долгу, мы послали его куда подальше, в общем, наша запись провалилась.
Потом Деннис пытался остудить меня. «Слушай, Чарли, — начал он свои увещевания, — эти парни, которые рулят студией, знают, что делают. Они знают, как лучше разбить звук и как потом свести все вместе. Так что, когда ты в студии, делай так, как они говорят. Черт, приятель, даже наша группа прислушивается к их советам». Я сказал, что в следующий раз буду послушным.
«Следующий раз» состоялся в домашней студии брата Денниса, которая была больше многих коммерческих студий. На этот раз все прошло довольно гладко, и мы записали около десяти песен. Но для того, чтобы заработать на этом деньги и продвинуть нас на рынок, все еще требовалось какое-то время.
Меж тем нам пришлось платить за жилье и коммунальные услуги, плюс расходы на питание и прочее. На все нужны были деньги. На ранчо Баркер оставались ребята, и о них надо было заботиться, еще несколько человек — на ранчо Спан, и за ними тоже был нужен пригляд. Говоря языком СМИ, можно сказать, что у меня была «семья», о которой я должен был заботиться. Семья, где, похоже, никто и пальцем не шевельнул бы, чтобы заработать или принести в дом какие-то деньги, пока им не скажешь, что и как для этого нужно сделать. Да, я был счастлив, наконец-то записав наши песни на кассету, и свято верил, что музыка обеспечит нам пропитание, но деньги на расходы нам нужны были прямо сейчас.
Особенно тягостной была ситуация на ранчо Баркер. У ребят не было поблизости хоть какого-нибудь магазина, где они могли бы купить продукты или бесплатно набрать просроченных. Еду на ранчо приходилось завозить в огромных количествах, к тому же нам нужны были электрогенераторы, газовые баллоны и множество всяких запасных деталей. Поскольку я относился к пустыне как к месту, где хотел бы проводить с ребятами много времени, я хотел устроить все там как можно комфортнее. Для дополнительного удобства я планировал достать еще машин, чтобы свободно передвигаться по горам и в пустыне.
Никто из нас, включая меня самого, не горел желанием ходить на постоянную работу, поэтому приходилось искать другие способы добывания столь нужных денег. Одна из возможностей упиралась в мое тюремное прошлое и связи с корешами. Мне показалось, что для нас наступили трудные времена, и я забыл о своих клятвах больше никогда не бросать вызов системе.
Раньше я не искал компании своих бывших тюремных друзей, за исключением разве что нескольких избранных, перед которыми мне нравилось выставляться. Теперь я перестал быть таким разборчивым, когда дело касалось наших гостей. Я даже позвонил кое-кому из до сих пор промышлявших воров, с которыми был знаком. С пятнадцатью — двадцатью красотками, ходившими у меня в домочадцах, заручиться помощью нескольких воров была не проблема. Самое главное заключалось в том, что, несмотря на всю мою готовность участвовать в деле и мой опыт, мне нельзя было мелькать на месте преступления. Разрабатывать планы и отдавать распоряжения я тоже не мог. Стоит случайно дать какое-нибудь указание — и уже появляются улики.
За три-четыре недели после нашего переезда туда «Желтая подводная лодка» превратилась в концертный зал для музыкантов, в порностудию для сексуально извращенных продюсеров, в наркоманский притон, воровскую малину, автомастерскую, где разбирались на запчасти угнанные машины, в общем, наш дом можно было назвать практически всем чем угодно, но только не борделем. Здесь никогда не торговали телом! Может быть, телом расплачивались за оказанные услуги, но только не продавали его за деньги. И все время мы старались сохранять честное лицо для Денниса, Джекобсона, Мелчера и любого другого, кто мог хоть как-то посодействовать нам в музыкальном мире.
Очень скоро нам стало мало половины гектара земли, на которой стояла «Желтая подводная лодка». Наши ряды пополнялись, а запчастей накопилось столько, что они стали привлекать внимание соседей и полиции. Так что я отправился повидаться со стариком Джорджем. Его ковбои не обрадовались, когда я вдруг объявился на ранчо, но мы с Джорджем прекрасно ладили.
Джордж сказал мне: «Конечно, сынок, у меня всегда найдется место еще для одного-двух живых существ. Только вам надо подумать, где вы приткнетесь, ведь в другом доме появились новые жильцы». — «Да без проблем, Джордж, весна же на дворе. Мы уже не на автобусе, мы добили его в пустыне. Мы поставим палатку, может, две и прекрасно устроимся. Спасибо». В качестве решающего довода я спросил: «Девочки хорошо о вас заботятся, Джордж?» — «Конечно, обожаю, когда они рядом». Его подмигивание и довольная усмешка были красноречивее слов.
Уезжать из дома на Грешэм-стрит было нелегко, ведь здесь мы жили, здесь была студия и гараж на две машины, где разбирались ворованные тачки. Некоторым девушкам совсем не улыбалась перспектива перебраться из комфортабельного дома на открытый воздух или, в лучшем случае, в палатку. Их слова раздражали меня, и я кричал на них: «Да как вы жили всю дорогу, черт возьми, не помните? С тех пор как мы встретились, мы жили на дороге, в автобусах, на пляже, в пустыне — в палатках, да где угодно. Что с вами такое? Разве вы не понимаете, что это делается ради вашего же будущего? Господи, да еще четыре месяца назад вы переехали бы в любое место без всяких разговоров. Что же изменилось?»
Потом, когда до меня дошло, насколько круто я обошелся с девушками, я понял, что должен был сам задаться вопросом о том, что происходит. Каждый из нас переживал довольно непростые изменения, а все из-за стремления получить побольше денег. Нечестно заработанных денег. Хотя в большинстве своем группа была не против мелкого воровства ради выживания, но теперь они видели меня в другом обличье. Теперь я был мошенником, смотревшим на все сквозь пальцы, вором, которому было все равно, как добывать деньги. Простота нашей прежней жизни, любовь и забота о каждом сменялись ненасытным вещизмом. Я утешал и оправдывал себя, мысленно обещая, что со всем этим дерьмом будет покончено, как только наши пластинки появятся на рынке. А пока до полного обустройства в пустыне у нас не было другого выхода.
Через месяц большинство из нас снова осело на ранчо Спан, хотя и не в главном доме. Мы оккупировали все декорации, но даже шесть построек, имитировавших ковбойский город, не вмещали всех нас. Там негде было развернуться. Включая оставшихся в пустыне, нас тут бродило больше тридцати пяти человек. В общем, за холмом вдоль ручья мы соорудили широкие навесы из нескольких парашютов — они стали нашим жилищем и местом ночлега, а вдобавок прикрывали маленький конвейер, на котором мы доводили до ума машины, чтобы ездить на них по пустыне. На каждый легальный переделанный нами автомобиль приходилось два-три угнанных. Чаще всего мы брались за «фольксвагены», превращая их в багги для езды по песку, но в наши планы входили и джипы, и мотоциклы, и полноприводные грузовики. Чтобы обеспечить сборочную линию электроэнергией, один из самых способных воров из нашего окружения угнал грузовик с большим газовым генератором и сварочным аппаратом. Генератор еще давал нам и свет для ночных работ.
Из тридцати пяти человек около двадцати принадлежали к нашему кругу. Остальная компания сложились из бывших зэков, байкеров и одного-двух подростков, просто бродивших по свету. За помощь в воровстве и работе они получали жилье, еду, косяк, а если повезет, еще и девочку в придачу.
Для подогрева интереса к нам и для удовольствия команды мы расширили и переоборудовали старый салун. Снаружи он не изменился, зато внутри стал новым просторным диско-центром. Для тех, кто был не занят подготовкой машин для пустыни, это было веселенькое местечко, где можно было надолго зависнуть. Вскоре в салуне начались полноценные представления. Даже при отсутствии посторонних на ранчо было достаточно народа, так что мы никогда не играли при пустом зале. Со светомузыкой, подтанцовкой и внимавшей публикой мы чувствовали себя на сцене настоящими профессионалами.
Слухи о заведении с хорошей музыкой, голыми танцовщицами и множеством других разнообразных удовольствий быстро разнеслись по долине — не успели мы и глазом моргнуть, как к нам стал приезжать народ из Голливуда, Сан-Фернандо, Малибу и других мест. Место завоевывало популярность, спиртное у нас не продавалось, так что мы не стали исключением, установив плату за вход. Находившиеся на особом положении клиенты могли приобрести таблетки, травку или гашиш в ассортименте.
Работники ранчо были не дураки. Кое-кто из них очень хотел, чтобы мы убрались отсюда со всеми своими делишками. Особенно мы мешали Шорти Ши. Когда мы впервые приехали на ранчо, Ши показался нам нормальным парнем. Он покурил с нами травы и, приударив за девочками, получил от ворот поворот. Но когда на ранчо появились запчасти, явно снятые с ворованных машин, он стал нам угрожать, обещая позвонить в полицию. Ткнув его носом в пару законных бумажек и заявив, что я могу доказать, что ничего краденого здесь нет (и в то же время пригрозив, что с ним что-нибудь может случиться, если хоть одного из нас сцапает полиция), я вроде бы отвадил Шорти от нас. Джонни Шварц, чьим старым «фордом» мы нередко пользовались, любил проводить время на наших вечеринках. Хуан Флинн так подсел на наших девочек, что помогал нам делать все, что ни попроси. А Стив Гроган стал одним из нас на следующий день после того, как мы впервые оказались на ранчо Спан.
Какое-то время мне казалось, что все идет как по маслу. Мне обещали скоро выпустить альбом, у меня был небольшой ночной клуб, для которого я писал песни и руководил выступавшей там группой, у меня были люди, готовившие машины для езды по пустыне, и вообще я знал, что два десятка девушек или около только и делают, что угождают мне. Все было хорошо. Меня распирало от гордости, и я ходил по ранчо с высоко поднятой головой и грудью колесом. Но такое «хорошо», похоже, всегда быстро для меня заканчивалось, а когда отлаженная жизнь обваливалась, на меня в полной мере обрушивались последствия этого. Вот тогда голова начинала кружиться, давление поднималось, напряжение возрастало, отчаяние затапливало, все рифмы куда-то пропадали, и я ни в чем не видел смысла.
Первой накрылась дискотека. В наш клуб стали ходить несовершеннолетние, и их родители сообщили об этом в полицию. Полицейские налетели ночью, забрали всех до одного и выдвинули кучу обвинений: содействие росту преступности среди несовершеннолетних, владение незаконными веществами и содержание ночного клуба без лицензии. Основной удар пришелся на Джорджа, ведь он был владельцем ранчо. Полицейские огорошили его приличным штрафом, да еще и предупредили, что в его интересах выгнать нас с ранчо. Чтобы не поссориться с Джорджем и удержаться на ранчо, я сам заплатил штраф и сказал Джорджу, что мы скоро съедем, но нам нужно еще несколько недель прокантоваться у него. Старик поворчал немного, однако давить на нас, требуя немедленно убраться, не стал.
Умиротворить Джорджа было самым простым делом из всех, что на нас свалились. Узнав нас в лицо, полиция теперь ходила за нами по пятам. Копы придирались к ребятам всякий раз, когда те выходили за пределы ранчо. Переделка машин затормозилась настолько, что нам уже стало казаться, что у нас никогда не будет нужных тачек для пустыни. Ситуация накалялась — кое-кто из прибившихся к нам подростков ушел восвояси, а за ними и несколько бывших зэков. Вся классная жизнь за несколько дней обернулась полным дерьмом. Понимая, что мы не приближаемся к пустыне ни на шаг, наверное, я был немного резок с молодежью. Я начал использовать все, что могло убедить их в том, что пустыня была единственно подходящим для нас местом.
Кое-кто из ребят хотел выбраться из города не меньше меня, но оставались и те, кому идея насчет отъезда все еще была не по душе. «Господи, Чарли, кроме немногих мест, вроде ранчо Баркер, там едва ли найдешь воду или укрытие. Летом в пустыне слишком жарко, а зимой чересчур холодно. И никакой тебе защиты», — убеждали меня они. «Вы шутите, что ли! — чуть не вопил я в ответ. — В пустыне есть все. Черт возьми, да вся пустыня — это не что иное, как река, только наоборот. Вода там течет везде. Иначе, как вы думаете, с чего бы ручьи не пересыхают? Просто нужно знать, где искать. Я бывал в таких районах пустыни, где солнце вообще не жарит и где никогда не холодает зимой, а вода там встречается повсюду. Она просто под землей. Я еще не исследовал это, но я сидел на краю ямы и смотрел, как под землей бежит вода. Господи, да у пустыни бесконечные возможности. И мы найдем ту самую яму и выстроим на том месте наш город. Как, по-вашему, зачем мы надрываем свои задницы, чтобы собрать все это снаряжение? Багги, генераторы, необходимые припасы, запасы газа, припрятанные нами, помогут превратить пустыню в рай. Ранчо Баркер и Майерс — ничто по сравнению с тем, что мы создадим для себя. Когда наши пластинки поступят в продажу, мы выстроим свой город. А пока, если мы будем действовать сообща, мы можем устроиться в пустыне со всем удобством, с каким захотим. Только задумайтесь об этом: никакой платы за жилье, никаких обязательных законов и никаких копов по нашу душу. Эй, мы будем опережать все, что происходит в этом мире.
Оглянитесь вокруг, белый человек прогнил. Вместе со своими свиньями он поставил доллар выше всего. Превыше даже собственных детей. Черномазые устали быть тряпкой, о которую богачи вытирают ноги. Так что пока белый занят своими деньгами, чернокожий трахает его белокурых и голубоглазых дочерей, а потом рождаются дети смешанной крови. И все это плохо кончится. Скоро начнется настоящее сумасшествие, и наступит хаос. Но нас он не коснется, ибо мы найдем себе пристанище в прекрасном краю, и лишь нам будет известно, как спастись. Чтобы как следует подготовиться, нам нужны тонны оборудования и припасов. И если нам нужно где-то подворовать и нечестно поступить, чтобы достать все необходимое, давайте же так и сделаем».
Впоследствии — и это продолжается даже сейчас — сказанное мной настолько извратили и раздули, что перевранным оказалось каждое слово. Если мое обещание найти скважину в пустыне, где я видел воду, означает намерение построить подземный город (как сказал окружной прокурор), то я не знаю, как вообще можно что-либо говорить или слушать. А если в моем мнении насчет белых и черных и желании быть подальше от их дрязг кто-то увидел стремление развязать войну и исправить мир после ее окончания, то, значит, не только у меня сильное воображение. Что касается пустыни, все сводилось лишь к тому, что мне нравилось там жить, как и некоторым ребятам из нашей компании. Неприятности, которые доставляла нам полиция, моя болтовня насчет возможных расовых столкновений и нарисованная мной картина лучшего места для жизни сделали молодежь готовой на все. Даже те, кто поначалу сопротивлялся, теперь осмелели. На самом деле порой они были слишком отчаянны и навлекали на нас беду, причем не всякий раз нам попадало именно от полиции.
Взять, к примеру, Сьюзан. Она постоянно уходила с ранчо, полная благих намерений сделать что-нибудь полезное для нашего общего дела. Но, уходя от нас, она так увлекалась, что, забываясь, оставалась с пустыми руками, или, еще лучше, обчищала всех, с кем спала, и скорей бежала назад на ранчо вместе с наворованным добром. Однажды, вернувшись после нескольких дней отсутствия, Сьюзан протянула мне два пакетика с марихуаной, за которые мы могли бы выручить тридцать долларов, и сказала: «Вот, Чарли, это все, что я смогла раздобыть. Но в следующий раз я постараюсь получше». Через двадцать минут в наш двор въехала машина с тремя здоровыми молокососами — двумя мексиканцами и одним белым. Один из мексиканцев начал орать: «Я ищу Сэди, Сьюзан Аткинс, она здесь?» Я преградил ему дорогу на полпути от машины к салуну, спросив, зачем ему девушка. «Она моя женщина, и мне известно, что она здесь. Скажи ей выйти!» Я позвал Сьюзан из салуна. С большой неохотой она подошла к нам. Парень, с которым я разговаривал, схватил ее за плечо и сказал: «Давай, сучка, залезай в машину и не вздумай больше убегать».
Сьюзан рванулась назад, ответив мексиканцу: «Я никуда не собираюсь идти с тобой, приятель. А теперь убирайся отсюда и оставь меня в покое. Я уже давно с Чарли и останусь здесь». Парень смерил меня взглядом и сказал: «Это моя сучка, и я возьму ее с собой». — «Ладно, приятель, — ответил я ему, — ты видишь здесь хоть один забор? Забирай ее, если она хочет идти с тобой. Ничто не мешает никому из вас делать все, что захотите». Парень вновь потянулся к Сьюзан, но она отпрыгнула назад, сказав ему, что она не собирается никуда с ним идти. «Тогда я надеру твоему старику задницу и заберу два фунта своей травы», — сказал парень, начиная наступать на меня. С одной лишь гитарой в руках, я уклонился и ответил ему: «Короче, парень, не заставляй меня ломать гитару о твою башку. Если девушка хочет ехать с тобой, она твоя. Иначе она остается, а ты проваливаешь. Но если ты не уберешься, я вытащу пушку из кармана и разнесу твой хренов череп вдребезги».
Парень ощупал меня взглядом и понял, что мне некуда было сунуть пистолет, ведь я был в джинсах и футболке. «Ты, уродливый недомерок, у тебя нет никакой пушки. Я забираю эту девку и свою траву». Он достал из кармана пружинный нож и пошел на меня. Я отпрыгнул и выдернул из ботинка охотничий нож размером посолиднее. Тут парень заколебался. «Послушай, приятель, — начал я, — у нас есть два пакета травы. Они твои, если только ты выбросишь всю эту ерунду из головы и уедешь. На самом деле здесь не два фунта, как ты сказал, но если эта трава тебя осчастливит, забирай ее и уматывай, и мы уладим дело без поножовщины». — «Я не согласен на две унции и не дам этой сучке одурачить себя», — ответил парень и бросился на меня с ножом.
Увернувшись, я слегка порезал ему руку. «Вот видишь, что ты наделал. Я не хотел поранить тебя, но ты вынудил меня сделать это. Теперь ты ничего не получишь. Ни девушки, ни травы». — «Иди к черту», — услышал я в ответ. Мексиканец вновь попытался пырнуть меня ножом, но я ускользнул, на этот раз задев другую его руку. Его приятели уже собирались наброситься на меня, но, увидев идущих ко мне на помощь ребят из салуна и поняв, что сила не на их стороне, не стали вмешиваться, оставшись в роли наблюдателей. Задев парня в третий раз, я сказал ему: «Слушай, парень, так ты ничего не добьешься. Ты ни разу не достал меня, я же продолжаю тебя царапать.
Девушка уже сказала тебе, что не хочет идти с тобой, а я сказал, что здесь нет никаких двух фунтов травы. А раз уж ты свалял такого дурака, я не отдам тебе и тех двух унций, предложенных тебе за то, чтобы ты убрался отсюда подобру-поздорову. Пусть твои дружки отвезут тебя куда-нибудь, где тебя заштопают, — это лучшее, что ты можешь сейчас сделать». Пробормотав, что он вернется отомстить, парень сел в машину вместе со своими приятелями, и они уехали.
Сьюзан подбежала ко мне с вопросом: «Ты в порядке, Чарли? Этот лживый мерзавец не поранил тебя, как ты его? Он все наврал! Я не брала у него никаких двух фунтов». — «Сьюзан, — заговорил я, — тебе нет нужды давать мне объяснения. Я тебе уже тысячу раз говорил, все, что ты делаешь, ты делаешь для себя, не для меня. Но я уже чертовски устал от неприятностей, которые ты на нас навлекаешь. Когда-нибудь тебе придется разбираться с ними самостоятельно».
Понятное дело, что, несмотря на всю неотложность отъезда из города, я по-прежнему ходил по пятам за Деннисом, Джекобсоном и Мелчером, чтобы добиться от них чего-нибудь полезного для нас. По настоянию Джекобсона, Мелчер и еще один приятель наконец-то съездили на ранчо Спан и отсняли несколько видеокассет. Однако материал не произвел на Мелчера должного впечатления, чтобы заставить его взяться за раскрутку. Нас кормили обещаниями. «Мы попробуем еще раз», — только и слышали мы. Но одними обещаниями сыт не будешь, поэтому мы продолжали воровать, торговать наркотиками и проворачивать всякие другие дела, чтобы как-то продержаться.
В своих книгах Сьюзан Аткинс и Текс Уотсон заявили, будто стали возродившимися христианами. По их словам, они пристрастились к наркотикам, пороку и полному беспределу задолго до встречи с Чарльзом Мэнсоном. Если они и впрямь искренни насчет христианства и так же сильны в вере, как в своей склонности к наркотикам и обману до нашего знакомства, тогда Бог приобрел в их лице очень преданных верующих. Но если они обходятся со своим Богом так же, как они поступали со мной, это значит, что они продолжают потакать лишь собственным желаниям. Я хотел бы подчеркнуть, что эти двое, громче всех кричавшие, что я оказывал влияние на их жизнь и поступки, и сильнее всех убивавшиеся по этому поводу, сами способствовали тому, что, на мой взгляд, нанесло сильнейший удар по нашей жизни и привело к убийствам и хаосу.
Еще до самого этого потрясения атмосфера на ранчо изменилась: вместо веселья там воцарилось напряжение и неудовольствие, чувствовавшиеся несколько месяцев. Наверное, в этом была моя вина, ибо, вместо того чтобы следовать своим же советам «будь сам по себе» и «живи сам и дай жить другим», я заставлял ребят делать дела и довольно напористо насаждал свой авторитет.
Желание обрести власть возникло во мне незаметно. Даже в «Спиральной лестнице», где я впервые понял, что кто-то должен держать в узде остальных, я не собирался изображать из себя хозяина или доброго пастыря. Но нас становилось больше, и бремя ответственности росло. Быть может, я пытался задавать нам — как группе людей — какие-то общие цели, но я никого не держал насильно.
Сколько бы ни говорили обратного, на самом деле каждый в нашей группе был волен приходить и уходить, когда ему вздумается, или вообще уйти куда глаза глядят, если так хотелось. Так что, даже с учетом изменившейся на ранчо обстановки, я никого и пальцем не тронул, за исключением случаев самообороны. Никогда не думал, что наши действия могли привести нас к тому, чтобы отнять у человека жизнь. И по-прежнему не верю, что какое-либо насилие нашло себе выход, если бы мы контролировали наркотики, а не они — нас. Но кто знает, что бы мы еще откололи, не случись всех этих событий?
Как-то раз байкер по кличке Индеец Джо, частенько околачивавшийся на ранчо, бродил по каньонам в миле или двух от стоявших на ранчо домов и наткнулся на белладонну. Он принес растения на кухню и объяснил Бренде, как ее обрезать, сварить корни и приготовить чай талаче. Белладонна — растение сильнодействующее и ядовитое, и лучше не готовить ее в помещении из-за ядовитых паров, но Бренда обрезала корни до среднего размера луковиц и начала варить их в доме. Заглянувший на кухню Текс полюбопытствовал, что же там такое в кастрюле. «Из этой штуки растет белладонна», — сказали ему. Услышав это, Текс схватил большой корень и начал смачно откусывать от него, словно ел яблоко. Еще до того, как белладонна стала действовать в полную силу, Текс умотал в город.
Меня на кухне не было, да я вообще понятия не имел о происходящем. Я видел, как Текс выходил из дома, и помахал ему на прощанье. Он махнул мне в ответ и сказал «пока». Пожалуй, до начала суда это был последний раз, когда я видел Текса, так сказать, в своем уме.
Через несколько минут после ухода Текса из кухни шатающейся походкой вышла Бренда. На крыльце она отключилась. Я подбежал и поднял ее. Она перестала понимать, кто она и где находилась. Она открывала глаза, что-то бессвязно бормотала, а потом вновь теряла сознание. Я закричал, подзывая к себе Ти Джея: я видел, как он несколько раз заходил на кухню. Ти Джей сам был сильно под кайфом, но был в состоянии рассказать мне о том, что происходило на кухне.
Одного взгляда на Ти Джея и Бренду было достаточно, чтобы понять: Тексу никак не следовало уходить с ранчо и отправляться в город, где он мог нарваться на неприятности и попасться в лапы полиции. Я позвал Писклю, чтобы она позаботилась о Бренде, а сам подхватил Ти Джея и затолкал его под холодный душ. После душа и кофе у него в голове прояснилось, так что я отправил Ти Джея на поиски Текса, чтобы не дать тому попасть в беду. Как оказалось, Ти Джей добрался до дома Текса слишком поздно. Текс уже успел побывать там, взять мотоцикл и смотаться. Вечером он врезался в припаркованную машину, после чего забрался туда и отрубился. Наутро владелец автомобиля, тщетно пытавшийся добудиться Текса, вызвал полицию. Полицейские забрали Текса в кутузку за то, что он находился в состоянии наркотического опьянения. Через три дня он вернулся на ранчо, но с тех пор, как я уже сказал, он так и не стал прежним.
Все это случилось в начале июня 1969 года. Хотя почти все свое время Текс проводил на ранчо, все же он уходил, когда пожелает. Он увлекся девушкой, у которой была квартира в Голливуде. Вот там-то Текс и нагрел на наркотиках чернокожего по имени Бернард Кроув. С этого происшествия начался разгул насилия, захлестнувший в конце концов нашу семью.
Текс отогнал «фольксваген» своей подружки в мастерскую, чтобы переделать его в багги. За это ему нужно было выложить около пяти сотен долларов. Чтобы достать деньги, он собирался толкнуть травы. Текс взял подружку и пошел к тому самому негру. Он получил двадцать четыре сотни в счет аванса, пообещав принести травы до конца дня. Но, когда деньги оказались у него в кармане, Текс решил надуть ниггера. Он так и не отдал ему ни траву, ни деньги.
Вечером того же дня на ранчо раздался телефонный звонок. К телефону, который у нас был рядом с загоном, подошел Ти Джей. «Эй, Чарли, это тебя», — крикнул он мне. Я был в доме у Джорджа и взял трубку там. «Чарльз, ты должен вернуться с деньгами или с травой, — услышал я голос какой-то всхлипывавшей девушки, — ко мне пришел Кроув, он грозится убить меня, если не получит своих денег». Потом в трубке заговорил другой голос: «Ладно, ты, умный ублюдок, твоя женушка у меня. Не вернешь мои бабки в течение двух часов, покромсаю ее на кусочки, а потом разбросаю их перед твоим домом». Я в упор не понимал, о чем эти двое толкуют, и заорал в трубку: «Эй, стойте! Какая жена, какие деньги? Кто это и о чем, черт возьми, вы говорите?» — «Не придуряйся, ты прекрасно знаешь, что это Кроув, и я хочу получить свои бабки или дурь. Даю тебе два часа, Уотсон, или девке конец!» — «Да постой же, приятель, — сказал я в трубку, — я не Чарльз Уотсон, а Чарльз Мэнсон. Успокойся, слышишь. Уотсона сейчас нет, но не стоит говорить, что ты порежешь какую-то девчонку, ведь мы можем уладить это дело. Где ты?» Он ответил, что у девушки дома. «Хорошо, — сказал я, — Текса здесь нет, капусты у меня тоже негусто, но я сейчас буду».
Ти Джей слышал наш разговор с другой трубки, так что, когда я подошел к загону, он уже пересказывал услышанное Дэнни Де Карло и двум другим байкерам. Теперь уже я рассказал им что к чему, добавив: «Я еду туда, и мне понадобится помощь. Вы со мной, парни?» У Дэнни и байкеров сразу нашлись какие-то неотложные дела вроде уборки навоза и осмотра лошадей. Да в час ночи эти засранцы никогда ничего не делали, и весь их неожиданный энтузиазм насчет лошадей был важнее, чем помощь мне. «Ладно, Ти Джей, остаемся мы с тобой. Ты поедешь?» Я видел, что в душе Ти Джей вовсе не хочет ввязываться в переделку, но все же он сказал: «Конечно, Чарли, я с тобой. Только подожди секунду, нам может понадобиться кое-какое средство убеждения». С этими словами Ти Джей куда-то исчез и вернулся со старым револьвером «бантлайн» калибра 22. Сам вид пистолета и предположение о том, что мне, возможно, придется им воспользоваться, должны были открыть мне глаза, показав, насколько все у нас изменилось. Но раз уж мы погрязли в воровстве, где все средства хороши, то можно сказать, что оружие было таким же обычным делом для байкеров и бывших заключенных, прибивавшихся к нам, как для меня нож, с которым я не расставался.
Мы взяли старый «форд» Джонни Шварца и поехали на нем в Голливуд, пистолет лежал на сиденье между нами. Когда мы добрались до нужного дома, Ти Джей взял пистолет и заткнул его за пояс.
Поднимаясь по ступенькам, я остановился, повернулся к Ти Джею и спросил, что он собирается делать, если ему придется пустить в ход оружие. Он озадаченно уставился на меня. «Черт возьми, старик, — сказал я ему, — если ты будешь раздумывать, то проку от тебя будет мало, давай сюда пистолет». Я засунул оружие за пояс у себя за спиной. Пока мы шли, я пытался представить, во что мы можем влипнуть и как я собираюсь утрясти дело. Я чувствовал, что мы с Кроувом можем как-то договориться без драки, возьми я на себя ответственность за деньги. Я надеялся, он даст нам несколько дней, чтобы мы успели найти требуемую сумму. В общем, стуча в дверь, я был настроен на сделку, а не на разборку.
После первого стука дверь приоткрылась на несколько дюймов, из-за нее выглянул какой-то белый громила, спросивший у меня: «Ты Чарли?» Я кивнул, и парень открыл дверь. За парнем, впустившим нас, стоял еще один белый, но никакого чернокожего не было. Мне сказали, что Кроув вышел на несколько минут, но скоро вернется. С кляпом во рту связанная девушка лежала на кровати. Парни не излучали особой враждебности, и напряжения не чувствовалось. Я недооценил ситуацию и начал разгребать заваленный, чем попало, стол. Парни ничего не сказали, словно были не против. Ти Джей примостился у стены рядом с дверью и остался стоять. От парней не исходило никакого напряжения, так что я пошел дальше и начал развязывать девушку. «Кроув велел, чтобы девчонка оставалась связанной», — сказал один из парней. «Да брось ты, приятель, — ответил я, — ты что, не мужик? Девушка явно не справится с вами обоими. К тому же нам не помешал бы кофе, а она могла бы его приготовить». Освободив девушку от пут, я велел ей сходить в ванную и умыть свое заплаканное лицо, а потом сделать нам кофе, пока мы ждем Кроува, не замедлившего, кстати, появиться.
Кроув, известный как Большая Задница, весил килограммов сто пятьдесят. Он окинул меня оценивающим взглядом, мельком посмотрел на Ти Джея и заревел: «Какого черта эта девка тут расхаживает? Я же сказал вам, парни, не развязывать ее! Да что с вами такое, придурки? А ты, хитрожопый недомерок, где мои деньги и где тот ублюдок?» — «Послушай, приятель, — начал я, — с тех пор как мы с тобой поговорили час назад, мало что изменилось. Текс как сквозь землю провалился. И если твои деньги все еще у него, то я тут бессилен, я не могу найти его. А столько бабок я смогу собрать не раньше завтра или послезавтра. Но девушку отпусти. Я отвечаю за деньги». Кроув хранил молчание до тех пор, пока не уселся на мягкий стул, как какой-нибудь король на трон. Потом голосом громче обычного он заявил: «Я отвечаю перед другими людьми (он был связан с другими чернокожими наркодилерами), так что даю тебе четыре часа, чтобы достать бабло. Девка остается у меня, и я не затрахаю ее до смерти, так что можешь поиметь ее, когда отдашь деньги».
Я упрашивал его, обещая, что обязательно раздобуду деньги, но только мне нужно больше времени. Я просил отпустить девушку. Чем больше я умолял Кроува, тем злее и грознее он становился. Мы не могли договориться, и девушка стала рыдать, заклиная меня сделать что-нибудь и вытащить ее отсюда. Похоже, Кроув просто наслаждался затруднительным положением, в котором мы оказались. Его прямо раздувало от спеси. «Выметайся отсюда, педик! У тебя два часа. Пошел за моими деньгами!» Я упал на колени перед стулом, где он сидел: «Слушай, старик, видишь, я стою перед тобой на коленях, пожалуйста, не трогай девушку. Обещаю достать тебе денег. Только отпусти ее». Он посмеялся надо мной и сказал, что, вместо того чтобы дожидаться денег, может быть, убьет девушку и посмотрит, как она будет мучиться. Оставаясь на коленях, я вытащил из-за спины пистолет и протянул его рукояткой вперед Кроуву со словами: «Вот, приятель, если ты должен отнять у кого-то жизнь, возьми мою». Он смотрел на пистолет какое-то мгновение, прежде чем взять его. Как только Кроув потянулся за оружием, я развернул пистолет так, что рукоятка осталась у меня в руках, и вскочил на ноги. Сделав шаг назад, я сказал: «Ну, хорошо, ублюдок. Я распинался перед тобой, целовал тебе задницу и давал обещания. А теперь я заберу девушку, и ты можешь распрощаться и с ней, и со мной, и со своими долларами».
Кроув поднялся со стула и не побоялся мне сказать: «Ты, мелкая белая дрянь, да ты ни в кого не выстрелишь — кишка тонка. Я отберу у тебя эту пушку и запихаю тебе в зад. А потом пойду в твою коммуну со своими ребятами и оттрахаю всех тамошних белых помойных сучек. А если понадобится, то я приколю твои глаза зубочистками, чтобы заставить тебя смотреть, как твои белые шлюхи сосут мой черный член». Он шел на меня, пока я пятился назад. Через пару шагов я нажал на курок. ЩЕЛК. И ничего не случилось. Кроув заулыбался, а я подумал: «О, черт, что же теперь?» Захохотав, Кроув сомкнул свои мясистые лапы вокруг моего горла. Я упирался спиной в стену.
Сжимая мне горло, Кроув начал отрывать меня от пола. Я снова нажал на курок и услышал новый щелчок. «Вот зараза!» — пронеслось у меня в голове, но я надавил на курок в третий раз.
Утопленный в животе Кроува, пистолет выстрелил негромко, но этого оказалось достаточно, чтобы обстановка в комнате резко изменилась.
Кроув привстал на цыпочки, его пальцы продолжали сжимать мне горло еще какой-то миг, потом его хватка ослабла, когда он опускал меня обратно на пол. Стоявший рядом со мной парень рванулся ко мне, но очнувшийся наконец-то Ти Джей схватил его за шею и отбросил назад к стене. Больше он не пытался играть в героя, его напарник — тоже. Девушка испустила сдавленный крик и снова принялась рыдать. Я не сдвинулся с места. Тело Кроува, упавшее мне под ноги, придавило меня к стене.
Я смотрел на тело. Хотя крови не было видно, я знал, что Кроув был мертв. Я обвел пистолетом комнату и сказал парням, что пришел сюда не для того, чтобы убивать, но был вынужден пойти на это. «Теперь, если кто-то из вас хочет со мной поспорить, я готов его выслушать», — предложил я. Парни разом побледнели и не смогли вымолвить ни слова пересохшими губами. Они просто замерли на месте, уставившись на тело, лежавшее на полу. Перешагивая через труп Кроува, я осознавал, что только что убил человека, но не чувствовал ни малейших угрызений совести. Меня не тошнило, и последствия этого убийства не волновали меня — по крайней мере, в тот момент. Как ни странно, напряжение отпустило меня, я всей душой ощутил собственную силу. Да мне было хорошо! При взгляде на дружков Кроува я видел ужас, написанный на их лицах, словно каждый из них ожидал, что станет следующей жертвой. Я наслаждался их страхом.
На одном из парней была дорогая верхняя рубашка из замши. Парень был высокого роста, почти под два метра, и, должно быть, весил не меньше ста килограммов. Я похвалил его вкус и спросил, не даст ли он мне свою рубашку. Без всякой заминки он сбросил с себя рубашку и протянул ее мне.
Чтобы надеть ее, мне пришлось положить пистолет на стол. Удивительно, но ни один из парней даже не тронулся с места в попытке завладеть оружием. Рубашка спускалась мне ниже колен, а рукава были слишком длинны. Ти Джей закатал мне рукава, после чего я взял со стола пистолет. Я помахал им и велел парням убраться в квартире и избавиться от их друга. Казалось, они вздохнули с облегчением, а их лица немного порозовели. Мы с Ти Джеем ушли, уверенные, что теперь, когда я убрал Кроува с дороги, девушка будет в безопасности.
Пока мы шли к машине и возвращались на ранчо, Ти Джей все пялился на меня. Он молчал и слегка дрожал. «Боже мой, Чарли, неужели нужно было его убивать?» — наконец выдавил он. Я объяснил Ти Джею, что у меня и в мыслях не было никого убивать. Я сделал лишь то, что был вынужден сделать под давлением обстоятельств. «К тому же это ведь ты, Ти Джей, взял с собой пистолет. И что-то я не припомню, чтобы ты сдвинулся с места, когда чернокожий ублюдок сдавил мне горло».
За все полчаса, что мы ехали обратно на ранчо, мы обменялись лишь парой слов и больше не разговаривали. Каждый думал о своем. В моей голове проносились мысли о случившемся, и постепенно я начал осознавать всю его серьезность. «Так-так, недоносок, ты уже все попробовал — воровал, мошенничал, насиловал, а теперь еще сделал кое-что покруче. Ты кончишь тем, что сдохнешь в тюрьме», — примерно так думалось мне. Но раскаяние за такую жизнь меня не мучило. Ничего другого мне не оставалось. Спустить курок значило для меня не больше, чем посмотреть гангстерский боевик, а если полиция станет меня искать, скажу, что это была самооборона. Я был уверен, что полиция заявится за мной на ранчо в считанные часы, а до этого мне надо было успеть разобраться с Тексом. Это он устроил аферу и взял деньги, поэтому он должен был расплачиваться за все, а не я.
Вернувшись на ранчо, я не стал разыскивать Текса, а завалился спать. На следующее утро меня разбудил Ти Джей, чтобы поделиться новостями, которые они только что услышал с Брендой. В новостях сообщили об убийстве одного из «Черных пантер», занимавшего в организации не последнее место. Тело выбросили на газон перед одной из больниц в Беверли-Хиллз. «Вот это да! — воскликнул я. — Как думаете, это наш парень?» — «Точно наш!» — убежденно сказал Ти Джей. Нас тут же охватила паранойя. Если для полиции у меня были заготовлены ответы, то «Черные пантеры» явно не собирались спускать дело на тормозах. Это означало одно — войну. Оружие и умение пускать его в ход внезапно слилось с машинами и припасами, которые мы готовили для пустыни. Поиски скважины с водой стали еще насущнее.
Ти Джей еще не закончил пересказывать мне новости, как я отправился на поиски Текса. Новости меня мало удивили, а мне хотелось дать выход своей злости, повидавшись с тем, кто заварил эту кашу. Я нашел Текса свернувшимся калачиком в спальнике у Малышки Пэтти. Я разбудил его, отвел подальше, чтобы Пэтти не услышала, и выложил ему все, что случилось прошлой ночью. Он сходил к спальнику за пачкой денег и отдал мне остатки от двадцати четырех сотен. Отпихнув от себя деньги, я сказал Тексу: «Мне не нужны деньги, кретин. Ты навлек на нас «Черных пантер», понимаешь?» С того места, где я стоял, виднелось шоссе, и, хотя я разговаривал с Тексом, мне мерещилось, как по дороге едут машины, набитые неграми, и оттуда палят по нам. Я второпях закончил разговор словами: «За то, что я сделал для тебя вчера, всем нам придется отвечать перед чернокожими. Я спас тебе жизнь, рискуя своей. Теперь, похоже, все мы крупно влипли из-за тебя. Ты у нас в долгу, брат!» Я пошел было прочь, но, словно в раздумьях, повернулся к Тексу и сказал ему: «Я тут подумал, дай-ка мне часть тех денег». Текс сунул мне пятнадцать сотен.
Я сразу отправился в салун и объявил всем присутствующим: «Мы должны начать жить по-новому. Нам следует быть осмотрительней. Не только полиция, начинают возникать и черные. Что касается полиции, то здесь нам не надо бояться снайперских выстрелов, а вот негры придут с оружием. С главной дороги могут стрелять, так что с этого момента старайтесь, чтобы вас оттуда не было видно, — прячьтесь за постройками».
Кое-что нужно было изменить. По моим указаниям мы начали выставлять дозорных и стали больше походить на военный лагерь, чем на компанию беззаботно веселящихся молодых людей. Отныне жизнь перестала означать для нас секс, наркотики и делай все, что хочешь. Мы почти перестали развлекаться, теперь нужно было быть начеку и не позволять себе расслабляться.
Каждое новое лицо вызывало у меня беспокойство и подозрения. У меня постоянно менялось настроение. И все мои чувства отражались на ребятах. Для пущей путаницы уже на следующий день на ранчо заехали три машины с неграми. Чернокожие мужчины, женщины и дети — они просто заглянули на ранчо Спан из чисто туристского любопытства, но, охваченные паранойей, мы подозревали их в том, что они разнюхивают обстановку для «Пантер». Если кто-то из нашей группы еще сомневался в моих словах, сказанных накануне, то теперь и они поверили, что негры вернутся назад в полной боевой готовности.
Думаю, не стоит и объяснять, что многое из той чепухи, которую я нес обитателям ранчо, объяснялось моим личным страхом перед последствиями убийства Кроува. Знай я, что Кроув не умер или хотя бы не принадлежал к «Черным пантерам», как мы уверились, напряжения бы не возникло. Лишь спустя почти год я узнал, что Кроув остался жив. Между тем поверить в то, что убийство одного из «Черных пантер» одним выстрелом и появление тела убитого на лужайке перед больницей — всего лишь совпадение, было немыслимо. Поэтому в то время я был убежден, что развязал войну с черными. Ребята на ранчо ощутили на себе все худшие проявления моей паранойи.
Засевшие в моем мозгу «Пантеры» и все преследования, которым мы подвергались со стороны полиции, спровоцировали у меня видение будущих неприятностей, а еще мне чудилось, как однажды утром я снова просыпаюсь в тюрьме. Нередко мне страшно хотелось собрать свои вещи и отправиться куда-нибудь в неизвестность, но я так был повязан с этими ребятами и ролью, которую играл в их жизни, что просто уйти — значило вырвать свое сердце. Где-то в глубине души я нуждался в них, причем сильнее, чем, как они думали, я был нужен им самим. Чтобы перебороть плохие предчувствия, я думал: «Стоит только нам выбраться отсюда, ничего не случится».
Необходимость уехать из города и вернуться в пустыню ощущалась как никогда.
Целые месяцы мы возились с подготовкой оснащения и машин для переезда в пустыню, тогда как на самом деле мы могли все закончить за несколько недель. В этом я мог винить лишь себя. Я всегда делал несколько дел одновременно и не хотел упускать ни одной мелочи. Взяться за какое-нибудь дело с кипучим энтузиазмом и бросить его, если что-то новое привлекало внимание, было вполне в моем духе. Но сейчас из-за Текса и его обмана я оказался приперт к стенке. Нам нужно было полностью контролировать ситуацию, чтобы уехать туда, куда нам хотелось.
Сначала надо было разобраться с самыми важными делами — я отправился за деньгами, которые мне причитались за помощь в написании текстов для Денниса и его группы. Эти деньги были для меня словно банковский вклад. Теперь, когда в них возникла потребность, я решил их забрать.
Агент Денниса не пожелал со мной встречаться, и мне пришлось повоевать с его секретаршей, чтобы пробиться к нему в кабинет. Он знал, что некоторые идеи Денниса появились на свет не без моего участия, так что нашу встречу нельзя было назвать теплой. Когда я первый раз заикнулся о деньгах, собеседник вежливо отбрил меня: «Вам нужно прийти позже». Я был сыт по горло этими бесконечными «приходите завтра». Я состроил из себя крутого и попытался запугать агента:
«Знаешь что, приятель, вы должны мне денег, причем много и давно. Просто расплатись со мной, или мне придется сделать кое-что, 0 чем ты пожалеешь. Вернувшись к себе в один из ближайших дней, ты можешь найти лишь головешки на месте своего дома». Я много чего наговорил, и парень решил поменяться со мной ролями, заявив мне: «Знаешь что, Мэнсон, да ты просто психованное ничтожество. У тебя нет контракта с нами, мы вообще с тобой ничего не подписывали и ничего тебе не должны. А раз ты так настроен, ты вообще останешься с носом. Теперь проваливай из моего офиса, а если еще хочешь поиграть в крутого парня, то я позвоню кому надо — и прощай, Мэнсон. Дошло?»
Этот сукин сын застал меня врасплох. Я вышел из его кабинета с таким чувством, будто меня вываляли в грязи, и с премерзким ощущением в животе. Полиция маячила у нас перед глазами, черные охотились за моей задницей, а тут еще и угроза заказать меня «наемному убийце».
Потом я пошел повидаться с Мелчером. Я не докучал ему нот уже несколько недель, но дата записи до сих пор не была обговорена, и мне нужно было получить точный ответ. Мелчер был довольно дружелюбен, но ходил вокруг да около, не уточняя дату новой записи. «Черт возьми, Терри, — не выдержал я, — это дерьмо тянется вот уже целый год. Будет запись или нет?» — «Чарли, твоя раскрутка вызывает противоречивые отношения, — ответил он. — Ты непредсказуем. Порой ты просто изумляешь меня, но в другой раз сильно разочаровываешь. Как раз сегодня утром Джекобсон сказал мне, что ты замешан в истории с пальбой в какого-то негра, так что, давай начистоту — в настоящий момент мы скептически относимся к идее вкладывать в тебя какие-то деньги и время». (Как пить дать, один из тех белых ребят в квартире, где я застрелил Кроува, был другом Денниса или Джекобсона, и обо всем им растрезвонил.)
Бог мой, ну и денек у меня выдался! Когда я уходил от Мелчера, в моем желудке творилось то же самое, что и двадцать три года назад, когда меня впервые оставили в воспитательном доме Гибо. Мечта, которой я жил последние десять лет, умерла, как любой сон после пробуждения. Назад к суровой реальности. Я был тем же самым грязным ничтожеством, чья мать избавилась от него, сдав на попечение государства. Только на этот раз не было никаких слез.
Если я расставался с Мелчером в подавленном состоянии и жалел себя, то к моменту моего возвращения на ранчо жалость к себе уступила место ненависти и презрению. Ненависть к миру, отвергшему меня. Презрение к людям, не сумевшим разглядеть и понять.
Бобби не меньше меня увлекался музыкой и записывался, поэтому я отыскал его и выложил плохие новости. Разочарование стало утихать. Мы оба привыкли постоянно выкручиваться в жизни. Так что мы раскурили косяк, побренчали на гитарах и вскоре уже смеялись над всей этой ситуацией. И часа не прошло, как мы сошлись на следующем: «К черту их — кому они нужны? Мы сами что-нибудь замутим, сами заработаем денег и выберемся к чертовой матери из этих насквозь фальшивых асфальтовых джунглей».
Мы больше не могли рассчитывать на успешную запись, и от сознания этого печального факта у нас опускались руки — репетиции больше не занимали у нас столько времени, как раньше. Не то чтобы мы перестали играть, ведь музыка и атмосфера, которую она создавала, были неотъемлемой частью нашей жизни и мы не могли прожить без этого удовольствия. Несмотря на неудачу с Мелчером, мы продолжали верить, что рано или поздно наш талант признают и оценят. Но пока музыку оттеснили на задний план более неотложные дела, поэтому мы играли разве что час-два по вечерам.
В ожидании атаки чернокожих мы собрали все оружие, какое только могли. Дэнни Де Карло и кое-кто еще из других парней на ранчо, кому стрелять было не в новинку, учили ребят пользоваться оружием. Охваченные паранойей, мы разбивались на группы, распределяясь по всему ранчо. Какие-то перемещения были связаны с тем, чтобы обеспечить безопасность девушек и детей, а другие объяснялись желанием занять выигрышные позиции на случай атаки. Мы вели стратегическую подготовку, а также настраивались и физически и морально на то, что могло с нами произойти.
Между тем мы добились явных успехов с машинами и снаряжением. Несколько машин уже были отосланы в пустыню, на ранчо Баркер. У нас был большой грузовик и трейлер, набитые под завязку необходимыми вещами, так что мы подготовились для последнего броска. Снаряжение и деньги наконец-то сошлись вместе.
Полезный и очень ценный дар мы получили с появлением нового человека в нашей компании. Линда Касабьян оказалась хорошенькой девочкой, для своих двадцати лет неплохо знакомой и с коммунами, и с наркотиками. Джипси познакомилась с Линдой дома у одного парня где-то на пляже и притащила ее на ранчо Спан. Собираясь поначалу пробыть у нас пару часов, Линда осталась на пару дней, переспав с Бобби, Тексом, Брюсом, Клемом и Дэнни. После этого она вернулась к себе, чтобы забрать свои вещи и попрощаться с мужем. Собирая вещи, среди которых был пакет с кислотой в таблетках, Линда прихватила с собой пять тысяч долларов, принадлежавших приятелю ее мужа. Я обожал Линду и ее маленький взнос в «фонд пустыни».
Текс сказал мне, что Линда была хороша в постели. Я хотел проверить это сам. Из опасений, что муж мог разыскивать Линду и деньги, я отослал ее, Бренду и Джипси спать в пещеру. Эта пещера стала для нас одним из «безопасных» мест, где мы укрывались, ожидая неприятностей с неграми. Когда я вошел в пещеру, Линда делилась с девушками своими похождениями, а те сравнивали ее опыт со своим. Я попросил их продолжать и сел послушать. Линда ушла из дома в шестнадцать лет и жила в разных коммунах, разбросанных по всем Штатам. Она не была застенчивой в речах, а от Текса, Бобби, Брюса, Кпема и Дэнни мне было известно, что и в сексе она была раскрепощенной. Ради собственного удовольствия я хотел посмотреть, как она справится с сольной партией на глазах аудитории.
Стояла жаркая июльская ночь. Я пришел без рубашки, да и на девушках было мало одежды. Линда была в тонкой футболке и трусиках. Сказав ей, что она привлекательная девушка, я спросил, зачем же скрывать свою красоту. Разденься, велел я Линде. Оглянувшись на девушек, она встала и сняла с себя одежду. «Тебе нравятся девочки?» — спросил я у Линды. Она пожала плечами, ничего не утверждая, но и не опровергая. «Ты будешь заниматься любовью с Джипси и Брендой?» — пошел я еще дальше. «Перед тобой?» — уточнила она. «Вместе со мной», — поправил я. Она вновь пожала плечами. Я велел Линде подойти ко мне, и она встала передо мной в ожидании поцелуя. Вместо этого я положил свои руки ей на плечи и надавил, чтобы она опустилась на колени, сказав, что я не могу заниматься сексом в штанах. Линда расстегнула мне брюки и стащила их. Она начала подниматься, но я опустил ей руки на голову и притянул к себе. Дальше ей не нужно было подсказывать. Оставаясь на ногах, я махнул Бренде и Джипси, приглашая их присоединиться к нам. Они уже разделись и поползли к нам, опираясь на руки и колени. Девушки начали ласкать Линду. Так мы добрались до спальников: Линда принимала все ласки Бренды и Джипси, но без ответных нежностей. Я начал целовать Линду, а свободной рукой привлек голову Джипси, чтобы она тоже могла целоваться с Линдой. Тело Линды напряглось, когда она поняла, что их с Джипси языки переплелись, но она ответила на поцелуй девушки с такой же страстью, как на мой. Одной рукой Линда обвила Джипси. Я отодвинулся и наблюдал, как девушки ласкают друг друга. Из них вышло отличное трио, они менялись местами, чтобы каждая смогла дать и получить одинаковое удовольствие. Включившись в их круг, я начал двигаться от Линды к Бренде, а затем к Джипси.
Линда впервые занималась с нами сексом, поэтому ночь закончилась тем, что я глубоко вошел в девушку. Это было здорово. Линда была в моем вкусе. Через полгода она не меньше подойдет прокурору.
Бобби приносил на ранчо по несколько долларов от продажи наркотиков, но это была сущая мелочь. Одним из лучших наших поставщиков был Гэри Хинмэн, старый друг Бобби. Гэри был умнейшим человеком, профессиональным ученым и приличным музыкантом. Мы знали его уже какое-то время, и он стал нам хорошим другом. Если кто-нибудь из нашей группы оказывался в его районе и искал место, чтобы кайфануть, или ему нужно было куда-то добраться на машине, или просто требовалась какая-то мелкая услуга, Гэри всегда выручал нас. Еще важнее было то, что Гэри изготовлял мескалин. У него дома была небольшая лаборатория, и, если не ограничивать его во времени, Гэри мог обеспечить нас мескалином практически в любых требуемых количествах.
Несколько недель Бобби поставлял товар Гэри одной байкерской тусовке. Никаких проблем не было. Но однажды утром трое байкеров заявились на своих мотоциклах к нам на ранчо и потребовали Бобби. По их словам, последняя проданная им партия была некачественная, смешанная с какой-то отравой. Кое-кто из их группы смертельно отравился, плохо пришлось и другим парням, которым байкеры продали часть наркотика. Байкеры хотели, чтобы им отдали деньги. Бобби попросил их отдать оставшийся мескалин и сказал, что сначала отдаст его своему поставщику, а потом уже вернет деньги. «Мы выбросили эту гадость. Верни нам две штуки баксов без всяких разговоров», — сказал главный у байкеров. «Послушай, так дело не пойдет, мой поставщик на это не согласится», — ответил Бобби. Тогда главарь предложил: «Дайте нам адрес поставщика, и мы раздобудем ваши деньги». Тут в разговор вступил я: «Парни, вы все отлично понимаете. Мы сами увидимся с нашим человеком. Если он согласится, что наркота могла быть плохой, он все исправит. Дайте нам время переговорить с ним». Мотоциклы взревели и рванулись со двора: байкеры сказали, что завтра ждут от нас вестей. Мы с Бобби обсудили, могло ли такое случиться. Никому из нашей группы не стало плохо, но мы не были уверены, что принимали наркотик из той же самой партии. Единственное, что нам оставалось, — это рассказать обо всем Гэри.
Я позвонил ему и сообщил о случившемся. Гэри ответил, что понятия не имеет, как наркотик мог оказаться порченым, ведь больше ни от кого жалоб не поступало. Гэри попросил принести ему товар, чтобы взглянуть на него. Когда я сказал ему, что ничего не осталось, он заявил: «Черт возьми, Чарли, со мной это не прокатит, так дела не делаются». Гэри был прав, мне бы самому это не понравилось, но мы с Бобби оказались стрелочниками, и ни у меня, ни у него не было двух тысяч, чтобы отдать их байкерам. «Я тебе вот что скажу, Гэри. Дай нам товара на две тысячи, мы его толкнем и расплатимся с парнями, а потом вернем тебе долг». «Не годится, — сказал Гэри, — я сижу на чемоданах, хочу поехать за границу на несколько недель, к тому же вы, ребята, должны мне кое-что за последнюю партию».
Стоило мне услышать отказ и упоминание нашего долга, как кровь бросилась мне в голову. Я мгновенно рассвирепел, и Гэри услышал от меня: «Ты, козел вонючий, ты не можешь оставить меня в таком подвешенном состоянии. Твой товар оказался плох, а с меня теперь требуют ответа. Давай по справедливости!» Я швырнул трубку и пробормотал что-то вроде «я должен убить эту сволочь».
Я сказал Бобби, что мы повидаемся с Гэри позже. «У него хватило бы денег вытащить нас, но этот смухлевавший ублюдок собирается бросить нас на произвол судьбы, а мы будем отвечать за его плохой товар». Сьюзан слышала, как я разговаривал по телефону, а потом видела, как я грохнул телефонной трубкой. Я успокоился и даже немного удивился, чего это я вдруг так разгорячился. Я подмигнул Сьюзан и шутливо сказал ей: «Иди убей его для меня, Сэди». Эти слова были сказаны мной в шутку. Я не имел в виду настоящее убийство и даже представить себе не мог, что эти слова будут использованы против меня в суде. Хинмэн действительно умер, но не от руки Сэди и гораздо позже. И уж точно не по моему приказу.
В тот день мы еще раз говорили с Бобби о Хинмэне. «Все в твоих руках, — сказал я ему, — делай что хочешь, только пусть эти байкеры от нас отстанут».
Вечером Бобби, Сьюзан и Мэри сказали, что пойдут к Гэри. Через несколько часов зазвонил телефон — это Бобби хотел поговорить со мной. «Господи, Чарли, от этого козла толку не будет. Мне пришлось надавить на него, и закончилось это полным дерьмом». — «Так, старик, ты просто посиди, а я сейчас подъеду как можно быстрее», — сказал я Бобби. Я точно не знал, что стану делать, приехав к Гэри. Но одна мысль у меня мелькнула: «Гэри помешан на какой-то разновидности японского буддизма, прихвачу-ка я с собой свой меч и помашу им перед носом Гэри, чтобы он перетрухнул как следует». Меч подарил мне один байкер из банды еще до того, как у нас начались трудности. Схватив меч, я попросил Брюса отвезти меня к Гэри. Когда мы добрались до места, Брюс остался ждать в машине. Я поднялся по ступенькам и открыл дверь. В доме все стояло вверх дном, и было ясно, что здесь шла какая-то борьба. Гэри отказался давать деньги, они с Бобби поспорили, Бобби ударил Гэри и стал угрожать ему пистолетом. По команде Бобби, Мэри и Сьюзан обшарили дом в поисках денег и ценностей — чего угодно, что могло бы потянуть на две тысячи долларов, отдать которые, как мы теперь уверовали, должен был Гэри. Это была бесполезная трата времени. Если в доме и были какие-то деньги, то они были спрятаны так хорошо, что девушки не смогли их отыскать.
Похоже, Гэри испытал облегчение при виде меня, но его облегчение сменилось отчаянием, когда он понял, что я на стороне Бобби. «Давай, Гэри, деньги не стоят всей этой заварухи. Скажи нам, где твой тайник, и мы уйдем и оставим тебя в покое», — убеждал я Гэри. Он был белый как мел. Он не показывал страха, лишь презрение, направленное в тот момент исключительно на меня. «Значит,
ты все это устроил, лживый ублюдок. Убирайся из моего дома и забери этих маньяков». Дрожащий от ярости Гэри приблизился ко мне и еще раз прокричал: «Вон отсюда!» Я отскочил от него и взмахнул мечом, поранив ему скулу и ухо. Его руки непроизвольно дернулись к лицу, чтобы зажать порез. Кровь закапала сквозь пальцы. «Боже мой, — прошептал Гэри, — пожалуйста, уходите, ну разве вы не видите, нет у меня никаких денег. Только уйдите, оставьте меня в покое».
Повернувшись к Бобби, я сказал: «Поговори с ним, может, он вспомнит, где его деньги. Потом привези его на ранчо, пусть он оклемается. Займитесь его лицом, — велел потом я Сьюзан и Мэри.
Увидимся на ранчо», — с этими словами я вышел за дверь.
Когда я вернулся в машину, Брюсу захотелось узнать, что произошло в доме. «Да ничего особенного, — ответил я ему. — Просто пришлось немного вправить Гэри мозги». Пока мы ехали домой, настроение у меня было совсем другое, чем после выстрела в Кроува: меня терзали плохие предчувствия насчет моего поступка с Гэри. Когда мы добрались до ранчо, я прихватил свой спальник и пошел на холмы. Сон не приходил, мой мозг лихорадочно вспоминал все, что случилось за последние недели. Все стало иначе. «Поторопись, Чарли, — услышал я внутренний голос, — уезжай из города, здесь слишком много всего против тебя. Кто только не хочет с тобой разобраться какие-то люди, копы, чернокожие, а теперь ты еще и друзей теряешь — уезжай!» Наконец, мне удалось заснуть. Я проснулся уже после восхода солнца и побродил по холмам вокруг ранчо, прежде чем вернуться к остальным. С одного холма ранчо лежало как на ладони. Поддельный ковбойский город, в котором липовые ковбои притворялись настоящими. Я тоже играл и притворялся, но у меня были мечты и ожидания — настоящие, невыдуманные. Они разбивались на глазах.
Старик Джордж не только хотел избавиться от нас, но и созрел для продажи ранчо. Это уже меня не касалось, ведь еще чуть-чуть — и мы сможем уехать в пустыню. Но я привязался к этому старому киношному ранчо и к тому же на дух не переносил, когда мне приказывали или принуждали к чему-нибудь. Черт, на меня снова давили! Я пересилил жалость к себе, мне хотелось чувствовать ожесточение и презрение по отношению к любому, кто станет мне перечить.
Вернувшись на ранчо, я пошел на кухню и спросил у Бренды, не возвращались ли Бобби, Сьюзан и Мэри. Их еще не было. Бобби с девушками приехал на ранчо только на следующий день. Они въехали во двор на автобусе «фольскваген», принадлежавшем Гэри, и я почти ожидал увидеть его вместе с ними. Когда же он не вышел, я понял без всяких объяснений, что Гэри уже никогда ни к кому не приедет в гости.
Девушки сразу направились в салун, но Бобби подошел ко мне и сказал, что Гэри мертв. По его рассказу выходило, что Гэри начал кричать, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Чтобы заткнуть Гэри рот, Бобби заколол его. Бобби отдал мне документы на обе машины Гэри, сказав, что это единственная ценная вещь, которую они могли найти у Гэри дома. Смерть Гэри не потрясла меня, но я почувствовал, как сердце забилось от пронесшейся в голове мысли: теперь уже двое. Уверен, что от меня ожидали иной реакции, но ведь твои эмоции не зависят от того, что думают о тебе другие. Я лишь спросил у Бобби, где вторая машина Гэри. Он ответил, что осталась там. Мы поехали к дому Гэри и забрали вторую машину.
Пока Бобби с девушками были у Гэри, звонили байкеры. Я сказал им, что мы решаем проблему, но, возможно, нам потребуется больше времени. Я также добавил, что с поставщиком договориться не удалось, поэтому кто-нибудь из нас, наверное, сгоняет на север, где мы точно раздобудем денег, чтобы уладить дело. Отчасти я наврал им, но мне нужно было выиграть время. Дело в том, что необходимая сумма могла найтись и на ранчо, и если бы я мог раздобыть для байкеров наркоты, мне не пришлось бы выкладывать наличные. Отдав им товар, я мог бы и рассчитаться и в то же время сэкономить больше половины денег, записанных байкерами на наш счет. Я понимал, что все равно в их истории насчет плохой дури не много правды. Но ввиду сложившейся на ранчо ситуации мне хотелось, чтобы эти парни были за нас, если черные придут по нашу душу.
Когда я заливал байкерам насчет севера, меня осенило. Было бы и впрямь здорово выбраться из этой напряженной ситуации и покататься несколько дней. Кто знает, как могло все повернуться? Так что я бросил кое-какие вещи в свой грузовик и сказал ребятам: «Я собираюсь на север, может, что-нибудь и придумаю. Меня не будет несколько дней». Но я умолчал о том, что обеспокоен убийством Хинмэна. Не сказал я им и того, что после обнаружения трупа могли найтись какие-нибудь улики, которые привели бы полицию на ранчо.
Я уехал один и узнал о судьбе Бобби лишь неделю спустя. Обнаружив тело Гэри, полиция автоматически разослала описания его машин по всем участкам. Через два дня после моего отъезда Бобби взял «фиат» Гэри и тоже покатил на север. В тот же день Бобби добрался до Сан-Луиса-Обиспо, где «фиат» и выдал его. Усталый или, может быть, вконец обдолбанный, Бобби уснул прямо в машине. Патрулировавший шоссе полицейский арестовал его. Бобби отправили в Лос-Анджелес как главного подозреваемого в убийстве Гэри Хинмэна.
Я ехал, терзаемый легким чувством вины. Меня не слишком занимало случившееся с Хинмэном, дело было в том, что я смылся в тот момент, когда так много всего на ранчо требовало моего внимания. В первую очередь речь шла о подготовке к переезду в пустыню. Прошло чуть больше месяца, и у нас почти все было готово. Нам бы поднапрячься еще пару дней, и можно было отправляться в путь. Но каждый раз я находил предлог, чтобы не покидать ранчо, хотя наша жизнь здесь была уже совсем не та, что поначалу. Опасаясь полиции, а с другой стороны, ожидая нападения негров, мы жили в постоянном страхе. Драки случались гораздо чаще, чем секс, и молодежь сваливала с ранчо. После моего возвращения с этим надо было что-то делать. Но пока я ехал по шоссе, уносясь прочь от всех проблем.
Следующие пять дней я едва ли вспоминал о ранчо, о пустыне и о чем-нибудь еще, думая лишь о том, что происходило со мной в данный момент. У меня действительно не было в голове точного маршрута — я просто держал курс на север. Все было так, как в 1967–1968 годах, когда я только начинал колесить по дорогам: я ехал куда глаза глядят, в поисках неожиданностей.
Неподалеку от Санта-Барбары я переночевал у своих старых друзей. Я уезжал от них с запасом разнообразных наркотиков, которых хватило бы на то, чтобы избавиться от байкеров и осчастливить многих ребят на ранчо. Я поехал по шоссе номер один, и следующей моей остановкой был Биг-Сур. После выхода из тюрьмы я часто приезжал сюда, спасаясь от творящегося в Хэйте. В надежде вновь ощутить, что спасен, я и заехал сюда. Ночью я поспал в грузовике, а наутро отправился в Эсаленовский институт насладиться минеральными ваннами. Я полностью расслабился и ощутил прилив сил.
После института я подъехал на грузовике к океану, выкурил косячок, побренчал на гитаре и заснул. Я открыл глаза часа в два утра и поехал искать место, где можно было выпить кофе. По пути я заехал на заправку, чтобы заправить машину и сходить в туалет. Выходя из туалета, я заметил привлекательную девушку, заходившую в женский туалет, и дождался ее. Когда девушка вышла, я спросил у нее, что такая красотка делает на улице в такую поздноту (шел четвертый час утра). Она показала на машину, в которой сидел какой-то парень, и сказала, что едет с ним. «Это твой бойфренд или ты просто с ним развлекаешься?» — полюбопытствовал я. «Да не то что бы, он какой-то неотесанный», — ответила девушка. «Тогда почему бы тебе не бросить его иле поехать со мной? Обещаю, скучно не будет». Я закинул удочку просто так и еще подумал, а не закрыть ли мне рот, пока ее дружок не вышел из машины и не захотел пустить в ход кулаки. Но ответ девушки меня удивил. «Поеду, но если только потом ты отвезешь меня обратно в Сан-Диего». — «Договорились, — сказал я, — пошли за твоими вещами». Парень, с которым была девушка, поверить не мог, что она променяла его на незнакомца. Однако чинить препятствия он нам не стал. Мы с девушкой забрались в мой грузовик и поехали в никуда — мы просто хотели хорошо провести время. Я и Стефани Шрам.
Мы провели ночь на пляже. Я дал ей кислоты — это был ее первый опыт. Ничего из ряда вон выходящего не произошло, тем не менее Стефани перенеслась в другой мир. По моему совету она сняла одежду и стала бегать по пляжу, резвясь, словно юная морская нимфа. Кислота делала ее то принцессой, то стриптизершей, колдуньей и шлюхой. Мы занимались с ней сексом, подстраиваясь под каждую из этих фантазий. На следующее утро Стефани проснулась влюбленной в меня и поклялась всегда быть рядом. Вдобавок ей еще хотелось кислоты. «Нет, это для особых случаев, — сказал я девушке, — но таких случаев у нас будет предостаточно».
Потом мы поехали на ранчо. Стефани там понравилось, и она захотела остаться. Мы провели на ранчо несколько часов, а затем отправились в Сан-Диего за вещами Стефани. Пока мы были на ранчо, мне рассказали, что Бобби уехал на «фиате» Гэри. В то время еще никто не знал, что он уже в тюрьме. Но вскоре после моего отъезда Бобби позвонил и сказал, что его арестовали как подозреваемого в убийстве Гэри Хинмэна.
Поездка в Сан-Диего была сплошным удовольствием. Для меня было облегчением узнать, что на ранчо не было полиции, поэтому я полностью отдался своему новому увлечению — семнадцатилетней красотке, узнававшей со мной то, о чем она и мечтать не могла. Мне нравилось открывать для нее что-то новое и учить ее. Эта поездка со Стефани напомнила мне 1967 год и мои первые путешествия в Северную Калифорнию.
Стефани жила вместе с сестрой и ее мужем. Собрав ее вещи и отобедав с ее родственниками, мы отправились обратно на ранчо. Хотя мы могли бы быть дома уже вечером, я не торопился. Я наслаждался моментом и своим расслабленным состоянием: мне удалось избавиться от неприятных мыслей, не вылезавших из моей головы все последние месяцы. Мы переночевали рядом с грузовиком. Ночью мы считали звезды, рассказывали друг другу разные истории и занимались любовью. Рано утром нас разбудило солнце. Наступило 8 августа 1969 года.
Обычно я не запоминаю даты, но события этого дня сделали его одним из худших в жизни очень многих людей. Было около полудня, когда мой грузовик въехал на ранчо Спан. Пристраивая грузовик на стоянку, я что-то не заметил обычной «радости на лицах встречающих». Ребята вышли мне навстречу, но на их лицах было написано сплошное напряжение — никаких улыбок и приветственных слов. Почувствовав, что они хотят со мной серьезно поговорить, я представил Стефани тем, с кем она еще не была знакома, и попросил кого-то из них устроить ей экскурсию по ранчо.
Тем временем Лесли, Мэри, Пискля, Сэди и Линда сообщили мне об аресте Бобби. Линда пересказала телефонный разговор с ним, предъявленные ему обвинения и то, что он рассказал полиции. Пока Бобби держали как подозреваемого по делу и еще не выдвинули обвинения в убийстве. После разговора с Бобби по телефону девушки собрались и обсудили, как лучше всего помочь ему. Они решили, что, если похожие убийства будут продолжаться, полиция перестанет подозревать Бобби. Они еще не придумали, кто будет совершать эти якобы серийные убийства и кто станет их жертвами.
Я сказал девушкам, что их план — сущее безумие и что полиция на это не купится. «Да все сработает, Чарли, — сказала Сэди. — В доме у Гэри мы написали на стене что-то вроде «политическая хрюшка» и пририсовали лапу пантеры, в общем, всякую такую фигню. Мы можем сделать это снова, и тогда они подумают, что в убийствах виноваты ниггеры. Вот это и будет Хаос». Ее слова были отражением того, что я сам говорил ребятам на протяжении последних месяцев, но я-то чувствовал, что негры устали от угнетения. Они восстанут против белых, и начнется полный хаос. Может быть, после выстрела в Кроува я специально заронил в молодых душах страх перед неграми и обиду на них, но я никогда не хотел разжигать войну. Меня заботила лишь оборона и знание обстановки. Будем думать, что это Сэди догадалась вернуть мне мои же слова. «Слушай, это не сработает! — почти закричал я. — Вы, мерзавцы, тащите меня прямиком обратно в тюрьму. Я не пойду на это! Короче, я сейчас же собираю свои манатки, кидаю их в грузовик и убираюсь отсюда к чертовой матери. Я не собираюсь возвращаться в тюрьму из-за того, что какое-то сборище детей не может справиться со своими проблемами».
Первой заговорила Пискля: «Нет, ты не можешь уехать, любовь едина! Мы нераздельны!» Вновь мне в лицо полетели мои же слова. «Куда один, туда и все мы!» — добавила она. «Чарли, не уезжай, — запричитала Сэди. — Мы не допустим, чтобы тебя снова посадили. Мы позаботимся о Бобби. Мы сделаем то, что нужно для решения наших проблем. Останься, Чарли». Все девушки повторяли одно и то же: «Не бросай нас, Чарли, останься здесь, ты нам нужен! Мы можем сделать все, что требуется, и не подставим тебя».
В глубине души я понимал, что если останусь, то буду отвечать за все, что выкинут девушки. Не в их силах было уберечь меня от тюрьмы, свались на нас какая-нибудь гадость. И обводя их взглядом, я вспоминал что-нибудь особенное про каждую из девушек. Наше знакомство, роман, первый секс, моменты, когда я любил их больше всего и когда сильнее всего строил. Они дали мне первую настоящую любовь, с ними я узнал, что означает принадлежать кому-то. Я также понимал, что нуждаюсь в них, хотя ни за что бы им в этом не признался. И за все ужасные неприятности, свалившиеся на нас, я отвечал так же, как они. И я это прекрасно осознавал.
«Ну, хорошо, — объявил я, — я останусь, но к тому, что вы задумали, я не имею отношения, понятно?» — «Понятно, Чарли», — хором сказали девушки. Вот тогда настало время улыбок, объятий и поцелуев.
После этого мы перестали говорить о Бобби и строить планы. Мое отсутствие на ранчо и арест Бобби нарушили привычную жизнь. Народ распустился, был подавлен, и нужно было как-нибудь поднять его настроение. Я велел Пискле достать кредитки и послать кого-нибудь в город за подарками и безделушками. Новые вещички всегда радовали девушек, а мне хотелось видеть улыбки на их лицах. Пискля отдала кредитные карточки Мэри и Сэнди и отправила их за покупками.
Я пошел на кухню узнать, что могло понадобиться Бренде для того, чтобы приготовить что-нибудь особенно вкусненькое. Она дала мне список, и я попросил Брюса взять кого-нибудь из девушек и съездить за продуктами. Уходя из кухни, я спросил Бренду, как она себя чувствует, беспокоят ли ее последствия отравления талаче. Она сказала, что иногда у нее бывают полуобморочные состояния, но больше ничего странного с ней не происходит. «А как поживает Текс?» — поинтересовался я.
«Ты же знаешь Текса, — ответила Бренда, — с ним никогда не понятно, то ли у него отходняк, то ли он уже принял новую дозу. Они с Кэти недавно закинулись кислотой. Последний раз, когда я его видела, Текс шел к дальнему дому».
Как сказала Бренда, я нашел оттянувшегося Текса в дальнем доме. Когда я вошел, он сидел на старом диване: голова мотается туда-сюда, руки хлопают по ногам в такт какой-то музыке, которая слышна лишь ему. Наверное, он представлял, как отыгрывает какой-нибудь важный концерт на Голливудском стадионе. «Эй, приятель, как ты?» — спросил я у Текса. Его голова откинулась назад, а взгляд сосредоточился на мне, после чего Текс вскочил с криком: «Эй, Чарли, ты вернулся! Все в порядке! Господи, как здорово, что ты здесь. Наверняка слышал про Бобби?» — «Да, Текс, мне рассказали про Бобби, — подтвердил я, — тяжело пережить, когда брата сажают за решетку». Текс затряс головой в знак согласия, потом сказал: «Но все наладится. У девчонок есть какой-то план, а теперь еще и ты вернулся, так что мы справимся. Бобби в два счета выпустят. Они тебе рассказали, что задумали сделать? Ты с ними уже поговорил?» — «Я ушел от них всего несколько минут назад, — ответил я и добавил: — Дело в том, партнер, я сказал им, что они делают все по собственной инициативе. Я не готов вернуться в тюрьму». — «Я понял, — сказал Текс, — в тюрьме не разгуляешься».
Я понимал, что сейчас Текс не в себе, но мне было известно и то, что он может вполне нормально функционировать, находясь под кайфом. Он прекрасно помнил, что говорил, если только не отключался полностью. Чтобы проверить, в каком он состоянии, я спросил у него: «Как твоя голова, Текс? Я хочу сказать, ты хорошо соображаешь, понимаешь, что я тебе говорю, можешь это удержать?» — «Конечно, Чарли, — заверил меня Текс, — ты знаешь, что иногда я перебираю и отхожу день или два, но если я стою на ногах и разговариваю, значит, я соображаю». Довольный, что Текс не улетел в заоблачные дали, я продолжил говорить ему то, что должен был сказать:
«Текс, ты помнишь того негра и те слова, которые я сказал тебе, вернувшись домой после убийства?» Текс притих и погрузился в задумчивость. Было не похоже, что он не слышал или не понимал меня, напротив, казалось, он догадывался, что последует дальше, и хотел подготовить себя к этому. И он правильно сделал, ибо ему предстояло столкнуться с непростыми вещами. «Жизнь, отнятая мною тогда из-за тебя, на твоей совести. Бобби мне брат. Он и твой брат. И чтобы спасти нашего брата, я прошу у тебя жизнь, которую ты мне должен». Текс распрямился в полный рост, посмотрел мне в глаза и сказал торжественным голосом: «Я справлюсь, Чарли. Что ты задумал?» — «У меня нет никаких планов, — ответил я, — это все девушки. Я лишь знаю, что они не смогут осуществить это своими руками. Не важно, что они решат, в любом случае им понадобится мужчина для того, чтобы провернуть дело».
Я оставил Текса одного и пошел к ребятам. Стефани и девушки уже закончили ходить по ранчо и теперь смеялись над Клемом, передразнивавшим каких-то своих знакомых. Стефани чем-то отличалась от девушек, которые обычно заглядывали на ранчо и оставались с нами. Она была свободна от обиды и враждебности по отношению к властям, тогда как все мы разделяли подобные чувства. Стефани была классной девушкой, и я гадал, как долго она задержится у нас.
Увидев, что я иду к компании, она сорвалась с места и побежала мне навстречу. Ранчо и его обитатели потрясли девушку.
«А в каком доме мы будем жить?» — спросила у меня Стефани. Я еще не объяснил ей, что я никому не принадлежу и что она не будет лишь моей. Зачем говорить что-то прямо сейчас, подумал я. В общем, я взял ее за руку, и мы пошли пройтись одни. «Знаешь, моя красивая малышка, — сказал я, — я еще не решил, какой из этих роскошных особняков хотел бы сделать дворцом для моей королевы. Быть может, мы просто будем ночевать каждый раз на новом месте. Позанимавшись любовью везде, мы выберем самое лучшее место, оно и станет нашим замком». — «Тогда давай залезем в грузовик и вернемся в Биг-Сур», — предложила Стефани. Мы вместе посмеялись, вспомнив пляж и ее первый кислотный трип.
«Чарли, да ты просто мерзкий ублюдок! — думал я про себя. — Почему ты не отвезешь эту девочку обратно домой, где люди живут нормальной жизнью? Она нравится тебе, и сегодня ты, быть может, влюблен в нее, но ты прекрасно знаешь, что завтра или послезавтра ты отдашь ее кому-нибудь еще. Зачем портить жизнь еще одному человеку?» Но так рассуждать было мне не свойственно. Что такое творилось у меня в голове? Неужели эта малышка зацепила меня? Вслух я сказал совсем другое: «Пожалуй, сегодня мы поспим вон в том маленьком трейлере. Ты забрала свои вещи из грузовика?» Стефани ответила, что забрала и отдала все Пискле. Мы условились встретиться за ужином. Мне нужно было время подумать.
В тот вечер я разыскал Писклю. Я хотел узнать, чем заняты другие девушки, но важнее было решить, что же делать с Бобби. Стоило мне ступить на крыльцо дома Джорджа, как Пискля сразу вышла мне навстречу, сказав, что ждала меня. Она принесла две чашки с кофе, и мы уселись на крыльце. «Ну что там Мэри и Сэнди?» — спросил я. «Пока не знаю, — ответила Пискля. — Еще не очень поздно, так что не стоит беспокоиться. Но у меня странное чувство. Может, оно ничего и не значит. Узнаем через час или около того».
Вот так издалека я подобрался к разговору, ради которого и пришел к Пискле. «У девочек появился какой-то план? Я имею в виду, когда и где?» — спросил я. «Чарли, ты же знаешь Сьюзан — она никогда ничего не планирует, — сказала Пискля. — Если ее не направлять, не говорить ей, что делать, и не подталкивать пинками, она ничего сама не сделает. Если мы будем ждать, когда она что-нибудь решит, то Бобби окажется в газовой камере, а Сьюзан при этом будет нас успокаивать:
«Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю». Ты же знаешь! А Кэти пытается спрятать голову в песок, она сейчас под кислотой. Вот Линда обожает острые ощущения. Может, она и согласится участвовать, но сама затевать ничего не будет. Им понадобится помощь. Тебе придется уладить это, Чарли, им будет нужен мужчина». — «Слушай, я же сказал вам, что не имею ни малейшего желания возвращаться за решетку! Текс мне задолжал — он и будет тем самым мужчиной. Но меня не втягивайте!» Пискля с улыбкой сказала: «Ладно, Чарли, поживем — увидим. Есть пора. Ты иди, я сейчас тоже приду».
Я пошел к главному комплексу построек и завернул в салун. Там было человек пятнадцать, но по особым случаям — а я задумывал этот ужин именно таким — обычно собиралось вдвое больше. Не было Бобби, Ти Джея и еще кое-кого. Черт подери, как все изменилось. Депрессия захлестнула меня. Но я не мог позволить себе унывать. Все уже заждались. Народ был голоден и жаждал послушать про мою поездку. Придав своему лицу радостное выражение из серии «все в порядке», я вошел в салун и провозгласил: «Давайте приступим! Мэри и Сэнди скоро появятся и принесут каждому подарки. А справа от меня сидит новый участник нашей счастливой группы — мисс Стефани Шрам, только что из Сан-Диего. Ее присутствием мы обязаны колесам и лунному пляжу в Биг-суре». Стефани залилась краской, кивая в ответ на приветственные аплодисменты сидевших за столом.
Бренда на славу потрудилась над овощами и прочими «отбросами» из местных супермаркетов. За ужином я рассказывал о впечатлениях тех нескольких дней, пока меня не было на ранчо. Мой рассказ был светлым и позитивным, и сам я изучал радость, хотя в душе чувствовал беспокойство.
В августовскую пору в Южной Калифорнии в полдесятого-десять вечера на улице темно. Когда мы закончили ужинать, уже почти стемнело. Мэри и Сэнди еще не вернулись. Бросив взгляд на Писклю, я понял, что она тоже волнуется об этих двух покупательницах. Пискля и Мэри первыми начали путешествовать со мной, разделив многое, что другим уже не досталось.
А к Сэнди Пискля относилась по-матерински, хотя и была ее младше. Вполне понятно, что она очень переживала за двух своих любимиц.
Вскоре после десяти вечера зазвонил телефон. Звонила Сэнди. Ее с Мэри замели за попытку расплатиться украденной кредитной карточкой. По телефону разговаривала Пискля, передавшая мне плохие новости. Она расстроилась, меня же охватила ярость. Я отошел от ранчо, нашел дерево и молотил по нему кулаками до тех пор, пока мое тело не перестало сотрясаться от злости. Но сам я не успокоился. Я забыл о том, что девушки нарушили закон, забыл об убийстве Хинмэна и о том, что выстрелил в Кроува. Все, о чем я думал, сводилось к следующему: «Да что за чертовщина такая? Одну за другой любовь это долбаное общество отнимает у меня. Я им покажу! Они сделали из нас животных — так я выпущу зверей на свободу. Я заставлю их дрожать от страха так, что они будут бояться выйти на улицу!» Может, эти мысли покажутся чистой воды безумием, но все оскорбления, все случаи, когда меня отвергали, пронеслись у меня в голове. Ненависть, бешенство, помешательство овладели мной. «Успокойся, Чарли, — сказал я себе, — умерь свой пыл, держи себя в руках, обдумай все это как следует». У меня перестало пульсировать в голове, но никакой самоанализ не мог отвлечь меня от мысли о мести. Я отправился разыскивать Сэди и Текса.
Я нашел Сэди и Линду в компании других ребят у старой декорации. Я махнул девушкам, приглашая пройтись со мной, и, когда мы отошли достаточно, чтобы нас не могли слышать, сказал им: «Пора что-нибудь сделать, чтобы помочь нашему брату. Вы думали об этом?» Линда лишь посмотрела на меня и пожала плечами, а Сэди, помедлив, сказала: «Нуда, я же говорила, мы все провернем, а потом сделаем так, чтобы было похоже, будто убийца Гэри все еще на свободе и продолжает убивать». С легким раздражением в голосе я спросил: «Я имею в виду, Сэди, есть ли у вас план, вы выбрали дом?» «Ну, пока нет, но…» — запнулась она. «В том-то и дело, что «но», Сэди. Я иду поговорить с Тексом. Вы просто сделаете то, что вам скажет Текс!» Я разозлился на Сэди и ушел, велев ей собраться.
В поисках Текса я натолкнулся на Стефани. «Когда ты отведешь меня в мой дворец?» — поинтересовалась она у меня. Я был не в настроении, но не хотел, чтобы Стефани знала о том, что происходит. Положив руку ей на плечи, я отвел девушку в трейлер, поцеловал ее пару раз и ущипнул за грудь, сказав напоследок: «Слушай, у меня тут одно важное дело, оно займет несколько часов или около того, а потом я приду к тебе, хорошо?» И я ушел от Стефани, рассчитывая скоро к ней вернуться.
Мне нужен был Текс, и я прочесал дальний дом, но вместо Текса нашел там Кэти. Она отлеживалась после утреннего трипа. Я слегка толкнул ее ногой со словами: «Кэти, Кэти, вставай. Тебе надо кое-куда прокатиться с Тексом и Сэди». Она еще не пришла в себя окончательно, когда я уходил, но знал, что она встанет и сделает то, что ей было велено. Выходя из дальнего дома, я заприметил Текса, направлявшегося к деревянному тротуару. Я позвал его, он остановился, и мы переговорили у загона. В основном говорил я. «Пришла пора что-нибудь сделать для Бобби.
Девочки готовы делать все, что от них потребуется. У них нет ни плана, ни конкретного места, так что, похоже, тебе придется над этим поработать. Но мне кажется, лучше всего будет напасть на дом кого-нибудь из богатых свиней. Прихвати с собой большие кусачки или что-нибудь еще, чем можно перерезать телефонный провод или цепь на воротах. Ты ведь знаешь, что может еще понадобиться, так что собери все это и вперед». — «Господи, Чарли, — взмолился Текс, — у меня голова не работает, я не в состоянии думать о каком-то доме». — «Давай, Текс, — не отступал я, — ты бывал у многих из этих богатеньких парней. Ты знаком с окрестностями — найти местечко вроде того, где жил Терри. Просто проверь, чтобы девочки сделали все в точности, как у Гэри дома. Можно даже взять веревку и подвесить кого-нибудь, чтобы было похоже на Ку-клукс-клан — это наведет подозрение на черных».
Двадцать минут спустя старый «форд» умчал четырех пассажиров по грунтовой дороге.
Пока я провожал машину взглядом, в моем мозгу проносились мысли о том, что случилось меньше полусуток назад, когда я вышел на ту же самую дорогу, заявив, что кидаю ребят, ранчо и весь наш образ жизни, только чтобы не быть втянутым во что-нибудь такое, что обеспечит мне новый срок. Теперь я вляпался в это настолько, что мог с таким же успехом ехать в машине с теми четырьмя с ножом и пистолетом в руках. Я знал, что каждое мое указание, выслушанное Тексом, будет выполнено. Что бы они ни сделали, я словно был вместе с ними. На мгновение я почувствовал желание догнать машину и вернуть ребят обратно. Но вместо этого я развернулся и пошел к трейлеру, где меня ждала Стефани.
Терзавшие меня мысли не способствовали любовным нежностям. Дьяволу нужно было побыть одному. В общем, я махнул рукой на трейлер и Стефани и устроил себе долгую прогулку. Быть может, пока я ходил в одиночестве, меня посещала мысль о том, как все неправильно. Лично я ни секунду не верил, что какая-то тактика, наведение на ложный след или что-то другое поможет вытащить Бобби. Но все же позволил ребятам действовать по их плану и несколько минут назад запустил механизм, сказав, что пора ехать. Меня тоже захватило безумие. Раз или два я ощутил сожаление, но в основном злость и презрение к миру, на который мне было наплевать, позволили мне согласиться со всеми последствиями ночной вылазки.
Я чувствовал, что Текс подставил меня с Кроувом, и этот инцидент прижал нас к стенке, породив страх и паранойю, которые и закончились тем, что все так изменилось. Что же до Хинмэна, даже с учетом того, что я поднял на него руку, в моем теперешнем состоянии мне было легче легкого свалить всю вину на тех троих, что запороли все дело. А надо-то было всего-навсего достать у парня деньги. Я понимал, что эти два происшествия стояли за укатившим старым «фордом» гораздо больше, чем любые убеждения Чарльза Мэнсона. Я никому не заламывал руки. Я не сидел сзади, приставив пистолет к голове человека и отдавая распоряжения. Но я не могу отрицать, что дал определенные указания, которые привели к событиям той ночи. Не могу отрицать и того, что был единственным человекам, способным помешать той самой машине покинуть ранчо Спан. Но — так бывает, когда ощущение собственной власти переплетается с ненавистью.
В тот вечер 8 августа 1969 года я чувствовал, что у меня нет ни стыда, ни совести. Хотя я и указывал на многочисленные случаи своей жизни, которые могли сбить меня с пути истинного, я не могу точно сказать, когда мне стало на все наплевать окончательно.
Ожидая возвращения ребят, я вспоминал тот день, когда в 1967 году вышел из тюрьмы. В то время меня возмущали законы и сама система, однако я с уважением относился к людям, соблюдавшим эти самые законы и поддерживавшим систему. За первые месяцы после своего освобождения я познал любовь и чувство причастности, ставшие для меня самой большой в жизни наградой. Я вспоминал время, когда брал оружие и выбрасывал его в залив, ибо оно символизировало насилие. Я вдруг поймал себя на мысли: неужели это было всего лишь два года назад? Такое ощущение, что это было в другой жизни. А теперь я ждал, когда мне доложат о совершенном убийстве, и меня не заботило, кто при этом погибнет и сколько будет жертв. И самое большее, о чем я подумал, чувствуя к себе неприязнь, было: «Чарли, ведь ты настоящий сын своей матери — гнусный лицемерный ублюдок».
Воспоминание о матери тут же избавило меня от какой бы то ни было мягкости, быть может, пробиравшейся в мое сознание. Словно наяву, я снова увидел, как мать вводит меня в зал суда, и услышал ее голос: «Да, ваша честь, я не отказываюсь от своего сына, но пока не могу содержать нас обоих». Мне вспомнился ее спор с дружком за несколько дней до этого и его слова: «Да наплевать мне, я ухожу, я не выношу этого ребенка. Избавься от него, и мы славно заживем вдвоем». Перед моим взором стояли четверо парней, сильнее и старше, избивавшие и прижимавшие меня к полу. Я вспомнил, как они держали меня, пока один из них раздирал мне задний проход своим здоровенным членом, после чего его примеру последовали остальные. Я думал о старом добром мистере Филдсе, который отвечал за всех мальчиков и получал зарплату за то, что учил нас быть честными гражданами, смазывая мою задницу табачной жвачкой и силосом, а потом предлагая меня своим любимчикам.
В моей голове прояснилось. К чертовой матери этот мир и вообще всех! Я открою им глаза, а потом заберу свою группу в пустыню.
Тут я увидел свет фар и узнал старый «форд» еще до того, как он показался на дороге. К тому моменту, как машина остановилась, я почти подошел к ней. Я не знал точно, сколько времени было, но, должно быть, часа два ночи. Я был готов выслушать подробности ночных деяний.
Первой из машины вылезла Сэди. Она прямо светилась от возбуждения, пока бежала ко мне, и обвила мою шею руками со словами: «О, Чарли, мы сделали это… Я лишила человека жизни ради тебя!» — «Послушай, девочка, — сказал я, снимая с себя ее руки, — то, что вы сделали, вы сделали исключительно для себя! А попутно втянули в это и меня». Я освободился от Сэди и пошел к машине. Оттуда выбирался хромающий Текс. В первый миг я подумал, что он ранен, но он всего лишь ушиб ногу, когда пинал одну из жертв. У Текса были остекленевшие глаза и ухмылка на лице, и его не мучили угрызения совести, хотя он не был так накачан наркотиком, как Сэди. Напротив, если не обращать внимания на прихрамывание, Текс всем своим видом излучал высокомерие. Мы обменялись крепким рукопожатием и обнялись как братья. «Не уходи никуда, я хочу послушать, как это было», — попросил я Текса. Линда и Кэти медленно выползали из машины. На них мне тоже хотелось посмотреть и переброситься словом с каждой. При взгляде на девушек стало ясно, что они не слишком хорошо себя чувствуют. Я велел им проверить, не осталось ли в машине каких-нибудь улик, а потом идти спать. Заметив кровь на кузове машины, Сэди уже сходила в салун и несла оттуда все необходимое, чтобы отмыть «форд». Сэди Мэй Глюц закончила свою ночную работу без чужих приказов.
Приведя машину в порядок и осмотрев ее еще раз, Текс, Сэди и я уселись в доме с койками, чтобы они могли мне во всех подробностях рассказать о случившемся. Сэди была очень возбуждена, она не могла усидеть на месте, рот у нее не закрывался, так что по большей части говорила она.
Текс поехал прямиком к дому, где раньше жил Терри Мелчер. Место было ему знакомо, так как мы с ним бывали здесь, когда дом принадлежал Мелчеру. Этот дом находился в богатом районе Бель-Эйр и был выбран, главным образом, из-за своего удаленного расположения. Оказавшись в Бель-Эйр, они поехали в гору, добравшись до тупика на вершине Сьело-драйв. Затем они съехали с дороги, развернулись и остановили машину по направлению к спуску, чтобы иметь возможность быстро скрыться. Текс забрался на телефонный столб и кусачками перекусил провода, обеспечивавшие связь в доме. Девочки ждали в машине. Потом в стороне от въездной дороги и ворот они перелезли через забор во двор дома. Пока они крались по дороге, с противоположной стороны въехала какая-то машина, ослепившая их фарами. Четверка бросилась на землю, машина между тем остановилась, чтобы водитель мог выйти и открыть ворота. Когда автомобиль остановился, Текс подошел к водителю — им оказался подросток (Стивен Пэрент) — и выпустил в него несколько пуль из револьвера «бантлайн» калибра 22, из которого я стрелял в Кроува. Затем они отогнали машину с дороги.
Выждав какое-то время и убедившись, что выстрелы никого не встревожили, они пошли к дому, построенному в стиле ранчо с большой лужайкой и бассейном. Девушки ждали у задней двери, пока Текс кромсал ширму и пробирался в дом через окно. Открыв дверь изнутри, он велел Сэди и Кэти идти с ним, а Линде оставаться снаружи на стреме.
Бесшумно войдя в гостиную, они увидели первого из четырех человек, оказавшихся в доме. Какой-то мужчина (Войтек Фриковски) спал на диване с включенным светом. Сделав девушкам знак, чтобы они заходили сзади, Текс подошел к спящему и наставил ему в лицо пистолет, сказав «проснись!» Мужчина открыл глаза и увидел дуло пистолета меньше, чем в шести дюймах от своего лица. Перепуганный, он попытался встать, но Текс приставил пистолет к его лбу, приказав мужчине оставаться на месте. Сэди взахлеб описала первый эпизод: «О, Чарли, ты должен был это видеть. Представь себе Текса, нависшего над мужчиной с пистолетом в одной руке и с ножом — в другой. Со свернутой веревкой на плече он напомнил мне мексиканского разбойника. А на вопрос о том, что здесь происходит, кто он такой и чего хочет, Текс ответил: «Я сам дьявол и хочу твоих денег». Текс и в самом деле был похож на дьявола». Затем Текс послал Сэди поискать что-нибудь, чем можно было связать мужчину, потому что с принесенной веревкой он задумал сделать кое-что другое. Сэди принесла полотенце, и вместе с Кэти они связали мужчине руки за спиной.
Потом Сэди прошлась по дому в поисках других жильцов. По коридору оказалась открытая дверь в спальню, и там Сэди увидела молодую женщину (Эбигейл Фолджер) Она лежала в постели и читала книгу. «Это был самый смешной момент, — делилась со мной Сэди. — Женщина словно ожидала меня увидеть. Она посмотрела на меня и сказала «привет», так что я помахала ей в ответ и тоже сказала «привет». Миновав ее комнату, я пошла дальше, до следующей двери. Заглянув туда, я увидела на кровати беременную женщину (Шэрон Тейт). Она была прелестна, Чарли, тебе бы понравилось. Какой-то парень (Джей Себринг) сидел на краю кровати, держал женщину за руку и о чем-то с ней разговаривал. Они даже не взглянули в мою сторону. Я вернулась назад и рассказала Тексу обо всех этих людях».
Текс велел Сэди привести этих троих в гостиную. Она очень гордилась тем, что ей удалось запугать их одним лишь ножом. Собрав всех обитателей дома в гостиной, Текс начал распоряжаться и требовать денег. Он отдал девушкам веревку и велел обвязать ей шеи пленников. Несвязанный мужчина (Себринг) бросился на Текса, и тот нажал на курок. Раненый Себринг упал на пол, он смотрел на Текса со смесью страха и неверия. Текс нанес ему несколько ударов в лицо, повредив себе ногу.
До этого момента у нападавших все шло гладко, но вызванные выстрелом и первым ранением страх и истерия заставили жертв бороться за свою жизнь. Однако эти ребята пришли убивать, и они были полны решимости закончить дело шокирующим, невероятным образом. Отчаянное сопротивление жертв лишь разжигало в них страсть к насилию.
Себринг лежал на полу. Тейт и Фолджер пронзительно кричали, но притихли, когда девушки пригрозили им ножом. Затем Себрингу и женщинам обвязали вокруг шеи веревку. Пленникам хотелось знать замыслы нападавших, и Текс сообщил им, что они должны умереть, чтобы спасти его брата. Впавшие в истерику женщины стали умолять сохранить им жизнь. Сэди пошла к связанному Фриковски, чтобы накинуть веревку и ему на шею. Когда она стала возиться с веревкой, Текс приказал: «Убей его!» Сэди замахнулась на Фриковски ножом, но тот ухитрился освободиться и схватил ее за волосы. Завязалась борьба, и Сэди била мужчину ножом до тех пор, пока он не отпустил ее, пытаясь защититься от ударов. В конце концов Фриковски вынудил Сэди бросить нож где-то рядом с диваном. Тяжело раненный, он вырвался и направился во двор. Текс отдал веревку, которой были связаны Себринг, Фолджер и Тейт, и побежал ловить беглеца. Настигнутый уже во дворе Фриковски отчаянно боролся, пока Текс добивал его ножом.
На последних ударах Текса вдруг прервал безумный вопль Кэти. Пока Текс и Сэди были поглощены Фриковски, Фолджер выпуталась из веревки и попыталась спастись. Кэти поймала женщину, но ей не удалось справиться с Фолджер без помощи Текса. Он ударил ее пистолетом, а потом стал колоть ножом, пока она не умерла. Метнувшись от Фриковски на подмогу Кэти, Текс заметил, что Себринг еще двигается, и выждал, чтобы несколько раз ударить его ножом. Фолджер лежала на полу явно бездыханная, поэтому Текс пошел заканчивать с Фриковски.
Застывшая от страха Тейт до сих пор не пыталась спастись. Но пока все трое ребят возились с Фриковски во дворе, она побежала в другую сторону. Кэти увидела ее и кликнула Сэди. Вдвоем девушки легко догнали Шэрон и приволокли ее обратно в гостиную. Пока еще целехонькая Шэрон оказалась в центре внимания троих убийц. Невзирая на мольбы Шэрон сохранить жизнь ей и ее ребенку, Сэди держала женщину, пока Текс бил ее ножом. Но в какой-то момент Сэди, должно быть взяла чей-то нож, потому что, по ее словам, она тоже вонзала нож в Шэрон.
Затем ребята приступили к оформлению места преступления в рамках плана «по освобождению Бобби из тюрьмы». Кровью Шэрон Сэди написала в доме слово «свинья». Они отказались от идеи подвесить трупы к балкам, объяснив, что «везде было слишком грязно, а они очень устали». Линда ушла с территории ранчо и к приходу остальных уже завела машину. По пути на ранчо они избавились от одежды и оружия, выбросив то и другое прямо на ходу в разных местах вдоль дорожной насыпи.
Обычного человека подробности ночных событий шокировали бы и ужаснули, но я давно уже перестал судить себя по меркам общества. История, услышанная от Текса и Сэди, не потрясла меня. Я не чувствовал жалости и сострадания к жертвам. Меня заботило лишь сходство этих убийств с убийством Хинмэна. Появится ли теперь у полиции причина поверить в невиновность Бобби? И сумели ли эти накачанные наркотиками детишки не оставить отпечатков пальцев и других улик, позволяющих установить их личность? Зная привычку Сэди и Текса все преувеличивать для большего эффекта, я сомневался, что убийства произошли именно так, как они описали. Но важнее всего был следующий вопрос: не оставили ли они следов, которые могли привести полицию на ранчо? Тревожась об уликах, я забрался в «форд» и отправился в Бель-Эйр. С собой я взял еще одного нашего человека.
Возвращаться на место преступления — дело в любом случае рискованное, поэтому мы не стали поворачивать на Сьело-драйв, а проехали мимо и осмотрели холм, чтобы заметить какую-нибудь возню, означавшую приезд полиции. Все было спокойно. Чтобы не бросаться в глаза, мы остановили машину неподалеку от дома и дальше пошли пешком. По примеру ребят, мы проникли на территорию дома через забор. Как говорили Сэди и Текс, машина первой жертвы была отогнана с въездной дороги и стояла рядом с воротами. Вспоминая рассказ Текса о том, как он подошел к машине и толкал ее, я тщательно вытер автомобиль, удаляя возможные отпечатки пальцев. Тело мертвого парня осталось лежать в машине.
Когда идешь куда-то, зная, что тебе предстоит увидеть покойников, тебя начинает трясти от ужаса. Мне кажется, будь я один, я, может, развернулся бы и ушел. Не исключено, что мой напарник чувствовал то же самое, но мы дружно молчали и все-таки пошли смотреть на залитый кровью бардак своими глазами. Текс и Сэди не обманули. Речь шла не об эпизоде из какого-нибудь фильма и не о чьей-то жуткой галлюцинации, вызванной кислотой, — перед моими глазами были настоящие люди, которым уже было не суждено увидеть лучей утреннего солнца. Я намеревался придать обстановке еще больше сходства с актом возмездия черных, но, оглядевшись по сторонам, потерял всякую охоту осуществлять свои планы. Мы с напарником взяли полотенца и вытерли все поверхности, на которых могли остаться отпечатки пальцев. Затем я положил свое полотенце на голову мертвого мужчины, лежавшего в комнате. У моего напарника были старые очки, которые мы часто использовали как лупу или разжигали при помощи их костер, когда под рукой не было спичек. Мы тщательно протерли очки и бросили их на пол, чтобы навести полицию на ложный след.
Через час двадцать мы уже вернулись на ранчо. Солнце уже всходило, когда я забирался в постель к Стефани.
Когда я проснулся, было уже хорошо за полдень. К этому моменту трупы уже были обнаружены, и ночные убийства стали главной темой всех новостей. Дожидавшиеся моего появления Сэди, Линда и Кэти сразу же дословно пересказали мне все, что говорили по радио и в теленовостях. Так мы и узнали имена жертв.
Девушки держались вместе (Текс проспал большую часть дня и куда-то смылся), постоянно шептались и приникали к радиоприемнику или телевизору всякий раз, когда там передавали новости. Казалось, они ощущали превосходство над всеми остальными обитателями ранчо. Что до меня, то я был удивлен тем, насколько важными персонами оказались трое из жертв. Тейт была очень популярной знаменитостью. Наследница семейного «кофейного» состояния, Фолджер была сказочно богата — обычному человеку такое даже не снилось. Себринг оказался известным парикмахером международного уровня.
Я почувствовал себя обманутым, когда узнал, какими богатыми и знаменитыми были жертвы, потому что ребята скрылись с места преступления, прихватив всего лишь меньше сотни долларов наличными. Позже в новостях сообщили, что полиция обнаружила в доме кучу наркотиков, и я вновь почувствовал недовольство, досадуя на то, что ни я, ни ребята не обыскали дом как следует, чтобы унести с собой ценности и наркотики. Что бы я ни чувствовал, осмысливая события прошлой ночи, в любом случае это были не угрызения совести и не жалость. Потом наедине с собой я посмеивался над теориями и домыслами полиции и журналистов, высказывавших предположения насчет возможных мотивов убийств, но был разочарован тем, что никто не связывал эти убийства со смертью Хинмэна. Пока расползались слухи, а полиция чесала в затылке, я рисовал в своем воображении еще одну ночь, которая должна была еще больше запутать дело и превратить первую ночь в нечто большее, чем просто подражающие убийства: мы обставим все так, будто против белых ведется самая настоящая война.
С Лесли ван Гутен Бобби разъезжал вместе несколько месяцев. Она очень переживала за него и была готова на все, чтобы помочь вытащить его из тюрьмы. Поужинав в тот вечер, Лесли и еще шестеро человек (Текс, Сэди, Линда, Кэти, Кпем и я) втиснулись в старый «форд» Шварца и отправились искать новых случайных жертв. Их должно было быть так много, чтобы их смерть ужаснула не только окрестности, но и весь мир.
Все мы закинулись средней дозой кислоты: этого не хватило бы для того, чтобы захотеть сигануть с крыши или выскочить на дорогу перед несущейся навстречу машиной, но было достаточно, чтобы почувствовать себя непобедимыми, ощутить, что мир целиком наш и что нет ни «хорошо», ни «плохо». Мы были свободны от чувства вины. Пока мы искали подходящее место, для того чтобы продолжить сеять страх и панику, мы вовсе не были напряжены, а пели и смеялись, похожие на компанию, которая могла ехать развлекаться на вечеринку.
В ту ночь мы много наездились. Стартовав с ранчо, мы прочесали долину Сан-Фернандо, Санта-Монику, западный Лос-Анджелес, Голливуд, Пасадену и все, что попадалось по пути. Мы останавливались несколько раз, чтобы проверить дома и жильцов. На разведку ходил я. В основном мы обращали внимание на дома, выдававшие богатство хозяев. Первые два осмотренных мною дома были ближе к «среднему классу», поэтому я велел ребятам ехать дальше. В одном месте я попросил остановиться перед какой-то церковью. Когда я начал вылезать из машины, Линда спросила удивленным голосом: «Разве мы собираемся убивать священника?» — «Вы — нет, а я — да, — ответил я. — Да и вообще — чем священники лучше других? Они едят, испражняются и лгут точно так же, как мы с вами». На самом деле я остановил машину просто потому, что хотел отлить. Но чтобы Линда понапрягалась еще пару минут, я подошел к боковой двери церкви, незаметно справил нужду и постоял там чуть-чуть. Вернувшись в машину, я сказал ребятам, что священнику повезло: никто не ответил на мой звонок в дверь.
После двух часов безрезультатной езды я подумал о районе рядом с Гриффит-парком. Как-то давно мы отрывались на вечеринке у какого-то парня в тех краях. Это был довольно дорогой райончик, и дома там были приличных размеров. Кое-кто из ребят узнал дом, где мы были, и вновь прозвучало:
«Мы же не собираемся здесь». — «Нет, — сказал я, — я думаю о доме на той стороне улицы. Ждите здесь, я сейчас вернусь». (В доме через дорогу по адресу Вейверли-драйв, 3301, жили Лино и Розмари Ла Бьянка.)
Я прошел по длинной въездной дороге и заглянул в окно. Я увидел лишь одного человека — крупного мужчину лет сорока пяти, уснувшего за газетой. Довольный, что наконец нашлось место для начала ночной работы, я вернулся в машину за Тексом. Вооруженные, я — пистолетом, Текс — ножом, мы подошли к задней двери. Она была открыта. На пороге нас встретил огромный пес, но, вместо того чтобы залаять или зарычать, он лизнул мне руку. Мы прошли в гостиную. Чтобы разбудить спящего, я слегка ткнул его пистолетом. Открыв глаза, мужчина увидел нацеленное ему в лицо оружие. Со страхом в глазах и с таким же испугом голосом он спросил: «Кто — кто вы такие? Что вы здесь делаете? Чего вы хотите?» — «Просто расслабься, приятель, — сказал я. — Мы не хотим делать тебе больно, только сохраняй спокойствие. Не бойся». Он честно ответил: «Вам легко говорить, но как я могу не бояться, когда вы целитесь в меня из пистолета?» — «Все в порядке, мужик, ничего с тобой не случится, нам всего лишь нужны твои деньги.
В доме еще кто-нибудь есть?» — «Да, моя жена, она в спальне, но не трогайте ее. Я отдам вам все, что у меня есть», — сказал он.
Я протянул Тексу кожаный ремень. Пока Текс связывал мужчине руки за спиной, я отправился в спальню за его женой. Как и муж, она спала. Я стянул с женщины одеяло и тронул за плечо со словами: «Проснитесь, дамочка, у вас гости». Ее сонный взгляд сосредоточился на мне. Потом она резко села и схватила одеяло, чтобы прикрыться. На женщине была ночная сорочка, но, подыгрывая ее скромности, я подал ей платье, висевшее на спинке стула. Она быстро натянула платье поверх сорочки и спросила: «Что вы здесь делаете? Что вы хотите?» Она была хороша, эта женщина, которой было под сорок, и вела себя очень хладнокровно, учитывая, что в ее спальне находился незнакомец с наставленным на нее пистолетом. «Не тревожьтесь, леди, никто не собирается причинять вам вреда. Нам просто нужны деньги», — сказав это, я препроводил женщину в гостиную. «Так-так, и где же деньги?» — спросил я у супругов. «В моем бумажнике, в спальне, — ответил муж, — и еще у моей жены в кошельке». Я отправил Текса за кошельками. В них набралось меньше сотни долларов. «И это все?» — спросил я. «Да, это все, что у нас есть дома, но, если вы отвезете меня в мой магазин, там будет больше. Забирайте все, что захотите».
Я подумал было, а не оставить ли мне Текса и кого-нибудь из девчонок караулить жену, пока мужик не покажет мне свой магазин. Черт возьми, рассуждал я, если у него целый магазин и он предлагает мне все, что я хочу, там могут быть большие бабки. Но потом мне пришло в голову, что он просто тянет время. Может, у него есть магазин, а может, никаким магазином и не пахнет.
Может, он ищет способ заманить нас в ловушку. Ну уж нет, надо делать то, что задумано.
Когда мы выезжали с ранчо, я настраивался на грязную работу. Ребята запачкали руки прошлой ночью, я же собирался поработать за них сейчас. Но эти двое не паниковали и не делали ничего такого, что могло вывести меня из себя и заставить наброситься на них. Почему-то я не мог начать первым. Рассчитывая, что могу начать, если мы с мужчиной останемся вдвоем, я велел Тексу отвести женщину обратно в ее спальню. Я нарочно повернулся к мужчине спиной, провожая Текса и его жену взглядом: я ожидал, что он бросится на меня, и, защищаясь, я смогу сделать то, что нужно. Но мужчина остался на месте. Когда Текс вернулся, я сказал ему: «Присмотри за ними, я пришлю девочек».
Я пошел к машине и велел Кэти и Лесли идти Тексу на помощь. «Постарайтесь как следует! Сделайте все так, чтобы свиньи обязательно связали это с Хинмэном и той хатой, что была прошлой ночью. Мы поедем искать другой дом. Когда закончите, поймайте машину до ранчо, увидимся там».
Я забрался в машину вместе с Сэди, Клемом и Линдой, сказав им: «Ладно, теперь наш черед. У кого-то есть кто-ни-будь в черном списке?» Откликнулась Линда: «Есть один пижон в Венис.
Возомнил себя самым крутым жеребцом на свете. Как-то раз я с ним переспала, так этот козел не смог довести меня до оргазма». Мы поехали в Венис. По пути, думая, что мы проезжаем через территорию черных, я велел Линде оставить кошелек женщины в туалете на заправке, пытаясь повесить на негров то, что должно было произойти на Вейверли-драйв.
Когда мы добрались до Вениса и подъехали к указанному Линдой дому, кислота перестала на меня действовать, и я уже не был уверен в нашей неуязвимости. После того как наша машина остановилась, я протянул пистолет Клему со словами: «Парень, помоги девушкам сделать дело.
Увидимся, как закончите». Я посидел в машине несколько минут, пытаясь представить себе, что происходит сейчас в квартире, куда пошел Клем с девушками. Потом до меня дошло, что я просто-напросто дожидаюсь полиции, рассиживаясь здесь, а если полицейские заявятся, то тюрьмы мне не миновать. Я завел машину, доехал до Санта-Моники, остановился позавтракать, а потом поехал обратно на ранчо.
Я начал волноваться насчет того, что ребята могли навлечь на себя и на ранчо. Мне не улыбалось сидеть и ждать, когда за мной придут, поэтому я не стал устраиваться на ночлег в постройках, а взял спальник и пошел искать местечко, где меня было не так просто обнаружить. Просто так, на всякий случай. Где-то после полудня я вернулся в постройки и с облегчением нашел там кое-кого из тех, кто ездил со мной ночью. Сэди ушла спать куда-то в другое место, но Клем и Линда рассказали мне, что случилось в Венисе. Да ничего там не было! Втроем они подошли к квартире, которую показала Линда, и постучали в дверь. Не дождавшись ответа, они отказались от затеи и добрались на ранчо на попутках. Через несколько месяцев Линда будет рассказывать, что не захотела смерти тому парню и специально привела Клема и Сэди к другой квартире.
Что касается Кэти, Лесли и Текса, то, по их словам, они «оказались круче некуда» в доме Ла Бьянка. С ножевыми ранениями они не поскупились так же, как предыдущей ночью. Чтобы нагнать больше ужаса, в горле у мужчины оставили нож, а в живот воткнули вилку для мяса. Как в случае с убийствами Хинмэна и Тейт, ребята использовали кровь жертв, чтобы написать послания: «восстание» — на одной стене и «смерть свиньям» — на другой, а на дверце холодильника — «healter skelter». Кэти написала это слово с ошибкой.
За сутки было совершено семь из самых зверских преступлений в истории Лос-Анджелеса. Все средства массовой информации только об этом и говорили. Недели не прошло, как появилось множество различных версий, объяснявших причины этих убийств. Страх и паранойя расползлись от ранчо Спан на весь Лос-Анджелес. Соседи перестали доверять друг другу. Все жители Лос-Анджелеса стали закрывать дверь на два оборота, оглядываться назад, вздрагивать от каждого звука и носить с собой оружие. Чем больше шумихи создавала вокруг убийств пресса, тем шире становилась ухмылка на моем лице. Но, несмотря на всю шумиху, сходство написанных кровью посланий на стенах и жестокость, с которой были совершены убийства, никого не надоумили сравнить убийства Тейт — Ла Бьянка с убийством Хинмэна. Бобби по-прежнему оставался главным подозреваемым по делу Хинмэна, и мы ничем не облегчили его участь. Я досадовал на это.
Вдобавок я был разочарован тем, что мой трюк не сработал: негров так и не стали подозревать. Кошелек Ла Бьянка нашли только через четыре месяца, а район, показавшийся мне негритянским, вовсе таковым не был, как потом я выяснил.
Наш доселе единый круг на ранчо раскололся надвое: на тех, кому все было известно, и тех, кто не был в курсе. У Кэти, Линды, Лесли и Сэди были свои секреты, и они то и дело шушукались друг с другом, тут же замолкая, когда к ним подходил кто-нибудь из ребят. Их скрытность порождала вопросы: «Что происходит, о чем я не знаю? Почему мне не говорят? Может, они перемывают мне косточки?» Начали проявляться какие-то комплексы. Ситуация меня не устраивала, но разве можно было проговориться группе из двадцати пяти — тридцати человек, сказав им что-нибудь в таком духе: «Эй, ребята, не думайте, что вас обделяют. Все, о чем шепчутся эти девушки, не касается вас никаким боком. Дело лишь в убийстве восьми человек и в том, что вы не должны об этом знать».
Два или три дня после убийств я не спускал глаз с дорог, ведущих к ранчо. Я не мог избавиться от ощущения, что в любую минуту к нам может нагрянуть куча полицейских, чтобы всех сцапать и бросить в тюрьму за содеянное. Порядком затянувшийся переезд в пустыню стал насущной необходимостью. Я отослал несколько ребят и машин с припасами на ранчо Баркер, где осталась часть нашей группы, а те, кто жил на ранчо Спан, заканчивали подготовку к последнему броску, отвлекаясь лишь на музицирование и секс.
Прошла пара дней, а полиция так и не появилась — мое неусыпное наблюдение за дорогами ослабло. До отъезда с ранчо предстояло еще много что устроить и наворовать, я лично следил за этим. И когда я уже почти полностью расслабился по поводу висевших на мне убийств, нас поймали. Вот это была облава, скажу я вам! Аль Капоне, Красавчик Флойд, Ма Баркер и Крипи Карпис не получили и половины внимания и усилий, с какими управление шерифа Лос-Анджелеса набросилось на нас.
Нас арестовали рано утром спустя неделю или дней десять после убийств, совершенных за те две ночи. Накануне у нас была вечеринка, продлившаяся часов до двух-трех утра. Казалось, я только-только закрыл глаза, и вдруг началась такая суматоха, которая подняла бы и мертвого из гроба. Заревели двигатели вертолета, двери вышибли, раздались крики: «Всем оставаться на местах! Руки вверх! Не двигаться! Вот так, выходите наружу!» Я и подумать толком не успел, как инстинкт самосохранения заставил меня действовать. Не тратя времени на то, чтобы позвать Стефани с собой, я схватил свою одежду и выскользнул через заднюю дверь. Прожекторы вертолета освещали территорию ранчо как на футбольном поле — бежать по открытой местности не имело смысла. Я нырнул под крыльцо и забился как можно дальше, чтобы скрыться из вида. Лежа в грязи под крыльцом, я влез в свою одежду. Из своего укрытия я мог видеть лишь ноги в ботинках. Из-за исходившего от вертолета шума я не мог разобрать ни единого слова, только крики: «Стоп! Стоять на месте! Эй, Джордж, возьми тех двоих! Замри!» Казалось, будто к нам на ранчо стянули всех полицейских Лос-Анджелеса. Ноги перед моими глазами ходили во всех направлениях, пока копы выгоняли ребят из построек. Этим ублюдкам были известны даже наши укромные местечки вне построек. Кто-то снабдил их информацией обо всех наших привычках. На нас донесли.
Я догадался, как все было: копам влетело за эти убийства, и они бросились ловить убийц со всей силой. Мой мир словно разваливался на куски у меня на глазах. Я таился под крыльцом минут пятнадцать — двадцать и уже начал надеяться, что мне удастся уйти, но стоило мне подумать о спасении, как какая-то сволочь в высоких ботинках и обычной солдатской одежде посветила вниз.
«Так, эй ты, вылезай оттуда!» — закричали мне. В дополнение к этому приказанию двое парней с винтовками бросились на землю, словно заправские солдаты в бою.
Когда я оказался в пределах досягаемости, они схватили меня за руки и тащили до конца, рывком поставив потом на ноги. «Вот он! Здесь Мэнсон. Он гуру у этого сборища хиппи», — ликовали мои поимщики. Защелкнув наручники у меня за спиной, они дотолкали и допинали меня до места, где стояли остальные арестованные. Ни о чем не подозревавшие ребята смеялись и сдались в руки полиции без особой тревоги. Зато лица участников убийств были вполне серьезны. Текс уехал в пустыню на ранчо Баркер и избежал ареста.
Копы отрывались не на шутку. С оружием на взводе они бахвалились своими трофеями и задержанными. Они перерыли наше жилье снизу доверху, разнесли все в клочья и разметали вокруг, словно только и делали, что занимались сносом. Когда после их обыска и разгрома на месте построек остались одни руины, копы стали фотографировать дело своих рук — бардак и развалины. Их враждебность оставила свои отметины на некоторых из нас. Но хотя на пленку не попал ни один взмах дубинки или пинок тяжелым ботинком, фотографии нам аукнулись. Впоследствии какие-то из этих снимков были опубликованы, из чего был сделан вывод, что мы всегда жили в таком свинарнике и сами устроили беспорядок. Полицейские конфисковали все ценное, что смогли найти: что-то было взято в качестве улик, другое — для себя. Я наблюдал за ними, и каждое их действие заставляло меня внутренне кипеть от злости, но в то же время я думал: «Какая теперь разница, я не буду здесь больше жить и пользоваться этими вещами. Так что вперед, гады. Вы делаете историю, но давайте переждем миг вашего триумфа и перейдем к обвинениям».
Когда полицейские наконец соизволили зачитать нам наши права и предъявить обвинение — автомобильная кража! — я чуть не расхохотался им в лицо. Я ушам своим не верил. Мы с Кэти переглянулись, улыбнувшись друг другу с облегчением. Если бы не наручники, мы бы крепко обнялись и, может, даже станцевали от счастья.
Поскольку об убийствах не было сказано ни слова, все мелкие обвинения, вываленные на нас полицейскими, ничего не значили, и все происходящее стало выглядеть чертовски забавно. Здесь находилась, по меньшей мере, сотня копов, разряженных так, словно они, как какие-нибудь коммандос, отправились на важное задание и собирались стрелять на поражение или погибнуть при задержании двадцати пяти молодых людей, обвиняемых в угоне машины. Кое-кто из нас смеялся и горланил песни всю дорогу, пока нас везли в полицейский участок Малибу. Если вообще можно получить удовольствие от ареста, то я его получил, но сильнее я обрадовался два дня спустя, когда с нас были вынуждены снять все обвинения из-за недействительного ордера на обыск. Я ощутил себя неким богом, который не может ошибаться. Новые доказательства своей неуязвимости я получил через пару дней.
Мы со Стефани вернулись в старые хижины преступников. Мы как раз отдыхали после двухчасового секса, как к нам пожаловали двое копов с пистолетами в руках. Наша одежда лежала на полу.
Пошарив по моим карманам, полицейские нашли наполовину скуренную закрутку и обвинили меня в незаконном владении, а Стефани — в непристойном поведении, потому что у нее была голая грудь. Нас отвезли в Малибу и посадили под замок.
Я перетрусил; должно быть, кто-то с ранчо настучал на меня. Едва ли копы знали про те хижины и уж подавно ведать не ведали о том, что я был в одной из них. А когда мы со Стефани собирались туда, мы не курили траву, и я абсолютно уверен, что никакого косяка у меня с собой не было. Когда в полицейской лаборатории проверили закрутку, то оказалось, что это была даже не трава, так что кто бы ни пытался подставить меня, у него ничего не вышло. Нас выпустили. Со Стефани тоже сняли обвинение, потому что полицейские не смогли найти статью, запрещавшую находиться с обнаженной грудью в помещении. Я выходил из полицейского участка с таким ощущением, что меня никогда ни в чем не уличат и ничто мне не пришьют. Меня прямо распирало от этого, но стукача нужно было все-таки найти и избавиться от него.
Прочесав наши ряды как следует, я понял, что кто бы ни оказался доносчиком, он не знал о том дерьме, в которое мы вляпались. Вообще я не допускал мысли о том, что копов мог вызвать один из ребят. Это был кто-то из работников ранчо. Хуан Флинн участвовал во всех наших забавах. Джон Шварц наслаждался всеми дополнительными льготами, перепадавшими ему. Тогда я подумал о Шорти Ши. Этот несостоявшийся киноактер все дожидался, когда ему выпадет шанс стать вторым Хопалонгом Кэссиди. Сначала мы ему вроде бы понравились, но в последние месяцы он с нами часто ссорился. Старик Джордж подумывал продать ранчо, вот Шорти и лизал задницу возможным покупателям. Как-то раз я уже с ним поспорил насчет того, сколько мы с ребятами еще будем оставаться на ранчо. «Когда здесь появятся новые владельцы, — сообщил мне Шорти, — для тебя, Чарли, будет все кончено. Они уже сказали мне, что не хотят видеть здесь тебя и твою банду».
Тогда я ему ответил: «Знаешь что, Шорти, у тебя нет ордера, чтобы строить перед нами полицейского. А если ты продолжишь в том же духе, то пожалеешь, что не занялся своими делами, вместо того чтобы совать свой нос куда не следует». Отойдя от меня на несколько шагов, Шорти сказал: «Мы еще посмотрим, Чарли. Это кому-то из ребят ты можешь говорить, что делать, но только не мне. Я знаю, как с тобой справиться».
Покидая полицейский участок в Малибу во второй раз, я уже не сомневался в том, что доносчиком был Шорти. Я поделился своими выводами с несколькими ребятами. Их не нужно было убеждать, потому что пока я сидел в участке, Шорти обливал меня грязью. «Чарли приносит несчастье. Если вы останетесь с ним, то закончите тем, что загремите в тюрьму, причем надолго. Держитесь от него подальше», — советовал Шорти ребятам.
Уже гораздо позже Брюса Дэвиса, Стива Грогана и меня обвинили в убийстве Ши. К тому моменту, когда нас признали виновными, тело еще не нашли. Потом Клем признался и указал полиции место, где якобы было зарыто тело убитого. Мне сообщили, что в первый раз труп найти не удалось. Потом до меня дошли вести, что вторая попытка увенчалась успехом и тело Ши все-таки раскопали. Труп есть труп, с этим не поспоришь, как ни крути, но должен сказать, что в убийстве Ши нас обвинили по косвенным уликам во время суда. Обвинение опиралось на показания нескольких человек, заявивших, что тело было якобы полностью расчленено. По их рассказам, голова, руки, ноги и тело были изрублены на кусочки. Когда нашли тело Ши, оно оказалось целым. Свидетельские показания также указывали на то, что в убийстве Ши участвовали многие члены нашей группы, но обвинитель почему-то решил проигнорировать эти свидетельства. Старательное невнимание обвинителя к этим показаниям подтверждает мою мысль о том, что Шорти был стукачом, иначе я ничего не понимаю. Но все же скажу, что окружной прокурор, увлеченный своей теорией «хелтера-скелтера» и охваченный желанием заставить весь мир поверить в то, что я был предводителем сатанистов, «проглядел» многих участников, пособников и заговорщиков. Он так хорошо что-то защищает в этом обществе, что оставил нескольких убийц расхаживать по улицам.
Беспорядок, учиненный копами на ранчо, и утрата нашего скромного имущества изрядно омрачили нашу радость после снятия обвинений.
Вдобавок ко всей украденной у нас ерунде полицейские конфисковали у нас четыре легальных багги для езды по песку, телевизоры, радиоприемники, музыкальные инструменты, походное снаряжение, ножи, пистолеты, запасы продовольствия и даже кое-какие тряпки. У нас осталась разве что одежда, которая была на нас. Мы пытались потребовать наши пожитки обратно, но копы не собирались ничего возвращать, до тех пор, пока мы не предоставим прямые доказательства легального приобретения своих вещей. С нашим образом жизни у нас не оставалось ни одной квитанции даже на самую завалящую вещицу.
Мы не очень-то переживали из-за большей части барахла, потому что оно все равно было украдено, чего уж там. Нас больше волновало то, что уроды полицейские забрали и вещи, принадлежавшие нам по праву. Наше обычное презрение к полиции стало безоговорочным: «Пошли вы, ублюдки, мы все равно все вернем и прихватим еще больше». Так мы и сделали! И все краденое тут же переправлялось в пустыню.
Из-за всех наших передряг даже те ребята, которые раньше вовсе не стремились в пустыню, теперь были так обижены на полицию и городскую жизнь, что пустыня стала привлекать и их.
Если учесть, что я всеми силами пытался устроить наш окончательный переезд в пустыню вот уже целый год, я должен был быть на седьмом небе от счастья. Я и вправду уезжал из Лос-Анджелеса с мыслью: «Наконец-то! Мы едем в пустыню, и все довольны. Мы направляемся в наш собственный мир. Там полно места, чтобы жить по своим правилам». Но в душе я был не настолько доволен, как старался показать. Насевшая на нас полиция провела меня. В сложившейся ситуации я чувствовал себя так, словно меня выставили вон. А это уже было совсем другое дело, и, может быть, из-за этого я стал часто вести себя как деспот. Прежний понимающий Чарли, у которого когда-то находились правильные ответы на все вопросы, который открывал новые перспективы детям, убегавшим из дома, чтобы путешествовать в его компании, исчез.
В 1967 году я был как ребенок, жаждавший приобщиться к необременительному и безответственному образу жизни, которым наслаждалась молодежь. Теперь я обнаружил, что стою во главе целой кучи ребят, каждый из которых надеялся, что я все решу за него. Наши развлечения и наркотики втравили нас в неприятности посерьезнее, чем ребята могли себе представить. Не зная, что делать дальше, они доверились мне. Правда же была в том, что я тоже понятия не имел, что теперь нужно предпринять. Там, в пустыне, я старался жить в соответствии с их ожиданиями, делая то, что считал лучшим, но сейчас кое-кто из ребят начал посматривать на меня суровым взглядом.
Начиная с убийств, я позволил произойти таким событиям, которых мог бы не допустить. И ведь это я заварил кашу на Вейверли-драйв. У ребят был свой резон идти в дом Тейт-Полански, но после дела вся ответственность упала на мои плечи, как и все остальное. Я говорю даже не о том, что полиция, в конце концов, все свалила на меня. Речь о том, как тяжело жить, осознавая, что на тебе висят убийства. Похоже, ребята довольно легко выкинули все из головы, но я не мог избавиться от тягостных мыслей, не оставлявших меня ни на минуту. Не скажу, что сожалел или мучился угрызениями совести, но я знал, что рано или поздно копы и весь истэблишмент прижмут нас за убийства. Сознавая это, я давил на ребят, стремясь держать нас в постоянной готовности к бою. Я требовал бдительности, секретности, подвижности и презрения к любому чужаку.
Готовя ребят к схватке и разжигая в них ненависть и недоверие, было трудно продолжать жить в любви и заниматься музыкой, как раньше. Даже в сексе у нас стало чувствоваться больше раззадоренной похоти, чем естественного спонтанного удовольствия, доставляемого любовью и чувством подлинной близости. Теперь все свелось к рытью бункеров и обустройству мест хранения газа и наших припасов. Нами двигала ненависть к свиньям и желание научиться защищать себя.
Когда мы вернулись в пустыню, над нами сгустились свинцовые тучи. Наша музыка не прокатила на звукозаписывающей студии. Любовь породила недоверие. Наша собственная жестокость угрожала нашей же свободе. Большого ума не требовалось, чтобы через несколько дней понять, что возвращаться в пустыню было ошибкой. Раз уж на то пошло, даже оставаться вместе было не очень разумно. Но кое-кто из нас так сильно привязался друг к другу, что даже представить не мог, как это — разлучиться навек. Это касалось далеко не всех, и несколько ребят и вправду отправились искать счастья в других краях. Меня терзали противоречивые чувства по отношению к ним. «Так будет лучше для них, хорошо, что они выбрались», — думал я. Но в то же время возмущался: «Вы, трусливые ублюдки, где же ваша верность?» Больше всего меня мучил страх, что кто-нибудь из дезертиров побежит в полицию.
Наверное, за несколько недель, проведенных в пустыне, мы порядком одичали. Обострившиеся инстинкты стали роднить нас скорее с животными, чем с людьми. Днем мы прятались, а по ночам передвигались. Кое-кому из местных жителей и полиции не понадобилось много времени, чтобы обратить на нас внимание и испытать к нам неприязнь. Как-то в октябре стая копов оцепила ранчо и арестовала двенадцать или тринадцать ребят. Я как раз уехал в Лос-Анджелес, чтобы пополнить наши запасы и разжиться деньгами. Кто-то из ребят позвонил из тюрьмы и застал меня на ранчо Спан. Стоило ему сказать, что он звонит из тюрьмы, как у меня подкосились ноги, но, услышав, что их обвиняли в угоне машины, незаконном владении огнестрельным оружием и прочих пустяках, я перестал сходить с ума и просто еще раз рассердился на непрекращающиеся преследования полиции.
Я прослонялся по Лос-Анджелесу еще один день в поисках припасов и денег, а потом отправился обратно на ранчо Баркер, ломая голову над тем, как же вытаскивать ребят из тюрьмы. Из телефонного разговора следовало, что нас ни в чем другом, кроме перечисленного, не подозревали. После убийств уже прошло два месяца, и даже с учетом того, что Бобби оставался в тюрьме по подозрению в убийстве Хинмэна, полицейские никого из нас об этом не спрашивали. Меня не волновало, что я засвечусь в полицейском участке и попытаюсь вытащить из тюрьмы кого смогу. Я даже задумался о том, что, может быть, за последние недели я немного перегнул палку из-за своей паранойи, и всем ребятам от этого досталось. Возможно, я зашел слишком далеко, нажимая на необходимость быть готовыми постоять за себя. «Ну, хорошо, — подумал я, — я вытащу ребят, и мы забудем все это дерьмо в духе «будь готов к войне» и вернемся к тому, чем наслаждались прежде». Кроме того, бросить хотя бы одного из них сейчас означало перечеркнуть нашу близость, которую я изо всех сил старался сохранить.
Я вернулся на ранчо во второй половине дня. Несколько ребят, спасшихся от ареста, все еще оставались здесь. Увидев меня, они выбрались из своих укрытий, и мы пошли в дом. Человек восемь — десять, мы просидели в помещении уже пару часов, когда зашло солнце и пришлось зажечь свечи. Ребята рассказывали мне об облаве, а я целиком ушел в свои мысли, обдумывая, как лучше всего подступиться к полиции, чтобы вызволить остальных из тюрьмы. Вдруг, откуда ни возьмись, словно черт выпрыгнул из коробки: «Всем стоять! Руки вверх! Так, теперь все вместе идем к двери задним ходом», — прокричал полицейский, распахнувший дверь. Я бросился на пол при первом же слове и пополз в ванную. Выяснив, что нас обложили со всех сторон, я не видел выхода. Единственным спасательным кругом был шкафчик под раковиной. Каким-то макаром я ухитрился втиснуться в него и закрыть дверцу изнутри. Мне было так тесно, что десять минут спустя для меня стало чуть ли не облегчением услышать голос, приказавший вылезать. Всему виной были мои волосы: захлопывая дверцу шкафчика, я прищемил несколько прядей так, что их было видно. Как уверял потом полицейский, если бы не мои торчавшие волосы, он ни за что бы ни заглянул в тот шкафчик, потому что на первый взгляд человеку там было невозможно уместиться.
Нас отвезли в Индепенденс, центр калифорнийского округа Иньо. С учетом ранее арестованных ребят, к которым прибавились еще две девушки, пойманные по пути на ранчо как раз тогда, когда копы забирали нас, тюрьма Индепенденса трещала по всем швам от двадцати пяти членов так называемой «семьи Мэнсона». Думаю, случилось это 12 октября 1969 года.
Во время ареста мне казалось, что не пройдет и нескольких дней, как большинство из нас, включая меня самого, выйдет на улицу. Но крышка захлопнулась. За исключением моментов, когда меня перевозили из одной тюрьмы в другую, я больше не был на свободе.
В первый день нашего ареста нас допрашивали только в связи с обвинениями калифорнийского дорожного патруля. Нами интересовались исключительно местные полицейские, поэтому я не дергался насчет событий в Лос-Анджелесе. Все, что мне оставалось, — одна-единственная ночь спокойного сна. Уже на следующий день прибыли сотрудники полицейского управления Лос-Анджелеса, и я понял, что наши проблемы куда серьезнее, чем обвинения, по которым нас задержали. Я все ждал, когда они вызовут меня из камеры на допрос. В конце дня я подумал, что беда снова минует меня, пока не услышал, что следователи из Лос-Анджелеса уехали, забрав с собой Сэди, Лин и Кэти. Тогда я понял, что полиция вплотную подобралась к тем, кто сеял панику и страх в домах и на улицах Голливуда пару месяцев назад.
Нужно было все серьезно продумать и переговорить со многими людьми. Полиция предоставила возможность и того, и другого, сняв обвинения с нескольких ребят. С их помощью я смог подать знак остальным: «Держите язык за зубами, не трепитесь! Выясните, откуда копы берут информацию». Я опоздал с предупреждением. Почти сразу же мне пришла новость, что Китти Лютзингер, байкер по кличке Эль Спрингер, Дэнни Де Карло и Малыш Пол Уоткинс не только выложили полиции все, что слышали, но и сдобрили свой рассказ выдуманными подробностями.
На Спрингере и Де Карло висело несколько обвинений, от которых они пытались избавиться. Этого они и добились, наплетя небылиц про меня и про остальных из нашего круга.
Что же до Малыша Пола, то в его болтовне с полицейскими и написанной после всех событий книге сквозило стремление быть замеченным. Он хотел, чтобы его считали кем-то особенным. В том, что он наговорил полиции, а потом настрочил в книге, было столько лжи, что я удивляюсь, как у него хватило смелости смотреть после всего этого в зеркало. Китти была просто маленькой беременной девочкой, которой угрожали газовой камерой лишь за то, что она водила знакомство с нами. Пожалуй, из четверых ей можно было верить больше всего. У Китти были близкие отношения с Кэти, Сэди и Линдой, у двоих из них рот никогда не закрывался.
Когда Лин, Кэти и Сэди отвезли в Лос-Анджелес, Сэди задержали как подозреваемую по делу Хинмэна. Кэти и Лин выпустили, и Кэти смылась из штата. Лин и Сэнди, которую освободили раньше, приехали в Индепенденс и сняли там квартиру. Они стали моими ушами и глазами. Хотя я был заперт в тюрьме в шести-семи часах езды от Лос-Анджелеса, у меня были Лин и Сэнди, носившиеся по шоссе и сидевшие на телефоне. От девушек я каждый день узнавал, кто что кому сказал. И с каждым их докладом я понимал, что Чарльз Мэнсон увязает все глубже и глубже.
Где-то в начале декабря меня перевезли в Лос-Анджелес и официально обвинили в убийствах Тейт — Ла Бьянка, возложив всю ответственность за преступления на меня одного. Похоже, Сэди проболталась парочке своих подружек по камере. Стремясь добиться неприкосновенности, Сэди нанесла последний удар. Вместе со своим адвокатом она преподнесла окружному прокурору собственную версию событий. Спустя несколько дней через адвоката и каких-то писак Сэди продала газетам историю под названием «Две ночи убийств», чтобы о случившемся стало известно всему миру. Los Angeles Times начала публиковать историю Сэди с 14 декабря 1969 года, остальные издания быстро подхватили тему. Эта девушка увлекалась наркотиками, пожалуй, больше, чем кто-либо еще из нашего круга. Она была рекордсменкой по закатыванию сцен. От ее ножа жертвам досталось больше всего. У нее было самое извращенное воображение, и именно ей, как никому из нас, хотелось привлечь к себе внимание. И вот эта Сэди выставила меня любовником, магом-композитором, дьяволом, гуру, Иисусом и человеком, приказавшим ей и другим ребятам идти убивать. Сэди дала прессе хорошую затравку — печатные издания без удержу фантазировали на тему смерти и извращений. Если бы я не был тем самым парнем, о ком писали газеты, я бы смеялся над каждым их словом, но в том месте, где я находился, было не до смеха. И все же какие-то статьи были настолько нелепыми, что откровенно забавляли меня.
Я был недоделанным ничтожеством, с трудом умевшим читать и писать; за свою жизнь я не прочел целиком ни одной книжки и не знал ничего другого, кроме тюрем; я не сумел удержать своих жен, был паршивым сутенером, незадачливым вором, попадавшимся каждый раз, не слишком талантливым для покорения рынка музыкантом; я не знал, что делать с деньгами, даже когда они у меня водились, и не переносил все, что было связано с семейной жизнью. В течение недели после появления истории Сэди на страницах газет я превратился в наделенного харизмой вождя культа, обзаведшегося семьей, в какого-то гения, способного заставлять людей делать все, что бы я им ни сказал. Черт, да если бы я и впрямь умел делать хоть что-нибудь из того, что мне приписывали, я бы уже давно сидел на вилле, как у Херста, со стереоприемником в каждой комнате, слушая свои платиновые альбомы.
Публика уверовала в историю Сэди, так что остальные ребята, причастные к убийствам, могли этим воспользоваться, чтобы спастись от правосудия или преуменьшить свое участие в преступлениях. Окружной прокурор ухватился за тошнотворные россказни Сэди, извлек выгоду из широкой огласки дела и на суде стоял на своем. К моменту моего первого появления в суде миф о Чарльзе Мэнсоне уже пустил корни и беспрепятственно расползался по всему миру.
Прочитав или услышав от кого-нибудь в очередной раз, кем меня выставляют, я сначала удивлялся у себя в камере строгого режима: «Вот это да, неужели я и вправду такой, как говорят?» Но чем больше я читал и слышал о себе, тем сильнее на меня это действовало — прошло совсем немного времени, и я наполовину поверил в распространяемую про меня чушь. Наполовину веря этому бреду и одновременно сознавая, что на самом деле я был никем, девушки — не без моей помощи — продолжали подпитывать родившийся миф, пока в конце концов у меня не пошла кругом голова и я перестал понимать, каким мне нужно быть.
На самом деле новые штрихи к дутому мифу начали добавляться после моего неудачного свидания с Лин и Сэнди. Девчонки пришли навестить меня, а я почувствовал, что это по вине ребят и судьбы-злодейки я оказался в тюрьме. Во время свидания Лин и Сэнди в полной мере ощутили на себе мою ожесточенность. «Видите, чем все закончилось? Еще несколько месяцев назад я сказал всем вам, что вы заведете меня прямиком в тюрьму. Я знал, что нужно собирать вещи и уезжать. Но ведь вы сказали: «Нет, пожалуйста, останься, Чарли, мы обо всем позаботимся, мы не допустим, чтобы ты снова попал в тюрьму». Ну, вот, я в тюрьме, и у меня неприятности хуже некуда. И что теперь?» — выговаривал я девушкам.
Они расплакались и стали искать разные причины, по которым я мог бы остаться на свободе. «Чарли, — рассуждала Лин, — ты же не был в тех домах, где произошли убийства. Они будут вынуждены отпустить тебя. Мы расскажем всему миру о том, какой ты хороший, о твоей любви. Мы заставим их понять, что ты не виноват».
Когда мы попрощались, ни у кого из нас не было никаких представлений о том, каким образом девушки могут рассказать обо мне целому свету. Но Лин, эта малышка, всегда державшаяся в тени, единственное существо, редко обращавшее на себя внимание, устроила мероприятие, которое, по ее замыслу, должно было принести мне какую-то пользу. Вместе с еще несколькими ребятами Лин начала дежурить на углу улицы по соседству с тюрьмой. Они не особо стеснялись в словах и поступках, и все, что они делали, укрепляло небылицы о той власти, которой я обладал над своими последователями. Но не я отправил ребят на тот угол, не по моему желанию они торчали на улице. Вся затея держалась на силе и преданности Лин. Чем дольше ребята стояли рядом с тюрьмой, тем больше огласки получали наше дело и судебные слушания. Такая мощная реклама привлекала все больше желающих примкнуть к «семье Мэнсона».
Когда девчонки вышли на улицу первый раз, наверное, я ощутил что-то вроде гордости. Раньше, когда я оказывался за решеткой, все, кого я знал или от кого зависел, испарялись еще до того, как успевали высохнуть чернила, которыми был выведен мой тюремный номер, включая жену и другую девушку, от которой у меня был ребенок. Так что, когда стайка девушек стала жить на улице, чтобы доказать мою невиновность и свою любовь и верность мне, это был крутой поворот по сравнению со всеми прежними моими попаданиями в тюрьму. Несколько бульварных газет взяли у девочек интервью и опубликовали статьи, откуда следовало, что мы не были такими уж жестокими и хладнокровными, какими нас изобразила серьезная пресса. Не забывайте, что это были шестидесятые, и когда меня называли революционером-мучеником, я думал: «Ты гляди, наверное, в этом все-таки что-то есть — в этой харизме, любви и волшебном путешествии, о которых плела Сэди. Теперь если эта сучка просто заберет назад свои слова насчет того, что «Чарли нас подбил», эти люди не смогут обвинить меня ни в одном убийстве».
Пока шел суд, Сэди действительно развернулась на сто восемьдесят градусов и вновь встала на мою сторону. В одно время она, Кэти и Лесли даже хотели взять всю вину на себя, чтобы снять меня с крючка. Но было уже слишком поздно, потому что, как я понимаю, Линда и Мэри заняли место Сэди и дали против меня показания, чтобы добиться неприкосновенности. Их рассказ почти слово в слово повторял то, что раньше городила Сэди. Не могу удержаться от вопроса: как бы они справились, не будь перед ними образца, сочиненного Сэди?
Так или иначе, надежда на выигрыш дела слабела с каждой проходившей неделей и месяцем. Все было против меня, меня поддерживали лишь девушки на углу. Назначенный мне судом адвокат был полон энергии, но ее хватало только на то, чтобы размахивать руками. Я не услышал от него ничего путного, что могло иметь хоть какой-нибудь вес в суде. Я несколько раз просил дать мне возможность самому защищать себя, но каждый раз, когда я обращался с такой просьбой или устраивал сцену по этому поводу, мне отказывали и порой даже выводили из зала суда. Так что если я и возмущался все эти годы несправедливостью системы, то не потому, что считал себя невиновным. Тут другое. Я не чувствую, что в суде со мной обошлись по справедливости, как того требовали законы и само правосудие.
Когда мы, кто обвинялся в убийстве, были признаны виновными, Лин и остальные ребята, не уходившие с улицы, перестали пропагандировать любовь и невинность, а разразились угрозами и призывом к насилию. Ребята просто хотели, чтобы к ним прислушались, но газеты вцепились в них и запугали весь мир. И Чарли Мэнсон стал хуже всякого чудовища.
Отчаявшись, несколько ребят действительно совершили кражу, рассчитывая добыть деньги и оружие, чтобы вызволить меня из тюрьмы силой. Их поймали, когда они залезли в магазин спортивных товаров. И кто-то из них насвистел полиции, будто и эту попытку ограбления организовал я. Вот черт, к тому моменту я уже больше полутора лет сидел в камере строго режима. Некоторых из задержанных я даже не знал. Эти парни пошли на вооруженный грабеж не из-за меня, а потому что благодаря газетной шумихе узнали о хорошеньких молоденьких девушках, дневавших и ночевавших на улице. Охочие до секса и острых ощущений, ребята и решили попытать счастья. Все остальное сделали девочки. Я не имел возможности контролировать происходящее за пределами своей камеры.
Когда судья в конце концов приговорил нас к смертной казни, я не испытал потрясения, я чувствовал лишь злость, обиду. Я уже давно был не в ладах с законом и прекрасно понимал: «пойман за руку, щенок, — мотать тебе срок». Я возмущаюсь и протестую уже много лет не из-за того, что получил обвинительный приговор и был наказан, а потому что все перевернули с ног на голову. Меня не устраивает, как меня судили. Да, погибли люди, и значит, кто-то должен за это расплачиваться. Очевидно, что в тюрьму посадили кого надо, но мотивы, использованные для того, чтобы обвинить нас и особенно меня, были абсурдны.
Газеты и телевидение, режиссеры и авторы книг сделали из мухи слона. Миф о Чарльзе Мэнсоне, как рисовала его пресса, затуманил мозги большему количеству людей, чем я сам когда-либо сумел. Черт возьми, в книге, на которой разбогател окружной прокурор, он наделил меня такой силой, что я взглядом мог остановить его часы. В фильме я вращал стрелки часов тоже одним взглядом. Я же могу остановить часы, лишь раздавив их ногой. После фильма я усердно пялюсь на каждый циферблат. И знаете что? Как бы я ни старался, часы ни разу не останавливались, а стрелки ни разу не крутились сами по себе. Но вся эта чушь заставила людей поверить, что я обладаю какими-то магическими способностями. А если кто-то еще сомневается в этом, тонны писем докажут, что я прав. Мне писали со всего света, мужчины и женщины всех возрастов, абсолютно мне не знакомые. Их осведомленность и интерес явились прямым результатом распространения скандальной славы в книгах и т. д. Авторы писем верят, что я и в самом деле наделен силой и харизмой, приписанной мне гоняющимися за сенсациями журналистами. А фишка в том, что где-то половина обращающихся ко мне людей предлагают свою жизнь в полное мое распоряжение. Кто-то готов взяться за пистолеты и ножи ради меня. Кому-то просто хочется моей любви и внимания. Черт, я мог бы бродить по улицам лет сто, завлекая в свои сети новичков, и собрать не больше народу, чем было со мной к моменту нашего ареста. Но из меня сделали сенсацию — и тысячи людей захотели быть со мной и влиться в ту жизнь, которую я проповедовал.
Теперь я спрошу у вас: разве моя харизма, моя власть, моя любовь или мое сумасшествие привлекли этих людей ко мне? Или все дело в авторах, настолько одержимых своим желанием покрасоваться перед читающей аудиторией, что они создали чудовище и поддерживали миф, чтобы добиться известности?
Когда я впервые оказался в камере смертников, мне хотелось стать заключенным с обычным тюремным номером, о котором никто не помнит. Но этого так и не случилось. Восемнадцать лет я пытаюсь раствориться во дворе тюрьмы среди других заключенных и превратиться в рядового осужденного, но начальство этого никогда не допустит. Да и пресса не оставит меня в покое.
Бывают дни, когда я попадаюсь на удочку и ощущаю себя самым известным преступником всех времен и народов. В таком настроении я получаю неподдельное удовольствие от устроенной вокруг меня шумихи, и мне становится приятно оттого, что какие-то дураки пишут мне, предлагая «убрать нескольких свиней» ради меня. Ко мне в тюрьму приходят девушки со своими детьми на руках и говорят: «Чарли, я сделаю для тебя все что угодно. Я воспитываю своего ребенка, чтобы он рос таким, как ты». Такие письма и свидания обычно приносят мне много удовольствия, но это уже моя болезнь. А вот что за болезнь продолжает присылать мне молодых ребят и последователей? Это все ваш мир. Я никого не просил писать мне или навещать меня. И все же почта продолжает приходить, а ваши славные невинные цветочки по-прежнему появляются у тюремных ворот. Черт подери, они ведь не знают меня! Им известно лишь то, что нарисовал и от чего не хочет отказаться ваш мир.
Суть в том, что это бремя слишком тяжело нести на протяжении многих лет. Я хочу избавиться от него. Я всегда был лишь бестолковым вором, не умевшим красть так, чтобы остаться непойманным. Тюремные здания из бетона и стали были моим единственным домом. Вы должны понять, как я рос, что я за человек на самом деле и каким сделали меня все ваши газеты и книги. Я не расстраиваюсь и не стыжусь из-за того, какой есть. Я не переживаю даже по поводу созданного обо мне мифа, который ваши газеты, книги и телевидение продолжают совать вам в лицо. Меня разочаровывает лишь то, как много среди вас легковерных, глотающих все, что им дают.
Сама система добавляет безумия. По правилам вашего мира, комиссия по условно-досрочному освобождению штата Калифорния должна вызывать меня для рассмотрения вопроса о моем досрочном освобождении. На последних заседаниях в зале суда было полно телевизионных камер, чтобы каждый желающий мог оценить отправляемое комиссией правосудие и эффективность ее работы. Но игра идет не только на их поле, но и на моем. Они же прекрасно знают, что не выпустят меня. Чтобы комиссия не напрягалась, принимая заранее известное решение, я корчу из себя дурака перед ней и ее камерами. И даже если бы членам комиссии пришлось сказать: «Ладно, Мэнсон, можешь отправляться домой», мне бы ничего другого не осталось, как только спросить: а куда? Вы определили меня в эту камеру, когда мне было двенадцать лет. Я стал такой же частью тюремных камер, как решетки на окнах и дверях. Здесь мой дом. Вы выставили меня отсюда в 1967 году, отдали мне своих детей, выделили крошечное пространство в пустыне, а потом все отняли. За стенами тюрьмы у меня ничего не осталось. И если вы выгоните меня, мне просто-напросто придется искать какое-то другое укрытие. Но все дело в том, что я устал скрываться. Я прячусь за мифом и использую его для своей защиты с тех самых пор, как попал сюда, но я сыт по горло этой игрой, начатой в 1969 году. Миф состарился вместе со мной.
Говорю это для вас — тех, кто дрожит от страха, думая, что в один прекрасный день я выйду из тюрьмы: переведите дух, вряд ли это когда-либо случится. Что же касается вас, жертв этой лживой шумихи, выставившей меня харизматичным вождем какого-то культа, гуру, любовником, совратителем и новым Иисусом, хочу, чтобы вы знали: здесь, в тюрьме, у меня есть все и даже больше. Телекамеры — вот мои глаза. Мой разум настроен на такое количество телевизионных каналов, что столько нет в вашем мире. И цензура здесь не допускается. Благодаря этому весь мир и вселенная находятся в моем распоряжении. Так что приберегите свое сочувствие для кого-нибудь другого и знайте, что в тюрьме пребывает лишь мое тело. Я хожу по вашим улицам, когда мне вздумается. Я среди вас.
В настоящее время Чарльз Мэнсон отбывает наказание в федеральной тюрьме Сан-Квентин неподалеку от Сан-Франциско, куда он был помещен после того, как в 1971 году был признан виновным. В 1972 году после отмены смертной казни в Калифорнии его перевели из камеры смертников в Сан-Квентине в тюрьму Фолсом, а в 1976 году его вновь поместили на лечение в медицинский центр Вакавиль (там я и возобновил наше знакомство). В обоих исправительных учреждениях его держали отдельно (он был изолирован от общей массы заключенных, за исключением нескольких человек, и находился под постоянным наблюдением); кроме того, Мэнсон был лишен всех привилегий, которые обычно предоставляются заключенным.
Так продолжалось до 1982 года, когда ему разрешили кое-какую работу в Вакавиле. Мэнсону разрешили работать вместе с другими заключенными, хотя и сохранили за ним плотное наблюдение, а также дозволили лишь ограниченное общение с остальными. Именно в это время была проделана большая часть работы по написанию книги. Тогда Мэнсон говорил гораздо свободнее и сосредоточеннее, чем когда был не в ладах с тюремным начальством.
К сожалению, в 1985 году его относительной свободе пришел конец. Виной тому были его собственные поступки. Среди прочего Мэнсон записал кое-что из своей музыки и тайно переправил кассеты за пределы Вакавиля. Затем его друзья переслали кассеты почтой одному товарищу, у которого был выход на рынок и возможность распространить их. Когда между друзьями Мэнсона и потенциальным дистрибьютором начались разногласия, последнему стали угрожать по телефону. Наверное, вспомнив об участи Терри Мелчера, тот поставил в известность тюремное начальство, и ему разрешили поговорить с Мэнсоном. «Если вы солгали и не оправдали чье-то доверие, — сказал Мэнсон, — я тут ни при чем. Я не присылал вам кассеты. Вы боитесь тех людей, от которых их получили, а не меня».
Через несколько дней Мэнсона отправили в Сан-Квентин. Во время обычного обыска по прибытии в тюрьму в его обуви было найдено ножовочное полотно длиной четыре дюйма. Мэнсона тут же поместили в изолированную зону, где он остается и по сей день. Ему было известно, что электронный датчик, используемый при обыске заключенных, обязательно засечет металлическую ножовку. Мэнсон притащил ее специально, чтобы его наверняка изолировали, до тех пор пока он не ознакомится с Сан-Квентином и его обитателями. Сам Мэнсон сказал мне: «Конечно, я знал, что ножовка засветится, но я должен был попасть в безопасное место, прежде чем выяснить, кому здесь можно доверять».
Сотрудники тюрьмы говорят, что Мэнсон постоянно испытывает их и в большинстве своем злоупотребляет предоставляемыми ему возможностями. «Да вранье все это, — отвечает Мэнсон. — Я все тот же мальчик для битья, каким был в Плейнфилде, меня готов отхлестать любой, кому хочется ощутить собственную важность. Меня используют в качестве наглядного примера. Если я требую, чтобы со мной обращались как с любым другим заключенным, тюремный надзиратель записывает, что я угрожал, а потом меня отправляют обратно в карцер. Эти молокососы не знают правды: когда я пытаюсь ткнуть их носом в их же правила, они поворачивают все против меня и заносят мне в дело заносчивое поведение и непослушание».
По мнению тюремных психиатров, Мэнсон страдает паранойей и шизофренией. Мэнсон согласен с таким диагнозом. «Я параноик, это точно, — объясняет он, — и у меня были причины им стать с той поры, сколько себя помню. А сейчас мне ничего другого, кроме как быть параноиком, не остается, если я хочу выжить. Что до шизофрении, возьми любого человека с улицы, поставь его посредине тюремного двора, и ты увидишь раздвоение личности во всей красе. У меня тысяча лиц, а это значит, что во мне живет пятьсот шизофреников. За свою жизнь я побывал в каждом из этих образов. Порой меня вынуждали входить в какую-нибудь роль, а иногда было просто лучше стать кем-то другим, чем оставаться самим собой».
Многоликость Мэнсона никогда не раскрывалась передо мной с такой ясностью, как в самом начале нашего сотрудничества. В тот день я привел с собой молодую женщину, о которой упоминал во введении. Она хотела взять интервью у Мэнсона для какой-то местной газеты. Когда мы пришли, Мэнсон уже был в отведенной для нашей встречи комнате. Или потому, что он заранее знал, что я буду его фотографировать, или оттого, что брать интервью у него пришла женщина, Мэнсон преобразился. Его густая борода исчезла, осталась лишь ровная эспаньолка на подбородке. Выглядел Мэнсон очень опрятно. Он был в голубых линялых джинсах, украшенных заплатами. Это постарались его любимицы — Линет Фромм и Сандра Гуд. Еще на нем была велюровая рубашка в серо-голубых тонах, сшитая Фромм.
Сначала Мэнсон почти не обращал на женщину внимания, но, показывая нам свой фотоальбом и объясняя, кто был на снимках, он обернулся каким-то чародеем. Женщине, которая пришла со мной, было под тридцать. Обычная — не особо красивая и в то же время не дурнушка. Но стоило Мэнсону немного поговорить с ней, как, должно быть, она уверовала в то, что была самой привлекательной женщиной на земле. Теперь игнорировали уже меня, и я получил прекрасную возможность понаблюдать за спектаклем Мэнсона. Я был просто восхищен.
Беседуя с женщиной, он был сама вежливость, учтивость и любезность. Его обычная ругань и тюремный жаргон исчезли, и он гораздо внятней изъяснялся, чем я мог от него ожидать. Не успел я и глазом моргнуть, как Мэнсон уже держал ладонь женщины и поглаживал ее кисть, в то время как она внимала каждому его слову.
Мэнсон поднялся, подошел к женщине сзади и начал массировать ей шею и плечи. Она сидела с закрытыми глазами, благодарно улыбаясь. Потом, не прекращая разговора, он ненароком протянул руку через стол и взял шнур от нашего магнитофона. Тут Мэнсон посмотрел на меня и подмигнул. Ни с того ни с сего он обмотал шнур вокруг шеи женщины. Выглядело это угрожающе. Она выпучила глаза, и бросила на меня умоляющий взгляд. Мэнсон слегка потянул шнур и наводящим страх голосом сказал: «Как думаешь, Эммонс, прикончить мне эту маленькую сучку?»
Женщина пришла в ужас, и, хотя подмигивание Мэнсона означало, что все это не всерьез, затягивание шнура на ее шее заставило меня на какой-то миг поволноваться по-настоящему. Как раз в тот момент, когда я обдумывал план спасения, Мэнсон рассмеялся и ослабил шнур со словами: «Видишь, сучка, теперь тебе больше не захочется доверять незнакомцам». Я до сих пор не знаю, с чего Мэнсон решил запугать женщину, зато я собственными глазами увидел, как резко у него может измениться настроение и как энергично он может пытаться произвести впечатление на окружающих или постараться запугать их до полусмерти.
На протяжении всего нашего общения мне приходилось постоянно завоевывать доверие Мэнсона и прилагать неимоверные усилия, чтобы его сохранить. Он вечно устраивал мне проверки. Он часто говорил мне: «Ты мог бы вытащить меня отсюда, если бы захотел», после чего принимался делиться со мной подробными планами побега, вплоть до того, что нужно было делать кому-то на воле, чтобы помочь ему выбраться из тюрьмы. Поначалу, желая укрепить его доверие и надеясь охладить его пыл, я указывал на провальные моменты в его планах. Однако мои постоянные увертки стали бросаться в глаза, и однажды Мэнсон высказал мне все, что он обо мне думал. «Знаешь что, Эммонс, — заявил он, — ты мне не друг. Тебе слабо помочь брату, когда он в беде. Все, что тебе надо, — это разбогатеть, как окружной прокурор и все остальные козлы, понаписавшие книжек обо мне. Черт, теперь, когда я выложил тебе то, что не рассказывал никому, ты больше заработаешь на мне мертвом, чем на живом. Так, когда ты собираешься подослать кого-нибудь, чтобы отправить меня на тот свет?»
«Это не так, Чарли! — воскликнул я. — Я вовсе не желаю твоей смерти. И если ты так думаешь на самом деле, мы можем перестать работать над этой книгой прямо сейчас. Я твердо верю в то, что виновный заслуживает наказания, и считаю, что ты получил по заслугам. Так что если ты видишь во мне лишь средство вырваться отсюда, то я уйду сейчас же и никогда не вернусь. Но если мы продолжим встречаться, ты окажешь мне и, возможно в расчете на будущее, себе услугу, если больше не будешь заикаться о своих планах».
Мы буравили друг друга взглядом, и я было уже подумал, что мои слова поставят точку в наших отношениях, чего мне хотелось меньше всего, хотя я и знал, что должен был расставить все по местам. Но Мэнсон сказал мне с улыбкой: «Знаешь что, приятель? Ты был честен со мной, и я тебя не виню. Я больше не допущу, чтобы мою жизнь тиражировал какой-нибудь сукин сын. Я позволил это в шестьдесят девятом, и посмотри, чем это обернулось для меня. В любом случае не забывай сюда дорогу. Ты чуть ли не единственный нормальный человек, с которым у меня есть возможность поговорить. Мне не перестают твердить о том, какой я сумасшедший, но парни, с кем меня заперли в изо [изолированная зона], по-прежнему убеждены, что я именно такой, как меня описала Сэди. Они еще сильнее, чем ребятишки на воле, хотят верить в то, что я кто-то вроде бога. Я так часто это слышу, что порой сам верю в это, причем с такой силой, что начинаю думать, что мир должен поклониться мне в ноги и просить прощения. Прощения не за то, что они сотворили со мной, а за то, что они делают сами с собой.
Может, этой твоей книге суждено было появиться на свет. Может, какой-нибудь Бог выпустил меня в мир, чтобы я прожил именно такую жизнь, а потом привел ко мне тебя, чтобы ты написал об этом книгу, а мир мог взглянуть на себя. Я всего лишь отражение зла, засевшего в сознании тех, кто создал из меня чудовище и продолжает подсовывать этот миф детям, не знающим ничего лучшего».
Если судить по напыщенному тону этих заявлений, мне кажется, что они в какой-то степени проливают свет на причины, побудившие Мэнсона разрешить этой книге выйти в свет. Он чувствовал себя обязанным за наше общение в прошлом, но за его ответной благодарностью стояло желание дать другим людям возможность увидеть его таким, каким он видел себя сам. И потому эта книга соответствует «настоящему» Чарльзу Мэнсону настолько, насколько вообще возможно. В процессе сбора материала для книги Мэнсон часто повторял мне: «Я у тебя в долгу, ведь ты позволяешь мне жить». Говоря, что он у меня в долгу, Мэнсон, наверное, подразумевал не только меня, а общество в целом, имея в виду, что его не казнили.
Но даже с появлением книги Мэнсон все еще колеблется, каким «Чарли» он хочет быть в глазах людей. Он как-то сказал мне: «Слушай, тебе не надо было писать обо всем, что я тебе рассказал. Ты полностью раскрыл меня. Вся чушь, которой окружной прокурор кормил мир, была моей скорлупой. Она обессмертила меня и кое-что мне давала. Это моя защита. Ты ходил по этим коридорам, ты знаком с заключенными, с которыми я живу бок о бок, а у них в почете лишь самые отъявленные мерзавцы». Я напомнил ему, что он сам почувствовал невозможную тяжесть этой скорлупы и устал таскать ее на себе. «Все так, приятель, — ответил Мэнсон, — но ведь когда-то я был Богом для кого-то из тех ребят».
«Бог», которым он, возможно, был для своих последователей, обернулся чудовищем для всех нас. И все же Мэнсон лишен каких-либо сверхчеловеческих способностей — и божественных, и демонических. Образ «самого опасного человека на земле» плохо стыкуется с человеком, которого я навещаю последние семь лет. Возможно, миф о Чарльзе Мэнсоне и удовлетворил нашу тягу к сенсациям, но он совершенно точно не освободил нас от темной стороны человеческой души, которая есть и у Мэнсона, и у нас.
Что сделало Мэнсона таким? Шокирующее своей жестокостью обращение и отсутствие заботы, неотступно преследовавшие его с раннего детства, ничего не объясняют, поскольку другие люди с не менее несчастливым прошлым сумели избежать подобной судьбы. В конечном счете тайна жизни Мэнсона и тех причин, по которым он стал таким, из числа самых запутанных, и разгадать ее непросто. Но где-то в этой книге и в собственных словах Мэнсона могут мелькнуть ответы, раскрыв которые, мы получим возможность увидеть этого человека и, быть может, какую-то часть самих себя в ясном свете.
Беспорядок, суматоха (англ.).
Книга Винсента Бульози, прокурора на процессе Чарльза Мэнсона, и журналиста Курта Джентри «Helter Skelter: Правда о Чарльзе Мэнсоне» (впервые опубликована в 1974 г.; рус. изд. 2003 г.), считается одним из наиболее всесторонних изложений «дела Мэнсона».
Приют для сирот и беспризорников «Город мальчиков» был основан в 1917 году отцом Эдвардом Фланеганом в штате Небраска. Его деятельность была настолько успешной, что даже стала темой двух голливудских фильмов — «Город мальчиков» (1938), в котором сыграл известный актер Микки Руни, и «Люди из города мальчиков» (1940).
Федеральный закон, принятый в 1919 году, согласно которому перевозка украденных транспортных средств через границу штата является федеральным преступлением. В соответствии с этим законом ФБР часто подключается к расследованию преступлений, которые по всем признакам входят в компетенцию местной полиции или полиции штата.
Фрэнк Костелло (1891–1973), наряду с Лаки Лучано и Мейером Лански, один из тройки самых известных американских мафиози 1930-х годов, «премьер-министр мафии», отвечавший за подкуп политиков, полиции и ФБР.
Джозеф Димаджио (1914–1999) и Микки Мэнтл (1931–1995) — знаменитые бейсболисты.
Мэрилин Монро, Мици Гейнор, Лана Тернер — знаменитые голливудские актрисы середины XX века.
Джеронимо — легендарный предводитель апачей.
Имеется в виду федеральный закон о тайной торговле белыми рабынями (1900), направленный на борьбу с проституцией. Закон запретил перевозку через границы штатов женщин в аморальных целях.
Элвин (Крипи, то есть Ужасный) Карпис (1907–1979) — преступник-одиночка, пользовавшийся уважением всех американских мафиози.
Темпест Шторм (наст. имя Энн Бланш Бэнкс) — актриса оперетты, прославившаяся как одна из первых моделей pin-up.