Уезжать в другую страну всегда непросто, но я, сказать по правде, рада была очутиться подальше от Нью-Йорка. После смерти отца и внезапного бегства матери в Сингапур в Нью-Йорке я стала какая-то потерянная. Поняла тогда, насколько сильно родители привязали меня к городу, где ни один из нас не был рожден. Долгая болезнь отца — вот что меня там держало, и, когда все неблагополучно разрешилось, на меня свалилась нежданная свобода: езжай на все четыре стороны. Я спонтанно подала резюме на вакансию переводчика в Суд, но потом, когда меня взяли на работу и я переехала в Гаагу, я поняла: не хочу возвращаться в Нью-Йорк, это уже не мой дом.

Я прибыла в Гаагу, имея при себе годовой контракт, да по большому счету и все. В мои первые дни, пока город был мне еще незнаком, я просто так, без особой цели каталась на трамвае, гуляла часами напролет, а когда мне случалось заблудиться, сверялась с картой в телефоне. Гаага обладала фамильным сходством с европейскими городами, где мне доводилось подолгу жить, и, наверное, поэтому я постоянно удивлялась: почему же я так быстро и так часто плутаю? В такие моменты, когда привычные на вид улицы сбивали с толку, я задумывалась: а я вообще смогу здесь быть не гостем?

Но, продолжая странствия по улицам и кварталам, я вновь ощущала, что скорее да, смогу. Со своим неотступным горем я успела сжиться, перестала его замечать, перестала сознавать, насколько оно притупляет мое восприятие. Но сейчас горе словно бы стало отпускать меня. Пространство начало раздвигаться. Шли дни, и я все больше убеждалась, что покинуть Нью-Йорк было правильно, хотя не факт, что приехать в Гаагу — тоже правильно. Я созерцала особенности здешнего пейзажа с мощным, порой почти пугающим облегчением — потому что это место еще не стало до боли знакомым, память еще не исковеркала его, и потому что я уже искала что-то, хотя сама не понимала что.

Примерно тогда я и узнала Яну — через нашего общего знакомого в Лондоне. Яна перебралась в Нидерланды двумя годами раньше меня — работать куратором в Маурицхёйс, домохозяйкой в национальной галерее, так она говорила про свою должность, насмешливо пожимая плечами. Яна была моей полной противоположностью — душа нараспашку, я-то за последние годы научилась быть бдительной, болезнь отца служила мне немым предупреждением: не очень-то надейся. Яна вошла в мою жизнь как раз в тот момент, когда я больше обычного была расположена с кем-нибудь сблизиться. Ее разговорчивое общество дарило мне спокойное утешение, казалось, в нашем несходстве заложено некое равновесие.

Мы с Яной часто ужинали вместе, и в тот вечер она предложила: давай я сама все приготовлю, сил нет идти в ресторан, да и деньги сэкономим — а она только что взяла ипотеку, довольно ощутимую. Яна купила квартиру недалеко от старого вокзала и уговаривала меня переехать в ее район, когда закончится моя краткосрочная аренда. Взяла моду присылать мне объявления о продаже недвижимости, уверяла, что район многообещающий, да и с транспортом тут все отлично, вот она же ездит теперь до работы, добираясь без всяких пересадок, на трамвае.

Я шла от трамвайной остановки к Яниному дому, и под ногами похрустывало битое стекло. Дом — обрамленное балконами простенькое здание — вклинился между кварталом социального жилья и новеньким кондоминиумом из стекла и стали — два лица динамично меняющегося района. Я позвонила в домофон, и меня впустили, даже не спросив, кто там. Я и постучать не успела, а Яна уже распахнула дверь и без долгих предисловий выпалила: на работе просто жесть, я что, для этого притащилась из Лондона в Гаагу, чтобы тут с утра до ночи чахнуть над бухгалтерскими простынями в экселе? Но вот, пожалуйста, она сидит и чахнет, у нее сплошные бюджеты и пресс-релизы, а что до искусства, так она его в глаза уже сколько не видит, теперь за искусство почему-то отвечает кто-то другой. Она махнула мне: давай, заходи — и взяла принесенную мной бутылку вина. Посиди со мной, пока я готовлю, крикнула она через плечо, исчезая в кухне.

Я повесила пальто. На кухне Яна тут же вручила мне бокал вина и отвернулась к плите. Через минутку все будет готово, заверила она. Как на работе? О контракте что-нибудь слышно? Я покачала головой. Непонятно, продлят мой контракт в Суде или нет. Меня и саму это беспокоило, чем дальше, тем сильнее, потому что я начала подумывать, не осесть ли в Гааге. Поймала себя на том, что пристально приглядываюсь к своим заданиям, к поведению начальства — выискиваю некие знамения. Яна сочувственно покивала и спросила: ну как, объявления почитала? Вон в том кондоминиуме напротив как раз продается квартира.

Я сказала, что почитала, и отпила глоток вина. Яна переехала совсем недавно, но явно освоилась, обживает территорию с присущим ей энтузиазмом. Я знала, что покупка квартиры дает Яне жизненно необходимые чувство безопасности и уверенность: она вышла замуж и развелась еще до тридцати и последние десять лет пробивала себе путь к нынешней должности в Маурицхёйс. Наблюдая, как она открывает кухонный шкаф, достает бутылку оливкового масла, мельничку для перца, я про себя подметила: все уже стоит по местам. Внутри что-то екнуло — нет, не зависть, скорее восхищение, впрочем, не так далеко они ушли друг от друга.

Давай поедим за стойкой, предложила Яна. Я кивнула и села. Она поставила передо мной тарелку с пастой и сказала: всегда хотела квартиру с барной стойкой. В детстве, наверное, такую видела. И она уселась на табуретку напротив меня. Яна выросла в Белграде: мать — сербка, отец — эфиоп, потом, во время войны, ее отправили в школу-пансион во Франции. В Югославию — или, вернее, в то, что теперь зовут бывшей Югославией, — она так и не вернулась. И где она, та самая кухня мечты, которая наконец более-менее воплотилась?

Мечта сбылась, поздравляю, сказала я, и Яна улыбнулась. Да, это здорово, кивнула она. Не так-то все это просто: и найти квартиру, и чтобы одобрили кредит, — она тряхнула головой и сделала дурашливое лицо. Попробуй-ка получи ипотеку, если ты одинокая черная тетка и тебе за сорок. Яна потянулась за бокалом вина. Ну да, я просто ходячая джентрификация. Но жить-то где-нибудь надо…

И тут с улицы ворвался рев сирены. Я нервно дернулась, подняла голову. Машина приближалась — и звук нарастал, затапливая квартиру. Красные и оранжевые огни завихрились по стенам кухни. Яна нахмурилась. Снаружи хлопнула дверь, глухо заворчал мотор. Полиция тут постоянно, сказала Яна, беря бокал. Здесь у нас пару человек ограбили на улице, а в прошлом году так и стреляли. Но мне не страшно, быстро добавила она. Пока она говорила, где-то рядом взвыли еще две сирены. Яна взяла вилку и продолжила есть. Она медленно жевала, а хор сирен заливался все громче. Все как в Лондоне, сказала Яна, в тех районах, где я жила. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум. Гаага — она такая, здесь привыкаешь к спокойствию и поневоле забываешь, каково оно в большом городе.

Вой сирен стих, и мы сидели, почему-то тоже умолкнув. Там что угодно могло быть, наконец выдавила я. Поскользнулся человек в ванной, или кому-то с сердцем плохо стало на кухне. Яна кивнула, и я поняла, что охватившая ее тревожность — это не про страх перед насилием, по крайней мере не только про него, а про то, что она по-другому ощутила себя в собственном доме. В один миг ее квартира перестала быть островком безопасности, которую она так долго пыталась обрести, и сделалась чем-то другим — чем-то более зыбким и ненадежным.

Весь остаток вечера мы просидели загруженные, и довольно скоро я сказала, что пойду. Я зашла в гостиную взять свои вещи и, натягивая пальто, глянула сквозь занавески вниз, на улицу, уже залитую тусклым светом фонарей. Никого, если не считать огонька сигареты — мужчина выгуливал собаку. Он кинул окурок на землю, дернул поводок и скрылся за углом.

Яна прислонилась к стене с чашкой чая в руках, вид у нее был совсем усталый. Я ей улыбнулась. Ты бы отдохнула немного, сказала я, и она кивнула. Открыла мне входную дверь и на пороге внезапно ухватила меня за руку. Ты, главное, осторожнее на трамвай иди, ладно? Она это сказала так тревожно и держала так цепко, что я даже удивилась. Яна отпустила меня и шагнула назад. Ну, я к тому, что осторожность никогда не помешает, пояснила она. Я кивнула и едва успела развернуться, как Яна закрыла дверь у меня за спиной. Щелкнул замок, потом второй, и стало тихо.

Я жила в центре, мой район очень отличался от Яниного. Еще до приезда я подобрала себе по объявлению в интернете квартиру с мебелью. Гаага — город вообще не дешевый, но дешевле, чем Нью-Йорк. И в результате я сняла квартиру, слишком просторную для одного человека: с двумя спальнями, гостиной и столовой.

Какое-то время я приспосабливалась к размерам квартиры, непривычности добавляла еще и мебель, чересчур невыразительная для таких площадей. Диван-футон в гостиной, компактный обеденный уголок в столовой — пространство было обустроено и как временное, и как безликое. Подписывая договор аренды, я думала, что шикую — столько места, — помню, как ходила по квартире и мои шаги отдавались эхом: вот тут будет спальня, вот тут, наверное, кабинет. Постепенно ощущение необычности отступило и размеры квартиры перестали казаться такими уж внушительными. И то, что жилье временное, с этим я тоже свыклась, хотя вчера, возвращаясь от Яны, я подумала, до чего же легко она обжила свою квартиру, и внутри шевельнулась неясная тоска.

Наутро, когда я проснулась, было еще темно. Я сварила кофе, набросила пальто и вышла на балкон — вот еще один бонус моей квартиры, и я им неизменно пользовалась, даже в стылые зимние месяцы. Я втиснула на балкон маленький столик, у стены поставила единственный складной стул, а рядом расставила растения в горшках, они, правда, теперь зачахли. Я села. Было совсем рано, на улицах — никого. Гаага — очень спокойный город и напряженно цивилизованный. Но чем дольше я тут жила, тем сильнее ощущала: всеобщая учтивость, бережно сохраняемые здания, прилизанные парки — все это таит в себе какую-то смутную тревогу. Я вспомнила, как Яна вчера сказала: мол, Гаага — она такая, здесь привыкаешь к спокойствию и поневоле забываешь, каково оно в большом городе. Видимо, так и есть, мне все чаще приходило в голову, что смиренное лицо города скрывает сложную и противоречивую натуру.

Вот, скажем, на прошлой неделе я ходила по магазинам в Старом городе, там на людной пешеходной улице мне попались трое людей в рабочей одежде, за ними по пятам следовала машина. Двое сжимали в руках какие-то тонкие пики, а третий удерживал широкую насадку, торчавшую из машины, словно вел слона за хобот. Сама не знаю зачем, но я остановилась поглазеть — возможно, мне стало любопытно, что это они делают так неспешно.

Они подходили все ближе и ближе, и я смогла разглядеть наконец, чем же они заняты. Двое мужчин с пиками тщательно выковыривали окурки, застрявшие между камнями булыжной мостовой, один за другим, кропотливый труд — вот из-за чего они ползли черепашьим шагом. Я глянула себе под ноги: вся земля была усеяна окурками, при том что даже на этом отрезке улицы стояло несколько мусорок, вполне досягаемых. Двое мужчин продолжали свою охоту, а третий шел за ними со слоноподобным пылесосом, прилежно втягивая мусор с помощью машины, чей барабан вмещал, наверное, уже тысячи, если не сотни тысяч окурков — и каждый из них исчез с улицы стараниями этих людей.

Эти трое — почти наверняка мигранты, к примеру из Турции или из Суринама. Между тем сама историческая эстетика города диктует потребность в их труде, не говоря о беспечности богатых обывателей, которые бездумно швыряют окурки на тротуар, когда в нескольких футах от них — специально оборудованные вместилища для мусора, я еще обратила внимание: десятки окурков валяются прямо рядом с урнами. Это так, короткая зарисовка. В подтверждение той мысли, что внешний лоск этого города то и дело тускнеет, а местами так и вовсе отсутствует.

Вокруг меня светало, на горизонте проступили цветные пятна. Я вернулась в комнату и оделась, чтобы идти на работу. Вскоре я вышла из дому. Я уже опаздывала. Заторопилась к ближайшей трамвайной остановке. Пока ждала трамвая, позвонила Яна, она еще была дома, я слышала, как она ходит по квартире, собирая ключи, складывая книги и бумаги. Ты как, нормально вчера доехала? — спросила она, и я заверила, что да, нормально, добралась без приключений. Последовала пауза, потом хлопнула дверь — значит, она уже спускается на улицу. Яна говорила как-то рассеянно, словно позабыла, зачем вообще мне звонит, а потом напомнила, что в субботу я привожу к ней на ужин Адриана, и спросила насчет еды: есть что-то, что он любит или, наоборот, не любит?

Тут как раз подошел трамвай, и я ответила, что любая еда подойдет, а я попозже перезвоню. Я повесила трубку, села в трамвай, и он загромыхал в сторону Суда, где я отработала по контракту уже почти полгода. Большая часть моих коллег пожили в разных странах и по натуре были космополитами, неотделимыми от своих языков. В эти критерии вписывалась и я. Я с самого начала говорила на английском и японском, то есть на языках родителей, и на французском тоже — провела детство в Париже. Еще я выучила до профессионального уровня испанский и немецкий, хотя они, как и японский, оказались не настолько востребованы, другое дело — английский и французский, рабочие языки Суда.

Но свободное владение языком — в моей профессии только начало, устный перевод требует максимальной точности, а к ней я склонна от природы и часто думаю, что я хороший синхронист именно поэтому, а не потому, что способна к языкам. Точность особенно важна в юридических вопросах, и за неделю работы в Суде я усвоила, что используемая здесь лексика обладает и спецификой, и сокровенностью, есть официальная терминология на каждом языке, и команда переводчиков строго ее придерживается. Так заведено по очевидным причинам: если есть два или больше языков, то между их словами в самый неподходящий момент могут разверзнуться бездны.

И мы, переводчики, перебрасываем доски через пропасти, это и есть наша работа. Такая вот навигация, которая требует наряду с аккуратностью еще некой естественной стихийности: иногда приходится импровизировать, чтобы на ходу поймать синтаксис трудной фразы, и ты постоянно в напряжении, и время работает против тебя — в общем, эта самая навигация важнее, чем кажется. Если перевод путаный, то надежный свидетель покажется ненадежным, меняющим показания от переводчика к переводчику. А это уже может повлиять на исход дела в целом, судьи ведь не заметят, сменился человек в кабинке переводчика или нет, даже если слова у них в ушах вдруг зазвучат совершенно иначе — не мужским, а женским голосом, не сбивчиво, а взвешенно.

Зато они заметят, что изменилось их восприятие свидетеля. По свидетельским показаниям, словно от вбитого клина, побегут трещинки недоверия, трещинки превратятся в разломы, и тогда репутация свидетеля — под угрозой. Все предстающие перед Судом создают тот или иной образ; их показания тщательно составлены и отрепетированы с представителями защиты или обвинения, их доставили сюда, чтобы они сыграли роль. Суд по умолчанию исключает неверие: в судебном зале каждый и знает, и не знает, что во всем происходящем, хоть оно и зиждется на достоверности, есть немалая доля притворства.

В Суде на чаше весов лежат ни много ни мало страдания многих тысяч людей, и вот в этом ни капли притворства не допускается. Тем не менее по природе своей Суд — подмостки, где разыгрывается блистательное сценическое действо. И речь не только о мастерски сработанных свидетельских показаниях. Когда я впервые пришла на заседание, меня ошеломило то, как безудержно фонтанируют и обвинение, и защита. Да и сами обвиняемые, одновременно высокомерные и полные жалости к самим себе, — зачастую это выдающиеся персонажи, политики и генералы, люди, привыкшие к высоким трибунам и звучанию собственных голосов. И переводчики не могут оставлять драматизм за скобками, наша задача — не только передать слова, которые произносит фигурант дела, но также выразить или как-то обозначить манеру поведения, нюансы и замыслы, скрывающиеся за словами.

Если слушать, как работает синхронист, то поначалу может показаться, что он выговаривает фразы холодно, выверенно, ровно, но чем дольше слушаешь, тем больше оттенков улавливаешь. Если кто-то шутит, задача переводчика — транслировать юмор или попытку насмешить, если что-то было сказано с иронией, важно передать, что сказанное не нужно воспринимать буквально. Одной лингвистической точности тут мало. Синхронный перевод — чрезвычайно тонкое искусство, недаром в английском и во французском само слово «переводчик» родственно глаголу «интерпретировать»: говорят же, что актер интерпретирует роль, а музыкант — ноты.

Самому Суду и всему, что в нем происходит, присущ некий уровень напряженности — из-за противоречия между потаенной природой боли и необходимостью выставлять эту боль на всеобщее обозрение. Судебный процесс — сложносоставной перформанс, в который все мы вовлечены и от которого никто не в силах полностью освободиться. Переводчик не играет свою роль, просто излагая, его задача — доносить невысказанное. Возможно, в этом главная сложность и для Суда, и для переводчиков. Ведь, если подумать, наш каждодневный труд завязан на повторении — повторении, тщательной проработке, детальной прорисовке того, что в обычной жизни есть предмет иносказаний и недомолвок.

Трамвай был битком набит, и на одной остановке влезла большая компания школьников. Они шумели, пассажиры косились на них неодобрительно, но я — нет, я не возражала, наоборот, рада была послушать их разговор, хотя бы те обрывки, что разбирала.

Переезжая в Гаагу, я не знала голландского, разве что немного успела пройтись по верхам, но благодаря его сходству с немецким через полгода я уже что-то понимала. Естественно, почти все в Нидерландах свободно общаются по-английски, да и на работе голландский не в ходу, поэтому я изучала его со слуха — на улицах, в ресторанах и кафе или в трамвае, как сейчас, например. Если не понимаешь языка, то и ощущения от места, где на нем говорят, довольно любопытные, я особенно глубоко прочувствовала это в первые месяцы. Поначалу меня окутывало облако неведения, звучавшая вокруг речь казалась недосягаемой, однако вскоре она перестала ускользать: я начала понимать отдельные слова, потом фразы и даже целые куски диалогов. Время от времени я натыкалась на ситуации, когда лучше бы не слышать услышанного — слишком оно личное, и от этого развеивалась аура невинности, окружавшая город, когда я сюда приехала.

Но сейчас никакого нарушения личного пространства не было: школьники разговаривали громко, кричали чуть ли не во все горло, им хотелось быть услышанными. Я слушала их и попутно наслаждалась постижением нового языка — когда раскрываешь его механизмы, тестируешь их податливость и гибкость. Давно забытые ощущения: все свои языки я освоила либо в раннем детстве, либо пока училась. Голландский у школьников был приправлен сленгом, мне трудновато было понимать все дословно, но если в общих чертах, то, похоже, они обсуждали школу и какого-то то ли учителя, то ли приятеля, который всех достал.

Спустя две-три остановки мне послышалось слово «феркрахтинг», произнесенное одной из девочек, по-голландски «изнасилование». Опешив, я подняла голову, к тому моменту я слушала уже не так внимательно, как в самом начале. Девочке, сказавшей это слово, было лет двенадцать или тринадцать — густо подведенные черным глаза, пирсинг в носу. Она продолжала говорить, я расслышала фразу «бэл де полити», или мне почудилось. Но другая девочка, собеседница, в ответ захихикала, а следом и та, что с пирсингом, тоже начала смеяться, после чего я уже не была уверена, правильно ли я расслышала: в конце концов, изнасилование и вызов полиции — так себе повод для смеха. Девочка с пирсингом, должно быть, почувствовала, что я на нее смотрю, она резко развернулась и уставилась на меня, и, хотя она все еще смеялась, взгляд у нее был пустой и тяжелый, совсем безрадостный.

Трамвай подъезжал к моей остановке. Девочки переключились на обсуждение нового бренда кроссовок, я еще несколько раз глянула на ту с пирсингом, но она больше не обращала на меня внимания. Я вышла, взволнованная неожиданной встречей. Трамвай покатил дальше, а надо мной возвышалось здание Суда, обширный стеклянный комплекс, угнездившийся среди дюн на краю города. Поневоле забываешь, что Гаага расположена на побережье Северного моря, — город всячески старается нацелиться внутрь, стоит, развернувшись спиной к открытой воде.

До приезда, когда я только подала резюме и мне предложили работу, Суд представал в моем воображении чуть ли не средневековым институтом, наподобие Бинненхофа, парламентского комплекса в паре миль от центра города. Даже по приезде и в первый месяц я всякий раз изумлялась при виде Суда. Я прекрасно знала, что Суд — структура совсем новая, он был создан десять лет назад, но современная архитектура все равно с ним никак не вязалась, ей словно бы недоставало того пафоса, которого я ожидала.

Но прошло полгода, и Суд превратился в обычное место работы: ко всему мало-помалу привыкаешь. Проходя через рамку металлоискателя, я поздоровалась с охранниками, спросила, как их семьи, заметила что-то насчет погоды — вот так я и практикую свой голландский. Забрав сумку, я двинулась через внутренний двор в здание. Там я увидела Роберта, еще одного переводчика, он подождал меня, чтобы идти вместе. Роберт — большой и доброжелательный англичанин, компанейский и обаятельный; я со своей относительной немногословностью — исключение среди переводчиков. Если перевод — своего рода представление, то и исполнителям полагается быть уверенными и словоохотливыми. Вот Роберт прямо-таки воплощает эти качества, он по выходным играет в регби и участвует в любительских театральных постановках. Мы никогда не сидели вместе в кабинке, но я временами задумывалась, какой из него партнер: я бы, скорее всего, переживала, что меня затмили, пыталась бы как-то соответствовать модуляциям и напыщенности его голоса, на редкость медоточивого — спасибо классовому происхождению и английским закрытым школам.

По пути к офису Роберт сообщил мне, что сегодня ни одна палата не заседает, что, если честно, и к лучшему, заметил он, у тебя ведь наверняка с бумагами поле непаханое, как и у меня. Мы поздоровались с коллегами и прошли каждый к своему столу, все переводчики сидели в офисе с открытой планировкой, кроме нашей начальницы, Беттины, — у нее был свой кабинет. У нас царила самая что ни на есть товарищеская атмосфера — вероятно, в какой-то мере из-за того, что большая часть коллектива приехала в Нидерланды специально для работы в Суде, предварительно набравшись нужного опыта в других местах. Некоторые, как я, не знали, сколько они пробудут в Суде или в Нидерландах, а некоторые уже более-менее закрепились здесь — скажем, Амина: она недавно вышла замуж за голландца и была беременна.

Сейчас она сидела за своим столом и с умиротворением на лице просматривала бумаги. Большинству переводчиков случается нервничать или сердиться, иногда, бывает, они даже просят свидетеля говорить помедленнее, но Амина — сама собранность, она способна переводить с феноменальной скоростью и последовательностью, что бы ни происходило. На позднем сроке беременности она как будто сделалась еще невозмутимее, неизменно хранила спокойствие. Мы все привыкли бороться с разными закавыками в речи и произношении, а Амина, похоже, таких трудностей вообще не испытывала.

Однако стоило похвалить ее, как она смущалась и начинала спорить: мол, не такая уж она безупречная. Усаживаясь за свой стол, я вспомнила историю, которую Амина мне рассказала, когда я начинала работать в Суде. Над этой историей я часто размышляла. Амине поручили переводить для обвиняемого на суахили: на тот момент она была единственной переводчицей, в достаточной степени владевшей языком, чтобы справиться с задачей. Ее партнерша по кабинке язык знала слабовато, и она призналась потом по секрету, что, пока тянулись долгие сессии, ее мысли где-то блуждали, она слушала оригинальную речь по-английски и по-французски, но к Амининому переводу прислушивалась вполуха.

В общем, вторая переводчица, по-видимому, не слишком напрягалась, а вот сама Амина вкалывала как ненормальная, она вывозила на себе марафонские сессии, длившиеся куда дольше стандартных. Ее кабинка помещалась на антресольном этаже, а обвиняемый в зале суда расположился прямо под ней. Это был молодой еще человек, бывший лидер народного ополчения, одетый в дорогой костюм, он сутулился на эргономичном офисном кресле. Его судили за чудовищные преступления, а он сидел туча тучей и, кажется, даже немного скучал. Естественно, обвиняемые довольно часто одеты в костюмы и сидят в офисных креслах, но дело не в этом, а в том, что здесь, в Суде, не просто преступники, разодетые по торжественному поводу, — здесь люди, которые привыкли к костюму или к форме как к облачению власти и к тому, что это облачение действует на окружающих.

Обвиняемые обладают магнетизмом — иногда врожденным, иногда взращенным обстоятельствами. Суд, как правило, не может посадить человека без содействия зарубежных правительств или каких-то институтов, его право на задержание очень ограниченно. Ярких арестов бывает много, и зачастую обвиняемые содержатся в других странах, то есть чтобы в соседней с нами комнате сидела толпа военных преступников — такого нет. Обвиняемых привозят в Гаагу, и они заведомо овеяны легендой, мы наслышаны об этих людях (почти всегда эти люди — мужчины), мы видели фотографии и отснятые видеоматериалы, и, когда они наконец предстают перед Судом, они — звезды шоу, иначе и не скажешь, сама ситуация выставляет их харизму во всей красе.

Тот мужчина — мало того что был молод и бесспорно красив, а большинство подсудимых — в возрасте, пора их расцвета давно миновала, они хоть и бывают яркими, но внешне уже не те, — ко всему прочему излучал такую слепящую властность, что сразу делалось понятно, почему так много людей повиновалось его приказам. Но суть не в том, объяснила мне Амина, а в тесной связи, которую создавал перевод: она переводила для одного-единственного человека, и, когда она говорила в микрофон, она говорила с ним. Разумеется, соглашаясь на должность в Суде, она понимала, что здесь будет тягостнее, чем в ООН, где она работала прежде. В конце концов, Суд имеет дело исключительно с геноцидом, преступлениями против человечности, военными преступлениями. Но она не рассчитывала на такую близость: нет, конечно, она не стояла лицом к лицу с обвиняемым, она сидела, надежно спрятанная за стеклом кабинки, но постоянно сознавая, что в зале лишь двое понимают тот язык, на котором она говорит; группа защиты вся состояла из англичан, которые не знали ни французского, ни родного языка своего подзащитного.

На первых сессиях Амине делалось все хуже и хуже. В деле фигурировала куча свидетельских показаний про ужасающие зверства, и она час за часом все это переводила с одного языка на другой. Время от времени ей приходилось бороться с дрожью в голосе, она понимала, что реагирует на происходящее чересчур эмоционально. Но потом, на второй день, она сама не поняла почему, ее осенило какой-то защищенностью, она вдруг нащупала новый тон — не совсем нейтральный, скорее укоризненный, даже язвительный. В одном месте, где Амина транслировала подробности коррупционной схемы — за такое по головке не гладят, но рядом с другими обвинениями то были сущие цветочки, — она заговорила холодно и неодобрительно, словно жена, которая отчитывает мужа — но не за то, что тот распутничал напропалую или просадил в автоматах семейные сбережения за всю совместную жизнь, а за какой-то мелкий бытовой грешок, ну, к примеру, не помыл посуду.

И тут, к ее удивлению, обвиняемый обратил лицо вверх, к кабинкам переводчиков. До этого момента он сидел почти неподвижно, смотрел прямо перед собой, как будто процесс его не касался, по словам Амины, вид у него был вовсе не величественный, а как у подростка, которому выговаривают за какой-то проступок, а он ни в какую не хочет раскаиваться и дуется. На антресольном этаже сидело с полдюжины переводчиков, вряд ли обвиняемый вычислил, кто из них переводит для него, Амина ни разу не видела, чтобы он изучал кабинки. Она усилием воли придала голосу твердость и заставила себя сосредоточиться на текущей работе: еще не хватало ей отвлекаться. И все же она не могла удержаться: то и дело исподтишка посматривала на обвиняемого, когда тот скользил глазами по застекленным кабинкам.

И, вероятно, он почувствовал, что она смотрит, остановил взгляд и пристально вперился в нее, даже развернулся на стуле. Амина уже ничего не могла сделать, она сбилась, запуталась в словах, извинилась, почти перестала слышать, что говорят. А он все сверлил ее взглядом, красивые черты выражали мрачное удовлетворение: что, мол, струсила, язык заплетается? И она мгновенно ощутила даже через разделявшее их стекло несокрушимость воли этого человека. Амина содрогнулась и отвела глаза. Она возобновила перевод и притворилась, что делает записи, — лихорадочно зацарапала по листку на планшете. Когда она подняла голову, обвиняемый уже отвернулся, он снова смотрел перед собой, казался рассеянным и погруженным в свои мысли.

Больше обвиняемый не оборачивался к Амине. Но внезапно она поняла, что ее голос звучит по-другому: сама того не желая, она испугалась. Когда от нее потребовалось огласить очередной список кровавых деяний, она заговорила почти умоляюще, чем вызвала у обвиняемого едва заметную улыбку. Ей почему-то сделалось не по себе при мысли, что она будто бы ставит человека перед лицом им же совершенных преступлений, предъявляет ему тяжкие обвинения, хотя она всего-навсего переводила сказанное от имени Суда. Не вели казнить гонца, вертелось у нее на языке, и тут она вспомнила, что как раз по части казнить гонцов обвиняемый и поднаторел и, кажется, это даже фигурировало среди его преступлений. Естественно, она понимала, что этот человек ничего ей не сделает, и все равно боялась, просто он пробуждал страх, он излучал могущество, даже когда неподвижно сидел на стуле.

Но страх — даже не главное, что она испытывала, была еще вина. Амина испытывала вину перед этим человеком, а ведь он сущий монстр, он вообще не был ее заботой, все, что от нее требовалось, — адекватно перевести сказанное в судебном зале и сделать от нее зависящее для торжества правосудия. И каково ему приходится — тоже не Аминина забота, хоть она и догадывалась, что после того, как Суд заключил его под стражу, ему приходилось несладко. Обвиняемый был начисто лишен морали, однако именно мораль заставляла Амину испытывать к нему то, что она испытывала. Это все его магнетизм, решила Амина, это он побуждал тысячи людей совершать жуткие акты насилия; ни формализма, ни шаблонности — ничего такого в обвиняемом не ощущалось. Вот лидер в полном смысле слова, думала она, подавшись к микрофону и продолжая переводить ровным голосом, без запинки. Обвиняемый больше не поворачивался к ней, после того случая — ни разу. А потом, когда прошло время, Амина вспоминала эту историю как свою первую встречу со злом.

День миновал без особых происшествий, ранним вечером я вышла из здания Суда. На улице лил дождь, глянув на небо, я раскрыла зонтик, и тут же зазвонил телефон. Это опять была Яна. Не дав мне и слова сказать, она сообщила, что только подъехала к своему дому. А там полиция ленту натянула.

Дождь очень громко барабанил по зонту, прямо-таки грохотал, почти ничего не было слышно. А тут еще второй звонок. Я отняла телефон от уха — звонил Адриан. Дождь припустил еще сильнее. Я снова поднесла телефон к уху, он продолжал жужжать.

В смысле?

Ну, сбоку улочка, такой проход, помнишь? Где я с трамвая обычно иду. Там теперь везде лента. Вчера вечером что-то произошло.

Телефон все звонил и звонил. Яна, у меня тут вторая линия…

И никаких объявлений, ничего. Но проход закрыт.

Телефон у меня в руке наконец затих.

Яна…

Я потом перезвоню.

Она повесила трубку, но я не успела даже руку опустить: телефон снова зажужжал — на этот раз эсэмэска о пропущенном вызове и сразу за ней сообщение от Адриана: он опаздывал на десять минут, заранее просил прощения.

Мы договорились встретиться в ресторане в центре. Адриан предупредил, что опоздает, а сам уже поджидал меня за столиком. До приезда в Гаагу я как-то не связывала пунктуальность с голландским национальным характером, но вот конкретно Адриан — тот патологически не умел опаздывать. Завидев меня, он встал, и я в очередной раз подумала, до чего он симпатичный, даже обрадованно удивилась: надо же, с каким мужчиной я ужинаю.

Адриан был причиной, почему я хотела остаться в Гааге, то есть как минимум одной из причин, правда, самой себе я в этом признавалась крайне неохотно — не сказала бы, что я из тех женщин, которые принимают серьезные решения из-за мужчин. Тем более когда всё в самом начале и ситуация такая непростая. Мы познакомились всего-то четыре месяца назад, но наши отношения успели войти в некую колею. У нашей размеренности, судя по всему, имелось несколько смыслов, и ее было не так-то легко объяснить, временами я думала, что мы с Адрианом на одной волне, между нами есть некое глубинное понимание, и это компенсирует наши отличия. Но иногда мне приходило в голову, что это все привычка — Адриан просто-напросто не умел вести себя в отношениях по-другому.

Привычка возникла потому, что у Адриана имелись и жена, и дети, причем с ними со всеми дело обстояло и непонятнее, и сложнее, чем могло показаться. Жена покинула Адриана год назад. Покинула ради другого мужчины, с которым счастливо соединилась не в Гааге, и не в Роттердаме, и даже не в Амстердаме, а в Лиссабоне. Страну она, соответственно, тоже покинула, прочь от плохой погоды и от супружества, а за детьми послала спустя месяц после отъезда. Детей она то ли взяла к себе, то ли бросила — это так и осталось толком не решенным, хотя прошел уже год.

Все это я узнала вскоре после нашего знакомства. Я отправилась с Адрианом на вечеринку. Мы еще находились на той стадии, когда между нами официально ничего не было, и, когда он представил меня другим гостям, за этим ничего особенного не стояло: мы не встречаемся, у нас не свидание, мы не то чтобы даже спим вместе. Наверное, из-за этой нейтральности я не напряглась и вообще не придала значения, когда мужчина — довольно интересный, примерно одного возраста с Адрианом и в общем на него похожий, пусть не такой симпатичный, но вполне представительный, чтобы его приближение не вызвало у меня никакого недовольства, — так вот этот мужчина подошел и спросил, давно ли мы знакомы с Адрианом.

Подвоха я не учуяла, скорее всего, мужчина видел, как мы с Адрианом вместе пришли на вечеринку. Не очень давно, ответила я. Он кивнул, как будто такого ответа и ждал. Я тогда знала об Адриане относительно немного и подумала: интересно, а он что, на каждую вечеринку приводит новую даму и до следующего раза ни одна не дотягивает? Мы с моим собеседником стояли на мостике, перекинутом через просторный атриум, где толпились стильные гламурные люди: это был обед для городского культурного фонда. Внизу в толпе сновали официанты, разнося канапе, сделанные с запредельной тщательностью. Я следила взглядом за официантом, кружившим по атриуму, — в руках у него был поднос, полный крошечных запеченных сэндвичей с сыром, и официант останавливался, когда кто-то из гостей брал аккуратно подрумяненный треугольничек. Официант прошел мимо какого-то высокого мужчины, и я вдруг сообразила, что это же Адриан.

То, что случилось, — большая неожиданность, произнес мужчина рядом со мной. Я рассеянно кивнула, как будто понимая, о чем речь. Адриан был увлечен разговором с какой-то женщиной, она стояла ко мне спиной. Женщина взмахнула рукой, и Адриан подался к собеседнице, словно не расслышал, что та сказала. Его красивое лицо склонилось к ее лицу. И в следующий миг она рассмеялась, запрокинув голову, так что стала видна шея.

Я хорошо ее знал, сказал мужчина рядом. Я подняла взгляд: незнакомец, очевидно, вылил на себя ведро всяких средств для волос, чтобы они легли твердыми блестящими волнами. Он явно намеревался подчеркнуть, какие у него густые локоны, ведь в его возрасте многие мужчины уже лысеют — целиком или частично, но прическа вышла слегка безумная, точно делал ее не взрослый человек в самом расцвете сил, а прыщавый неопытный подросток, еще толком не научившийся следить за внешностью. Они были вроде как идеальная пара, продолжал он. По-моему, они начали встречаться еще в университете, а с годами сделались похожи: оба очень высокие, привлекательные, по большому счету оба успешные, образованные. Вот и получается, что чужая душа — потемки, сказал мужчина, и на его почти красивом лице мелькнула ухмылка, поди догадайся, что там на деле между супругами.

Не то чтобы свежая мысль, но я опешила: я не подозревала, что Адриан женат или когда-то был в браке. Я повернулась к своему собеседнику: ему определенно польстило то ли мое внимание, то ли мое удивление, и он самодовольно улыбнулся. Даже если изнутри смотреть, добавил он, что мы знаем о наших супругах? В один прекрасный день понимаешь, что живешь с незнакомым человеком. С Адрианом что-то в таком роде и случилось, она еще так некрасиво ушла, улетела в Лиссабон на выходные и не вернулась. Он не знал, что детям сказать, не знал, вернется ли она, дети у них — подростки, самый неподходящий возраст для этого всего.

Я кивнула, ну да, сказала я, переходный возраст и так-то трудный и без семейных драм, а тут такое предательство со стороны матери, страшно подумать. Судя по всему, она прислала Адриану имейл, продолжал мужчина. Ну хоть бы позвонила, правда же? Я согласилась, что да, разумеется, бесчеловечно — просто отправить письмо, слишком легкий способ, чтобы сообщать такие непростые вещи, похоже, она эгоистка и думает только о себе. Хотя Габи всегда была очень честна с Адрианом, заметил мужчина, уже немало, правда же?

А когда это случилось? — спросила я. Мужчина пожал плечами. Меньше года назад. Она улетела в самый разгар зимы, видно, с нее хватило непогоды. Я посмотрела сквозь стеклянные стены атриума: в тот вечер шел дождь. Залезла в смартфон проверить погоду в Лиссабоне: блаженные 70 градусов[1], солнечно. Мужчина смущенно пригладил свои глянцевитые волосы и спросил, не хочу ли я еще выпить. Адриан внизу, под нами, все еще беседовал с той женщиной. Она, должно быть, сказала что-то забавное, потому что Адриан смеялся, не сводя с нее глаз, даже отсюда я видела, что собеседница ему интересна. И вдруг мне открылось с непререкаемой ясностью: он уйдет сегодня с ней, со мной пришел, а с ней уйдет, — и это было так пронзительно, словно на меня снизошло прозрение. Женщина внизу повернулась, поставила бокал на поднос проходившего мимо официанта. На краткий миг я увидела ее профиль: черты некрупные, но четкие, лицо исполнено чистоты. Надо полагать, зима в Лиссабоне чудесная, сказал мужчина рядом со мной.

Я извинилась: уже не было сил его терпеть. Мужчина, казалось, удивился, он, вероятно, рассчитывал на некое продолжение нашей беседы. Я прошла по мостику и, спустившись вниз, влилась в толпу гостей. Добралась до Адриана, и он, заметив меня, вытянул руку: стой-стой, куда ты? Ты где была? — спросил он и повернулся к той женщине, с которой разговаривал. Она протянула мне руку и представилась, очень приветливо и, наверное, чуточку с любопытством, пока мы говорили, Адриан положил ладонь мне на шею. Женщина вскоре ушла, почти не оставила о себе впечатления, и, когда Адриан обернулся ко мне, я подумала, до чего странно, я только что видела в этой женщине угрозу, а она для него практически никто, он просто остановился с ней поболтать о том о сем.

Я тоже болтала — с мужчиной на мостике, я провела без Адриана минут десять, ну, может, двадцать. И все же за эти минуты все изменилось: я смотрела на Адриана, на его красивое лицо — он по-прежнему никак не походил на человека, пестующего внутреннюю рану. Но тем не менее: жена его бросила, причем в самой безжалостной, самой унизительной манере, о нем теперь шептались на вечеринках, его глубоко личная катастрофа сделалась предметом досужих и ядовитых сплетен. Адриан озирался, вроде бы слегка встревоженно, и я различила на его лице новые черты, которых прежде не замечала — к лучшему или к худшему, но теперь Адриан в моем воображении действовал как более сложный персонаж.

Не хочешь подышать? — спросил он и добавил, что покурил бы, он, увы, снова начал курить. Он говорил, не глядя на меня, и я не стала уточнять, что побудило его вернуться к старой привычке, ведь он сказал «увы» — значит, пытался бросить. Адриан взял меня под локоть и повел на один из многих крытых балконов, что окружали атриум. Дождь так и не утих, на балконе никого не было. Адриан достал сигарету и уже собирался закурить, как стеклянная дверь балкона открылась и к нам вошел тот мужчина с мостика. Адриан поднял глаза: было очевидно, что он узнал вошедшего, но здороваться не спешил. Вижу, кто-то линяет с дамочкой, и мне показалось, что это ты, сказал мужчина. Адриан молчал. Он повертел сигарету между пальцев и сунул в нагрудный карман пиджака, приберег на будущее или не хотел курить в присутствии этого человека.

Адриан все так же молча наблюдал за мужчиной с мостика, а тот казался несколько обескураженным, и, хотя сам-то он завел разговор без всяких церемоний, холодность Адриана его явно сбила с толку. Вы знакомы? — спросил наконец Адриан. Спросил равнодушно, мне сразу стало ясно: у него и в мыслях нет, что мы знакомы, и сам он не горит желанием нас знакомить, он словно давал мне понять: «С этим человеком не стоит связываться, представлять его по всей форме — много чести».

Мужчина по-звериному осклабился. К моему ужасу, он подался ко мне и обхватил меня за талию. Да мы лучшие друзья, заявил он. На меня он не смотрел, зато вперился в Адриана, а тот внезапно полез в карман пиджака и выудил оттуда свою сигарету. Прикосновение мужчины было влажным, каким-то сальным, даже через несколько слоев одежды. И это не про кожу, не знаю, потные у него были ладони и пальцы или нет, это про само объятие, меня как будто обвил щупальцами кальмар или осьминог, в общем, кто-то головоногий.

Поднеся сигарету к губам, Адриан следил за нами из-под полуприкрытых век, выражение его лица внезапно стало настороженным, вероятно, он вообразил, что этот тип — мой бывший бойфренд, впрочем, когда бы я успела закрутить роман, на тот момент я в Гааге была совсем недолго. Более правдоподобно — если у нас случился секс мимоходом, разок-другой, готова спорить, у этого парня весь послужной список примерно такой. А он стискивал меня все крепче, рука все плотнее прижималась к моей талии, а большим пальцем он уже нашаривал сквозь ткань юбки пояс от моих чулок — медленным, ровным движением, одинаково бесстыдным и бессмысленным, ведь я его, по сути, впервые видела, даже не знала, как его зовут. Адриан склонил голову, раскуривая сигарету, и я вырвалась. Мы разговаривали на мостике, пояснила я, я искала туалет и заблудилась.

Адриан выдохнул, вокруг его лица образовалось кольцо дыма. Он помахал рукой, разгоняя его. Я даже не знаю, как вас зовут, сказала я мужчине, по-моему, вы не представились, сказали только, что вы друг Адриана. Мужчина нахмурился, когда я отстранилась, сунул руки в карманы и теперь смахивал на подростка, которого поймали с поличным и он насупился. Адриан не отводил глаз от незнакомца и молчал, а тот так и не представился. Я был другом Габи, наконец произнес красавчик, или, вернее, я сперва был другом Габи.

Адриан все еще не проронил ни слова, в мою сторону он не смотрел, словно меня тут и не было — не было для Адриана и не было для незнакомца, который повернулся к Адриану и уставился на него. Двое мужчин буравили друг друга взглядом, и я догадывалась, что между ними есть какая-то давняя история вражды, что мужчина подошел ко мне не ради меня самой, а из-за того, что я вместе с Адрианом. Представления не имею, что этот человек о нас думал, почему мы вместе. Другом? — повторил Адриан после продолжительной паузы. Да, пожалуй, можно и так выразиться. Лицо под лакированной прической вспыхнуло, казалось, мужчина смутился от такой прямоты. Мы с Габи давно знакомы, запинаясь, пробормотал он, еще с детства.

Ты с ней общался в последнее время? — спросил Адриан, или я подумала, что он спросил. По его голосу было непонятно, спрашивает он или утверждает, но в любом случае — я догадалась — он сказал как отрезал, даже с некоторым вызовом. Мужчина раскраснелся еще сильнее, с тоской глянул через плечо на продолжавшуюся вечеринку, скорее всего, уже жалея, что пришел на балкон. К нам он вломился как хозяин положения, то есть сам он верил, что так оно и есть, но сейчас, судя по всему, прокручивал в голове сценарии быстрого отступления.

Адриан повернулся ко мне и сказал: Кеес — хороший друг моей жены. Вот так он впервые упомянул Габи и сам факт, что он женат или когда-то был женат. Вообще-то они были вместе еще до нашей с Габи свадьбы, и, хотя это дело совсем давнее, они оставались очень близки, даже чересчур, и потом, когда мы поженились. Я моргнула на «очень близки, даже чересчур» — слишком уж грубый намек, не в стиле Адриана. Уверен, что Кеес и Габи на связи и сейчас, продолжал Адриан. А я-то… я-то без понятия, чем она занята, о чем думает и где она вообще.

Адриан, ну брось, пожалуйста, попросил мужчина, нервно вскидывая руки к прическе. Я от и до на твоей стороне, я с Габи много месяцев не разговаривал, как она улетела — ни разу. Письма, бывает, приходят — это да, но там ничего существенного, честно.

Адриан еще мгновение смотрел на него, потом повернулся ко мне. Эти двое висели на телефоне чуть ли не каждый вечер, неумолимо продолжал он. У него вдруг прорезалась болтливость, он выкладывал мне все как на духу, будто я в курсе всяких подробностей его брака, хотя до этого самого момента он ни разу не обмолвился про жену и детей. Я прекрасно понимала, что Адриан не ко мне обращается, а к Кеесу, я лишь посредник, через которого идут его слова, и еще я понимала, что, стоя здесь, даю Адриану выговориться, выплеснуть Кеесу все, что он думает, он, наверное, копил это в себе много лет, а сказать не мог: в браке же все-таки есть элементарные приличия и есть уважение к долгой дружбе его жены с этим мужчиной.

Просто она мне доверяла, еле слышно отозвался Кеес, а я-то, между прочим, вовсе не напрашивался. Звонила всегда она, это всегда была ее инициатива, я разве что перезванивал, если пропускал звонок, или в ответ на сообщение. И, главное, почему я? У нее толпа подружек! В любое время дня и ночи, вот правда, мне ее излияний даром не надо, достала, хоть плачь, а у меня и своих проблем навалом, сам знаешь. Он сделал умоляющий жест в сторону Адриана, но тот и бровью не повел, хотя, само собой, знал все, что нужно и не нужно, о Кеесовых злоключениях, очень может быть, что Кеес был частым гостем в их доме, когда еще дом существовал, типа семейный друг-холостяк.

Габи чуткостью никогда не отличалась, сказал Кеес и, глянув на Адриана, слегка пожал плечами: мол, что я тебе рассказываю. Но в те месяцы ее вообще зашкалило, я уже и на звонки-то отвечал через раз, только когда вечер был совсем свободен, а то ведь она по часу, по два, иногда больше, и ее не остановить, говоришь ей, что ко мне друг сейчас пришел или у меня дедлайн, а ей хоть бы что, у нее и в мыслях нет, что в мире бывают вещи поважнее ее проблем. Ну да, Габи привыкла, что ее слушают, и при всех ее недостатках ты должен признать, что она была… — нет, она и сейчас есть, она же не умерла, она все еще с нами, — что она грандиозная женщина.

Габи всегда была собой, раздраженно ответил Адриан. Кеес мгновение смотрел на него, потом кивнул, — по крайней мере, в этом они оба сошлись. Потом Кеес сказал, что ему пора: говорить больше было не о чем. Адриан сухо кивнул ему, закуривая вторую сигарету. Мы тоже не стали сильно задерживаться. Так с виду и не скажешь, произнес Адриан по пути к машине, а ведь Кеес — очень успешный адвокат, один из лучших в стране.

Я ответила, что как раз скажешь, адвоката сразу видно — вон какая у него гибкая мораль. Адриан покачал головой. По большому счету это вряд ли про мораль, ответил он, ну, или не настолько про мораль, как может показаться. Каждый заслуживает справедливой защиты в суде, даже самый безнравственный преступник, даже творивший нечто несусветное, зверства, которые и вообразить-то сложно, от одного рассказа о которых многие из нас заткнули бы уши и зажмурились бы. А у адвоката нет права на такую трусость, ему или ей нужно не только выслушать, но и тщательно изучить все данные об этих зверствах, он или она будет дышать этим, жить в этом. Мы вообще такое выдержать не в состоянии, а для адвоката это жизненная среда.

Адриан нахмурился. И меж тем Кеес — мелкий и, по сути, пустой человек, вот же парадокс — то ли личный, то ли природный. Я кивнула, и мы некоторое время шли молча. Мы дошли до его машины, я остановилась и повернулась к нему. На улице никого не было, и дождь перестал. Ты женат, сказала я.

Да, сразу согласился он. Правда, не знаю, надолго ли. Это ничего?

Слова совсем безыскусные, на грани бестактности, зато в этих словах не было попытки уклониться или избежать. Я тогда могла развернуться и уйти и не связываться больше с этим всем. Но меня обезоружила его честность — он задал такой простой вопрос, на который так трудно дать ответ. Я сознавала, даже в тот момент: видимость простоты — это вовсе не сама простота. И, как будто уловив мою нерешительность, он взял мою руку и поцеловал ладонь и пальцы. Я задрожала, когда его губы коснулись моей кожи. Он открыл дверцу, и я села в машину.

Это была моя первая ночь с Адрианом. Он без дальнейших разговоров повез меня с вечеринки прямо к себе домой, между нами тогда само собой установилось некое согласие. Он жил в квартире на верхних этажах солидного таунхауса, где для одного человека — слишком много места. Он отпер дверь, мы вошли, и мне сразу бросились в глаза следы присутствия Габи: ее пальто на вешалке в прихожей, золотой браслет в корзинке для мелочей возле двери. Меня при виде этих вещей передернуло, я вся вспыхнула, хотя было ясно: вещи здесь не потому, что Адриан ждет не дождется возвращения Габи, просто они никому не нужны. Адриан их вообще не замечал, он взял и впустил меня в дом и принял у меня пальто.

Он провел меня в гостиную, сказал, пойду принесу нам что-нибудь выпить, и исчез в кухне. Я осталась исследовать просторную удобную комнату: никакой вычурности, вместо нее — изысканный бардак. Полки были плотно заставлены книгами, но всякие безделушки и сувениры тоже присутствовали. На одной полке стояло фото в рамке: Адриан с женой и детьми. Кеес не преувеличивал, и правда потрясающая семья. Габи на самом деле была красивая, куда красивее, чем я могла вообразить, хотя в линии рта и в открытом взгляде, обращенном к камере, угадывалось высокомерие. Я все смотрела и смотрела на портрет: снимок, должно быть, сделали лет десять назад, Кеес говорил, что дети сейчас подростки, а на фотографии им было четыре, ну, может, пять лет. А вот Адриан и сейчас был примерно как мужчина на снимке, время и опыт его не состарили. Да, волосы поседели, морщин прибавилось — на лбу и возле рта, но в целом Адриан не изменился.

А если Адриан все тот же, подумала я, то и Габи наверняка такая, как на фото, ее красота не умалилась, ошеломляющая, как и десять лет назад. Я стояла перед снимком, и тут вернулся из кухни Адриан. Он встал у меня за спиной и сказал, что дети сейчас в Португалии, с женой. Ты и так знаешь, да? — добавил он и умолк. Я повернулась к нему и перестала думать о Габи и о детях на фото. Адриан потянул меня к себе, а я потянулась к нему. И в следующие несколько недель вещи, принадлежавшие жене Адриана, как-то незаметно исчезли, не все разом, но одна за другой. Фотография, правда, осталась.

Я смотрела на Адриана, сидевшего со мной за столиком. Перед ним лежала раскрытая карта вин, и он вопросительно повернул ее ко мне. Тяжелый день, сказала я. Давай тогда возьмем бутылку, предложил он и сделал знак официанту. Ты знаешь, что будешь? Я кивнула, на меню я, правда, глянула вполглаза, но в этом ресторане мы уже были несколько раз.

Официант принял наш заказ, и Адриан снова поднял на меня взгляд. А как там Яна? Адриан с Яной еще не были знакомы — они впервые увидятся как раз в эти выходные, Яна потому и выспрашивала у меня про еду для ужина. Я все не решалась их познакомить, хотя мы с Адрианом впервые встретились благодаря ей, косвенно по крайней мере, — на открытии выставки в Кунстмузеум[2], вскоре после того как я прибыла в Гаагу. Яна пригласила меня на мероприятие и, представив группе людей, скрылась из виду — по очевидным причинам она знала тут куда больше народу, чем я.

Так я и стояла с бокалом в незнакомой компании, беседу поддерживать не могла, потому что все начали по-английски, но съехали на голландский, а я тогда его почти не понимала. И я обратила внимание на Адриана: он казался таким непринужденным, но в разговор, который делался все оживленнее, тоже не вступал. Я довольно долго безмолвствовала и уже подумывала, как бы улизнуть, все-таки неудобно стоять с людьми и молчать как рыба. Тут-то Адриан и обратился ко мне: не хотите ли чего-нибудь выпить? Я сказала, что да, хочу, он взял из моей руки пустой бокал и, выдержав паузу, спросил: может, прогуляемся?

Я с облегчением покинула ту компанию. Мы пошли по галерее, увешанной Мондрианом[3], и Адриан сказал, что очень любит Кунстмузеум, это одно из его любимых мест в городе. Открытия выставок — странная штука: по залам бродит толпа народу, все заняты друг другом, а до искусства никому дела нет. Правда, сейчас он и сам такой, поэтому чья бы корова мычала. Я рассмеялась, и он представился. Мы двинулись дальше по галерее, и я поведала ему, что совсем недавно в городе и с музеем пока не знакома. Повезло вам, откликнулся он, еще столько всего впереди.

Вот такая у нас вышла первая встреча, но после того, как мы разошлись, он вернулся и попросил мой телефон. Я помню, что просьба прозвучала очень естественно, и помню, что сердце радостно екнуло при виде Адриана, идущего ко мне сквозь толпу. Я дала ему телефон, и в тот же вечер он прислал эсэмэску. Спрашивал, не хочу ли я встретиться, и я в ответ отправила одно-единственное слово: да. Очень нехарактерный для меня ответ — и в смысле краткости, и в смысле однозначности, я словно подпала под влияние той прямоты, что была в его сообщении. И это, подумала я, перспектива, которую предлагают новые отношения, возможность побыть не только собой, но кем-то еще.

Когда я рассказала про Адриана Яне, она то ли слегка опешила, то ли еще что-то — судя по лицу, я стала в ее глазах какой-то другой. Она никогда не считала меня женщиной, заводящей знакомства на ходу. Но Яна смешалась лишь на краткий миг, а потом снова сделалась Яной, спросила, как его зовут, сказала, что нет, она его не знает, но будет очень рада познакомиться. Прозвучало, по-моему, преувеличенно бодро, и я ответила: не факт, что до этого дойдет. Но до этого дошло, миновали недели, потом месяцы, и, когда Яна предложила поужинать всем вместе, уже было никак не отвертеться.

Теперь же Адриан спрашивал, как там Яна, а я изумлялась: до чего мало его заботит и тревожит сама мысль о будущем знакомстве. Еще одна зарисовка на тему наших различий, мне такие вещи никогда не давались легко. Я мысленно ходила кругами, меня очень напрягало, что придется их знакомить, но от его уверенности и мне стало спокойнее. Она ничего, ответила я. Вчера была у нее в гостях. Вышло как-то странно, там на улице что-то стряслось, приезжала полиция.

Кто-то пострадал?

Не знаю.

Тут подошел официант с вином, бутылкой воды и тарелкой с закусками. Адриан терпеливо подождал, он воспринимал вежливое внимание просто как ритуал, который необходимо исполнить. Когда официант удалился, Адриан наклонился ко мне и прикрыл мою руку ладонью, как бы подтверждая: мы теперь одни. Скорее ободряющий жест, не эротический, прикосновение друга или даже отца, хотя намерение переменчиво, и в любой момент орел может стать решкой.

Но в любом случае, сказал Адриан, не переезжай жить в Янин район. Пожалуйста.

Сказал и заботливо, и чуточку игриво, как будто за словами прятался флирт или предложение. Я подумала о его доме, о мебели, которую выбирала его жена, о закрытых дверях детских спален. Дом когда-то принадлежал его родителям, там однажды сделали серьезную перепланировку, разделив пространство, слишком большое для одной семьи, на две квартиры, — и все равно это был дом, где Адриан провел долгие годы детства. Мне такой комфорт был незнаком, когда я была маленькая, мы нигде не задерживались, и у меня нет такого места, которое я назвала бы домом детства, мы приезжали и уезжали, вся жизнь в движении.

А у Адриана все было совсем не так, наверное, поэтому он так спокойно относится к артефактам своего брака, все эти вещи я бы выставила из чистой обиды и от боли: и стул, купленный Габи, и книжки на полках, и разные картины, и статуэтки, которые они выбирали вместе. А он не ощущал нагруженности этих предметов их с Габи историей, где бы он ни находился, он всегда был у себя дома. Я улыбнулась и сжала его руку в ответ. Его спокойствие — оно меня и влекло, но и Габи я понимала уже лучше — ту одержимость, с которой она обставляла дом и заполняла его своими вещами, понимала, до какой степени она рассчитывала углубиться в чужую территорию, а понимая, я могла проникнуть за пределы разрушенного брака и дальше — в прошлое Адриана.

В тот же вечер мы вернулись к Адриану, заснули на недавнем супружеском, а теперь, без сомнения, нашем общем ложе, а потом я проснулась. Была середина ночи, Адриан крепко спал, длинные голые ноги лежали позади меня на простыне. Я дотянулась до него и потрогала, но он не пошевелился, а кожа у него была гладкая и недвижная. Подождав еще мгновение, я вылезла из постели и вышла из спальни, тихонько притворив дверь. В прихожей меня окутал сумрак. Я нашарила выключатель и отправилась в кухню. Налила себе стакан воды. От нечего делать выглянула в окно. Снаружи было безлюдно, только в дальнем конце улицы я различила два силуэта: мужской и женский. Они шли, прильнув друг к другу: пройдут немного и встанут, пройдут и встанут. В какой-то момент женщина повернула голову и заозиралась. Подавшись вперед, я прижала лицо к стеклу.

Парочка сцепилась руками и заспешила вдоль по улице. Еще секунда — и они скрылись из виду. Эти двое словно почувствовали, что за ними наблюдают, и сразу стали вести себя скрытно — может, увидели в окне меня. Не исключено, что они были заняты чем-то непозволительным или им самим так только что показалось, — ведь мы себя по-разному воспринимаем в зависимости от того, смотрят на нас или нет. Я отошла от окна и двинулась в гостиную. И там поймала себя на том, что опять не свожу глаз с фотографии Габи, Адриана и детей — детей, которых я пока не видела и которых довольно смутно себе представляла. Как они тут жили вместе с родителями, заполняли собой эти комнаты, о чем им скучается теперь, когда они так далеко, в совсем другой стране? И знают ли они, что их отец встречается с другой женщиной, а если знают, то что испытывают: злость? подозрительность? равнодушие?

Встретиться с детьми — такая мысль у меня в голове не укладывалась, я не могла себе представить, как это: я и дети-подростки. Из спальни донесся шум, и я оторвалась от снимка. Я слышала, как Адриан поднялся с кровати. Последовала тишина, потом он позвал меня. Я здесь, откликнулась я, поспешно отходя от книжного шкафа, мне не спится. Он появился в дверях. Родная, иди назад. Я пристально на него посмотрела: никогда раньше он так ласково ко мне не обращался. Его голос звучал тепло, знакомо, и меня пронзило: он же так говорил Габи, это ее обозначение, «родная, иди назад». Меня тряхнуло напряженной дрожью. Я шагнула к нему, он смотрел сонно, затуманенно, даже непонятно было, проснулся он или нет. Я уже открыла рот, чтобы произнести: «Это я».

Он обвил рукой мои плечи, неуклюже, и я закаменела. Который час, спросил он. Голос звучал мирно, безлико, будто Адриан говорил с кем-то незнакомым. Два, ответила я. Он кивнул, переваривая эту информацию, и вроде бы опять задремал. Никак не могла заснуть, прибавила я, не хотела тебя будить. Он зевнул и внезапно подался вперед, поцеловал меня в шею, потом в губы, ладони, лежавшие на спине, скользнули вниз. Пойдем в постель, прошептал он, дыша мне в ухо.

Я сейчас, сказала я и отстранилась. Ты куда? — спросил он медленно, засыпающим голосом. Что-то не так? Я покачала головой. Он кивнул и снова поцеловал меня, точно мы пара, которая живет вместе, и это наши обычные дела: ее периодически мучают приступы бессонницы, а я сплю как убитый, могу в трамвае стоя уснуть, должно быть, ее это бесит, — возможно, так оно и было у них с Габи, возможно, примерно такие слова он произносил, описывая их брак.

Он вышел из гостиной. Я проводила его взглядом и, убедившись, что он лег, — пружины мягко скрипнули, он устраивался на матрасе, — снова обратилась к фотографии Габи на книжной полке. А я ведь думаю о ней в прошедшем времени, осознала я, выдаю желаемое за действительное, как будто и она, и все, что она воплощала, навеки изгнаны, хотя это совсем не так, «она все еще с нами». Та жизнь, которая окружала меня и сейчас, жизнь, которую Габи когда-то жила в стенах этой квартиры, совсем необязательно заперта в прошлом, она может резко возобновиться, вклиниться в настоящее одним-единственным телефонным звонком или авиабилетом, одним мгновением лунатического морока.

Я вернулась в спальню. Адриан перекатился на постели, лег ко мне лицом — сна ни в одном глазу. Он казался проснувшимся, не как до этого, и сейчас было ясно: он смотрит на меня и видит меня, а не кого-то еще. Все хорошо? — слегка опасливо осведомился он. Я легла в постель. Да, все хорошо, сказала я, выпила воды, теперь уже лучше. Он кивнул и притянул меня поближе, в свое тепло. Тогда и ладно, сказал он. Слова прозвучали почти сонно, он быстро перестал тревожиться. Спокойной ночи, отозвалась я, не будучи уверенной, что он услышал: он скользил в сон, его рука лежала у меня на груди, а голова тяжело приникла к плечу.

Наутро мы завтракали у Адриана дома бутербродами с сыром, Адриан сделал кофе в дорогущей и на редкость шумной кофемашине — та выдала чашку кофе с нахлобученной горой молочной пены. Адриан вручил мне чашку, и я спросила: что, небось агрегат Габи выбирала? Ну а кто еще, сказал Адриан, и мы оба рассмеялись.

О том, что было ночью, он не обмолвился ни словом и вел себя как ни в чем не бывало, я поневоле засомневалась: а было ли это вообще? Мы поели, оделись, и Адриан подбросил меня до автобусной остановки. Поцеловал и сказал, что спишемся. Вылезая из машины, я завидела автобус в дальнем конце улицы. Я наклонилась к открытому окну и сказала: пока. Он улыбнулся и снова поцеловал меня. Автобус уже приближался, но я еще постояла немного, пока его машина не скрылась за углом.

Опять моросило. Я перебежала улицу и встала среди других пассажиров, которые застыли со стоическими лицами под своими зонтиками — как на картине. В автобус мы садились в порядке очереди — на индивидуалистский манер жителей пригородов, каждый день ездящих в город на работу. Свободных мест не оказалось, но я не расстроилась — от Адрианова дома до Суда всего несколько остановок. Я вышла из автобуса и сразу заметила кучку демонстрантов — сторонников одного бывшего президента из Западной Африки, его как раз сейчас судили, дело особой важности. На входе в здание один из демонстрантов с быстрым умоляющим жестом сунул флаер мне в руки.

Наверное, из-за его настойчивости, вежливой, но непреклонной, я, идя через вестибюль, начала читать написанное на листовке. Флаер был испещрен английским и французским текстом, довольно напористым: арест бывшего президента и процесс против него есть самое что ни на есть противоправное деяние, говорилось в листовке, все его дело, от и до, — фальшивка. Представьте, каково приходится президенту, лишенному возможности оспорить правомочность ареста и попросту передаваемому из рук в руки группами его врагов! Таков этот Суд — инструмент западного империализма, истинное воплощение неоколониализма во всей его неприглядности. Обвинений против бывшего президента всего ничего, да и те целиком сфабрикованы Госдепом и Елисейским дворцом, тут сплошь политика, справедливостью даже не пахнет. Военный переворот, организованный людьми в белых перчатках, которые прикрывались Судом как фасадом…

Я перестала читать, сложила листок пополам и сунула в сумку. Подобный пафос мне, да и всем, кто работает в Суде, хорошо знаком. Факты здесь удручающе однообразны: Суд первым делом производит расследования и аресты в странах Африки, хотя преступления против человечности творятся по всему миру. И правда в том, что эти факты не отражают ни сложностей судебной процедуры, ни ограниченности судебных мер в области принуждения. А еще среди этих фактов отсутствуют многочисленные предварительные расследования разных ситуаций во всем мире, в том числе в западных державах. Но история убедительна не когда она сложна, а когда она обличает, я размышляла об этом, входя в лифт, а потом в офис, вот сидят мои коллеги, думала я, а как они реагировали, впервые получив такую вот бумажку?

Впрочем, мне сразу стало не до того: едва я уселась за стол, как мне передали, что со мной хочет поговорить Беттина. Я поспешила по коридору и постучала в стеклянную дверь ее кабинета, она посмотрела, кто там, и сделала мне знак входить. Должность Беттины официально именуется так: глава секции языковых служб, с ней я проходила собеседование, она брала меня на работу. У нее под началом довольно много народа: десять синхронистов плюс еще специалисты по письменному переводу, которые обслуживают разные отделения Суда. Беттина не то чтобы злая, как раз нет, ей вроде бы присуща даже некая душевность, хотя тут мне трудно судить. Она ведь мой непосредственный начальник и вдобавок донельзя загружена по работе, поэтому лицо у нее частенько омрачается предчувствием чего-то ужасного, она постоянно ждет, когда что-то пойдет не так.

Как у вас дела? — спросила она, продолжая хмуриться в монитор. Чуть помолчав, я ответила, что дела хорошо. Она кивнула и без лишних слов заявила: то, что я вам сейчас скажу, строго конфиденциально, по крайней мере до поры до времени. Она наконец подняла взгляд на меня, а я так и стояла возле ее стола. Присаживайтесь, пожалуйста, немного извиняющимся тоном добавила Беттина, я встретилась с ней глазами: она казалась еще более задерганной, чем обычно.

Беттина начала объяснять. Суд добился экстрадиции одного известного джихадиста, четыре пункта обвинения в преступлениях против человечности, пять — в военных преступлениях. Власти выдали его сегодня рано утром, пока мы с вами разговариваем, его доставляют сюда самолетом. Это сугубо конфиденциально, повторила она, даже в Суде об аресте знают лишь несколько человек, ордер выписали буквально несколько дней назад. Я вынуждена просить вас не обсуждать ничего с коллегами. Ситуация щекотливая.

Она умолкла, видимо, собираясь с мыслями. Мы ожидаем, что обвиняемый приземлится в Гааге в начале первого ночи, после чего его сразу перевезут в следственный изолятор. Я просила бы вас присутствовать в качестве переводчика. Ему зачитают его права, и, разумеется, потребуется еще что-то, у него могут возникнуть вопросы, просьбы, или необходимо будет прояснить какие-то практические нюансы. Обвиняемые после задержания труднопредсказуемы, часто они в шоке или все отрицают.

Мы ожидаем, что обвиняемый будет говорить по-французски, продолжала Беттина. Это государственный язык его страны, вряд ли будут какие-то сложности с коммуникацией. Она вручила мне папку. Вам необязательно читать дело вечером, слегка виновато пояснила она. Но если найдется минутка глянуть на материалы, будет замечательно. Он устанет, надеюсь, вам не придется быть с ним долго. И, конечно, вам возместят все транспортные расходы, если нужно, берите такси. Глаза Беттины блуждали, она определенно была на взводе, я заметила, что у нее немного подрагивают руки.

Еще раз, сказала Беттина, и я оторвала взгляд от ее рук. Еще раз: это сугубо конфиденциально и не подлежит даже упоминанию в присутствии ваших коллег и кого бы то ни было. Суд действует с повышенной осторожностью, вам известно, что для всего учреждения сейчас решающий момент. Я кивнула. Арест — это значит, что в Суд набьется полным-полно наблюдателей, что будет повышенное внимание к прямым трансляциям, что каждое произнесенное слово прозвучит большее количество раз, чем обычно звучат слова. Вам нужно быть там в час ночи, сказала Беттина. Она склонилась к своим бумагам и вдруг проговорила: интересно, какой он? Ответа она вроде бы и не ждала, поэтому я развернулась и вышла из кабинета.

Потом я сидела у себя за столом, папка лежала передо мной, открытая. Мне было немного совестно, в ушах еще звучало Беттинино предостережение о секретности. Но коллеги были заняты своими делами, а мне все же хотелось немного разобраться в ситуации — ключевые даты, имена, локации, — хоть Беттина и говорила, что информация вряд ли пригодится мне сегодня вечером, ведь предстоит всего-навсего краткая встреча. Я начала читать. Обвиняемый был членом, а впоследствии лидером исламистской вооруженной группировки, которая пять лет назад взяла под контроль столицу. На захваченной территории был моментально установлен закон шариата, запрещена музыка, женщин заставили надеть бурки, и повсюду возникли религиозные суды. Обвиняемый был лишь вторым по счету джихадистом, которого арестовал Суд, многие пункты обвинения включали преступления против женщин: принудительные браки, регулярные изнасилования, сексуальное порабощение девочек и женщин. Встречались также пункты, касающиеся пыток и преследований на почве религии, включая осквернение священных могил.

Имелось также примечание, в котором говорилось, что дело это — чрезвычайной важности, только второе, где в вину вменено преследование по гендерному принципу, однако национальность обвиняемого — довод для критиков, которые все дружнее обличают Суд за антиафриканский уклон. Я вспомнила о флаере и демонстрантах у здания Суда. К папке крепилась фотография обвиняемого. Снимок был сделан на улице, обвиняемый смотрел вбок, будто знал, что его фотографируют, — тело в движении, взгляд скрытный. Лицо частично пряталось под головным платком, но глаза необычно сверкали, а в остальных чертах была простая усталость и больше ничего примечательного.

После работы я поехала домой, думала поспать вечером, а то неизвестно, сколько придется торчать в следственном изоляторе — несколько минут, несколько часов. Как заметила Беттина, трудно предсказать, в каком состоянии прибудет обвиняемый: в шоке или в ярости, или он все время будет молчать, или примется извергать потоком вопросы, обвинения, контробвинения, а может, устанет с дороги, как бизнесмен после дальнего перелета, или вообще упадет в обморок. Я поужинала и урывками поспала — легла на кровать, свернулась калачиком, натянула одеяло. По-настоящему заснуть не получалось — было совсем рано, да и предстоящее задание нервировало.

Я лежала в постели, день еще хранил проблески света, за стенкой было слышно соседей, а я все думала о фотографии того мужчины. Он оказался совсем не таким, каким я ожидала, внешность не дотягивала до преступлений, о которых я читала в досье. Это не было лицо невинного или виновного — это было лицо, начисто лишенное глубины.

Через несколько часов я увижу его своими глазами, и он перестанет быть просто именем и фотографией, списком действий и обвинений, он сделается живым человеком из настоящего мира. Не знаю, готова я к этому или нет, это почти непостижимо — в какой-то точке он пересек границу, и его личность опустошилась. Возможно, неясность фотографии как раз отражала суть и на самом деле готовила меня к предстоящей встрече. Я проверила телефон, сообщений не было. Я подумала об Адриане, смежила веки и снова попыталась уснуть.

Около часа ночи я отправилась в следственный изолятор. На пустынной улице мое такси подкатило к краю тротуара. Когда я захлопнула за собой дверцу и назвала водителю адрес, он посмотрел на меня, я спросила, знает ли он, где это, и он кивнул в ответ.

Пока мы ехали по городу в направлении дюн, таксист то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида, наверное, гадал, чем я занимаюсь: похоже, я не вписывалась в его представления о внешности адвокатов, судей и разных должностных лиц в Суде. Или он вообще навоображал себе что-нибудь гнусное — кстати, с учетом позднего часа почему нет? Например, что я платный эскорт какого-нибудь заключенного. Я скосила глаза на свою одежду — более-менее консервативная, такую обычно называют повседневно-деловой — правда, я слышала, именно так одеваются женщины из эскорта, те, что не показываются на улице, поскольку принуждены к скрытности, ведь у них влиятельные и могущественные клиенты из числа тех, кто способен угодить в следственный изолятор. Я откинулась на спинку сиденья и одернула подол юбки, ну надо же, угораздило вырядиться в такой вызывающей манере, даже самой неловко.

Поэтому я выдохнула, когда мы приехали в следственный изолятор, расположенный на окраине, неподалеку от Суда. Ночью, в темноте, здание казалось неприступным: высокие стены, камеры наблюдения — настоящая тюрьма по всему, кроме названия. Я расплатилась с водителем, он спросил, не надо ли подождать, я вспыхнула и ответила, что не знаю, сколько тут пробуду, я лучше потом закажу такси отдельно. Он вручил мне визитку и сообщил, что всю ночь работает, — в этом ощущались разом и непристойность, и грусть, я опустила карточку в карман, ужасно хотелось помыть руки. Я нажала на звонок — автомобиль все медлил и не уезжал, — хорошо, что мне открыли сразу. Я прошла через мощные средневековые ворота с башнями, потом миновала охрану, у меня забрали сумку и проверили паспорт.

Мне выдали бейджик и велели ждать — охранник указал на ряд пластиковых стульев. Я прицепила бейджик к пиджаку и села. Помещение — не совсем ресепшн или вестибюль, скорее коридор с расставленными вдоль стен стульями — было опрятным и безликим, я могла бы точно так же сидеть в каком-нибудь муниципальном здании, скажем, в Департаменте транспортных средств у себя в Америке. Сходство только усиливалось, потому что миновало два часа, время уже приближалось к трем, а я сидела и ждала — как будто чего-то тягомотно-неприятно-бюрократического, раньше со мной такого не случалось, но веки у меня слипались, и почему-то казалось, что я не впервые вот так сижу и жду, и ожидание вытесняет собственный смысл, но кого я ждала — я начисто забыла, помнила лишь, что этот кто-то мог никогда не прийти и что я навсегда могла остаться в этом вестибюле.

В начале четвертого дверь позади меня резко распахнулась. Я встала, одетый в форму охранник дал мне знак следовать за ним. Во рту у меня внезапно пересохло, потом мы шли куда-то по залитым резким светом коридорам, охранник чиркал карточкой-проходкой и набивал коды, и наконец мы очутились в помещении, с виду похожем на тюремный блок. Все двери были заперты, кроме одной, за которой стояло несколько служащих Суда. Беседовали они, прямо скажем, не вполголоса, их слова отдавались эхом в коридоре, и я поймала себя на мысли: как же другие заключенные изолятора, они спят, а тут так громко? Мы дошли до открытой камеры, и служащие поприветствовали меня — вежливо, но отрывисто, с профессионально-деловитым видом. Я тоже поздоровалась, и на какое-то время мы все умолкли.

Наконец один из судейских прокашлялся. У нас возникли некоторые сложности с заключенным, он не хотел покидать самолет, отказывался встать с кресла. Но сейчас он уже прибыл, добавил судейский, скоро его приведут. Я кивнула, подумав, а как, интересно, обвиняемый отказывался: уперся, точно двухлетка, которого вытаскивают из коляски? Или как протестующий, которого пытаются сдвинуть с места? Или у него просто отказали ноги, ему было вообще не встать? То помещение, где находились мы все, было чем-то средним между камерой и комнатой в общежитии: одна кровать, один стол, в углу — туалет. На стене висел телевизор с плоским экраном. В глубине виднелось большое окно, забранное решеткой.

Мы услышали, что где-то вдалеке отпирают дверь тюремного блока, и как по команде развернулись. При всей нашей усталости и всей штатности ситуации по камере прошлась волна нетерпеливого ожидания. Дверь резко захлопнули, и до нас донеслось шарканье ног — кто-то тащился по коридору, казалось, что еле-еле. Наверняка, подумала я, другие заключенные проснулись и слушают, вспоминают собственное прибытие в изолятор, самое начало своего ожидания — исполненного неопределенности и оттого куда более тягостного. Звук шагов делался громче, громче и наконец прекратился, обвиняемый встал на пороге камеры.

Его сопровождали двое охранников, он был в традиционном одеянии и казался намного старше, чем на фотографии, а ее вряд ли сделали давно, и у меня неизвестно почему ком подкатил к горлу. Обвиняемый обвел взглядом нас всех по очереди и поджал губы, заметно было, что вся ситуация внушает ему омерзение. Мы смущенно мялись, пока один из судейских не выступил вперед — со сконфуженным, даже обеспокоенным лицом. Он помолчал и покосился на меня, я шагнула поближе к обвиняемому. Судейский еще помолчал и наконец заговорил, неуверенно и виновато. Сейчас я зачитаю вам ваши права.

Я подхватила и начала переводить, слегка наклонившись к обвиняемому, я негромко произносила фразы ему в ухо. Мужчина дернул головой, словно отгоняя комара или еще какую-то назойливую мошку, своим видом давая понять, что он не слушает от слова «совсем». Судейский умолк, через несколько мгновений умолкла и я, и судейский спросил обвиняемого, имеются ли у него вопросы. Я перевела, и обвиняемый шумно выдохнул, я осеклась, слова увяли на губах. Обвиняемый быстро заговорил по-арабски, он злобно глядел на судейского, обводил рукой камеру — по его тону я сообразила, что камера какая-то ненадлежащая, его не устраивает, — и, пока он говорил, во мне нарастала паника. Я краем глаза глянула на судейского, а тот выжидающе уставился на меня. Я помотала головой — я же не знаток арабского! — и снова повернулась к обвиняемому.

Наконец обвиняемый вперился в меня и осведомился — по-французски, он говорил с запинкой, но довольно свободно, — почему ему не предоставили переводчика с арабским. Я начала извиняться, он перебил, вскинув руку, он даже не смотрел в мою сторону, как будто само мое присутствие было для него оскорбительно, возможно, потому что я была там единственной женщиной или от звучания французской речи его так коробило, — он снова начал говорить по-арабски, еще громче, почти воинственно. Судейские явно были обескуражены и, похоже, решили, что это я во всем виновата, я проваливала задание, хотя уж кто-кто, а я точно была ни при чем. Человеку нужно зачитывать права на том языке, который он понимает, но на котором я не говорю, и все-таки — потому что я не знала, как поступить, а сама ситуация требовала поступить хоть как-то, — я начала снова произносить текст по памяти, на столь неприятном ему французском, не давая себя перебить, и наконец спросила, все ли ясно.

Еще переспросила: вам все понятно?

Да, наконец отозвался он по-французски.

Потом обвиняемый метнулся к кровати и сел. Он был совсем без сил, я видела. Он лег, закрыл глаза и в мгновение ока — настолько быстро, что даже не поверилось, — крепко уснул и захрапел. Мы постояли, посмотрели на него, потом один из судейских кивнул на дверь, и мы тихонько вышли гуськом, а охранник запер за нами камеру. Судейский повернулся ко мне и сказал: мы отправим запрос, пусть пришлют кого-нибудь с арабским. Я кивнула. Мне его стало почти что жалко, сказал судейский, качая головой. Вот уж нет, мысленно не согласилась я, меня не покидало ощущение, что нас всех каким-то образом использовали — правда, непонятно, с какой целью: обвиняемый своим спектаклем ничего не добился, и у него, естественно, есть право на выбор языка и на переводчика, этим языком владеющего.

Судейский сказал мне: вы можете идти, ведь времени-то — тут он глянул на часы — почти четыре утра. Я надела пальто и двинулась следом за охранником по лабиринту коридоров, назад к пропускному пункту. Охранник вызвал такси, и оно вскоре приехало. Я села в машину, и мы покатили по городу, все еще стояла кромешная темень, ни единого проблеска рассвета, ночь казалась нескончаемой. Мы доехали до моего дома, я заплатила таксисту, тот подождал, пока я войду в подъезд. В небе наконец показались едва различимые просветы, через пару часов встанет солнце. Я проверила сообщения: было одно от Адриана, он спрашивал, как я, и интересовался, принести ли что-нибудь Яне, кроме бутылки вина. Я не стала отвечать на эсэмэски, просто легла в постель и уснула.

Следующее сообщение от Адриана пришло тогда же утром, позднее. Он писал, что мог бы взять еду навынос в индонезийском ресторане у его дома, за углом, чтобы Яне не возиться с готовкой. Я прочитала эсэмэску и снова свернулась калачиком в постели. Два сообщения, такие будничные, и почему-то именно эта будничность придала мне уверенности, в которой я, как выяснилось, нуждалась. Ночные пертурбации сказались на мне больше, чем я сперва подумала.

И потом, когда я проснулась в полдень, мне по-прежнему было не по себе. Сегодня суббота, Суд вряд ли предаст дело огласке раньше понедельника, так что мне все выходные держать рот на замке по поводу ночных событий. Лежа в кровати, я думала про обвиняемого: очнулся ли он от своего забытья — если, конечно, это было забытье, а не притворство, — поразился ли, внезапно очутившись в странном и враждебном месте, ведь во сне он был где-то далеко-далеко? Завладело ли им чувство, что он не тот человек не в той комнате? Я осознала, что сама испытала нечто подобное, только в мини-версии — пока стояла в камере, не в силах понять его речь, не в силах справиться с порученным мне заданием, меня как будто перепутали, приняли за другого человека.

Я взяла телефон и ответила на эсэмэску Адриана. Да, написала я, готовая еда — это будет мило, Яна оценит, я ей тогда напишу. Адриан откликнулся моментально, написал: встретимся у Яны. А я ответила: если Янин дом не найдешь, звони. Но, как оказалось, заблудись Адриан по дороге на ужин, сверни он не туда, выбери неверный путь или попади в беду — он мог бы звонить мне и спрашивать «а я правильно еду?», или «а я что, не туда свернул?», я все равно бы не ответила. Я заснула сном нарколептика — сидя на диване, с ноутом на коленях, голова откинута назад, а телефон лежал себе в соседней комнате, я бы не услышала звонка. Это если бы Адриан звонил. Но, когда я проснулась — вечером, в самом начале девятого, — пропущенных звонков и непрочитанных сообщений я не обнаружила, а на улице стемнело. Я проспала весь день.

Торопливо одевшись, я написала и Адриану, и Яне, что опаздываю. Было темно, на улицах плескалось предвкушение субботнего вечера. Пришлось вызывать такси: я и так на полчаса опаздывала, а Адриан наверняка пришел вовремя. Водитель ввинтился в медленный поток машин — как-то очень плотно сегодня, или мне так казалось, оттого что я была на нервах, ведь Адриан с Яной там вдвоем, в ситуации менее комфортной и более интимной, чем мне хотелось бы, — я нетерпеливо подалась вперед, к окну: до Яниного дома вот так, ползком, минимум минут двадцать.

Пробки так и не рассосались, и я приехала к Яне к девяти, то есть Адриан просидел там целый час. Мы уж заждались, сказала Яна, открывая мне дверь. Но не укоризненно, а с улыбкой, Яна держалась на редкость непринужденно. Я даже оторопела от ее вида, она вся преобразилась, в первый момент я ее едва узнала. Яна все мешкала в дверях, словно не хотела меня впускать, у меня мелькнула мысль: может, она хочет мне что-то сказать? За ее спиной, в кухне маячил Адриан с бокалом в руке. Он воззрился на нас с любопытством, интересно, чего такого Яна ему наговорила.

Входи, наконец пригласила она и почти неохотно отступила в сторону. Снимая пальто и ставя сумку, я снова глянула на Адриана, уже вопросительно, но он то ли не заметил, то ли решил проигнорировать, вышел в прихожую с бокалом и поцеловал меня — все очень естественно. Яна, разумеется, на нас смотрела, и в последний момент я подставила щеку вместо губ, и поцелуй вышел смазанный. А я вспыхнула. Простите, что опоздала. Адриан пожал плечами, да ерунда, сказал он, и вроде бы он был вполне доволен жизнью, навис надо мной, точно пытаясь неуклюже защитить, и я снова подумала: вот печаль, угораздило же так опоздать.

Ну и как вы тут без меня? — поинтересовалась я. Они переглянулись и заулыбались, мое же внимание привлекал не Адриан, а Яна. Яна накрасила глаза и губы, а она редко так заморачивалась, или я просто не привыкла видеть ее с яркими губами и подведенными веками, с нарочито подчеркнутыми чертами. Я запоздало сообразила: макияж — скорее всего, ради Адриана, ради меня она не стала бы краситься. Каково это, подумала я, быть мужчиной, когда вокруг тебя столько внешне-нарочитого, больше показного, чем настоящего.

Вот Яна, вот Адриан. И между ними — я заметила — установилась какая-то близость. Оно и неудивительно, это было предсказуемо с самого начала, они оба привлекательные, если не сказать соблазнительные. В этом, вероятно, и кроется причина Яниной неизъяснимой метаморфозы — дело тут не в туши и не в помаде, они лишь видимое проявление некой непостижимой перемены. Мне вдруг пришло в голову: а из них бы вышла отличная пара, Габи, судя по всему, тот же тип женщины, что и Яна, уверенная и напористая, для Адриана — своего рода зеркало. Пары часто так и составляются, даже если сходство двоих проявляется не сразу. Я подозрительно наблюдала, как Яна с Адрианом смотрели друг на друга: очень долго, ладно вам, уже хватит. Яна глупо улыбалась — или мне казалось, что глупо.

Меня кольнула ревность. Мы тут хорошо, сообщил Адриан самым обычным голосом. Он повернулся ко мне: в глазах — нежность, улыбается, едва ли он что-то скрывает. Она меня истязала, но ничего, я выжил. Эти слова были адресованы мне, Адриан продолжал смотреть на меня — как обычно, дружелюбно, искренне, — но я восприняла его фразу как еще одно подтверждение: Яна и Адриан — сообщники. Яна не сводила взгляда с Адриана, она рассмеялась преувеличенно громко, вызывающе откинула волосы — тоже что-то новенькое! — словно переиначила себя специально по случаю.

Да вовсе нет! — игриво воскликнула Яна. Я его не истязала! Просто задала несколько вопросов, я о своей подруге беспокоюсь, она тут совсем одна — при этих словах я почувствовала себя чужой в городе, и в стране, и даже в комнате. Яна обняла меня за плечи — как бы по-дружески, но это тоже было необычно, не в ее манере, она сдержанная в плане прикосновений. Она сжала мое плечо, и я сразу вспомнила встречу с Кеесом на вечеринке, когда узнала, что Адриан женат. У меня, наверное, был смущенный вид, а возможно, Адриан и сам уловил связь между двумя объятиями — он слегка нахмурился, и через мгновение Яна опустила руку. Я кашлянула и спросила: а есть мы будем? Яна резко отвернулась и сказала: Адриан принес индонезийскую еду из какого-то неизвестного мне места.

Стол уже стоял накрытый, там лежали тканевые салфетки и коврики под приборы, горели свечи. Ну, приступим, сказала Яна. Вся еда в духовке, чтобы не остыла. Мы же не знали, когда тебя ждать. А ведь они даже не спросили меня, что стряслось, в чем причина моего столь позднего прибытия. Яна принялась выуживать из духовки контейнеры, завернутые в фольгу, я предложила: давай помогу, но она помотала головой и велела нам садиться.

Мы с Адрианом стояли возле обеденного стола, где мерцали свечи: кто-то из них двоих — Яна или Адриан — потрудился и зажег их. Как работа, как вообще? — выкрикнула Яна. Она усиленно шумела, доставая еду из духовки: хлопала дверцей туда-сюда, звенела тарелками. Да ничего, крикнула я в ответ, но Яна меня не слушала. В каком-то смысле оно было и к лучшему: о работе особо не расскажешь, не упомянув ареста, он разросся и заполонил мои мысли, попробуй я это скрыть — сразу стало бы заметно.

Из кухни снова донесся шум, я покосилась на Адриана и направилась к Яне со словами: давай все-таки помогу, мы вместе начали носить тарелки с едой и ставить их на стол. Еда была с виду — пальчики оближешь, и Яна не преминула похвалить Адриана за выбор: какой молодец, мне бы такой вкуснятины в жизни не назаказывать. Странный комплимент, немного бессмысленный, да к тому же неправда: Яна обожает и сама готовить, и ходить по ресторанам, да и вообще тоже мне подвиг: взять в ресторане еду навынос. Яна подняла бокал и произнесла: ну, за встречу! Она все еще улыбалась, голос напряженно дрожал. Адриан кивнул, поднимая бокал, спасибо Яне за приглашение, сказал он — из нас троих он один вел себя по-настоящему раскованно.

Мы с Яной на несколько секунд зависли, наблюдая, как Адриан раскладывает еду. Мы обе превратились в женщин, которые восхищаются мужчиной: ах, как ловко у него получается! Какая-то ненормальная и несусветно идиотская ситуация. Он просто-напросто накладывал на наши тарелки лапшу, рис и кусочки мяса, а я таращилась на него с полнейшим одобрением — лишь потому, что Яну его действия приводили в восторг и я это знала. Яна так бурно реагировала, потому что ей нравился Адриан — ну конечно, — в нынешней ситуации у нее боевой настрой, она сражается за первенство, в конце концов, именно она затеяла наш ужин, она пригласила Адриана.

А что до Адриана, то в мыслях и на душе у него могло быть по-всякому. Я понятия не имела, как ему Яна, да и вся ситуация в целом. Не исключено, что он сидел и жалел: зря я согласился на ужин, чтобы только мы втроем, ясно ведь, что это в некотором роде смотрины. Яна тем временем тщательно обходила тему его брака и развода, порасспрашивала его немного о работе, о районе, где он жил, — безобидные вопросы, на которые она и так знала ответы, к заведомо неудобной территории Яна подступаться не решалась.

Все эти ритуалы были проникнуты бессмысленностью и фальшью. Адриан, надо думать, прекрасно понимал, что Яна все знает не только о его работе и его районе, но и о Габи, и о его подвешенном состоянии. Фасад разговора, как бы ни был он искусно сработан, не скрывал: Яна знала, что Адриан знал, что она знала; все всё знали, но открещивались от этого знания, и оно эхом гонялось по комнате. И ведь мы не то чтобы вели себя необычно, люди постоянно прибегают к такой нечестности — осознанно или неосознанно. А может, эта нечестность очень даже просчитанная, вдруг подумалось мне, может, они что-то от меня скрывают, о чем-то они поспорили или, наоборот, о чем-то договорились сразу, как Адриан вошел в дом; например, Яна его впустила и говорит: слушай, давай начистоту, что там между вами, мне надо точно знать, какие у тебя намерения.

Яна на такое очень даже способна — она, как и Адриан, бывает прямая как палка. Яна повернулась к Адриану и лукаво заметила: я знаю, ты не одобряешь, если молодая женщина живет в этом районе, — я изумленно уставилась на нее, она выдала абсолютно правильную оценку его позиции, он именно так и думал про ее район, а я ей ничего не рассказывала, но она нутром почуяла консерватизм, в котором Адриан не факт, что признался бы. И в самом деле, продолжила Яна, в других частях города безопаснее, а здесь так себе, вот совсем недавно случился инцидент. Грабители напали на мужчину, избили прямо возле моего подъезда.

Адриан опустил вилку на тарелку: мол, я весь внимание.

Недавно — это когда я у тебя была? — спросила я, и она кивнула.

Мужчина попал в больницу. Яна помолчала. На его месте мог оказаться кто-то из нас, вот, скажем, ты, прибавила она, пристально глядя на Адриана. Он, кстати, и был примерно как ты, я про него почитала: состоятельный, профессионал, вероятно, его друзья пригласили на ужин, совсем как тебя.

Откуда ты знаешь? — спросила я. Они назвали имя. Была одна статья, информации немного, но имя-то есть, а нагуглить можно что угодно, сами понимаете. Он букинист, зовут Антон де Рейк, у него бизнес в Старом городе, очень успешный. Может, он и живет где-то в твоих краях, сказала она Адриану. Разговор шел о серьезных вещах, но ее флирт никуда не девался, просто принял форму грубоватой агрессии, — вообще, не очень-то тактично рассуждать вслух, что это Адриан сейчас мог бы лежать на больничной койке.

Да, продолжала Яна, наверняка он шел к друзьям на вечеринку, поужинать — шел, да вот не дошел, как считаете, долго друзья его ждали и не садились за стол? Час? Или полтора? Яна умолкла, как будто сообразила: ведь они с Адрианом совсем недавно сами ждали меня и не садились за стол. Вот так живешь себе обычной жизнью, черная полоса, белая полоса, и в один прекрасный день эта твоя жизнь разбивается вдребезги и ты больше никогда не чувствуешь себя в безопасности. Ты постоянно озираешься через плечо, и твой мир вдруг изменился, он стал ненадежен и полон враждебности.

Яна схватила вилку и принялась за еду: до этого она почти не притрагивалась к ужину и явно проголодалась. Адриан заметил, что именно так устроено насилие, поэтому оно очень эффективно подрывает общественные устои, поэтому терроризм работает. Яна сглотнула, отложила вилку и потянулась за вином. Ну да, отрывисто бросила она.

И все-таки тут что-то не так, сказал Адриан. Зачем избивать человека, когда речь о деньгах, если тебе угрожают насилием, если требуют кошелек и телефон — ну, отдаешь кошелек и телефон, это же ясно.

Да, но часто бывает, когда что-то идет не так, заметила Яна. Даже самый отпетый преступник может запаниковать и зайти дальше, чем планировал, человеческое тело — оно и живучее, и хрупкое, никогда не знаешь, чего от него ждать, даже того, кто привык к насилию, можно застать врасплох. Или, к примеру, преступник был новичком, не рассчитал. Или он это из чистой злобы, так тоже бывает, правда? Яна пожала плечами. Намерение по большому счету не так важно, напал ли преступник — или преступники, их, наверное, было несколько — по злобе или из-за паники, но результат-то все равно один, бедолага лежит сейчас в больнице, и не первый день, значит, видимо, ему крепко досталось.

А кого-нибудь задержали? — спросила я.

У них наверняка все под контролем, ответила Яна, думаю, и подозреваемый есть на примете, тут повсюду камеры наблюдения, мимо них и муха не пролетит. Всегда ненавидела эти камеры, они же типа из серии «Большой Брат смотрит на тебя». А теперь мне с ними хоть немного спокойнее, вот так люди и становятся консервативными. Голос у нее звучал уже не так нервно. Когда покупаешь недвижимость, начинаешь волей-неволей воспринимать все по-новому. Даже если у тебя крошечная квартирка, абстрагироваться уже трудно, есть разница между жить в теории и жить на практике.

Она так говорила, словно покупка недвижимости полностью ее трансформировала, словно она засела в квартире как в крепости с бойницами, а вся жизнь вовне отмерла. Но я-то знала, что это не так, что Янина жизненная ситуация по-прежнему зависела от обстоятельств, что вся стабильность вокруг нас — лишь иллюзия. У Адриана могло быть так же, вдруг осознала я, когда он вернулся домой, а дома никого. Я внимательно изучала его через стол и думала: наверное, так он себя и почувствовал, когда привел детей, усадил их и принялся подыскивать слова, чтобы сказать им: ваша мать нас бросила. Самая определенная определенность может дать слабину — без предупреждения. И это правило действительно для всех и вся, даже для Адриана.

Яна долго молчала. От усталости и тревоги на ее лице обозначились морщины, я так и представила: вот она лежит ночью без сна, то и дело поглядывает в окно, вылезает из кровати проверить, заперта ли дверь. В ее поведении больше не было ни следа кокетства, ничего показного, даже самой малости, она полностью замкнулась в себе.

Прошла, наверное, целая минута, наконец Яна подняла голову и улыбнулась. Что-то мы о грустном, это все я виновата. Она дотянулась до бутылки, налила себе еще, потом наполнила бокалы мне и Адриану. Я покачала головой и сказала: тут есть о чем тревожиться, или что-то в таком духе — в общем, произнесла какие-то слова без особого смысла. Все начиналось как светская болтовня на безобидные темы — но в итоге разговор каждого из нас запер в собственном царстве, мы пришли к молчаливому согласию: нам больше нечего сказать друг другу.

Давайте о чем-нибудь другом, да? Яна улыбнулась Адриану и мне, как бы подтверждая: все в порядке, все как раньше. Вскоре Адриан глянул в смартфон и сказал, что нам пора, он вызовет такси. Я автоматически спросила: а ты разве не на машине? Он помотал головой. Чуть погодя телефон зажужжал. Такси прибыло, и мы встали из-за стола. Яна проводила нас до двери, напомнила, что у нее через несколько недель открывается выставка и она надеется, мы оба придем. Я кивнула, она порывисто обняла меня и лишь потом добавила: буду рада увидеться снова.

Мы сели в такси, Адриан взял меня за руку и сказал: мне надо будет уехать на неделю, может, больше.

Это по работе? — спросила я. Мой голос прозвучал вяло, я устала за прошлую ночь, да и ужин вышел утомительным. Слова Адриана меня расстроили, но внутренне я находилась где-то не здесь, мои мысли были заняты этими историями про насилие — и в Суде, и на улице. Город, который я видела из окна такси, как будто переключил регистр, я думала об Антоне де Рейке, как он совсем недавно шел по этим самым тротуарам. Адриан помолчал, потом кашлянул и сказал: нет, я лечу в Лиссабон, повидаться с Габи и детьми. Он еще подержал мою руку и тихо прибавил: я собираюсь просить у нее развода.

Я повернулась к нему. В темноте его лицо казалось сперва нерешительным, потом горестно-мягким. Он застиг меня врасплох: слишком уж велик был контраст между моим ликованием — а при его словах я испытала именно ликование, оно молнией прошило все мое существо, — и его искренней несчастностью. Как он принял решение — неохотно, после многих месяцев тщетных надежд и колебаний, после внутреннего спора, который он скрывал от меня? Адриан вроде бы разглядел мою неуверенность и улыбнулся. Я не очень-то хочу туда лететь, пояснил он, но есть вещи, которые надо проговорить, это не получится в письме или по телефону, только с глазу на глаз.

Я кивнула и просто спросила, когда он улетает. Завтра, ответил он. Я решил, что полечу, несколько дней назад. Рейс ранний, нужно будет выезжать из дома в пять утра. Ты машину уже заказал? — спросила я. Он не ответил и снова взял меня за руку. Слушай, сказал он, а ты не поживешь у меня, пока меня нет? Тебе и добираться по утрам удобнее, а я буду думать, что ты там, и радоваться. Он умолк. Я не хочу тебя бросать. Мы не очень долго знакомы, но я хочу знать, что, когда я вернусь домой, ты там будешь.

Я буду, ответила я. Он взял меня за руки и поцеловал. Тогда я как-то не задумалась, для чего ему эта гарантия и почему недельная отлучка требует такой декларации о намерениях. Хорошо, прошептал он, его явно отпустило, что-то у него в сознании устаканилось. Мы доехали до дома молча, и, когда мы заходили в квартиру, он снова спросил: так ты поживешь тут? Я кивнула. И он опять выдохнул с облегчением. Сказал, что оставит мне ключи. Это всего на неделю, ну или чуть подольше, добавил он, и мне показалось, что он пытается обнадежить нас обоих.

Наутро он, как и говорил, уехал совсем рано. Я проснулась спустя несколько часов в огромной для меня кровати. Я впервые оказалась у Адриана в квартире одна. Я встала и направилась в прихожую. За дверями, выходившими туда, стояла тишина. Мелькнула мысль: а вдруг Адриан передумал, вдруг нет никаких ключей, взял да и не оставил — то ли нарочно, то ли забыл. Но нет, он не забыл: я вошла в кухню, и ключи сразу бросились мне в глаза, они лежали на кухонной стойке, а рядом — записка: «Я буду воображать, как ты там, пока меня нет».

Стоя посреди кухни, я дважды перечитала записку. Взяла ключи и вздрогнула от радости. Решила: дай-ка сварю себе кофе в вычурной кофемашине, пошарила в кухонном шкафу, нашла чашку, налила молока и добавила воды. Машина начала молоть, загудела, потом принялась выбрызгивать кофе и молоко. Я сидела за стойкой и пила кофе; как надежно эта квартира отделена от городской суеты, думала я, вот что значит чудеса двойного остекления и изоляции. Но в одиночестве тишина воспринималась иначе — как покинутость, она была почти что гнетущая. Я вдруг встрепенулась, отодвинула чашку. У меня же ключи, я могу уходить и приходить, когда вздумается, могу здесь жить как у себя дома.

Я оделась, прошла по улице — с общественным транспортом тут все в порядке, так что через несколько минут я катила в трамвае к Старому городу. Естественно, я постоянно езжу на трамвае, но эта поездка едва ощутимо отличалась, городские виды мелькали за окном, и присутствовала некая укорененность — то, что я искала раньше, но не находила, — я как будто бросила якорь. Я вышла неподалеку от Маурицхёйс и постояла минутку в сутолоке пешеходов и туристов. Потом наобум двинулась вдоль по улице, сто лет так не прогуливалась по городу, сообразила я, свободно и праздно.

Побродив немного, я заметила книжный магазин с витриной, где стояли тома в кожаных переплетах. Я вдруг вспомнила Янины слова: «Он букинист, зовут Антон де Рейк, у него бизнес в Старом городе, очень успешный». Поддавшись внезапному порыву, я развернулась и зашла внутрь, в Старом городе не так много букинистических магазинов, есть вероятность, что это тот самый. Я вошла, молодая женщина-продавец, завидев меня, улыбнулась — рассеянно, но приветливо, я кивнула ей и сделала вид, что изучаю полки. Я читала названия очень сосредоточенно, и, кроме меня, в магазине покупателей не было — боюсь, что бизнес не такой успешный, как думала Яна, — но продавец не подошла ко мне и не заговорила.

В конце концов я придвинулась к прилавку, продолжая разглядывать книги на полках, и женщина спросила, чем мне помочь. Я покачала головой, мол, просто смотрю, и поинтересовалась, не она ли владелица магазина. Женщина в ответ издала смешок — громкий, какой-то некрасивый. О, если бы, ответила она и улыбнулась. Я спросила, давно ли она тут работает. Три года, ответила продавец. Неплохая работа, добавила она, антикварная книга привлекает особый тип клиентов, при том что у нас не только старые тома, мы продаем разное. Она умолкла, а мне хотелось продолжить беседу, и я сказала, что ищу что-нибудь хорошее по истории города, мне нужно в подарок.

Женщина встала и принесла несколько изданий, открыла их, чтобы показать мне красивые карты и сложенные гравюры, пока я изучала книги, она сообщила их стоимость: от сотни евро и существенно выше. Я спросила, когда были изданы эти книги, она ответила, что преимущественно в девятнадцатом веке. Я потрогала сафьяновый переплет, до чего же красивые, и хотя они стоили больше, чем я рассчитывала потратить, я все равно выбрала одну и сказала, что беру: подарю Адриану, решила я.

Пока продавец пробивала покупку, я спросила ее: а кто владелец магазина? Вопрос показался ей странным, и я объяснила, что здесь ощутим отпечаток личности. Довольно бессодержательное высказывание, но и не совсем неправда: индивидуальность тут определенно присутствовала. Владельца зовут Антон де Рейк, ответила она. А он сейчас на месте? — вдруг выпалила я, и женщина сказала, что обычно да, он на месте, но сейчас, к сожалению, его куда-то вызвали, и когда он будет — неизвестно. Я видела, что ей неловко, но не удержалась и спросила: ничего серьезного, надеюсь? Помолчав, она качнула головой: да нет, совсем нет, вы приходите через недельку-другую, точно его застанете. Через недельку-другую, повторила она, а лучше через три. Она резким движением протянула мне упакованную книгу. Я взяла покупку и поблагодарила женщину за помощь.

Я вышла из магазина со свертком в руках. Непонятно, что на меня нашло, с чего вдруг я так прицепилась к этому де Рейку? «Через недельку-другую, — сказала продавец, — а лучше через три». При этих словах я испытала какое-то смутное облегчение. Вернувшись в квартиру Адриана, я развернула книгу, подержала ее в руках — так странно было ее видеть здесь, в этой комнате. Я поставила покупку на кофейный столик, потом взяла и переставила на книжную полку в гостиной. Не помогло, книга с ее затейливо украшенным переплетом и потертыми краями смотрелась как абсолютно чужой здесь предмет. Да и вообще, я едва ли сознавала, кому этот предмет предназначен. Я скучала по Адриану, в какой-то момент я почувствовала себя запертой в громадной квартире, словно меня оставили тут и забыли.

Спала я плохо, и, когда на следующее утро я проснулась, наступил понедельник и я проспала. О том, чтобы возвращаться в свою квартиру и переодеваться, уже и речи не было, я приняла душ и надела то же самое, в чем ходила два дня. Ни с того ни с сего я открыла один из шкафов в спальне, там обнаружились несметные ряды отутюженных рубашек и пиджаков, один человек не в состоянии носить столько одежды. Неисчислимость этих рубашек стала для меня откровением — их так много, и все так аккуратно развешены. Я знала, что в дом регулярно ходит уборщица, или даже нет, не просто уборщица, а домработница, она занимается покупками, заполняет кухонные шкафы, когда те пустеют, и это она, вне всяких сомнений, забирает рубашки из химчистки, вынимает их из пластиковых чехлов и развешивает в шкафу. Я однажды столкнулась с ней, уже на лестнице, она меня окинула испытующим и в то же время равнодушным взглядом, и по взгляду я сразу догадалась: ее наняли давно, еще до отъезда Габи.

Я вышла из квартиры, не прибрав за собой, — а по каким дням, интересно, приходит домработница? Адриан в своей записке не сообщил, — заперла дверь и аккуратно положила ключи в сумку. За углом я села в автобус и на нем довольно быстро добралась до побережья, а потом ехала вдоль подвижных дюн в направлении здания Суда. Еще минут десять — и вот автобус проезжает следственный изолятор, где я была три ночи назад. Все те месяцы, что я проработала в Суде, я, в принципе, знала, что следственный изолятор где-то существует, но я никогда не помещала его в географию города. Он оставался абстрактным: здание на снимках, развешанных по информационным доскам в вестибюле Суда, и эти снимки вообще не отражают реальную чудовищность места, которое я видела недавней ночью, — нечто темное и огороженное, дом-сгусток, такой разительный контраст с яркой прозрачностью самого Суда.

При свете дня следственный изолятор казался менее зловещим, чем ночью, в нем даже было что-то будничное — стоит себе какое-то строение у дороги. Автобус не сделал тут остановки, я только мимоходом увидела из окна стену и контур изолятора — обычное здание, каких много в окружающих нас пейзажах, мы редко замечаем такие дома и никогда не знаем их предназначения. Вокруг нас есть тюрьмы и похуже, скажем, в Нью-Йорке есть секретная тюрьма над многолюдным фудкортом: окна с затемнением, помещения со звукоизоляцией, так что вопли никогда не достигают слуха тех, кто обедает внизу. Там люди жуют сэндвичи, потягивают капучино и понятия не имеют, что творится у них прямо над головой, понятия не имеют, в каком мире они живут.

Никто из нас не способен по-настоящему видеть мир, в котором мы живем, — мир, вмещающий в себя противоречие между чем-то обыденным (приземистая стена следственного изолятора, автобус, который идет своим обычным маршрутом) и чем-то ненормальным (камера и человек в камере), мы видим этот мир лишь иногда, мельком, чтобы снова не увидеть его, может быть, никогда. На удивление легко позабыть то, чему мы стали свидетелями, ужасающий образ или голос, произносящий непроизносимое, чтобы жить в этом мире, мы должны забывать, и мы забываем, мы все время живем в состоянии «я знаю, но я не знаю».

Вот потому я посмотрела на следственный изолятор при свете, а потом, спустя несколько мгновений, вылезла из автобуса, вошла в здание Суда, поздоровалась с охраной — как всегда, будто ничего не изменилось. Легко было скользнуть в скопление фигур, движущихся через пропускные пункты, прикладывающих бейджики и проходящих через металлические рамки, легко пересечь внутренний двор и очутиться в самом здании.

Уже у входа я заметила Амину, она махала мне руками, я еще была далеко, а ей определенно не терпелось что-то сообщить, и, едва я очутилась в пределах слышимости, она с ходу выпалила: тебя переводят в Первую палату. Я удивленно моргнула. Ты меня заменишь, когда я уйду в декрет. Амина взяла меня за руку и легонько сжала. Я спросила: это же как бы хорошо, да? Да, закивала она, очень хороший знак, и я сжала ее руку в ответ. Идем, сказала она. И мы вместе вошли в Суд.

В лифте Амина прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Одышка у нее теперь случалась постоянно: малыш с силой давил на легкие. Скоро мама приезжает из Сенегала, сообщила Амина, я через несколько недель уйду в декрет. Мы вышли из лифта и зашагали к кабинке, по пути Амина спросила меня, знакома ли я с делом, и я кивнула: подробности были в Суде хорошо известны. Процесс длился несколько месяцев, очень громкий процесс, первый случай, когда перед Судом предстал бывший глава государства, и слушание наделало немало шума в прессе разных стран.

И вдобавок еще протестующие, которые вот уже несколько месяцев собирались возле здания Суда, чтобы поддержать обвиняемого, раздавали эти свои флаеры, стояли с транспарантами. Пока мы усаживались, Амина объяснила мне, что я буду неделю работать с ней в кабинке, чтобы вникнуть в курс дела. Она вручила мне папку. Там вникать-то не во что, заверила она, язык, прямо скажем, пока нехитрый. Она кивнула на папку, лежавшую передо мной на столе, и я раскрыла ее. Согласно обстоятельствам дела, события развивались стремительно, все происходило в относительно короткий период времени — четыре-пять месяцев, — сразу после выборов с оспоренными результатами. Национальная избирательная комиссия и внешние наблюдатели признали победу оппозиции. Обвиняемый передавать власть отказался, хотя по конституции президентское правление ограничивалось десятью годами, а он свои десять лет отпрезидентствовал. Тогда обвиняемый принялся творчески перерабатывать итоги выборов, обнулил результаты голосования в тех округах, где его оппонент добился успеха, приказал армии закрыть границы и запретил все зарубежные медиа.

Потом обвиняемый — я начала просматривать материалы более бегло, поглядывая на должностных лиц, которые входили в зал, заседание вот-вот начнется, — сколотил армию из наемников и приступил к этническим чисткам с карательными отрядами и массовыми захоронениями. ООН отправила контингент миротворцев, Африканский союз потребовал, чтобы обвиняемый сложил с себя властные полномочия, но тот упорствовал. Оппонент отвечал ему тем же, как следствие — гражданская война. В конце концов ООН усилила свое вмешательство, а потом Франция нанесла воздушные удары — после чего силам оппозиции удалось захватить обвиняемого и поместить под домашний арест. Это случилось месяцев через пять после выборов. Если бы не миротворцы, обвиняемого казнили бы, но ООН весьма настойчиво потребовала, чтобы он предстал перед международным судом, — вот он и предстал и который год ждет вынесения приговора.

Я закрыла досье и отложила в сторону. Под материалами обнаружилось большое фото бывшего президента. Он смотрел вдаль, одна рука поднята, рот открыт — как будто произносит речь. За ним виднелись смазанные фигуры людей — не четкие силуэты, а цветовые пятна, должно быть, это его выступление на митинге перед самыми выборами. На бывшем президенте были дорогой костюм и галстук, даже снимок передавал непреклонность во всем его теле — от переполнявшей его энергии, от напряжения. На заднем плане маячили транспаранты и флаги.

Амина показала мне на галерею для публики, которая тоже размещалась на антресолях, впритык к кабинкам переводчиков. Там, на галерее, было довольно много зрителей. Приверженцы бывшего президента, пояснила Амина. Во втором ряду я различила человека, который вручил мне флаер перед входом в Суд. Он беседовал с несколькими единомышленниками, лицо у него было такое же беззащитное, как и при нашей встрече, податливая мешанина эмоций, и я вспомнила, чтὀ сказал бывший президент своим сторонникам, поднимаясь на борт самолета, которому предстояло лететь в Гаагу. «Не плачьте, мужайтесь» — слоган впоследствии разукрасил газетные заголовки, и наверняка именно эти слова шепчут друг другу зрители на галерее.

Сегодня будет пресса, продолжала Амина, и намечается новый адвокат, причем какой-то именитый. Она кивком указала на группу, занявшую сектор на галерее для зрителей. Этот процесс тот еще спектакль, шепнула она, похлеще, чем обычно, если честно. Из нашей кабинки открывался удобный обзор — мы видели весь судебный зал: обвинение с одной стороны, защита — с другой, впереди — судьи, напротив них — свидетель. Внизу все казались чрезвычайно занятыми какими-то срочными делами: теснились вокруг мониторов, хлопали листами в больших скоросшивателях. Я покосилась на Амину, но та погрузилась в записи — она ведь сказала, что сегодняшний перевод в основном возьмет на себя, а я пока буду осваиваться.

Внизу началось какое-то брожение — прибыла сторона защиты, адвокаты рассаживались в левой части зала. Все трое были облачены в мантии, они загадочно кивали своим помощникам. Я наблюдала за адвокатской троицей, и что-то в них меня тревожило: вот они раскладывают бумаги, беседуют с помощниками, а те суетятся вокруг. Какое-то время я вот так их рассматривала и вдруг с ужасом осознала, что один из этих троих — Кеес, тот мужчина с вечеринки, приятель Габи.

Я быстро откинулась на спинку стула — не хватало еще, чтобы он меня заметил, хотя это вряд ли. Секунду я была в сомнениях: не обозналась ли? Я прекрасно помнила, как Адриан рассказывал, что он адвокат, «один из лучших в стране», и все-таки его появление тут — что-то из области фантастики. Я опять посмотрела вниз, на глянцевитую прическу, уложенную с таким же тщанием, как и для той вечеринки. С одной стороны, мужчина в мантии никак не соединялся с мужчиной, которого я встретила тем вечером, а с другой стороны, несомненно, это было одно лицо — и вовсе не лицо, а обстоятельства делали его присутствие здесь абсолютно непостижимым. Сам-то он не изменился: те же нелепые движения, рука, вскинутая к волосам, те же тщательно отработанные властные манеры.

И тем не менее в нашей обстановке все это таинственным образом обретало вес, помощники адвокатов и другие судейские знай себе кивали в ответ на показное всплескивание его рук без тени иронии или зубоскальства. Когда Адриан сказал мне, что Кеес — адвокат, я представила, как он защищает белых воротничков, попавшихся на налоговых махинациях и должностных злоупотреблениях, ведь он с виду такой мелкий человечек. Ну ладно, он мог бы защищать убийц или грабителей, например тех, что напали на Антона де Рейка, — то есть работать с более серьезными преступлениями, которые сами по себе выходят из ряда вон, даже если их совершают обычные люди.

Но чтобы Кеес выступал адвокатом на процессах такого уровня, защищал преступников, которые войдут в историю, чтобы он взял и объявился в этом судебном зале — это уж полный абсурд, Кеесу, по-моему, элементарно мозгов недоставало для таких материй, не говоря уж о собранности — здесь нужно грамотно аргументировать. Нет, я не к тому, что нельзя быть пустышкой и пройдохой и в то же время блистательным юристом или политиком — на свете много мужчин и женщин с солидной общественной репутацией и достойной порицания частной жизнью, — я о том, что мне непонятно, как люди в Суде могут воспринимать его всерьез, это просто невероятно: они ему доверяют, да еще в самых ответственных делах, а ведь он персонаж самой что ни на есть шаткой конструкции.

Однако, наблюдая за происходящим внизу, я сама могла убедиться: Кеес отнюдь не последний в своей команде, он выдает указания, и его слушают внимательно, даже с воодушевлением, все вокруг как будто жадно ловят его слова, его явно не просто уважают — им восхищаются, его боятся. Обвинение на другом конце зала меряет его тревожными взглядами, наверняка всем известно, какой он безжалостный и коварный, и, кстати, надо полагать, поэтому Адриан приветствовал его так сдержанно — из-за его профессиональной лживости.

А странно, подумала я, Адриан даже не упомянул, что квалификация Кееса теоретически предполагает его появление в Суде, хотя, в сущности, понятно: Адриан тогда почти ничего не знал о моей работе и плохо представлял себе ту мою жизнь, где он отсутствовал. А вот Кеесу моя профессиональная рутина была как раз знакома; случись мне тогда на вечеринке обмолвиться, что я работаю в Суде, возможно, у нас бы сложился совершенно иной диалог, Кеес показался бы мне человеком умным и сведущим, глубоко познавшим тот мир, куда я только начинала входить. Тогда, наверное, я была бы более открыта для его предложений, взяла бы у него номер телефона и уехала бы вместе с ним, а не с Адрианом.

Выходит, наши личности чрезвычайно изменчивы, а с ними и все течение нашей жизни — какая неудобная мысль. Я разглядывала Кееса через стекло кабинки, и альтернативная версия событий обозначалась все резче, заполняя пространство между ним и мной. Внезапно Кеес выпрямился и повернулся к боковой двери зала, по его лицу расползся широкий волчий оскал, который я по-мнила по вечеринке. Кеес приветственно распростер руки; изогнув шею, я увидела, что входит бывший президент. Он выглядел хорошо выспавшимся и ухоженным, на нем был темно-синий костюм, похожий на тот с фотографии, из его президентских времен. И где он ухитрился его раздобыть, адвокаты, что ли, расстарались, нашли готовый, или пришлось вызывать портного в следственный изолятор посреди ночи, как недавно вызывали меня. Президент вел себя спокойно, даже устало, он точно чувствовал, как вся энергия Суда потоком устремилась к нему, в черную дыру его персоны.

Кеес так и стоял перед ним, раскрыв объятия, и уже начал понемногу сникать, бывший президент держал его в зависшем состоянии. На лице Кееса мелькнула растерянность, и мне вдруг стало его жалко. Бывший президент кивнул — формально, отстраненно. В ответ Кеес выдал-таки свой фирменный натиск и заключил президента в восторженные объятия, как старого друга. Президент выдержал этот приступ нежности. Кеес, взбодрившись, провел его на место, держа руку на его плече. Он нарочно выпячивал физический контакт, и я подумала, что, помимо его обычного самолюбования, тут есть кое-что еще, расчет на то, чтобы все вокруг увидели: обвиняемый — обычный человек, как и все, он вполне способен жить в гражданском обществе, у него есть друзья и семья, и нам вовсе не нужно прятаться от него.

Он словно говорил: вот я не боюсь. Может, в этом и была вся суть. Кеес, конечно, чудной, но совершенно заурядный человек с предрассудками и домыслами заурядного человека. Однако если Кеес и впрямь ни капли не боялся бывшего президента — с его-то списком преступлений, в которых его сейчас обвиняли, — тогда Кеес в самом деле необычный, он то ли запредельно храбр, то ли подвержен когнитивному диссонансу. Бывший президент между тем кивал и кивал, а Кеес все говорил — прямо какое-то словесное недержание. Что, интересно, он излагает — какие-то технические детали? В действительности неважно, что он говорит, это все пантомима, театр, и Кеес посредством своего маленького шоу легализует обвиняемого в глазах Суда и видеокамер, в глазах всего мира.

Вот он, новый адвокат, тихим голосом произнесла Амина. Внизу бывший президент внезапно вскинул руки: мол, хватит уже, довольно. Кеес отступил. Ясно: его отослали. Кеес служил бывшему президенту, как и огромное количество людей, что служили ему прежде. А теперь этот круг сузился до нескольких человек, включая Кееса, сгрудившихся вокруг обвиняемого в судебном зале. Было бы мудро со стороны Кееса сохранять бдительность, из короткого диалога между двумя мужчинами явно следовало: бывшим президентом двигало неукротимое своенравие, оно питало его способность доминировать и смирять. Бывший президент поправил галстук с высокопарным и раздраженным видом. Кеес вернулся за свой стол, спустя мгновение главные двери распахнулись и вошли судьи.

«Встать, суд идет! Заседание Первой палаты прошу считать открытым». Кеес тоже поднялся вместе со всеми, вскинул подбородок, прищурился и как будто выпятил грудь под мантией. Рядом со мной Амина приступила к переводу — руки лежали на столе перед ней, ручка сновала между пальцами. Амина была очень спокойной, почти безмятежной. «Можно сесть». Амина аккуратно сняла ниточку с рукава блузки и перевела слова председателя суда: «Сейчас я предоставляю слово свидетелю».

Дородный мужчина средних лет вошел в зал и направился к трибуне для свидетелей. Он осторожно опустился на стул; лицо вороватое и стыдливое. «Прошу вас встать. Пожалуйста. Да, встаньте, пожалуйста, и сообщите вашу дату рождения и род занятий». Мужчина кое-как поднялся на ноги. Бывший президент опять поправил галстук — это у него, скорее всего, нервное, а вовсе не для устрашения, мне показалось, в его глазах мелькнуло мрачное предчувствие. Или предвкушение. «Благодарю вас. Садитесь, пожалуйста. Да, спасибо. Продолжайте». Амина умолкла. Свидетель наклонился к микрофону и посмотрел на судью.

«Добрый день, мадам». Амина говорила медленно, хорошо артикулируя каждую гласную. Я видела, что она внимательно слушает свидетеля, подстраивается под речевые конструкции. «Благодарю вас за то, что предоставили мне слово. Я отвечу на ваши вопросы со всем старанием, мне хотелось бы оказаться полезным». Амина ускорилась, сейчас она говорила быстро, время от времени переводя дыхание. «Перед тем как мы перейдем к вопросам от обвинения, могу я сказать несколько слов от себя?» Амина наморщила лоб. Председатель напротив нас устало кивнула. «Нет нужды играть весь этот спектакль. Прошло по-чти пять лет с тех пор, как мой коллега и друг был увезен из страны и доставлен сюда на основании абсолютно ложных обвинений. Эти игры в прятки бросают тень на репутацию Суда. У нас это дело называют не иначе как политическим киднеппингом». Он покачал головой. «У нас говорят: почему они не арестуют нынешнего, незаконного президента?»

Зрители на галерее разразились восторженными криками — даже через стекло кабинки их было слышно. Женщина вскинула вверх кулак и хлопнула в ладоши, и вся галерея мигом подхватила ее жест. Внимание прессы переключилось на сторонников бывшего президента — из такой сцены выйдет отличная сенсация. Охранники, стоявшие в проходах, казалось, не в силах были утихомирить шум и гам. А внизу бывший президент, с улыбкой воздев руку, приветствовал свою публику.

«Тише. Прошу вас, тише».

Председатель покачала головой.

«Прошу вас контролировать ваших сторонников».

Бывший президент не сводил пристального взгляда с галереи. С того момента, как он вошел в зал суда, его лицо впервые сделалось открытым, почти беззащитным — ни единого намека на торжество, на ухищрения, на какую-то стратегию. Он явно расчувствовался по поводу долгоиграющей популярности. «Я вынуждена настаивать: успокойте своих сторонников, иначе их удалят из зала суда». Медленно, неохотно бывший президент поднял обе руки в сторону галереи: мол, хватит-хватит, садитесь. Они моментально угомонились, послушно уселись на места и вперились в своего президента. Он кивнул, больше себе, чем им.

Председатель сурово сверкнула на него стеклами очков. «Позвольте напомнить вам, что существуют определенные правила поведения для посетителей Суда. Несоблюдение этих правил ведет к немедленному удалению нарушителей из зала с последующим запретом посещать заседания». Бывший президент таращился на председателя не мигая. Выдержав паузу, она продолжила, на сей раз обратившись к свидетелю: «Что касается вас, сэр. Прошу вас ограничиться ответами на вопросы обвинения. Мы выбиваемся из графика». Свидетель кивнул, обвинение начало задавать вопросы, и энергия словно утекла из зала суда.

В следующие полтора часа обвинение допрашивало свидетеля о разных вещах, одновременно и заковыристых, и формальных до крайности, в итоге и свидетель, и обвинение, похоже, пришли в состояние раздражения и измотанности. Несколько раз вмешивались судьи, в основном призывая свидетеля и обвинение не отвлекаться от сути в вопросах и ответах, председатель не просто так говорила об отставании от графика. Во второй части заседания начала переводить я. Нервничала сильнее обычного, не столько потому, что это очень важный процесс и ошибка в переводе может иметь далеко идущие последствия, сколько потому, что я боялась: а вдруг Кеес узнает мой голос? Впрочем, как он узнает, мы с ним видели друг друга всего ничего, успокаивала я себя, и едва словом перемолвились.

И тем не менее, когда я подалась вперед и заговорила в микрофон, голос у меня заметно задрожал, некоторые судьи даже удивленно вскинули головы. Рядом напряглась Амина. Но я довольно быстро совладала с собой — ко всеобщему облегчению, к Амининому — точно, она дотянулась до меня и дружески сжала мою руку. Кеес на звук моего голоса никак не отреагировал, даже на его дрожание. Тем не менее я выдохнула, когда заседание закончилось и председатель встала.

Почти сразу по залу растеклось движение. Внимание, до последнего момента сосредоточенное на свидетеле и стороне обвинения, распылилось на атомы, рассыпалось по всему помещению. На присутствие троих судей уже не особо обращали внимание: кто-то, нагнувшись, сгребал со стола бумаги, кто-то беседовал, склонившись друг к другу. Бывший президент по-прежнему стоял с краю, рядом с охранником, он как будто ждал, что кто-нибудь подойдет к нему, поговорит с ним. Я разыскала глазами Кееса, но тот, к моему удивлению, вместе с коллегами решительно шагал к выходу.

Я снова перевела взгляд на бывшего президента. Он с совершенно потерянным видом следил, как его адвокат исчезает в дверях. Потом он обратился к галерее для зрителей — она стремительно пустела. Лицо у бывшего президента окаменело. Охранник наклонился к обвиняемому, и тот кивнул. Его плечи поникли, он вдруг показался мне постаревшим, и я внезапно осознала, до чего тяжело ему все далось: это появление перед Судом, эти расправленные плечи, этот президентский вид, это торжественное предъявление харизмы, которая вроде бы все еще при нем, а ведь, вопреки распространенному мнению, с харизмой не рождаются, ее нужно постоянно подпитывать. Спектакль, разыгранный бывшим президентом, — а иначе как спектаклем это не назовешь — опустошил его, и теперь он плелся к выходу с низко опущенной головой.

Амина обернулась ко мне. Ты молодец, сказала она. И тепло мне улыбнулась. Я в буфет, хочу чаю выпить. Вставая на ноги, она схватилась за поясницу и скривилась. Я спросила, все ли хорошо, и предложила: давай вместе сходим, мне бы надо кофе. Не так уж сложно было, продолжала она, пока мы спускались вниз, даже со всем этим балаганом на галерее. Тут всегда что-то такое творится. В вестибюле толпились группы школьников и посетителей, пока мы проталкивались сквозь них, я сообщила Амине, что встречалась с новым адвокатом. Она повернулась ко мне, озадаченная. Где встречалась? Здесь? Мы заняли очередь в буфете, и я сказала: нет. На вечеринке, случайно. А, ну да, ответила она. Правда, по виду не скажешь, что вы из одной тусовки. Я спросила: и как, с этим будут проблемы? Амина помолчала и сказала: да нет, вряд ли. Но ты поосторожнее. Говорят, в своем деле он просто огонь. Тут подошла наша очередь, и она сказала: я вон то буду. А ты?

Спустя несколько дней меня пригласили на встречу со стороной защиты. Была пятница, один из тех дней, когда Суд не заседал. Я сидела в офисе с Аминой, и тут влетела помощница Беттины с чрезвычайно озабоченным лицом, я поинтересовалась, не стряслось ли чего. Да нет, ничего особенного, ответила она, не беспокойтесь. Просто защите нужен переводчик, и они запросили именно вас. Я опешила. Как это, спросила я, почему именно меня? Помощница покачала головой: ничего не знаю, Беттина велела передать запрос, и все. И когда? — спросила я. Прямо сейчас, сказала она, вам надо ехать немедленно.

Я собралась, надела пальто. Прошла неделя с тех пор, как улетел Адриан, целую неделю я жила в квартире одна. Каждый вечер я возвращалась в его дом, поднималась на третий этаж, просовывала в скважину ключ, отпирала дверь. И каждый раз, когда я входила и вешала пальто, я испытывала толчок радости, такой ощутимый, что мне делалось страшновато. К себе в квартиру я съездила только раз — привезла к Адриану сумку с одеждой. Я смутно догадывалась, что могу здесь быть счастлива, несмотря на разные нюансы вроде фотографии Габи, все так же стоявшей на полке.

А сам Адриан на следующий день после отъезда отправил мне эсэмэску с вопросом: ты там, в квартире? Все хорошо? Я ответила, что да, я тут и всем довольна. Он мне написал, что это его радует и что в Лиссабоне жарко. Я представила Адриана: вот он сидит в уличном кафе с детьми, с Габи, и телефон у него вибрирует — пришла моя эсэмэска, и он незаметно ее читает. Габи лениво поворачивается и интересуется: кто там? Почему-то от таких мыслей мне стало стыдно. Но я по-прежнему ждала его сообщений, эсэмэсок и писем, где он описывал какое-то событие или говорил что-нибудь насчет теплоты своих чувств. Адриановы короткие послания привязывали меня к его квартире, хотя, если честно, я никак не могла взять в толк: почему он не возьмет телефон и не наберет меня?

И по поводу возвращения — ни словечка. «Это всего на неделю, ну или чуть подольше». Неделя уже прошла. Я вышла из Суда, под дождем прошагала к ближайшей остановке и на автобусе доехала до следственного изолятора, там я сдала сумку охраннику, и меня повели в помещение для переговоров. Вслед за своей сопровождающей я поднялась на один лестничный марш, потом прошла по коридору, она остановилась у железной двери и кивнула охраннику, сидевшему там на посту. Он встал и постучал. Войдите, почти сразу откликнулись изнутри, охранник открыл дверь и жестом пригласил меня в переговорную.

Там я застала сцену, достойную ренессансного полотна. Несколько мужчин сидели за столом, заваленным бумагами, сбоку стоял бывший президент. Когда я возникла в дверном проеме, он прицельно уставился на меня. По-моему, все адвокаты были в сборе или, по крайней мере, почти все, включая Кееса, который скользнул по мне глазами, когда я вошла, но на его лице ничего не отразилось, ни тени узнавания. В углу торчала камера наблюдения, блестящее око фиксировало все. Дверь позади меня захлопнулась.

Последовала долгая пауза, и я успела засомневаться, не по ошибке ли меня пригласили: совершенно очевидно, что в этой комнате я никому особенно не нужна, обсуждение уже в разгаре, совещание идет полным ходом, — но тут бывший президент заговорил. Спасибо, что приехали, сказал он мне по-французски. Я заметила, что один из сидевших мужчин поднял взгляд на Кееса, который стоял на другом конце комнаты, напротив президента. Кто-то из адвокатов, кашлянув, предложил мне присаживаться. Он налил мне стакан воды, и, потянувшись за ним, я вдруг поняла, что краснею. Я отпила глоток. Поставила стакан и заметила, что Кеес смотрит на меня. Выражение его лица оставалось нейтральным, и я быстро отвернулась.

Бывший президент медленно приблизился и сел рядом со мной. Он был в рубашке-поло, темно-бордовый свитер накинул на плечи, повязав рукава вокруг шеи, точно он в загородном клубе. Заговорщически наклонившись ко мне, бывший президент кивнул на Кееса: его французский — сущий кошмар, куда хуже, чем ему кажется. Я не ответила. Он прочистил горло и сказал уже громко, обращаясь ко всем: продолжаем. Заговорил один из адвокатов. Дикция у его была превосходная, и говорил он не слишком быстро, в этом смысле переводить было несложно. «Важно иметь в виду, что наш процесс длится месяцы, годы. В таком деле, как наше, сам нарратив процесса особенный. И суть не в том, чтобы просто рассказать убедительную историю». Я сидела рядом с бывшим президентом, проговаривала фразы ему в ухо, иногда брала ручку и планшет с бумагой. Президент откинулся на спинку стула и не сводил глаз с того адвоката, чьи слова я переводила.

«Помните, что судьи прекрасно понимают, как с течением времени варьируется история, — слушают то одну сторону, то другую, показания меняются, и память ненадежна. В памяти не удержать все перипетии процесса. Преимущество, весьма вероятно, окажется у той стороны, которая сумеет ускориться на финишной прямой». Адвокат сделал паузу. «В результате приходится прибегать к мерам предосторожности, которые одновременно представляют для нас угрозу — и открывают возможность. В конце каждого дня мы имеем протокол. Протоколы подшиваются один к другому, все вместе они чрезвычайно важны для процесса».

Он обвел взглядом комнату. «Наше естественное стремление — создавать убедительный нарратив на протяжении дней, недель, месяцев, пока слушается дело, однако нам не следует забывать, что, если мы рассчитываем на победу, нам нужно неустанно следить за тем, что происходит здесь и сейчас. Нам нужны и стратегия, и тактика. Коль скоро для нас принципиально, — тут он посмотрел прямо на бывшего президента, — видеть всю картину, нам нельзя упускать из виду и то, что происходит за стенами зала суда, мы должны действовать, держа в уме каждодневные протоколы. Наша победа или наше поражение — в этих протоколах. А вовсе не в показательном выступлении, назовем это так, нашего недавнего свидетеля, с личной точки зрения весьма лестном, но совершенно бессмысленном с точки зрения наших целей».

Он кашлянул и взял папку, дожидаясь, пока я закончу перевод. Бывший президент возле меня сидел не шелохнувшись. Я была достаточно близко, чтобы видеть текстуру его кожи, какие-то мелкие черточки. Я вдыхала запах мыла, которым он пользовался сегодня утром. Он не двигался, пока я проговаривала слова ему в ухо, как можно быстрее, незаметнее, я знала: все ждут меня. Как непохоже на работу в кабинке, мелькнуло у меня в голове, там от нас требуется говорить отчетливо, хорошо артикулировать каждое слово — для зрителей, для протокола. А тут я бормотала и нашептывала, переводила словно бы исподтишка. Я быстро закончила и замолчала.

Не могу сказать, что было на уме у бывшего президента, принял ли он к сведению, понял ли вообще совет своего адвоката, в чем-то формальный и определенно парадоксальный, ведь Суд, на первый взгляд, да и на второй, — это такое место, где создается тот самый убедительный нарратив. Бывший президент никак не обозначил, что он что-то там понял или принял, и адвокат продолжил. Потом последовала еще одна чисто техническая дискуссия с весьма и весьма мутным содержанием, минута тянулась за минутой, и я потеряла нить и перестала понимать суть обсуждаемого.

И мне было нисколько не легче от того, что да, процесс перевода сам по себе подчас здорово сбивает с толку: ты изо всех сил стараешься блюсти верность словам, которые произносит сначала субъект, потом ты сама, и в итоге вязнешь в мелочах и не всегда улавливаешь смысл предложений: ты буквально не знаешь, что говоришь. Язык утрачивает содержание. Именно это происходило со мной сейчас, в переговорной. Я была полностью поглощена текущей задачей: перевести юридическую заумь, в которую упаковали смысл — надежно, чтобы ничего не ускользнуло, ничего не просочилось. И все равно — я тупо таращилась на испещренную стенографическими значками бумагу — что-то терялось. Я видела на листке выражения, которые произносила битые двадцать минут: «трансграничный рейс», «массовое захоронение», «группировки вооруженной молодежи».

Я потянулась за стаканом воды. Говорил кто-то из помощников адвокатов — я осушила стакан, налила еще воды, снова выпила ее всю, а он все громоздил непробиваемую стену из слов. Я поставила стакан, и всё — я потеряла нить и снова обратилась к планшету с бумагой, словно ища там спасения. Помощник резко умолк, бывший президент покосился на меня. Все в порядке? — отрывисто спросил помощник. Сейчас, секундочку, ответила я. Мне вернуться назад? — нетерпеливо осведомился помощник адвоката. Да-да, конечно. С какого места? Он переглянулся с Кеесом, тот наблюдал за мной, скрестив руки. До этого момента он молчал, а теперь вдруг подал голос. Давайте сделаем перерыв. Пять минут хватит? Все сразу начали вставать, как будто только и ждали предлога, чтобы передохнуть.

К моему удивлению, бывший президент поднялся и направился к выходу вместе со всеми: то есть, получается, его везде пускают. Я проводила его взглядом. Сама я осталась на месте, хотя мне как раз не помешало бы выдохнуть. Комната почти опустела, и я увидела, что Кеес тоже никуда не пошел, он был единственный, кто остался. Он приблизился и встал передо мной. Я знаю, что вы моментально среагировали на наш запрос, я вам признателен, сказал он. Я кивнула, оставаясь настороже: тон у него был какой-то неопределенный, нарочито двусмысленный, манера как бы знакомая, но ни в поведении, ни в словах — ни единого намека на узнавание. Я могла бы сама начать у него допытываться, что и как, могла бы вообще поставить вопрос ребром, но ситуация была, прямо скажем, не в мою пользу. Кеес тут главный, оброни он хоть словечко недовольства на мой счет, и прощай, мой контракт — если не расторгнут сейчас, то продлевать уж точно не станут.

А вы ему понравились, неожиданно заметил Кеес. Ваше присутствие его как будто успокаивает. Я едва не скривилась, но сдержалась: Кеес все видит, он рядом. Разные слова снова заполыхали в моей голове: «преступник», «вооруженный налет», «этнические чистки». Но вы здесь не только за этим, продолжал Кеес. Он скрестил руки и опустил взгляд. Ваша реакция помогает нам приблизительно понять, какой эмоциональный эффект производят следственные материалы и показания свидетелей. У нас в известной степени замылился глаз. Он махнул рукой, показывая на бумаги, разложенные по всему столу. Техническая сторона дела нам важна, но не стоит забывать и об эмоциях. Ваша реакция хорошо показывает, как переменчивы чувства, вызванные судебными разбирательствами наподобие этого.

Слово «чувства» он выговорил с легкой, но вполне заметной брезгливостью. А знаете, сказал он, и на его губах заиграла легкая улыбка, у вас такое знакомое лицо, мы с вами не встречались? Я молчала, а он подходил все ближе и ближе. Он присел на край стола, выставив скрещенные ноги в мою сторону, всего в нескольких дюймах от меня. Наверняка эти па он проделывал сотни раз — вроде бы и ничего такого, но в то же время как-то бесстыдно. Я внутренне все больше убеждалась: нет, он меня не помнит, он так подкатывает ко всем женщинам: «Мы с вами не встречались?» Из коридора донесся шум, я повернулась — голоса зазвучали совсем близко, но быстро стихли, просто кто-то прошел мимо.

Но и этого хватило, Кеес резко поднялся и отошел к противоположному концу стола. Он держался уже по-другому, начал хмуриться, листать бумаги. Я собиралась встать, но тут он посмотрел на меня и неожиданно через весь стол спросил: как Адриан, вы с ним видитесь? В самом вопросе и в том, как его задали, не было ничего особенного, хотя, пожалуй, с непринужденностью Кеес переборщил. Я заранее знала, что увижу в его глазах: порочный отблеск, — и, когда наши взгляды встретились, отблеск там был, впрочем, он там был всегда. В это мгновение все начали возвращаться в переговорную, и, не дождавшись моего ответа, Кеес снова уткнулся в бумаги. Он хмыкнул — слегка досадливо, поднял голову и резким тоном сказал: входите, пожалуйста. Мы и так задержались. Давайте не будем больше терять время.

Бывший президент устроился на стуле рядом со мной. Он кивнул мне, я кивнула в ответ. Он вздохнул, потер лицо. Потом повернулся ко мне и спросил на своем ровном сладкозвучном французском: вы как тут со всем этим, ничего? Он обвел рукой стол, вероятно, имея в виду комнату вообще, его заинтересовали мой планшет и слова, наспех начерканные на его страницах: разобрать их он вряд ли сумел бы — из-за почерка и стенографических значков, — но смысл этих слов он знал слишком хорошо. Он поморщился, похоже, смутился и изобразил умоляющий жест. Тут много всего, я знаю. С виду куда хуже, чем есть на самом деле, для всех тонкостей языка не хватит. Он свел брови, по-прежнему глядя на планшет. Всего-то одно слово — «преступник», — а сколько им описано действий, совершенных по таким разным причинам.

Бывший президент покачал головой и вздохнул. Да что я вам рассказываю, продолжал он. Язык — он по вашей части, вам на этот счет виднее. Все остальные в комнате тихо переговаривались или сидели, погрузившись в бумаги. Он молчал, ждал, что я скажу. Помешкав немного, я ответила: моя работа — сокращать дистанцию между языками. Совсем не та отповедь, что вертелась у меня на языке, пустопорожняя фраза, произнести ее — все равно что промолчать. Однако я сказала правду: затуманивать значение его поступков или тех слов, которые для него столь несущественны, я не стану, моя задача — сделать так, чтобы где-то в пространстве между языками слова не отыскали отходного пути.

Бывший президент сидел неподвижно, он ждал, что я скажу что-нибудь еще. Но я больше ничего не сказала, и тогда он обратился к Кеесу — неохотно, утомленно: ну что, продолжим? И я наконец поняла, как он устал от декламации собственных преступлений, от изыскивания адвокатской стратегии, хотя она-то, может статься, и приведет его к свободе. Он обводил взором расположившихся вокруг стола юристов, он в гробу видал всех этих людей, ведь они — физическое воплощение его виновности, в которой лично я ни на минуту не сомневалась. Эти мужчины давили на него конкретикой его деяний, и ему хотелось избавиться от них — и избавиться от собственной вины.

Вот почему мое присутствие его успокаивало. Вовсе не потому, что ему нужен был мой перевод, даже не потому, что я — такой приятный повод отвлечься, просто он хотел, чтобы в эти нескончаемые часы хоть кто-нибудь рядом с ним не настаивал на препарировании его прошлого — прошлого, от которого ему больше нет спасения. Я для него лишь средство, осенило меня, некто без воли, без суждений, я — территория, где нет совести, где есть шанс укрыться, единственная компания, которую он в состоянии еще выносить, — вот почему он меня затребовал, вот причина, почему я здесь. Мне захотелось встать, и выйти из комнаты, и объяснить, что произошла ошибка. Я так и увидела себя: встаю и выхожу. Но это — только в моей голове. А на самом деле ничего такого не случилось. На самом деле я осталась сидеть на своем стуле, переводить для бывшего президента в этой комнате с этими людьми до тех пор, пока мне не сказали, что я им больше не нужна.

На открытие Яниной выставки в Маурицхёйс толпа собралась еще больше, чем обычно, — всех, по-видимому, привлекла тема: вроде бы и серьезная, но не без прикола. Яна часто говорила, что на нее все время наседают: надо увеличивать число посетителей, надо подыскивать новые способы демонстрировать предметы, чтобы экспозиция отвечала запросам молодой, более массовой аудитории.

С такими мыслями Яна затеяла выставку под названием «Слоуфуд»[4] — и это была первая в музее выставка, посвященная натюрморту в живописи. Яна сама признавала, что да, концепция и в особенности название — типа рекламный трюк, и здесь не было ничего общего с двумя выставками, которые она курировала до того. Но сама идея, настаивала она, с большим потенциалом. В живописи Золотого века это отчетливо звучащая тема, определенный жанр, говорила Яна, пускай названия наподобие «Натюрморт с сырами, миндалем и кренделями»[5] у людей ассоциируются со скульптурами Джеффа Кунса[6]. А мне кажется, натюрморт сам по себе интересен. Есть о чем поразмышлять, много различных граней: тут и классовое общество, и потребление, и культура демонстрирования.

Я рассматривала людей, собравшихся в фойе музея, — разодетых в дизайнерские бренды и напоказ играющих со своими смартфонами. Эти люди потягивали вино и толпились вокруг бюста Иоганна Морица, который выстроил дворец Маурицхёйс на деньги, нажитые за счет трансатлантической работорговли и захвата новых земель в Бразилии[7], — Яна мне это рассказала в мой предыдущий визит. Она за то, чтобы убрать Морица: мало того что сам он — работорговец и колониалист, еще и скульптурный портрет его по художественному уровню — так себе искусство. С этим я согласилась, Мориц в исполнении Бартоломеуса Эггерса[8], по-моему, смотрелся ужасно пафосно со своим двойным подбородком, поджатыми губами и вычурным нарядом. Он пялился в пустоту, чопорно изогнув запястье. Гости, хотя и окружали бюст, не обращали на него внимания: история присутствовала, но ее не замечали. На моих глазах мужчина в костюме зевнул и легонько задел Морица, а потом неспешно выпрямился и встал как ни в чем не бывало.

Я поднялась наверх и там, в дальнем конце зала, увидела Яну, поглощенную разговором с двумя дамами — обе были блондинки с идеальными укладками, в костюмах и на высоких каблуках, как будто только что из офиса. Судя по тому, как шла беседа, это были спонсоры: Яна оживленно кивала, но ее улыбка оставалась пустой и натянутой. Я не стала встревать в разговор и направилась в следующий зал, там размещалась постоянная экспозиция. В зале никого не было, я бродила, и меня никто не беспокоил, я шла, и шум толпы делался все тише.

В Маурицхёйс залы совсем небольшие по площади, здесь как-то по-домашнему, не сравнить с выставочными пространствами некоторых музеев, такими неохватными, что кажется, будто посетителю внушают идею величия. Я решила, что мне ближе миниатюрность здешних залов, и дело не в размере картин — хотя действительно тут некоторые произведения величиной с альбомный лист, нужно подойти поближе, издали их как следует не прочувствовать, — а больше в содержании. В отличие от холстов на Яниной выставке, в этом зале размещались в основном харáктерные портреты: мужчины, и женщины, и дети.

Очевидно было, что их позы — искусственные, но это не нарушало камерности картин: на самом деле сам акт позирования, отношения, из этого акта вытекающие, — вот что создавало ощущение необъяснимо близкого знакомства. Иногда персонажи смотрели прямо в объектив камеры, нет, конечно, неправильный образ, анахронизм, откуда у них камеры, — они смотрели прямо на художника. В этом было что-то немыслимо личное, ведь сегодня долгий человеческий взгляд — явление за пределами нашего опыта.

Вот почему живопись открывает измерение, которое обычно отсутствует в фотографии; всматриваясь в картины, осязаешь весомость уходящего времени. Я подумала, что, наверное, поэтому у девочки — а я стояла у портрета юной девушки, изображенной в полутьме, — в глазах такая настороженность и такая беззащитность. И это не пойманный художником момент внутреннего конфликта, это две разные грани эмоции, два настроения, живописец сумел отобразить их и вложить в единый образ. Здесь, на холсте, множество таких вот уловленных сочетаний — с того мига, как девушка впервые села, чтобы позировать художнику, до того, как встала с затекшей шеей и спиной — в последний раз. Это наслоение — по сути дела, смешение времен, одновременность — вот что, пожалуй, больше всего отличает живопись от фотографии. И, кстати, возможно, из-за этого для меня современная живопись какая-то плоская, ей не хватает глубины старых полотен, сейчас столько художников пишет по фотоснимкам.

Я перешла к следующей картине: молодая женщина сидит за столом, ее лицо озаряет пламя свечи, широкий лоб и круглые щеки купаются в золотом свете, крахмальные складки блузы слепят белизной. Художник использовал контрасты чрезвычайно дерзко, по крайней мере на мой непросвещенный взгляд, — не взялась бы описывать это в точных терминах: свет, будто обретя трехмерность, длится за пределами рамы, и сама картина превращается в источник света. За спиной у молодой женщины, облокотившись на стол, стоит мужчина в небрежной, вульгарной позе, что-то в нем есть отталкивающее, и он явно вторгается в личное пространство женщины, ей, впрочем, вряд ли пришло бы в голову выражение «личное пространство» — вот еще один анахронизм.

Я подошла поближе. Молодая женщина, почти девочка, трудилась над вышивкой — так, мелкая домашняя работа, мужчину в меховой шапке и полукафтане она вряд ли интересовала. Взгляд у него был плотоядный, и внимание его определенно привлекало не рукоделие, а девушка. Она была в белом, он — в черном, символика более чем понятная, но причина их встречи — вот что оставалось для меня загадкой. Я прочла этикетку — у таких картин названия обычно описательные, напрочь лишенные поэтичности, в них нет и следа неясности, не то что в названиях современных произведений. Этикетка гласила: «Мужчина, предлагающий деньги молодой женщине».

Я снова посмотрела на картину и в этот раз увидела: мужчина держит в пригоршне монеты. Он исподтишка тянет к девушке ладонь, а другой рукой придерживает ее за плечо, как бы увлекая прочь от рукоделия навстречу тому, что он предлагает. Художник с невероятным мастерством обыгрывает неуловимые оттенки силы и сопротивления — целая драма кроется в руке на плече, в том, как девушка вся закостенела, как широко раскрыты ее глаза.

Нам демонстрируют момент контакта, но подлинное напряжение тут не в безупречном созвучии, а наоборот, в диссонансе, который идет из самого сердца картины. Я смотрела и смотрела на холст, и у меня никак не получалось примирить образцовую скромность молодой женщины — у нее все тело, кроме лица и рук, было закрыто — и похотливость мужчины, его предложение. Или он просто намеревался купить ткань с вышивкой? Но если так, откуда выражение страха на лице у девушки? Почему ее сосредоточенность столь хрупка и столь значительна, словно это единственный отпор, который ей позволено дать?

Я еще раз перечитала этикетку и удивилась: оказывается, картину написала женщина! Юдит Лейстер. Никогда о ней не слышала, но даже мне известно, что женщина, достигшая признания в Золотой век, — это очень необычно, и сейчас-то редкая художница выбивается в один ряд с художниками-мужчинами. Подпись сообщала, что Лейстер родилась в 1609 году. Картину она написала в 1631-м: значит, ей было всего двадцать два года. Настоящее чудо: чтобы человек, которому едва минуло двадцать, мог сотворить такое, — и дело даже не в уровне мастерства, хотя мастерство тоже здорово впечатляло, — а в двойственности самого изображения.

Я повернулась к полотну, и меня осенило: только женщина могла написать такую картину. И речь здесь не об искушении, а о домогательстве, о запугивании — такая сцена вполне могла бы повториться и сейчас где угодно, в любой части света. Картина строилась вокруг раскола, в ней сочетались две непримиримые личные позиции: мужчина полагал, что вся сцена про пылкость и соблазнение, а женщина впала в состояние страха и униженности. Раскол, подумала я, он-то и рождает тот самый диссонанс, который дает жизнь холсту, это и есть персонаж, позирующий Лейстер.

А, вот ты где. Вздрогнув, я обернулась. Я так погрузилась в изучение картины, что не услышала, как кто-то идет по залу. Передо мной стояла Яна. Мы не виделись с того самого ужина, когда я приводила к ней Адриана, то есть примерно месяц. Яна с головой ушла в подготовку к выставке, я ей отправила несколько сообщений, но она молчала, а потом сама позвонила и в обычной обаятельно-резковатой манере потребовала, чтобы я явилась на открытие и на фуршет, который состоится после. Я заверила ее, что приду, я соскучилась по Яне, и мне хотелось поговорить с ней об Адриане. Весь месяц все шло как-то наперекосяк, я подозревала, что отсутствие Адриана мало-помалу обретает новые форму и смысл.

Сначала неделя, потом — две, и никаких объяснений, ну разве что совсем кратенькое извинение. Мне и так было не по себе, а тут еще я снова пересеклась с Кеесом, и он тоже добавил мне беспокойства. Через несколько дней после первой сессии с бывшим президентом меня снова вызвали на встречу с защитой. На самом заседании все было гладко, но, когда я покинула переговорную, Кеес поспешил вслед за мной по коридору. Нагнав меня, он пошел медленнее, изобразил легкое удивление: мол, кого я вижу, как будто мы не просидели в одном помещении несколько часов. Я безотчетно ускорила шаг. Он не отставал, тогда я остановилась и с рассерженным видом развернулась к нему.

Я только хотел спросить, как у вас дела, сказал он. Он говорил обиженным тоном, как бы внушая мне, что я завелась на ровном месте. Всплеснул руками — совершенно неестественно, но и немного пугающе. Я представляю, как вам тяжело.

Все в порядке, резко отозвалась я.

Неужели? Впрочем, почему бы и нет? Он умолк, взгляд алчно скользил по моему лицу. У Адриана вряд ли получится. Габи вся поглощена своим новым другом.

Меня точно со всей силы ударили в грудь. Я не совсем понимаю, сказала я.

Не понимаете? Тут и понимать нечего. Он ее назад не получит.

Но он…

Что, все еще любит ее? Это прямо-таки поступок — вот так очертя голову ринуться в Португалию. Габи мне в тот же вечер звонила, говорила, что это неразумно и неудобно, что ее новый друг, чего доброго, начнет ревновать, он такой. При этих его словах — «новый друг», произнесенных так сладострастно и возбужденно, я даже слегка отпрянула. Кеес покачал головой и погрозил пальцем. Загвоздочка вышла у нашего приятеля Адриана, он-то думал, раз приехал, то и всё. И дети, разумеется… Тут он умолк, детей обсуждать ему явно было неинтересно.

Надо думать, дети были рады, что он приехал, заметила я. Во рту у меня пересохло, слова звучали холодно, с запинкой.

Ну да, дети — рады, еще бы. Произнеся эту пустую фразу, Кеес заговорил быстрее. Довольно об Адриане, произнес он, улыбаясь, и подался ко мне. А что, если я приглашу вас выпить чего-нибудь?

Его наглость меня и оглушила, и восхитила, ясно — техника у него отработана, каждый раз стратегия все та же: он пользуется растерянностью, это старо как мир, но и не то чтобы неэффективно, я ведь и правда растерялась, но не так, как он рассчитывал. Извинившись, я поспешила на улицу, по пути забрала сумку у охраны. Вытащила телефон и набрала эсэмэску Адриану: «Все хорошо?» Он сразу ответил: «Да, все хорошо». И больше ничего.

Я вообще не понимала, что делать и тем более чему верить. Адриан говорил, что с Габи все сложно, и теперь, когда дни стеклись в месяц, я сама начала сознавать: их ситуация скорее усугублялась, чем наоборот. Может быть так, что Адриан передумал? Или сказал мне не всю правду? Я надеялась, что нет, но положение мое, очевидно, было шатким. Если бы Яна спросила, как там дела у Адриана, я бы могла ответить все что угодно: что я без понятия, что я переехала в его квартиру, что у нас все вот-вот накроется медным тазом или близко к тому.

Но Яна ни о чем не спросила, по крайней мере тогда. Ее сопровождала элегантная женщина, которую я прежде не видела, стильно одетая, из тех, которых встречаешь на улице и про себя восхищенно ахаешь. Это Элина, сообщила Яна, я хотела вас познакомить. Женщина улыбнулась, подавая мне руку, и я, хоть и смутилась поначалу, вдруг поняла, что эта женщина мне симпатична. Ты тут не скучаешь? — спросила Яна. Я помотала головой. Нет, засмотрелась на картину, пояснила я, показывая на работу Лейстер, почему-то я раньше на нее не обращала внимания.

«Предложение», кивнула Яна. Так ее обычно называют. Она прекрасная. Лейстер — уникальный случай, одна из первых женщин в Гильдии[9] и достигла определенной известности еще при жизни. Но после смерти многие ее работы были ошибочно атрибутированы, лишь к концу девятнадцатого века это удалось исправить. А потом? — спросила я. Яна пожала плечами. Ну, вот полотна Лейстер висят здесь. Ее более-менее знают, не в той мере, правда, в какой она заслуживает. Я кивнула, заметив, что Элина тоже изучает холст. Ты уже всё? — спросила я у Яны, и она отрицательно покачала головой. Нет, мне надо вернуться. Но ты же останешься на ужин? Я кивнула, а Яна уже уходила, она хотела познакомить нас с Элиной, чтобы каждой из нас было с кем пообщаться.

У Яны талант к дружбе, заметила Элина. Она так считает. Мы обе рассмеялись. Ее слова прозвучали мягко и вполне искренне, нам сразу стало легко друг с другом. Мы обе замолчали, и я сообразила, что Яна нас, конечно, познакомила, но никакой почвы для общения нам не предоставила, рядом со мной стоит какая-то женщина, и я ничего про нее не знаю. Мы двинулись по залу, Элина указывала на разные картины. На них такая умиротворенная атмосфера, хотя эпоха была отнюдь не без потрясений. Голландская империя стремительно расширялась, живопись того времени зачастую следует толковать именно в таком контексте. Если иметь это в виду, подчеркнутая домашнесть этих спокойных интерьеров смотрится совсем иначе. Она воспринимается как уход внутрь, как стремление повернуться спиной к бушующей снаружи буре.

А вы хорошо знаете этот период, сказала я, и она улыбнулась. Я искусствовед, преподаю в университете. Даже удивительно, что мы с Яной раньше не сталкивались, Гаага — такой маленький город, а здешняя арт-тусовка и того меньше, но, видимо, так вышло, потому что Яна тут недавно. Я, разумеется, знала, что ее взяли на эту должность, прибавила Элина. Мы шли по залам и галереям, медленно возвращаясь к Яниной выставке, и я спросила Элину, как ей Янины труды. Яна отлично справилась, ответила Элина. И в смысле выставки, и вообще в смысле работы. От нее требуют очень многого. Ее задача — модернизация музея, но ведь приходится ублажать и нас, искусствоведов. Я спросила: так вы здесь познакомились, через музейные дела? Нет, сказала Элина, мы познакомились по-другому, довольно неожиданно. Больше она ничего не стала объяснять, и мне не хотелось допытываться, мало ли где люди могут встретиться, она сама сказала: Гаага — маленький город.

Мы дошли до выставочного зала — он пустел на глазах. К нам подошел смотритель и осведомился, идем ли мы на ужин, и если да, то, пожалуйста, вам сюда, по лестнице. Мы с Элиной переглянулись, Яны нигде не было видно, и, помедлив секунду, мы двинулись вниз, в фойе, где нас ждало зрелище, причудливое до чрезвычайности. Там тянулись длинные банкетные столы, покрытые белыми скатертями. И по всему фойе были расставлены столики — с едой, уложенной в безупречные копии картин с выставки.

Зевксис и Паррасий наизнанку, проговорила Элина, изумленно улыбаясь. Я попыталась вспомнить, с чем связаны имена, это что-то из школьной программы, что-то насчет состязания между лучшими живописцами в Древней Греции. Я помнила, что Зевксис написал кисть винограда, такую убедительную, что птицы слетались ее клевать. Но это только первая половина сюжета, вторая — что же там сотворил соперник Зевксиса, Паррасий, — начисто позабылась. Птицы кружат над толпой, их крылья стучат о расписанную доску, — эта сцена вобрала в себя всю историю, ничего не осталось. Ладно, как бы то ни было, по словам Элины, это все — вывернутый наизнанку Зевксис; вокруг каждой живой картины даже устроили раму — своего рода ограждение, и гостю предлагалось тянуться через нее и угощаться сыром, мясной ножкой или — между прочим — виноградной кистью.

Яна прямо-таки обязана быть довольна: такая впечатляющая получилась картинка, даже пафосная. Повсюду восторженные гости, шум-гам, восхищенные пересуды. И тут из-за спины возникла Яна, обвила мое плечо рукой и спросила: ну как вам? Элина сразу сказала, что это бесподобно, и Яна пояснила, что музей пригласил художницу, создающую арт-объекты из еды, она оформила фойе, она еще молодая, училась в Амстердаме, в Королевской академии изящных искусств, теперь нарасхват на всех крупных биеннале. Не договорив, Яна умчалась, заметно было, что успех вечера ее будоражит. Никакой официальной рассадки тут не было, вместо нее на столе посреди зала высилась башня тарелок. Гости с тарелками в руках теснились вокруг картин, тянулись через разные рамы, отпиливали ломтики от мясных рулетов и сырных голов — все это выглядело и чудно, и забавно.

Я подумала об Адриане: они с Габи жили именно в таком мире. Они бы непринужденно прохаживались по залу, и наверняка большинство гостей были бы их знакомыми, в каком-то смысле это даже больше их мир, чем Янин. Внутри меня порывисто затолкался страх. Ведь я-то не отсюда. Я вообразила Адриана вместе с Габи, как будто они на мгновение оказались тут, в фойе музея. Вокруг нас выстраивались очереди. Пойдемте тоже, негромко предложила Элина, словно заметив, что я где-то не здесь. Мне нравится вон та Клара Петерс.

Она показала на объект с сыром и со смехом сказала: нам, похоже, перепадет только сыр да хлеб, рыбу с кальмарами уже растащили. И правда, довольные гости расселись за банкетными столами с тарелками, полными еды. Между столами курсировали официанты с кувшинами вина — все было продумано до мелочей. Мы встали в очередь, через раму дотянулись до сыра и отрезали себе несколько кусочков. Элина взяла еще яблоко и несколько фруктов с другой картины. До чего искусно сработано, пробормотала она, надкусывая персик и обозревая всю сцену. Смотрите-ка, и свет они устроили, чтобы картины заиграли. Она махнула рукой вверх, на осветительную конструкцию. Даже остатки — и те хороши, где мы еще увидим картины вот такими.

Немного погодя к нам присоединилась Яна. Села на стул рядом со мной, скинула туфли на каблуках. Ну и вечерок, выдохнула она. Голос у нее прозвучал устало, а сама реплика — как-то двусмысленно: непонятно, для нее самой это успех или провал. Потрясающе, сказала Элина, есть повод гордиться собой. Яна с готовностью подалась к нам. Как впечатления? — спросила она. Элина взяла Янины руки в свои: это просто триумф. Она сказала это очень по-доброму, и, хотя я ни на секунду не усомнилась в искренности ее слов, было ясно: она произнесла их обдуманно, понимая, что они значат для Яны. Яна кивнула, кажется, с облегчением, и вскоре Элина встала и сказала, что ей пора. Приятно было познакомиться, добавила она, обращаясь ко мне: казалось бы, условность, но я опять почувствовала, что она вкладывает смысл в свои слова. А мы еще увидимся? — спросила она, и Яна заверила, что да, она все устроит.

Элина улыбнулась и пожелала нам хорошего вечера. Провожая ее взглядом, Яна зевнула, гости понемногу расходились, Яна взяла бокал вина, как будто ее рабочий день официально закончился. Правда, она милая? — спросила Яна. Очень, подтвердила я. А откуда ты ее знаешь?

Она стояла возле моего дома.

В смысле?

Тот человек, которого избили, помнишь — нападение в прошлом месяце, — это ее брат.

Я ошеломленно уставилась на Яну.

А она тебе не сказала? Яна отпила из бокала. Так мы и познакомились, примерно через неделю после нападения — я ее увидела напротив своего дома. Смотрю: стоит вся такая явно нездешняя, я решила: может, заблудилась или не знаю что, в общем, я неизвестно почему останавливаюсь и спрашиваю, все ли, мол, в порядке. А она на меня посмотрела и вдруг как зарыдает. Мы пошли в кафе за углом, она рассказала, что случилось, что в этом месте на ее брата напали, избили его, он неделю пролежал в больнице.

Яна слегка сжала мою руку, тепло и по-дружески. Знаешь, ты только не обижайся, что я так пропала. Совсем увязла в своей выставке.

С ним все хорошо? — спросила я. С братом?

С Элининым? Ну, я думаю, да, ответила Яна, пожимая плечами. Хотя вряд ли в деле большой прогресс. Он ничего не может вспомнить. Не знает даже, почему оказался в нашем районе, что собирался там делать. Тайна, покрытая мраком.

В сильно поредевшей толпе официант разносил кексы с тмином. Яна взяла две тарелки и одну вручила мне. И принялась за еду — надо думать, она здорово проголодалась. Как там Адриан? — спросила она, прожевав. На меня Яна не смотрела, но в ее совершенно будничном вопросе не было ни единой нотки фальши, у Яны не осталось сил играть спектакли. По-моему, он очень славный, сказала она — так просто сказала, что я подумала: а если я все нафантазировала, весь этот сговор и флирт? Он вроде бы добрый. А это редкость. Яна откусила еще кусок и повернулась ко мне. Да ведь? Я кивнула. И больше ничего не сказала. Но я верила, что слова Яны — правда. Тем же вечером я отправила Адриану сообщение: спросила, когда он вернется, и еще спросила, как у него дела с Габи и что там с его разводом.

Адриан не ответил на сообщение. День прошел, я в очередной раз взяла телефон в надежде получить ответ, но опустила его и огляделась. Я больше месяца в квартире Адриана и почти ничего в ней не изменила. Я пытаюсь жить тут понезаметнее, вдруг подумала я, словно хочу показать Адриану: видишь, как легко я вплетусь в ткань твоей жизни, я не причиню никаких хлопот. Осознать это было унизительно. Я — женщина, которая в ожидании любовника облачилась в непристойное белье и устроилась на постели в многообещающей соблазнительной позе.

И я разозлилась на Адриана — внезапно, сильно, — ведь это он поставил меня в дурацкое положение, он попросил пожить в его квартире, обещав, что вернется через неделю, а сам играет в молчанку. Нет, такое, конечно, со мной не впервые, когда мужчина неожиданно замолкает, — но от Адриана я этого не ожидала. Я положила телефон на стол и снова посмотрела вокруг: ничего не изменилось, кроме той книги, которую я купила в Старом городе у Антона де Рейка. Я причастна к стиранию самой себя.

Я взяла в руки книгу, историю Гааги, и подержала. Теперь я видела в этом томе лишь то, чем он был для меня, — свидетельство о том кратком миге, когда я возомнила, что найду себе место в городе Адриана. Я с силой швырнула книгу через всю комнату. Унижение жгло меня изнутри весь день, и на следующий день я чувствовала себя сдувшейся и изнуренной. Я сама все сделала для того, чтобы меня было легко бросить, меня припрятали про запас, я просила слишком мало, а теперь уже поздно. В таких эмоциях меня застал имейл от Яны, который я получила несколько дней спустя, — Элину она поставила в копию. Совершенно очевидно, что вам надо дружить, сообщала Яна, поэтому давайте уже дружите и чтобы на «ты».

Я пролистала переписку и увидела, что на самом деле Элина написала первая, она еще раз поздравила Яну с успехом выставки и заметила, что была очень рада познакомиться со мной. Мне это польстило, Элина мне тогда так понравилась, и я сразу написала ответ. Очень хотелось, чтобы меня отвлекли от моих раздумий, от всей этой абсолютно невыносимой ситуации. Мы договорились встретиться в кафе неподалеку от дома Адриана. Я входила в кафе, и тут меня посетила мысль: вдруг Элина спросит, не живу ли я в этом районе, что я тогда отвечу? Но, к счастью, моя неуверенность улетучилась, как только я увидела Элину. Она сидела за столиком у окна, при дневном свете она казалась более хрупкой, чем в Маурицхёйс, даже еще бледнее. Вокруг ее глаз залегли морщины, прежде я их не замечала, — наверное, она старше, чем я сначала предположила.

Я же знаю про ее брата, Антона де Рейка, думала я, садясь напротив Элины, и от этой мысли по коже забегали мурашки. Человек, которого я ни разу не видела, но о котором я уже сколько-то времени знала, чей призрак она словно бы вызвала к жизни. Элина пила травяной чай, она объяснила, что у нее сейчас проблемы со сном. Я кивнула. Наверняка из-за брата, а если спросить ее, то вдруг она мне все расскажет: об избиении, о самочувствии Антона?

Чуть помолчав, я спросила: это из-за чего-то конкретного? Спросила и заозиралась в поисках официанта, чтобы вопрос не показался слишком уж значительным. Она покачала головой. Я немного страдаю бессонницей, уже много лет, даже в детстве так было. Я подняла на нее глаза, она улыбалась. У себя в постели я вообще не могла спать, продолжала Элина, залезала в кровать к родителям, спала на полу в гостиной, однажды родители нашли меня спящей на кухонной стойке. Она рассмеялась и отпила глоток чая. Слава богу, такого больше нет. Но я соблюдаю прежний режим, принимаю меры предосторожности. Никакого кофеина после полудня, никаких экранов в спальне.

Элина умолкла. Ой, тебе надо сделать заказ, извини. Она подняла руку, и к столику подошел официант. Я заказала кофе, хотя у меня самой не все было гладко со сном, особенно в свете Адрианова молчания. Официант ушел, и Элина сказала: Яна говорила, ты тут меньше года, город у тебя на испытательном сроке, да? Мы обе рассмеялись: прозвучало имя Яны, и сразу сделалось еще проще. Ну и как у нас дела, спросила она, остаешься? Возможно, ответила я, если мой контракт продлят. Об Адриане я не стала говорить.

А где твой дом?

Семья сейчас в Сингапуре. Раньше я жила в Нью-Йорке.

Она кивнула. И как тебе работа, нравится?

Есть кое-какие сложности, ответила я, подумав о бывшем президенте. Другие синхронисты взяли моду называть меня его любимицей; я и есть его любимица, без всяких шуток. То есть, если обвиняемый тебя выделяет — это для них показатель признания, в каком-то смысле это почетно. Подобное внимание им видится желательным — вот что заставило меня подвергнуть ревизии отношение к коллегам, изменить регистр нашего общения в офисе, нашей обеденной болтовни.

Сами по себе заседания защиты оставались невыразимо тоскливыми, некий драматизм в переговорной сохранялся, но у меня снова и снова возникало ощущение, что бывшему президенту скучно, что он не слышит произносимых мной слов, что он вообще не особо слушает. И чем дальше, тем чаще мне думалось: истинная цель процесса не в том, чтобы довести до всеобщего сведения самую суть президентских деяний, а в том, чтобы притупить их посильнее, перевести в разряд нереального. Вопросы виновности или невиновности бывшего президента, по всей вероятности, не слишком занимали заседающих, вместо этого они рассуждали об уровнях, структурах и контекстах.

И в такие моменты на фоне неколебимого равнодушия бывшего президента в маленькой безвоздушной комнате среди папок и стопок бумаг внутри себя я неприкрыто зевала во весь рот. Моя задача по природе своей обезличена — я всего лишь инструмент, за те часы, что я провела там, со мной едва ли кто-то удосужился заговорить напрямую, кроме разве что бывшего президента, — но вместе с тем задача эта предполагает интимность контакта, в общем, сущий парадокс, не поддающийся разрешению. Хотя все заседания были неотличимы друг от друга, каждый раз я входила в комнату с трепетом, не зная, что меня ждет по ту сторону запертой двери. Что до Кееса, он больше никак не намекал на прежнее знакомство или на разговор в коридоре, он, по-моему, даже не смотрел на меня — вел себя так, словно меня там не было.

Элина ждала моего ответа.

Иногда это настоящее испытание — я имею в виду эмоционально.

Да уж, отозвалась она. У тебя там такие ужасы, которые и вообразить-то трудно.

В какой-то момент перестаешь понимать слова, которые произносишь. Я теряю нить — все внимание на текущий момент, за контекстом мне не уследить. Заседание заканчивается, а я не в состоянии сказать, что там было и что на самом деле говорили.

Официант поставил передо мной чашку кофе.

А ты видела фильм о переводчице? — спросила Элина, едва официант отошел. Которая на самом деле революционерка. Или нет, не революционерка, а подруга революционера, кажется так. Там сложно не запутаться. Сам фильм меня не особенно впечатлил. Но я поймала себя на мысли: вот это ясность! В конце героиня размахивает винтовкой, вся двойственность уходит, женщина знает, что будет делать. Элина умолкла и улыбнулась. У тебя как, винтовка есть?

Я помотала головой. Винтовки нет. И ясности тоже, если на то пошло.

Она рассмеялась. Оно, может, и к лучшему. Моему старшему сыну кино понравилось, но, по-моему, он запал на актрису, она очень красивая. Я спросила, сколько лет ее детям, десять и двенадцать, ответила она. Их детство — оно быстро прошло, а в каком-то смысле и не быстро. Пока они маленькие, устаешь ужасно, на себя времени совсем нет, но зато в твоих силах дать им счастье. С моими мальчиками уже не так. Они выросли, многое понимают, видят мир как он есть. Они мудрее, но также и беззащитнее.

Она говорила, а я думала, что вот на брата Элины напали, и в жизнь ее детей вошло насилие — не то, которое на экране планшета или телефона, не отвлеченное, а то, которое они способны понять. Им десять и двенадцать, в этом возрасте многие дети сталкиваются со смертью в той или иной форме: умирает бабушка, или дедушка, или какой-нибудь друг семьи. Но смерть — нечто отвлеченное, даже взрослые мужчины и женщины не всегда в состоянии понять ее. А насилие — другое дело, его проще осознать, оно подвластно воображению.

Мы живем в странные времена, отрывисто произнесла Элина, поводов тревожиться предостаточно. Взять хоть потенциальный крах Европейского союза. Я кивнула, дата референдума по Брекситу неумолимо приближалась, и опросы, вопреки всякой логике, показывали, что Британия проголосует за выход из ЕС. Такая перспектива сама по себе внушала опасения, ничего хорошего эта перспектива не говорила ни о мире, где мы живем, ни о долговечности институтов вроде Суда, да и предстоявшие американские выборы в этом смысле сулили мало приятного. Я знала, что моих европейских друзей и коллег выход Британии из ЕС порядком собьет с толку. Яна особенно переживала: если Соединенное Королевство проголосует за выход, говорила она, то как возвращаться в Англию, это будет совсем не та страна, которую она знает.

Я все волнуюсь насчет голландских выборов в следующем году, у этой страны как бы репутация толерантной, но на самом деле чуть копни и… Элина умолкла. С учетом общих тенденций я иллюзий не питаю.

Наверное, непросто объяснять детям такие вещи, сказала я.

Это да. От их отца тут мало толку, да вообще никакого. Он с мальчиками ведет себя очень жестко, как будто до него не доходит, что они еще дети, что им многое непонятно. В голосе Элины звучала горечь, она подняла лицо и добавила: я, естественно, в разводе. Их отец живет в Амстердаме.

А дети — они с тобой?

Ездят к нему в гости по выходным. Он много путешествует по работе, так что это случается не так регулярно, как надо бы. Но, к счастью, мой брат с женой тоже живут в Гааге. Тут Элина замолчала — пришла эсэмэска, Элина взяла телефон проверить, что там. Ее внимание переключилось, и в его отсутствие возник вакуум. Она оторвалась от телефона и сказала: мне надо ехать, сын написал. Его должны были забрать и не смогли, придется ехать за ним самой.

Я кивнула — разочарованно, хотя сама толком не могла понять, что меня разочаровало: то, что мы только начали разговаривать, а она уже уходит, или то, что она так и не рассказала мне про своего брата, Антона, или то, что она уйдет, а я опять останусь один на один со своими раздумьями? Да, конечно, пробормотала я. Она вынула бумажник и положила банкноту на столик. Я полезла было в сумку, но Элина подняла руку. Давай я тебя угощу, сказала она, это всего-навсего кофе. Она встала и подождала, пока я тоже встану. Мы развелись давно, продолжала она, пока мы вместе шли к выходу. На самом деле — когда я была беременна младшим. Она говорила ровно, спокойно, было очевидно, что речь идет об уже пережитой драме. Да, конечно, мальчикам важно общаться с отцом, но во многих смыслах дядя — главный мужчина в их жизни, а его жена — больше, чем просто тетя.

Я замялась и наконец выдавила: хорошо, что у тебя такие близкие отношения с братом. Элина не сразу ответила, сначала распахнула дверь, потом повернулась ко мне. Мы близнецы, пояснила она. Больше Элина ничего не сказала, мы прошли несколько шагов молча. Я, наверное, показалась ей какой-то обездоленной — она вдруг проговорила, словно бы импульсивно: слушай, а приходи поужинать как-нибудь вечером, а? Я приглашу брата, познакомишься с нашей чумовой семейкой. У тебя есть братья и сестры?

Нет, ответила я.

Она кивнула, как будто что-то поняла про меня. Мне всегда было любопытно, каково оно: быть без братьев и сестер? Или вернее, я много об этом думала в последнее время. С этими словами она внезапно развернулась, чтобы идти. Я тебе по почте напишу! — крикнула она через плечо, выберем день. Ответить я не успела, она уже спешила прочь. Я смотрела ей вслед, и тут завибрировал телефон. Рывком, с колотящимся сердцем я выдернула его из сумки. Экран был черным, никаких сообщений. Я подняла глаза. Элина скрылась из виду, я была одна. Я стояла посреди тротуара под резким неприятным ветром. Сосчитала дни, потом сосчитала еще раз. Больше недели миновало с тех пор, как я спросила у Адриана, когда он приедет и как у них дела с Габи, — еще одна неделя молчания.

В те выходные я съехала от Адриана. Больше не видела причин там жить, мне оставалось лишь покинуть его дом. Я шла по квартире и собирала свое — вещь, вещь, еще вещь, я как бы изымала себя. Не так уж и мало здесь меня, между прочим, больше, чем я думала, и, пока я складывала одежду и разыскивала бумаги, внутри то и дело вскипали сомнения. Когда я наконец загрузила сумки и встала на пороге со своим багажом, сомнения по-прежнему обуревали меня — а вместе с ними и сожаление. Я оглядела квартиру, где прожила последний месяц, и на меня всей тяжестью навалилась мысль: а ведь я сюда никогда не вернусь. Как так вообще получилось? Я сознавала даже тогда, что, вероятно, действую, повинуясь побуждению, которое способно угаснуть или как-то трансформироваться. Но в каком-то смысле было слишком поздно. Я шагнула за порог и спохватилась: я же не знаю, где оставить ключи! Почтовый ящик — не особенно надежно, тем более неизвестно, сколько времени пройдет до возвращения Адриана. И потому я, заперев за собой дверь, положила ключи на дно сумки. Позволю себе хоть это.

К моей прежней квартире пришлось заново привыкать. Здесь я в какой-то мере была меньше дома, чем у Адриана. Казалось, моя квартира принадлежит какому-то незнакомому человеку или человеку, которого я больше не узнаю. Временный характер моего жилища теперь бросался в глаза сильнее, комнаты словно истаяли за дни моего отсутствия, стены как будто сделались бумажными. И я, помимо воли, все еще ждала — что вернется Адриан, что он хотя бы напишет, ответит мне на то сообщение, в котором я спросила, не можем ли мы поговорить.

Я не сказала, что переехала к себе. Видимо, где-то в глубине души надеялась: вот мы поговорим, он объяснит, почему так долго молчал, и я вернусь в его квартиру, распакую вещи как ни в чем не бывало и буду ждать его возвращения. Но он не отвечал, и молчание из Лиссабона день-деньской занимало мои мысли, застилало разум как туман. Монотонное ожидание было ненадолго прервано имейлом от Элины. Она приглашала меня поужинать на следующей неделе. Компания намечается тесная — она сама и ее брат, мальчики — с отцом, и супруга брата не в городе, она пригласила Яну, но та, увы, не смогла. Надеюсь, ты составишь нам компанию, писала Элина. Ответила, что да, приду и с удовольствием.

Ее дом, когда я туда приехала, весь светился изнутри. Шторы были отдернуты, окна обнажены навстречу тьме, обитатели дома как будто давали всем понять: нам скрывать нечего. Я стояла снаружи и размышляла: каково это — жить вот так, у всех на виду, какую надо иметь смелость. С улицы можно заглянуть прямехонько на первый этаж, комната как сцена, пускай пока пустая, и там полно всякого личного, что просматривается снаружи: большой кухонный стол, раскиданные детские игрушки, собачья миска, кровать.

Как выяснилось, все это принадлежало не Элине, а арендаторам, которые снимали квартиру на нижнем этаже. Сама она с сыновьями жила наверху, и мальчики, разумеется, были уже слишком взрослые для игрушек, которые я видела в окно, задумайся я хоть на секунду, сама бы поняла свою ошибку. Поняла бы, что женщина, которую я встречала в музее и в кафе, чьего брата избили так, что он попал в больницу, — такая женщина не смогла бы жить в невинной открытости, она бы заперла двери, опустила бы шторы, включила бы камеры наблюдения, над ней постоянно довлели бы страх и беспокойство.

Но я не задумалась, мне не пришло в голову задумываться, видимо, потому что я все еще внутренне отказывалась примирить женщину, с которой я познакомилась, и ситуацию, в которой эта женщина оказалась. Надавливая на кнопку звонка, я держала в голове ту семью, что занимала нижний этаж, их счастливый бардак, лучше бы у Элины была какая-то такая жизнь, да и у меня самой тоже. И я немного опешила, когда дверь мне открыл мужчина, а за его спиной я разглядела монохромный интерьер — холодный, безупречный, без единого неуместного украшения.

Но больше всего шокировал сам мужчина — брат Элины, Антон де Рейк. Я шла в гости, отдавая себе отчет в том, что встречу его, но, как выяснилось, я не была к этому готова, и его внешность меня ошарашила. Почему-то я не представляла, насколько серьезные у него травмы, почему-то меня впечатлил большой и живописный шрам поперек его лба, все еще припухший и сморщенный по краям. И то, как тяжело он дышал, прислонившись к двери, точно не мог совладать с легкими, которые совсем недавно были проткнуты, с ушибленными и сломанными ребрами. Мужчина едва заметно кривился, словно страдал нервным тиком, какие-то части его лица собирались в складки, какие-то — расползались непонятно куда. Он же лежал в больнице, больше недели — Яна так говорила.

Он стоял, привалившись к двери, и я спохватилась, что таращусь на него. Он кивнул, будто я невольно подтвердила что-то — то ли о нем, то ли о себе. После нападения он успел привыкнуть, что на него таращатся, — это объяснимо. Его лицо было версией Элининого, примерно как негатив — версия самой фотографии. Я подумала, что нападение тут ни при чем: у Антона — ни капли сестринской красоты, в каком-то смысле его черты — просто огрубелые черты Элины. Но почему-то именно его внешность казалась первичной, точно это с него делали отливку. Красоты ему недоставало, зато у него присутствовала мрачная харизма, его лицо запоминалось чем-то, чего не было у Элины. Я стояла перед ним и пыталась восстановить в памяти внешность Элины, ее облик воспринимался как отдаленное эхо облика Антона.

С видимым усилием Антон наконец выпрямился и сделал шаг в сторону, приглашая меня войти. Вы — подруга Элины, сказал он, я кивнула и поздоровалась. Он развернулся, и я заметила, что передвигается он, опираясь на трость — изукрашенную, лакированную, старомодную, совершенно непохожую на ортопедические устройства из резины и алюминия, которые нынче в ходу. Трость делала его изъян как бы более присущим ему лично, не таким временным, чем-то неотъемлемым. Следуя за ним через хорошо обставленную прихожую с большими зеркалами и в нейтральных тонах, я отметила, что хромает он порядочно, тяжело волочит одну ногу. Он был обут в дорогие туфли, отполированные до блеска, интересно, кто ему чистит обувь: он сам или какой-нибудь дворецкий или лакей — анахронизм, подобный его трости. Подошва на той ноге, которую он волочил, была толще, туфлю сделали повыше, значит, его хромота — давняя история и к нападению отношения не имеет.

Так я шла за ним следом, и наконец мы добрались до просторной, полной воздуха кухни, где хлопотала Элина. Она подняла глаза и досадливо хмыкнула, надо было мне сказать, я не слышала звонка. Она виновато улыбнулась мне, ее брат между тем прошествовал к столу. Он сел, откинулся на спинку стула и уставился на сестру. Я восхищенно наблюдала, как он показал ей язык и поводил им по губам — гримаса и неприличная, и шутливая. Элина раздраженно фыркнула и обернулась ко мне. Добро пожаловать, сказала она. С моим братом Антоном вы познакомились.

Да, подтвердила я, хотя на самом деле он не представился. Странно, что Элина не открыла дверь сама, она не то чтобы кудахтала над братом (мужчина его типа сто процентов отбивался бы от такого обхаживания), но заботу проявляла. Он взял стоявшую на столе бутылку вина, уже наполовину пустую. Элина оторвалась от нарезки каких-то трав, поглядела на брата и сурово спросила: а тебе разве можно пить, пока ты на болеутоляющих? Вроде бы доктор запретил. Но Антон ее даже не слушал, а я так и стояла посреди кухни, размышляя: а ничего, если я тихонько ускользну подобру-поздорову, пока никто не заметил?

Да вы присаживайтесь, сказал мне Антон, словно прочитав мои мысли. И махнул рукой с бокалом на стул рядом. Я бы лучше помогла Элине с ее травой, но Антон явно был не из тех, чьи указания можно вот так запросто проигнорировать. Я покорно села. Он переглянулся с Элиной, потом взял пустой бокал и налил мне немного вина.

Антон нынче не в духе, пояснила Элина. Совершенно обычным тоном, мол, это чуть ли не в порядке вещей, ничего особенно серьезного. Сделка провалилась? — спросила она. На самом деле она толком не слушала, отвернулась к плите. Он пожал плечами и, отпив вина, обратился ко мне. Да всё пытаюсь разгрести те завалы, что наросли, пока меня не было. Этот идиот Винсент продал несколько первоклассных вещей почти даром, и учет в тотальном хаосе. Я работаю с книгами, в качестве пояснения добавил он, обращаясь ко мне. У Антона дивный магазин в Старом городе, сказала Элина.

Да, бездумно откликнулась я, я там была. Я почувствовала, как взгляд Антона заскользил по мне. Купили что-нибудь? — небрежно осведомился он. Да, ответила я. Потратила больше, чем рассчитывала. Искала кое-кому подарок. Я рассмеялась — слишком громко, слишком нервно. Антон кивнул. Большая часть продаж, конечно, онлайн, произнес он. Но магазин важнее, чем кажется. Вот совсем недавно, например, приходит мужчина и просит сорок метров.

Элина оторвалась от готовки. Сорок метров чего?

Кожи и позолоты, сказал Антон. Чтобы было старомодно. Классика.

А, догадалась Элина, дизайнер по интерьерам.

Изъясняться он мог исключительно языком своего дизайн-проекта, что само по себе звучало забавно. Табачный. Королевский синий. Плюшевый. Традиционный. Я его спросил, не нужен ли ему конкретный автор, конкретный жанр. Но нет. Он мне объяснил: эти книги никто читать не будет. Они — для создания картинки, для атмосферы. Антон помахал ладонью перед носом, словно навевал изысканный парфюм. Потом уронил руку. А мы уж, естественно, рады стараться. Сорок метров — нереально много книг, десятки тысяч евро их стоимости. И ему правда было все равно, что в этих книгах, этакий Джей Гэтсби, если угодно.

Ну и ну, пробормотала Элина, я видела, что ей стало неинтересно.

Но это не все, поспешно заверил Антон. Это еще не конец. Элина подняла глаза, она снова слушала. Мы ему продали кучу никчемной макулатуры, всякие подписные издания, энциклопедии, остатки от тиражей монографий, ну и все такое — и цены немного выросли, самую чуточку, разумеется. По его ухмылке, впрочем, было понятно, что «самая чуточка» — это очень далеко от истины, я поймала Элинин взгляд и смутилась. Элина пробурчала: и все это к тому, что…

К тому что, к тому что — вот вечно ты, Элина, гонишь к развязке, раздраженно сказал Антон. Ты та еще зануда.

Ага, я в курсе, сказала она вполоборота, не отрываясь от готовки. И улыбнулась мне. Антон обожает рассказывать истории. И обожает долгие отступления. Его истории — длиннее, чем у любого, кого я знаю. Хотя, надо признать, его отступления — со смыслом, рано или поздно это становится очевидным. Она умолкла и обратилась к близнецу. Давай, рассказывай дальше.

Антон нарочито вздохнул и подался вперед, опершись обеими руками на трость. Уже было совсем понятно, что трость и хромота — не из-за избиения, он с этим родился или долго живет. В таком свете его напыщенность виделась по-другому, как свидетельство и уязвимости, и стойкости. Мне стало стыдно за все свои мысли об этом человеке — о его дорогих туфлях, отутюженных рубашках, я вспомнила, с какой любовью говорила о нем Элина, и это не просто нечто родственное, брат-близнец спас Элину, когда рушился ее брак, он был дядей и отцом ее сыновьям.

Обращался он по-прежнему к Элине, но смотрел прямо на меня, повернулся ко мне всем телом, точно почуял перелом в моем отношении. На прошлой неделе я впервые побывал у Ларса и Лотты, в их новом доме. Ну да, дом они купили с год назад, но мы обычно встречались в ресторанах или в барах, Лотта не любит готовить. Но на сей раз они пригласили меня к себе — с учетом нынешних моих обстоятельств решили, что в домашней обстановке мне будет удобнее.

В его тоне зазвучали резкие ноты, Элина нахмурилась и сказала: но это правда, Антон. В доме тебе гораздо удобнее.

Да мне все равно, пускай люди пялятся.

При чем тут «пялятся». Я вот в принципе предпочитаю есть у кого-то дома, поэтому — тут она виновато покосилась на меня — мы сегодня тут и собрались.

Дай мне дорассказать.

Конечно.

Я прекрасно понимал, что меня пригласили в новый дом, в первый раз. Мириам не было, так что я похромал — он впервые упомянул свой физический недостаток, краем глаза я заметила, что Элина поморщилась, — в модный гастроном, купил там бутылку вина и каких-то конфет, не знаю, всегда Мириам этим занимается, но, как я сказал, ее не было.

Элина несколько обеспокоенно воззрилась на брата, и я задалась вопросом, а где Мириам сейчас.

И вот я приезжаю со своими конфетами и вином, и то и другое явно не в тему. И уже снаружи вижу: настоящие хоромы. Огромный городской дом девятнадцатого века, но на фасаде тут и там понатыканы стеклянные кубы, такие наросты постмодерна. Внутри — даже шикарнее, чем снаружи, один из этих новомодных умных домов — там и солнечные панели, и зеленая крыша с самополивом, чтобы регулировать температуру, а в середине — атриум, и все управляется с айпада, без понятия, как они ухитрились все это узаконить.

Элина ставила на стол миски с супом. Антон прервался, только чтобы взять ложку, зачерпнуть супа и дотянуться до хлеба. Элина принесла суп себе и уселась напротив брата. Посмотрела на меня. За встречу, сухо произнесла она. Антон кивнул, мол, еда что надо, и с невероятным смаком и скоростью принялся уплетать суп, а потом продолжил.

Я знал, что ребята не бедствуют, но не подозревал, что они не бедствуют настолько. И понятно, почему они до сих пор никого не пригласили: Лотта что-то там нервно объясняла, что еще не все закончено, что вот они окончательно переедут и тогда устроят новоселье, а потом вдруг она говорит: мы купили этот дом, потому что тут так много места для гостей, мы будем у себя устраивать благотворительные вечеринки и всякие мероприятия по сбору средств. Я кивал, их определенно смущала непререкаемая очевидность их богатства, которое сперва было просто раздутым, а после сделалось неприличным, и никто из нас не заметил как.

Мы все знали, что они не бедствуют, заметила Элина. Она повернулась ко мне. Ларс работает с недвижимостью, он застройщик, те новые дома возле Старого вокзала — его рук дело. Ага, из-за этих домов в Янином районе и подскочили цены, образчик самой оголтелой во всем городе джентрификации. В известных кругах этому Ларсу досталось бы по первое число, подумала я, может, потому он и предпочитал помалкивать о том, как пухнет его немаленькое состояние. Элина использовала выражение «его рук дело», хотя не факт, что тут скрыта какая-то оценка, прозвучало это довольно нейтрально.

Да, сказал Антон. Что они не бедствуют — это я знал. Он повернулся ко мне и принялся объяснять: деньги у них от Лотты, она глупа и буржуазна, под стать своему имечку. Но Ларс — он другой, он хитрый лис, и весь их милый фамильный капиталец он превратил в настоящее богатство. Антон рассмеялся. Ну, знаете, эти дома, которые он строит, — сущие чудища что с эстетической точки зрения, что с этической.

А я их не видела, вставила Элина.

Не видела? — спросил Антон.

Элина отвернулась. Яна впервые встретила ее неподалеку от места нападения, и если уж она так сильно углубилась в те кварталы, то должна была видеть эти строения, хоть мельком. Похоже, Антону неизвестно, что она ходила в тот район, интересно, что она ему вообще рассказала, какие еще между ними секреты.

Ну, как бы то ни было, продолжал Антон, этот дом, прямо скажем, не сравнить с теми монстрами, на которых Ларс нажил свое состояние, если речь идет о его собственных жизненных условиях, он знает, как свить уютное гнездышко. Странное какое выражение, подумалось мне, старомодное и немного вычурное, как его трость. Антон напористо рассказывал дальше. В самом начале им вроде как было немного совестно, но я быстро понял: да их просто прет от того, что они тут хвалятся своим домом, они таскали меня из комнаты в комнату, демонстрируя необъятные мраморные хоромы, сделанное на заказ освещение, отреставрированный изразец на камине. Они как разошлись, вы уж мне поверьте, так прямо упивались, волоча увечного вверх-вниз по лестницам.

Антон, с укором произнесла Элина.

Ну я Антон, ответил он. При мне Ларс с Лоттой могли всласть резвиться безо всякого стыда, Лотта могла поговорить про обои и отделку, неважно, что она выставляет себя последней дурой, это же всего-навсего я, увечный. Нет, не то чтобы совсем уж недочеловек, но известно, где они, а где я — я на несколько ступенек пониже, чем подобные им. Особенно в нынешнем моем состоянии — с такими, как Ларс и Лотта, эти штуки не случаются.

Но это запросто может…

Да неважно, перебил Антон. Неважно, суть не в том. Дай я закончу. В общем, Ларс и Лотта таскают меня по всему дому — в кухню, в кладовую, в гостевую спальню, даже, прости Господи, в их собственную — с кроватью-аэродромом, с бельем от «Фретте»[10], с мерзотным душком буржуазного секса, который, безусловно, есть самый извращенный на свете, и тут Лотта отворяет последнюю дверь и произносит с особенно застенчивой торжественностью — о, мне правда нравится Лотта, не ее вина, что она такая дура, — а здесь у нас библиотека.

Да ладно.

Я моргнула. Антон метнул на Элину почти яростный взгляд и, повернувшись ко мне, поспешно продолжил.

Лотта провела меня в комнату, не берусь сказать, то ли она вправду ею гордилась, то ли вообразила, что мне понравится — в силу моей профессии. Но в любом случае — я был действительно ошеломлен, у меня прямо-таки челюсть упала, передо мной тянулись метры и метры тех самых книг, что запросил у меня тот идиот-дизайнер: энциклопедии, нераспроданные монографии, весь кретинский хлам, который мы втюхали этому придурку за тройную, четверную, пятерную стоимость — весь наш хлам теперь аккуратненько выстроился в сделанных на заказ шкафах. Меня такой хохот разобрал, я стою посреди библиотеки и смеюсь, смеюсь, но тут Лотта встревожилась и спросила, что со мной такое. Я кое-как справился с собой в достаточной мере, чтобы заверить ее: просто меня обуял восторг, никогда в жизни я не был в такой прекрасной библиотеке. Она не сразу поверила, все знают про мой вечный сарказм, я видел, что она гадает, не издеваюсь ли я.

Ужасно.

Не переживай, в конце концов она мне поверила. Мы спустились вниз — Ларс все это время был на кухне, пошел проверить, как там еда, — и она уверенно прощебетала: Антону так понравилась библиотека, он говорит, это самая идеальная библиотека, которую он видел в жизни. А Ларс смотрит на меня, и по его лицу видно, что он знает — нет, не о том, что это я продал ему книги, с дизайнером по интерьеру договаривался явно не Ларс, — он знает, что я дразню Лотту. И пока мы ужинали, он даже не повернулся в мою сторону, я отныне впал в немилость. А Лотта была в превосходном настроении, и я обратил внимание, как Ларс смотрел на нее с такой… такой нежностью, такой глубокой приязнью, такой любовью.

Он наконец замедлился, сейчас он повернулся к Элине. Они любят друг друга, по-настоящему любят. При всех их деньжищах. Ларс за Лотту убьет, я даже не сомневаюсь. Если на то пошло, он бы и меня убил.

Элина тряхнула головой и встала. Улыбнулась мне, спросила: ты все? Я кивнула, и она принялась убирать со стола. И тем не менее, сказала она Антону, ты-то во всей этой истории тоже не ангел.

Да я ни в какой истории не ангел, мне оно ни к чему, спокойно ответил он. Уж это ты должна признать.

Элина принесла большое блюдо с рыбой и холодной вареной картошкой, потом налила нам вина. Ну, все равно — она со вздохом поглядела на Антона — будем здоровы. Хорошо, что ты пришла. С Антоном произошел очень скверный несчастный случай, сказала она мне, последняя пара месяцев выдалась непростой. Как раз неподалеку от того места, где живет Яна.

Яна? — переспросил Антон.

Наша общая подруга, пояснила я. Я ждала, что Элина расскажет что-то еще, как она познакомилась с Яной, но она молча раскладывала еду по тарелкам.

Элина представляет дело в ином свете, сказал Антон, подавая сестре тарелку. На меня напали. Никакого несчастного случая не было. Несчастный случай — это звучит по-человечески, несчастные случаи происходят с нормальными людьми, а нападают только на идиотов и невезучих. Я глянула на Элину, у нее было напряженное лицо, огорченное, раздосадованное, но, как я заметила, не особенно смущенное. Она вручила Антону тарелку. На меня напали, пояснил Антон, беря тарелку. Ограбили и избили. Райончик, знаете ли, тот еще.

Как жаль, посочувствовала я, а я все хотела спросить…

Про шрам? И про синяки? Это да, все тот случай. Отобрали у меня бумажник, часы, да еще зверски избили. Он умолк. Жестокость — вот что пугает. Зачем бить-то, деньги они и так забрали. Я не особо сопротивлялся.

Их было несколько?

Антон покачал головой. Не могу вспомнить, ответил он.

Как все прошло в полиции? — спросила Элина.

Антон ожесточенно кромсал еду. Жуя кусок, он опустил вилку и нож на тарелку. Отпил вина, проглотил. Они отправили меня на сеанс к гипнотизеру, наконец произнес он.

К гипнотизеру? — поразилась Элина.

Да.

Я и не думала, что они такое делают. И как, помогло?

Антон откинулся на спинку стула. Я, признаться, и сам удивился. Прихожу в участок, они вызвали меня, чтобы задать какие-то очередные вопросы. Меня ведут в кабинет, наливают кофе и все такое. А потом говорят: мы тут хотим попробовать один нетрадиционный метод, если, конечно, вы не против. Антон сделал паузу. Я им говорю: нет, не против, а что это, если не секрет?

И какой он был?

Кто?

Гипнотизер.

Антон пожал плечами. Одет как мелкий бюрократ. Я сперва подумал, что это еще один детектив. Но голос у него, однако, очень благостный. Я, естественно, с подозрением отнесся, я с такими штуками вообще не связываюсь, я в них не верю. Но согласился. Меня ни разу в жизни не гипнотизировали, и, должен признать, в гипнотизере было нечто интригующее.

И как, помогло? Элина перегнулась через стол, пристально вперившись в брата.

Нет.

Вообще ничего нового?

Боюсь, что нет. Он проделал весь свой цирк, вернул меня в момент нападения, поместив меня в собственное тело или, наоборот, вытащив оттуда. Короче говоря, все оказалось без толку. Ничего не могу вспомнить, что под гипнозом, что без него. Что мне рассказали уже после — вот это и помню.

Антон снова взял бокал. Отпил сразу много, беспокойно моргая. Такой вид амнезии, кашлянув, сообщила Элина. Он ничего не может вспомнить о том вечере, когда его избили.

После тяжелого сотрясения, надо полагать, обычное дело, сказал Антон. Но понятно, что полицию это дико бесит. Они всё надеются, что я вспомню хоть что-то и даже, как видите, прибегают к отчаянным мерам.

То есть вы не помните, кто на вас напал? — уточнила я.

Нет. Вообще ничего не помню — ни кто напал, ни почему я оказался в том районе, не сказать, что я туда часто наведываюсь, я там вообще отродясь не бывал, сущая помойка, что мне там делать? При всем уважении к вашей подруге. Антон опустил голову, глаза у него бегали, губы сжались, и у меня возникло отчетливое ощущение, что он лжет. Полагаю, какой-то вид селективной амнезии, прибавил он вкрадчиво, чересчур бархатистым тоном. Реакция мозга на тяжелое потрясение.

Чего я никак не могу понять, вставила Элина, так это почему ты забыл, зачем туда пришел. Самого нападения ты не помнишь — ладно, тут как раз понятно, скажем, амнезия распространилась на само событие, — она тщательно подбирала слова, возможно, и она не верила Антону, не одна я, в самой его манере сквозила какая-то неубедительность. Но зачем ты туда отправился — это-то ты, по всей видимости, знал еще до нападения.

Откуда? — огрызнулся Антон. Если б знал, не попал бы в такой переплет. Между прочим, приятного тут мало, а ты так говоришь, будто я нарочно. Мало того что телом увечный, так теперь еще и мозгами. В его голосе слышалась обида, лицо вспыхнуло. Мне вроде как кусок мозга отрезали, и, сколько ни старайся, его не вернуть. В полиции считают, что сейчас они зададут мне нужный вопрос, тут шлюзы и откроются, и я им вытащу на свет преступников прямехонько из их полицейского списка. Но ничего не вышло. Я там у них часы просиживал. Записную книжку проверил, все сообщения. Да, господи боже, я им дал себя гипнотизировать. И ничего.

Ш-ш-ш, сказала Элина, протягивая к нему ладонь. Угомонись. Он сбросил ее руку. Вот-вот, злобно сказал он, Мириам так же говорит.

Над столом повисло молчание. Он знает, вдруг подумала я. Знает больше, чем говорит. Элина принялась убирать со стола, я встала, чтобы помочь ей. На десерт были фрукты, и вскоре я сказала, что мне пора: завтра заседание Суда, нужно выспаться как следует. Я посмотрела на Элину и ее брата, и на меня упала тень одиночества: пусть даже они препираются и между ними какие-то секреты, все равно они как заговорщики, для них все подразумевается и все понятно. Антон кивнул и, к моему удивлению, тоже поднялся и сказал, что и ему пора. Он последовал за мной по коридору. Теперь, когда мы оба надевали пальто, я ощущала его присутствие по-другому; я повернулась к Элине, чтобы поблагодарить за вечер, и в ее напуганных глазах я прочла предупреждение.

Мы вышли, и Антон прошагал со мной полквартала, потом я заметила такси и решила, что поеду. Антон помахал водителю и галантно открыл передо мной дверцу, я села и сказала, что была рада познакомиться с ним. Он наклонился ко мне и ответил: надеюсь, мы вскоре снова увидимся. Голос у него был игривый, и в том, как он подался ко мне, было что-то непристойное, так что я внезапно занервничала. Но сама подумала, что, наверное, Антону небезопасно в одиночку расхаживать по улицам, тем более в его положении, и, чуть поколебавшись, я предложила ему: давайте я и вас подвезу. Прозвучало, конечно, как приглашение ко всему на свете, хотя ничего такого я не имела в виду. Но он уже двинулся прочь и на ходу покачал головой, помахал тростью. Как-нибудь в другой раз, крикнул он через плечо, не сегодня.

Я написала Элине по почте, поблагодарила за ужин. Рада, что ты добралась благополучно, ответила она, в ее фразе проскакивал пусть еле уловимый, но все же намек на ее брата, и тут я вообще не знала, что писать. До меня дошло, что Элина выуживает информацию, от этого моя мнительность еще усилилась — ну, и в итоге ее письмо долго болталось в почте неотвеченным.

На следующей неделе Амина ушла в декрет. Теперь моим постоянным напарником был Роберт, мы друг к дружке привыкли быстро. Роберт был милый, он понимал: мне нужно приноровиться к новым обстоятельствам. В конце нашего первого совместного дня он проводил меня до вестибюля и посоветовал сбавить темп. Суд будет тянуться еще много месяцев. Считай, что это такой марафон. Мы дошли до выхода, и Роберт замолчал, помогая мне надевать пальто. Много месяцев, повторила я, застегивая пуговицы и повязывая шарф. Я произнесла эти слова с недоверием, хотя знала, как долго может тянуться процесс. Роберт потрепал меня по плечу. Не хочу тебя поучать, сказал он, но поверь моему опыту: ты привыкнешь. Это станет нормой.

Он оказался прав. На следующей неделе я стала замечать, что самое неприятное в процессе — содержание и язык, неудобство кабинки — выматывает не так сильно. Я не была как выжатый лимон к концу дня — при том что как раз на этом этапе мы погрязли в технических подробностях, на заседаниях часами тянулись свидетельские показания, до одури дотошные и внешне бесполезные и для обвинения, и для защиты.

Еще за время заседаний в зале суда я поняла, насколько в действительности дисциплинирован бывший президент. Рубашку-поло и брюки-чинос сменил пошитый на заказ костюм, а с ним появилась мрачноватая, даже величественная манера. Этим человеком двигала по-настоящему могучая воля. Лицо никогда его не выдавало, не то что у адвокатов и даже иногда у судей. В ходе слушаний он сохранял неизменное выражение живого и беспристрастного интереса. Он смахивал на ведущего полемиста университетской команды — выискивал благоприятные моменты, подмечал все, как человек, который ни в чем не уступит и которому нечего скрывать. Я ни разу не видела на его лице сумрачного безразличия, как у других обвиняемых и как у него самого в переговорной, — того выражения, которое как бы говорит: будь что будет, мне все равно, моя вина предрешена заранее.

Нет, бывший президент вообще не походил на того человека из переговорной — впрочем, я и раньше догадывалась, что в довольно импульсивном персонаже, знакомом мне по заседаниям адвокатов, таится блестящий и безжалостный игрок. За все эти дни он ни разу не выступил, однако каждое его движение было тщательно просчитано. Вот он входит в зал — окидывает взглядом галерею для публики, свою аудиторию, кивает в знак признательности своим сторонникам — а их все еще много, очень много, и я мысленно задаюсь вопросами: они что, специально летят в Гаагу, чтобы присутствовать на суде? Откуда у них вообще деньги и время — они тут живут неделями напролет! И как им тут — в этом дождливом городе?

Потом его взгляд скользит дальше, к кабинкам синхронистов, где сижу я. Он смотрит прямо на меня, сквозь прозрачное стекло, и кивает. Словно дает понять, что ценит, как я выполняю свою работу, словно показывает, какой он любезный и предупредительный. Ритуал мало-помалу стал привычным, но в первый раз это было так неожиданно, так нереально, как если бы бывший президент на моих глазах пробил четвертую стену — воображаемую преграду между сценой и зрителями. Роберт слегка дернулся в испуге, а меня бросило в жар. Снизу, из зала, Кеес, задрав голову, уставился на кабинки. Я поколебалась и неловко кивнула в ответ, не знаю, что этикет предписывает в таких случаях. Бывший президент заговорил с одним из помощников адвокатов. Я со своего места заметила, что некоторые из сторонников на галерее для публики с любопытством посматривают в мою сторону, кивок президента явно не остался незамеченным. В зале Кеес, медленно качнув головой, вернулся к своим бумагам.

С тех пор бывший президент никогда не упускал случая приветственно мне кивнуть: как в начале заседания, так и в конце. В первые дни на заседаниях Первой палаты я не сомневалась, что никогда не привыкну к этому моменту признания, чей смысл был мне не до конца понятен. Простое проявление вежливости — или какая-то корысть, холодный расчет? Но, как и обещал мне Роберт, все пришло в норму. Мы молча кивали друг другу, а потом каждый отворачивался в свою сторону и занимался своим делом.

И пока тянулись эти нескончаемые часы в кабинке, меня время от времени посещали неприятные мысли: а ведь лучше всех людей в зале, лучше всех людей в городе я знаю именно бывшего президента. В такие минуты по прихоти воображения я начинала смотреть на происходящее его глазами. Недовольно кривилась, если дело принимало плохой для него оборот, а если, напротив, что-то решалось в его пользу, я испытывала едва заметное облегчение. И это тревожило меня донельзя, точно меня вселили в тело, вселяться в которое мне совершенно не хотелось. До чего, выходит, я проницаемая, с отвращением думала я. Все чаще и чаще я старалась не смотреть в зал, сосредоточиться на листе бумаги передо мной, на словах в моем наушнике. И все равно: он всегда был тут, сидел на краю зала — неизбежный, неотвратимый.

Но потом сторона обвинения предоставила слово жертве — первой из многих, — и прокурор заверил, что ее свидетельство напомнит Суду, насколько тяжки преступления обвиняемого, каково моральное бремя тех вопросов, что являются предметом расследования. Роберт меня предупредил, что показания жертв — это почти всегда очень нелегко, он признался, что в этом году он отказался переводить выступление молодой матери, у которой зверски убили детей, прямо-таки вырвали из рук и устроили резню. У меня племянницы и племянники, пояснил он дрожащим голосом. Я ответил «нет», и совесть меня нисколько не мучила.

Когда я поднялась в кабинку, Роберт уже сидел там. То ли вправду подавленный как-то по-особенному, то ли это была проекция моей собственной удрученности — трудно сказать, я ведь ни разу не переводила показания жертвы. Роберт кивнул на кабинку напротив нас, и я подняла руку, приветствуя приезжих переводчиков, они тоже помахали в ответ; свидетель будет говорить на дьюла[11], пара из кабинки напротив будет переводить на французский, а мы, в свою очередь, — на английский. Я села, заметила, что на окнах галереи для публики задернули шторы. На видеоканале будет работать программа, искажающая внешность, голос тоже исказят, тут требуются всевозможные меры предосторожности, личность свидетеля нельзя предавать огласке. Почти у всех дома остались семьи, свидетели сильно рискуют, решаясь предстать перед судом, этот риск легко может обернуться реальной жертвой — насилием в отношении кого-то из их близких или даже смертью.

Моральное бремя всей ситуации ощущалось: люди входили в зал более загруженные, чем обычно. Никто не улыбался, не заметно было, чтобы кто-то шутил, не чувствовалось той лихорадочности, которая иногда здесь царила. Вместо всего этого я наблюдала какую-то приглушенную серьезность, пожалуй, даже безотчетную; в кои-то веки никто не устраивал шоу ни для себя, ни на потеху публике. Даже Кеес, когда он вошел и запустил пятерню в волосы, показался мне вполне сдержанным, он просто сел и принялся изучать текст на мониторе перед собой.

Но когда ввели бывшего президента, я сразу поняла: он не собирается поддаваться общему настроению, он сознает, что эмоции, сдерживаемые в этом зале, — это признание того, что потеря жертвы и правда велика, а стало быть, велики и преступления, в которых его обвиняют. А возможно, он не привык к тому, что весь зал смотрит не на него. От бывшего президента буквально волнами исходило пренебрежение: он вздернул подбородок и окинул взором судебный зал, бесстрашно остановил взгляд на свидетельской трибуне и медленно повел его дальше: мол, я ничего не боюсь, нет повода для беспокойства. На меня накатило отвращение, такое нестерпимое, что даже во рту появился привкус.

Вошли судьи. Спустя считаные мгновения, по крайней мере мне так показалось, председатель попросила ввести свидетельницу. Открылась боковая дверь, и вошла тоненькая девушка. Ей пришлось идти к свидетельской трибуне мимо бывшего президента, и она миновала его твердым шагом, не глянув в его сторону. Он наклонился вперед, скрестив руки на столе, и проводил ее внимательным взглядом. На вид девушке было не больше двадцати. Администратор налил ей стакан воды, настроил микрофон. Свидетельница как будто ничего не замечала, лицо ее оставалось бесстрастным. Ясно было, что все происходящее — суровое испытание для нее, она застыла в кресле и смотрела прямо перед собой, словно боялась шевельнуться.

Благодарим вас за то, что сочли возможным явиться сюда, произнесла судья-председатель. Ее голос, как мне показалось, звучал мягче обычного, точно она опасалась напугать свидетельницу. На столе перед вами — текст присяги. Будьте любезны, прочтите его вслух.

Девушка облизала губы, подалась вперед и заговорила в микрофон. Она говорила, а я думала, что неверно истолковала ее поведение: то, что показалось мне нервным оцепенением, на самом деле было крайней степенью сосредоточенности, она здесь, чтобы выполнить грандиозную задачу, то есть она по определению не робкого десятка. Ее голос, произносивший слова присяги, клятву говорить правду и ничего, кроме правды, был низким, и сильным, и мягким, и зал заволновался. Очевидно, не я одна увидела молодую женщину в новом свете, бывший президент и сам поднял голову, вслушиваясь в ее речь, и впервые я прочла в его глазах нечто похожее на страх.

Председатель была чрезвычайно заботлива, спросила свидетельницу, как та себя чувствует, поблагодарила ее за то, что она пришла в Суд, уверила, что ее показания крайне важны. Девушка кивнула, но я видела: эта симпатия со стороны Суда, которую только что продемонстрировала председатель, ей без особой надобности, свидетельница понимает, что эта симпатия имеет свои границы, и не ради нее она проделала долгий путь, а ради того, чтобы свершилось правосудие. У Суда уже есть протоколы показаний свидетельницы, сообщила председатель, где содержатся подробности убийства ее отца и братьев. Теперь ей предстоит ответить на вопросы обеих сторон. Судья умолкла на мгновение и добавила: нам очень жаль, что по нашей просьбе вам придется воскрешать в памяти страшные события того ужасного дня. Однако судебный процесс так устроен, что от жертв требуется больше, чем от виновных, сказала председатель, что само по себе совершенно несправедливо, и я могу лишь выразить вам мое глубочайшее сочувствие. Девушка кивнула. Председатель объявила, что предоставляет слово обвинению.

Поднялся прокурор. Он объявил, что будет задавать свидетельнице вопросы об одном-единственном дне тех беспорядков, которые начались после выборов. Он намерен расспрашивать ее о мельчайших подробностях, за что он заранее просит простить его. Он также просит прощения за то, что будет говорить по-французски, к сожалению, он не знает ее родного языка. Последовала короткая пауза — его слова переводили, — и я глянула на кабинку напротив. Девушка коротко кивнула, прокурор кашлянул и, прежде чем начать, пробежал глазами записи.

Вы были дома в тот день, о котором идет речь, не так ли?

Отвечая, девушка подалась вперед.

Да, я была дома, с семьей.

Но в то утро вы выходили.

Да. Утром я вышла вместе с братьями. Нам показалось, что все улеглось, и мы хотели пойти в школу. Накануне вечером в той стороне стреляли.

Ее голос звучал все так же низко и твердо. Она говорила очень взвешенно, каждое слово было как звено в цепи, и эта цепь тянулась от языка к языку и сковывала крепко-накрепко. От свидетельницы к приезжим переводчикам, от приезжих переводчиков к нам. Прокурор кивнул.

Как далеко школа от вашего дома?

Идти минут десять.

И что вы обнаружили, придя в школу?

Девушка молчала, она отпила глоток воды из стакана.

Ничего-ничего, не спешите.

Она метнула взгляд в прокурора. Качнула головой, словно говоря: обойдусь без ваших разрешений, — и продолжила:

Там повсюду были тела.

Сколько?

Тридцать два.

Откуда вам это известно?

Я считала.

Зачем?

А что я еще могла сделать?

Она держалась очень по-простому, и в том, как она произнесла последнюю фразу, не было ни капли жалости к себе. Переводил Роберт, я слышала по голосу, что у него пересохло в горле. Роберт продолжал:

И все они принадлежали к той самой этнической группе?

Да.

Откуда вам это известно?

Это все были мои соседи. Я росла вместе с этими мальчиками. Я очень хорошо их знала. Я знала их матерей и сестер. Я знала, чтὀ они любят на ужин, знала, кем они хотят стать, когда вырастут.

Роберт кивнул мне: мол, давай, я кивнула в ответ и подхватила:

И что произошло потом?

Потом снова стреляли. Мы услышали, что снова стреляют, и со всех ног поспешили домой. Мы побежали домой.

Что произошло, когда вы пришли домой?

Отец втащил нас в дом, вместе с братьями он запер дверь на засов. Мы слышали крики на дороге. Я выбежала наружу и спряталась в сарае.

Где находились ваши отец и братья?

Они остались в доме. Выбежала только я.

Что произошло потом?

Во время работы мне приходилось сосредотачиваться на голосе переводчика из кабинки напротив, голос звучал размеренно, отчетливо и по большей части перекрывал речь молодой женщины. И тем не менее голос свидетельницы с изумительной ясностью пробивался через прорехи в переводе — четкие звуки, характерный тембр, — при всех разделяющих нас языковых слоях мне казалось, что я произношу именно ее слова.

Я сказала: крики звучали все громче и громче, потом мужчины начали ломиться в дверь. Я слышала их, сидя в сарае, я все слышала. Они снесли дверь и приказали отцу и братьям лечь на землю. Я услышала выстрелы и выбежала из сарая, побежала в дом…

Зачем вы так поступили?

Я помолчала. Затем, что я хотела защитить свою семью.

Каким образом вы надеялись защитить свою семью?

Своим телом. Оно небольшое и кажется не очень-то сильным, но оно может остановить пулю.

Но вам не удалось защитить семью?

Нет. Я замолчала. Когда я прибежала, братья были мертвы. Они лежали в ряд на полу, лицом вниз. Отец лежал возле братьев, и я умоляла их пощадить отца, я выбежала вперед, чтобы помешать им. Но один из них ударил меня прикладом по голове, я упала на пол и не могла встать. У меня на глазах они выстрелили отцу в голову. Кровь из его раны смешалась с кровью братьев, я кричала и кричала. Им было все равно, они прошлись по дому, забрали все наши деньги, и наше радио, и все, что сумели отыскать, они съели нашу еду, ту, что была приготовлена на обед. Без всякого уважения к живым, к мертвым, я кричала, а они смеялись. Я трясла братьев, трясла отца, я пыталась вернуть их к жизни.

Я пристально вглядывалась в кабинку напротив, переводчик поднял голову, он говорил, и я продолжала переводить, долгое мгновение мы не отводили глаз друг от друга.

Свидетельница умолкла, и другой переводчик снова посмотрел вниз. Простите, я не оставила времени на перевод, сказал он. Прошу прощения. Свидетельница подняла голову к кабинкам. Прошу прощения, повторила я. Можно продолжать?

Должно быть, кто-то сказал ей, что уже можно, потому что она снова заговорила. Я посмотрела вниз, на свидетельницу, и меня пронзило: до чего странно, я произношу ее слова за нее, так неправильно выговаривать слово «я» — это ее «я», не мое, вот местоимение, в котором для нас двоих нет места.

Я сказала: потом они ушли. Меня убивать им было ни к чему, я того не стоила. Я для них была пустым местом. Моя скорбь была для них пустым местом. Просто никчемная мелкая девчонка, на которую даже пулю тратить жалко, — так они про меня думали.

Прокурор кивнул. Его голос прозвучал очень мягко.

Вы сознавали, что эти мужчины были из группировок, сформированных бывшим президентом сразу после выборов?

Кеес мигом вскочил на ноги. Ваша честь, от свидетельницы нельзя ожидать, чтобы она судила…

Свидетельница прервала его, и он осекся. У меня аж дыхание перехватило, когда она подалась вперед и, скрестив руки на столе, заговорила в микрофон ровным голосом.

Небольшая задержка, и вот уже переводчик в кабинке напротив говорит, и вот я говорю, и в моем голосе слышна дрожь, не как у другого переводчика, не как у самой свидетельницы, ее голос оставался ровным, и твердым, и сильным: Да. Я нисколько не сомневалась. Я точно знаю, кто были те люди и почему они пришли убить нас. Я точно знаю, кто приказал им истребить всех нас.

Пока я переводила, я не могла удержаться и смотрела то на молодую женщину, то на бывшего президента. Которому не нужны были все эти языковые слои переводов. Который сидел, вытянувшись по струнке, без движения, и который неотрывно, с предельным вниманием следил за свидетельницей.

Спустя неделю я повстречала Антона в ресторане неподалеку от Суда. Меня туда пригласила на ланч Беттина. Неформальное общение с подчиненными не в стиле Беттины, так что было нетрудно догадаться: она хотела что-то со мной обсудить, скорее всего, мой контракт и вопрос, останусь ли я в Суде.

Вопрос этот с некоторых пор начал меня угнетать, и чем дальше, тем ощутимее. Со дня выступления той самой свидетельницы работа в кабинке давалась мне труднее, я стала иначе смотреть на своих коллег. По приезде я увидела в них цельных личностей, а теперь все изменилось, теперь в моем понимании эти личности были исковерканы жутковатыми изломами, расстройствами разной степени, не очень-то совместимыми с жизнью. К тому же у меня до сих пор не было внятного ответа на вопрос, связанный с Адрианом. Я не знала, хочу остаться или нет. Но если придется уезжать, то куда? Альтернативы мне пока что в голову не приходили. По одной этой причине мне было глубоко небезразлично, продлит Суд мой контракт или не продлит.

Но Беттина не поднимала эту тему до самого конца нашего обеда, поэтому я весь ланч просидела как на иголках и ела без большого аппетита. Ресторан был итальянский, он располагался в недавно отремонтированном помещении старинной аптеки. Наш столик был рядом с кухней, и я могла обозревать весь обеденный зал. Ресторан пользовался спросом как место для свиданий и торжественных случаев, но сейчас, в середине дня, все столики заняли пришедшие на бизнес-ланч. Суд сегодня не заседал, но даже с учетом этого Беттина вела себя на удивление расслабленно, она заказала закуски, потом горячее. Я сидела и думала, что вот мы сделали заказ, самое время объяснить мне, к чему наш внезапный выход в свет, но нам принесли еду, мы начали есть, а она все болтала о пустяках. Когда мы пришли, в ресторане было битком, после двух зал стал стремительно пустеть, никто, кроме нас, не зависал за столом. Беттина же упорно не заводила речь о главном. И только когда официант предложил нам взглянуть на десерты, и Беттина согласилась за нас обеих, и мы заказали кофе с десертом — только тогда она наконец сказала: я хотела кое-что с вами обсудить.

И в этот самый миг в ресторане появился Антон. Он вошел в обеденный зал, сопровождаемый хозяином заведения, тот громко смеялся каким-то словам Антона, видимо, Антон поведал ему одну из своих нескончаемых историй. Пока двое мужчин пересекали опустевший ресторан, энергия так и пульсировала в притихшем было зале. Они оживленно беседовали и жестикулировали, хозяин явно симпатизировал Антону вполне искренне, наверное, Антон — постоянный посетитель. Его хромота сейчас казалась едва уловимой, он был куда бодрее, чем во время нашей встречи у Элины, и определенно в лучшем расположении духа. Хозяин отвел его к угловому столику. Антон сел, поставил трость сбоку, разгладил ладонями скатерть — столик был один из лучших, и Антону это явно нравилось. Мужчины еще пообменивались бурными шутками, наконец хозяин вручил Антону меню и удалился. Антон отложил меню, взял очки для чтения и водрузил их на кончик своего гигантского — я только сейчас поняла, насколько гигантского! — носа. Как я раньше не заметила? Антон взял смартфон, энергично постучал по экрану и отложил гаджет в сторону. Я пригласила вас пообедать вместе, начала Беттина, и я повернулась к ней. Она пристально за мной наблюдала и теперь сделала многозначительную паузу. Разумеется, она гадала, что меня так отвлекло. Так вот, я пригласила вас пообедать вместе, чтобы сообщить вам: мы продлеваем ваш контракт и предлагаем вам должность в штате.

Даже сидя на другом конце зала, я услышала, как завибрировал телефон. Мое внимание снова откочевало к угловому столику — взяв гаджет, Антон нетерпеливо впился в экран, будто чего-то ждал. Потом вздохнул, стащил очки, взялся за трость и окинул зал властным прищуром. Его взгляд упал на меня, я поспешно отвернулась обратно к Беттине. Нас очень впечатлила ваша работа на протяжении этого года, между тем говорила она. Это был период, не лишенный трудностей, для Суда — во многом переходный период.

Надо было что-то ответить, Беттина и так недоумевала, отчего я веду себя так странно. Я кивнула и сказала: спасибо. Мало, конечно, но я не знала, что еще добавить. Мысли блуждали вокруг Адриана: думать, что наши отношения еще существуют, что он ко мне вернется, — означает витать в облаках. Я это понимала. Но в те моменты, когда мне случалось столкнуться нос к носу со своими эмоциями, со своим эго, я вынужденно признавала унизительную правду: один-единственный звонок или какое-нибудь послание — и моя надежда восстанет из праха. Если Адриан прямо сейчас пришлет мне сообщение, если напишет, что возвращается через несколько дней, и больше ничего, я твердо знаю, что посмотрю Беттине в глаза и скажу, что с радостью принимаю предложение, а неудобства, связанные с работой, я уж перетерплю.

Но никто не присылал мне никаких сообщений, и я не знала, что ответить. Мое живучее чувство к Адриану, мое нерациональное влечение — вот, по сути, и все, что у меня было. Антон сидел на своем конце зала, в мою сторону не оборачивался, вряд ли он меня вообще заметил. Он хмурился на экран смартфона, уже дошел до той точки, когда ожидание вот-вот перекипит в раздражение, в недовольство, может, он здесь встречается с важным клиентом или с кем-то, кто намерен продать редкий фолиант, мне казалось, было что-то алчное в его ожидании. Беттина молчала, и я заставила себя заговорить. Процесс был интересным вызовом, сказала я, и она участливо покивала. А что с той свидетельницей, где она? — спросила я.

Беттина отвела взгляд. Такую информацию не принято разглашать. Конечно, пробормотала я. Это сложное дело, продолжала она. Все может пойти не так. Но вне зависимости от исхода процесса и от его последствий для Суда вы вправе гордиться собою, вы прекрасно сделали свою работу. Она умолкла. «Последствия для Суда» — это она, интересно, о чем, какие последствия? В эту минуту в моем поле зрения возникла блондинка — она прошла за спиной у Беттины. Одетая в яркий фиолетовый костюм — двубортный пиджак и юбка, — с голыми литыми ногами, с гладко депилированными лодыжками, она двигалась стремительно, но в то же время с опаской, словно знала, что впуталась во что-то сомнительное. На блондинке были туфли с высоченной шпилькой и красной подошвой — бренд, известный своей дороговизной и тем, что в его продукции перемещаться почти невозможно.

Туфли были секси, по крайней мере они декларировали секс, и весьма недвусмысленно, они больше для занятий любовью, чем для ходьбы, туфли вроде этих дарят женщинам мужчины. К своему ужасу, я увидела, что женщина направляется прямиком к столику Антона. Она шагала, окрыленная решимостью, будто сама себе сказала: ничто не свернет меня с пути: ни эти высокие каблуки, ни скользкий пол. Антон встал, весь такой неукоснительно внимательный, весь в порыве, точь-в-точь большой пес при виде куска сырого мяса. Блондинка натужно пискнула от возбуждения и ускорила шаг, каблуки отрывисто застучали по полу.

А Беттина все говорила. В любом случае мы будем очень рады, если вы останетесь. Зарплату вам повысят, и у Суда есть ресурсы, как минимум административные, чтобы помочь вам полнее адаптироваться к здешней жизни. Я повернулась к Беттине. Какая еще здешняя жизнь? — подумала я, сперва равнодушно, но спустя миг пришла горечь. Поскольку я молчала, Беттина продолжала: речь не о том, чтобы заменить Амину, пока она в декрете, эта должность именно для вас, она постоянная. Она чуть помолчала и добавила: если, вы, конечно, на нее согласитесь.

Я кивнула. Можно я все обдумаю? Она откачнулась назад, немного разочарованная. Разумеется, возьмите неделю на раздумья. Даже две. Спасибо, ответила я, даже пока Беттина говорила, я все равно косилась на угловой столик, где устроились Антон и блондинка. Она сидела очень спокойно, содержимое ее декольте чуть ли не выплескивалось на стол, а Антон был весь движение, казалось, он не в состоянии не трогать ее, он касался ее щек, ее рук, волос, его губы неустанно двигались — он поливал ее потоком своей речи. Она время от времени кивала, застенчиво улыбалась, ее, бедную, похоже, придавило такое обилие внимания.

Пока она сидела, вот так озадаченно моргая, я увидела, что при мощной харизме тела лицо у нее совсем заурядное, индивидуальности в нем почти нет. Но Антон не зря был в таком восторге, ему и правда повезло, в телесном смысле эта штучка обещает многое и дорогого стоит. Он совсем перевозбудился, вот-вот — и взорвется, стиснул ее руку с такой силой, что она аж вскрикнула. Блондинка взирала на Антона с искренним обожанием, не сводила с него глаз, пока он стискивал ее руку, и с коварной ухмылкой перенесла ладонь ему на колени. И я вдруг поняла: Антон привлекательный, он мужчина с очень неслабым обаянием.

У вас есть ко мне вопросы? Что-то, что поможет вам принять решение? Я снова повернула голову к Беттине. На ее лице была неуверенность, мое поведение явно выбивало ее из колеи. Она откинулась на спинку стула и спросила: а где ваша семья? Я, кажется, не интересовалась? Это правда, Беттина ни разу не расспрашивала меня обо мне. Моя мать уже несколько лет в Сингапуре. Отец умер. Мне жаль, произнесла Беттина, но я покачала головой. Прошло несколько лет, и это не было неожиданностью. Скорее облегчением, он довольно долго болел. Беттина кашлянула. А ваш дом, получается, в Сингапуре? Я опять качнула головой. Я там провела от силы пару недель. Сюда я прибыла из Нью-Йорка.

Да, ответила Беттина, в Суде у многих похожие семейные истории, быть таким вот перекати-полем — чуть ли не условие приема на работу. Я кивнула. Искоса я наблюдала, как Антон встает и резко, неровно выдергивает блондинку из-за стола. Женщина покачнулась — может, уже пьяна, подумала я, Антон заказывал шампанское, бокалы они оба осушили одним махом. Они двинулись через зал, Антон опирался на трость, блондинка тащилась сзади, постукивая каблуками по полу. Вероятно, они пошли на улицу покурить. Я повернулась к Беттине и сказала ей, что дам знать о своем решении, как только смогу, долго ждать ей не придется. Она кивнула, а я спросила: а вы долго живете в Нидерландах?

Десять лет.

Довольно долго, но меньше, чем я думала. Вот она сидит напротив меня и кажется такой насквозь здешней, она понимает язык и обычаи, ей ведома неписаная мифология местной культуры. Значит, за десять лет можно так встроиться, а по большому счету десять лет — не такой большой срок.

Приноравливаться тут было к чему, добавила Беттина, когда официант принес наш десерт. Она подождала, пока он отойдет, и взяла вилку. Недешевый город, да и пейзаж неказист, не то что в моих родных краях. Езжу домой при каждом удобном случае. Мне нужно бывать в том месте, где я выросла, к тому же до Германии рукой подать. Но мне нравятся голландцы, они такие нейтральные люди, хотя и к этому надо приноровиться.

Тут в обеденный зал, пошатываясь, вошли Антон и блондинка. Антон обвил рукой талию своей спутницы, а она тяжело привалилась к нему, словно позабыв о его хромоте. Он безропотно тащил на себе блондинку и даже держался прямее, чем обычно. Блондинка с деланой скромностью положила голову Антону на плечо, я видела сзади ее разгоряченную шею, растрепанные волосы. Проходя, она одернула юбку.

Я вспыхнула и отвернулась. Что-то было во всей сцене гротескное и пикантное, не исключено, что они ходили в туалет, чтобы там быстренько перепихнуться, опершись о стену кабинки. Или он привалился к стене, чтобы не упасть, а она встала перед ним на колени и давай, или она поместилась в раковине, уселась туда прямо попой. Вид у них, когда они опять садились за стол, был самодовольный и слегка раскрасневшийся, и друг к другу они как будто немного остыли. Вскоре прибыл официант с их закусками, и Антон, как мне показалось, испустил вздох, задумчиво склонившись над тарелкой. Они даже еще не приступили к еде, еще целый обед впереди, просто так ведь не уйдешь.

Блондинка без особого энтузиазма взяла вилку и тоже вздохнула. Антон сжал ее руку, вроде бы сопереживая. Они беседовали негромко и по-голландски, а у меня не было особой охоты подслушивать. Но обрывки разговора до меня доносились: «он возвращается завтра», и «здесь мило», и «лучше, чем в „Сампурне“». Слово «Сампурна» было мне знакомо, это ресторан недалеко от Яны, вспомнила я, несколько раз я проходила мимо, замечала вывеску, но ни разу не остановилась, не вошла внутрь. Я резко развернулась к угловому столику. Антон увлеченно орудовал вилкой, блондинка быстро поглощала еду. «Да не спеши ты, — сказал он, и даже через весь ресторан я расслышала раздражение в его голосе. — Никто не знает, что ты тут». Я безотчетно опустила взгляд, пряча лицо. Так вот почему Антон оказался в Янином районе — из-за блондинки, вот объяснение его поразительной скрытности на предмет нападения.

Я все смотрела на их столик — такая странная, такая маловероятная пара. И потом я подумала про Мириам — жену Антона, она снова куда-то уехала, а ее так беспечно предали в ресторане, где я сейчас сижу. И про Элину — она с такой теплотой рассказывала о Мириам, говорила, что та как мать ее детям. Но, наблюдая, как едят Антон и блондинка, — Антон наконец замолчал, от их столика доносилось только позвякивание фарфора и приборов, — я осознала, что тревожит меня не сама измена. Нет, на самом деле тревожила меня секретность, эту измену окружавшая, все эти подводные течения, которые оставались скрыты даже от самых близких Антону людей. Я вспомнила ту очевидную неловкость, что возникла, когда Элина спросила, как он оказался в том месте, ведь это не его район, и чего ради его туда занесло, — разве что ради той, которая сидела теперь рядом с ним в ресторане на другом конце города.

И внезапно меня прошил страх: если Антон даже Элине не рассказывает, зачем он там был, так это из-за Мириам, верно? Из-за того что Антон, подвергший собственный брак вероломному нападению, все равно хранил идею брака как священную, как некую иллюзию, которую он не в силах развеять, сколь бы далека ни была та иллюзия от реальности, существующей в этом ресторане. Такова была власть брака, и тут я подумала о себе, Адриане и Габи. Я съехала с его квартиры, я соображала, что к чему, и все-таки я надеялась: что Адриан мне еще напишет, что он вернется из Лиссабона свободным и необремененным, что я опять перееду к нему и устроюсь на ту должность в Суде, которую только что предложила мне Беттина.

Но теперь я поняла окончательно: надо принять то, что очевидно уже давным-давно. Адриан не вернется в Гаагу без Габи. Их брак возродился к жизни, контракт продлен. Все именно так, как сказал Кеес. Адриан отправился в Португалию, чтобы спасти брак, чтобы дети росли в полной семье, чтобы отвоевать Габи назад. Возможно, он обманывал меня с самого начала, а возможно, перед вылетом, прося меня пожить в квартире и говоря мне те слова, он сам не до конца осознавал, что им движет. Возможно, в Лиссабоне, воссоединившись с Габи, он сам удивился глубине своего чувства и понял, что сказанное мне — это все не то, неправильное, что приглашение пожить у него, ключи на кухонной стойке — ошибка.

Что-то случилось? — спросила Беттина. Я помотала головой и вдруг поняла, что плачу, что ничего не вижу — одни слезы в глазах.

В таком вот настроении я вернулась в квартиру Адриана. Хотела забрать книгу, купленную в магазине у Антона, то есть я сама себе это говорила. Я понимала, что идея так себе, что я еду туда не из-за книги. Но порыв был настолько мощный, что я сдалась и поехала на следующий день рано утром. Я вошла в квартиру, повернув в замке ключ — тот самый, который я не вынула, который по-прежнему лежал на дне сумки. Со времени моего отъезда тут побывала домработница, квартира вся сверкала, оставленные мной следы — пятно на зеркале, грязь в раковине — были тщательно вычищены. Я шла сквозь комнаты, ощущая себя прозрачной, словно с меня, как футляр, сняли кожу. Я села на кухне, пробежала пальцами по столу. На меня со страшной силой навалились воспоминания, но не о тех неделях, что я прожила тут одна, а о тех днях, когда я была здесь с Адрианом, когда он сидел напротив меня за этим столом. И его присутствие здесь, в кухне, оно было осязаемо — как дрожь в теле.

Я все сидела за кухонной стойкой и вдруг услышала, как в замок вставляют ключ и наружная дверь открывается. Это Адриан, мелькнуло у меня в голове, но в самой возне у дверей было что-то не то, и мой краткий восторг моментально сменился озабоченностью. Я напряглась всем телом: а вдруг воры, кто-то пытается вломиться в дом? Но действительность оказалась куда хуже: это была жена Адриана. Она вошла в гостиную, на ней было длинное пальто из верблюжьей шерсти, в руках большой кожаный баул, больше ничего. Как будто она вернулась в квартиру после встречи с кем-то, впрочем, на самом деле было бы странно: очень уж ранний час.

Увидев меня, она застыла, и мы долго смотрели друг на друга. Она точно сошла с того семейного фото: неправдоподобно красивая, донельзя ухоженная, как будто она жила в постоянной готовности оказаться в центре внимания. И я — ровно наоборот: волосы немытые, на лице никакой косметики. Но даже в более выигрышных обстоятельствах, да хоть в самых идеальных, мне было бы далеко до жены Адриана. Ну вот, еще и пятно на блузке. Габи хмурилась — роняя сумку, скидывая пальто, направляясь ко мне, — а меня как будто застукали на месте преступления, хотя в чем оно состояло — вот вопрос, и кстати, еще вопрос, в курсе ли Габи, кто я такая и в каких отношениях состою с ее мужем.

Она стояла передо мной с озадаченным видом. Наверняка гадала, с чего вдруг Адриан со мной связался или кто я вообще такая. Я неловко вылезла из-за стойки и тоже встала перед Габи.

Мы не знакомы, произнесла она наконец. Я Габи.

Да, глупо отозвалась я.

Вы знакомая Адриана, сказала она. Вы присматривали за квартирой. Голос ее звучал бодро, немного холодно, поэтому было ясно, что «знакомая» — лишь эвфемизм, а так ей вполне очевидно, кто я. Она молча оглядела комнату. Квартира кажется необитаемой, все было в порядке?

Я так и не сообщила Адриану, что уехала из его квартиры. Я не стала разубеждать ее и исправлять недоразумение, просто кивнула. Она держалась без открытой враждебности, подчеркнуто нейтрально. Вы уже пили кофе? — отрывисто осведомилась она. Ответа дожидаться не стала, прошагала мимо меня к кухонным шкафам, достала две чашки. Вам какой сделать? Капучино? Американо? Американо, сказала я, она кивнула и повернулась к кофемашине. Я не могла отделаться от ощущения, что она завладевает пространством со спокойной агрессивностью, что приготовление кофе — своего рода представление, призванное напомнить мне, кто настоящая хозяйка квартиры.

Но тут все и так понятно. Она вручила мне чашку, я отпила глоток — очень осторожно, точно побаиваясь, что кофе отравлен. Осторожничала не я одна, она тоже изучала меня с опаской, как некую неведомую неоформленную величину, присутствие которой в ее жизни в любой момент способно стать критическим. В нашей встрече — сомневаться не приходится — для нее все запутано не меньше, чем для меня, а то и больше, мне было и странно, и стыдно, что я не подготовилась к этой встрече заранее, я же столько времени провела в размышлениях об этой женщине.

Впрочем, теплоты с моей стороны не прибавилось, и это явно было взаимно. Она улыбнулась, лицо у нее было и нервное, и ослепительное. Простите, что я так вломилась, сказала она, хотя ни намека на виноватость в ее тоне не было. Адриан вас не предупредил? Я покачала головой, во рту пересохло. Да, по организационной части у него бывают проколы, пробормотала она, как будто наши с Адрианом отношения — всего лишь проблема менеджмента и организации. А может, в комментарии предполагался заговорщический оттенок: две женщины перемывают кости мужчине, которого делят на двоих. Я стояла перед ней и не понимала, что она хочет сказать.

Она развернулась и направилась к раковине. Все возвращаются через неделю, объявила она через плечо, выливая кофе в сток. Адриан и дети тоже. Она встала ко мне лицом и скрестила руки на груди. Непонятно все-таки прозвучало: «все» — это кто? Она сама — это тоже «все»? То есть речь о воссоединении семейства? А вы? — спросила я. И смотрела ей прямо в глаза — что мне было терять? Она покачала головой, глянула на часы, взяла сумку. У меня встреча в Роттердаме, сообщила она. Это не было ответом на мой вопрос, и головой она качала очень многозначительно, но я все равно кивнула.

Она прошла в гостиную, открыла ящик, вытащила бумаги и записные книжки — грубую пищу бытия, которой я прежде не видела и к которой не решалась притрагиваться. Хмурясь, она отобрала пачку документов, положила к себе в сумку и пихнула ящик назад. Потом подняла пальто, небрежно брошенное на диван, и двинулась к выходу. Что мне делать с ключами? — спросила я. Она развернулась и посмотрела на меня. В ее взгляде сквозь красоту пробивался жестокий блеск. Она обвела глазами квартиру, слегка пожала плечами. Ну, наверное, оставьте себе. Мне все равно. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, хлопнув за собой дверью.

Я поступила, как она мне сказала. Сунула ключи обратно в сумку и вышла из квартиры. В трамвае ехала словно пришибленная, плохо соображала. В какой-то мере из-за Габи — она действовала на нервы, точно воздух вокруг себя сжирала, даже удивительно, как Адриан продержался рядом с ней так долго. Хотя, если по-честному, Габи тут была ни при чем, ну, или проблема была не только в ней. При чем тут был Адриан, вернее, сам факт его возвращения. Что означает это возвращение, почему я узнаю́ о нем не от самого Адриана? Мои мысли крутились вокруг слов Габи: мне же не послышалось, правда, в ее голосе звучали почти что пораженческие нотки, когда она произнесла «и дети тоже»? То есть дети, опека над ними — проигранная битва? Или это такое объявление о капитуляции, она бросает свою лиссабонскую жизнь и выбирает возвращение?

Я смотрела в трамвайное окно, усеянное пылью и каплями воды. Мы собирались пообедать с Элиной, мы так и не виделись после того ужина вместе с Антоном. Вчерашнюю встречу в итальянском ресторане я вспоминала с тревогой: должна ли я рассказывать Элине? Но только я добралась до кафе, мы еще даже не успели толком сесть за столик, Элина выпалила: Антон рассказывал, что вы вчера случайно столкнулись. Она говорила бодро, я видела, что она вся подобралась, приготовилась к худшему. В глазах сквозила подозрительность, Элина держалась и недоверчиво, и участливо. Ну конечно, осенило меня, она решила, что ее брат пытался ко мне приставать. Она ждала, что я отвечу, сжала губы в дурном предчувствии, заметно было, что такое не впервые, что сейчас она гадает, насколько все плохо в этот раз.

Ну да, сказала я. Я-то решила, что он меня не заметил, слишком был занят. Элина моргнула. Я прямо видела, как у нее в голове идет перерасчет, меняются параметры ситуации. Он был с женщиной, неохотно добавила я.

Ого, ответила она.

Зачем они встречались, я не знаю, продолжила я.

Она откинулась на спинку стула, отдалившись, и воздух над столом словно отяжелел от напряжения. Они спят вместе? Вопрос прозвучал нервно, Элина была совсем на себя не похожа. А, неважно, сказала она, не дожидаясь ответа. Я часто думала, что это из-за женщины Антон оказался в том районе. Она умолкла. Та женщина — она эскортница? Антон любит проституток, раньше он пользовался их услугами. Она говорила буднично, будто рассуждая о машине или клининговой конторе, и в глубине души мне стало невыносимо мерзко.

Нет, сказала я. Они… они друг другу нравились.

А как она выглядела?

Я покачала головой. Мне правда было никак не описать ее.

Долгое мгновение Элина пристально смотрела на меня, потом кивнула. Что-то в этом было не то с самого начала, сказала она. Я не верю Антону, когда он говорит, что ничего не помнит о нападении. Своего брата я знаю как облупленного, я знаю, когда он лжет. Но почему он не сказал мне? Супружеская неверность — тоже мне сенсация, я не побежала бы сразу докладывать Мириам, я не стала бы… Тут она осеклась. Мне можно довериться, он должен это понимать.

Видимо, ему неловко или стыдно, предположила я. И вспомнила, как он говорил своей спутнице в ресторане: «Да не спеши ты. Никто не знает, что ты тут». Или та женщина замужем, продолжила я, или есть еще какие-то причины не втягивать полицию. Мало ли, может, это ее каким-то образом скомпрометирует.

Элина тряхнула головой и выдала короткий смешок. Чертовски везет ему, моему братцу. Полиция ни сном ни духом. Ни единой зацепки. Если ему надо что-то скрыть, то все у него получится. Улик нет, и на видео с камеры наблюдения за тот день — ничего. Словно грабитель никогда и не существовал. Она помолчала. Знаешь, он ведь любит Мириам. Но трудно требовать от нее, чтобы она раз за разом принимала условия его любви.

Она говорила задумчиво, больше обращаясь скорее к себе, чем ко мне. Интересно, а сама она верит в то, что нападение — выдумка чистой воды, очередная Антонова история? В таком случае это опасная выдумка, полиция будет искать подозреваемых в жилом квартале, начнутся допросы и всякое такое. Последствия распространятся далеко за пределы жизней Антона и Элины. Наверное, взгляд выдал мои мысли, потому что Элина внезапно смутилась. Подобные откровения сближают тех, кто и без того близок, — но это не про нас с Элиной, мы раскрылись друг перед другом не так и не вовремя.

Я сознавала, что больше мы не встретимся. А с Яной-то мы когда виделись, мысленно спохватилась я, сколько уже недель прошло? Выходит, я правда совсем-совсем одна. И, возможно, поэтому, когда мы встали и собрались уходить, я спросила: а на том видео с камеры наблюдения, там действительно ничего, за целый день? Элина на мгновение замялась, казалось, она отдает себе отчет, чтó будет сказано сейчас о ее брате. Но потом она покачала головой. Ничего. И никого, даже призрака.

Спустя неделю заседания по делу бывшего президента были приостановлены. Председатель дала прокурору распоряжение предоставить краткую сводку улик и свидетельских показаний, данных Суду, и как все это в совокупности работает против обвиняемого. Распоряжение произвело в процессе фундаментальный сдвиг; защита непредвиденным образом преуспела. Меня вызвали на последнее совещание с бывшим президентом. Я прибыла в следственный изолятор и застала в переговорной царившую там атмосферу странного возбуждения — к такому я оказалась не готова, даже при том что прокурор уже, по сути, проиграл процесс. Я вошла, и бывший президент воззрился на меня с торжествующим выражением, кивнул на стул рядом с ним и велел садиться. Из его команды присутствовали только двое, вся сцена была в духе последнего дня перед каникулами. Я потянулась за планшетом и бумагой, им требовалось проверить несколько фраз из показаний последнего свидетеля, и адвокат объяснил, что я их очень выручу.

С самого начала бывший президент даже не старался делать вид, что слушает, и вскоре он воскликнул: да неважно, это все теперь неважно! Он капризничал, так всегда бывало, когда ему приходилось слушать про собственные преступления. Адвокат глянул на него со своего края стола и спросил: не нужен ли перерыв? Бывший президент пожал плечами, адвокаты, между прочим, просто горы свернули ради него, но сейчас, когда финал маячил на горизонте, он словно презирал их все сильнее, он отчетливо различал будущее, когда сможет обходиться без них.

Если вам нужен перерыв, то конечно, сказал бывший президент. Адвокат устало поднялся. Вам что-нибудь нужно? — спросил он меня, и я помотала головой. Адвокат вышел, но его помощник остался. Бывший президент повернулся ко мне. Приношу извинения за своего коллегу, высокомерно произнес он. Это был долгий процесс, очень утомительный для всех нас. Он говорил так, будто и сам входил в команду адвокатов, впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Президент, вероятно, заметил, что мне не по себе. На его лице обозначилась досада. Что-то не так? — спросил он. Я покачала головой. Но нет, настаивал он, что-то не так. Я неохотно повернулась к нему. Он всмотрелся в меня по-доброму, даже заботливо. Долго изучал мое лицо, потом криво ухмыльнулся.

А, сказал он, понятно. Вы думаете, я плохой человек. И ведь делу против меня — теперь почти наверняка — скоро конец. Мои адвокаты, знаете ли, говорят, что я окажусь на воле в считаные недели. Скоро я буду свободным человеком. Он помолчал. Тем не менее лживые обвинения и лживые свидетельства отравили ваш разум. Он поднял руку. Не извиняйтесь. Хотя я и не собиралась. Балаган в Суде кого угодно собьет с толку, даже самые светлые умы. Я смотрела прямо перед собой и не двигалась.

А знаете, помолчав немного, продолжал он, когда я увидел вас в первый раз, я подумал: эта женщина мне по душе, потому что она не совсем с Запада. Но, в конце концов, вы часть того института, которому служите. Помощник адвоката на другом конце переговорной притих, замерев над бумагами. Бывший президент медленно выдохнул. А раз так, вы должны видеть, что Суд далеко не беспристрастен, вы прибыли сюда из страны, совершавшей страшные преступления и зверства. При других обстоятельствах ваш Госдепартамент должен был предстать перед Судом, не я. Всем известно, что это так. А что до вашей расы… Он умолк, взгляд скользил по мне. Что ж, чем меньше мы будем поминать те ужасы, тем лучше.

Я не удержалась от резкого вдоха, кожу точно припекало. В комнате было очень душно. В углу мигал огонек камеры наблюдения. Бывший президент продолжал меня разглядывать. Он улыбался, как будто мы просто беседовали. Но вдруг его черты ожесточились, дружелюбие и обаяние исчезли. Он откинулся на спинку стула. Вот вы сидите здесь, такая довольная собой. Скажете, вас и упрекнуть не в чем? Он подался ко мне, его лицо было в нескольких дюймах от моего. Но вы ничем не лучше меня. Вы полагаете, моя мораль чем-то отличается от вашей и тех, кто схож с вами. И все же — нет ничего, что отделяло бы вас от меня.

Он выпрямился и отрывисто махнул мне: мол, уходите. Можете идти, сказал он, поправляя галстук и склоняясь над лежавшими перед ним бумагами. Я медленно поднялась и собрала вещи. Колени у меня подгибались, я еле устояла на ногах, потянув на себя дверь. Выходя из переговорной, я не нашла в себе сил взглянуть на бывшего президента, я не попрощалась. Пока я шла по коридору, меня нагнал помощник адвоката. Он окликнул меня, я остановилась, прислонилась к стене. Он встал передо мной с недоуменным лицом.

Почему вы ничего не сказали? Почему вы позволили ему так говорить с собой?

Потому что он не сказал ни слова неправды.

Мы стояли и молчали. Мы понимали друг друга и не соглашались друг с другом. Помощник адвоката верил, что он объективен. Он не видел себя причастным, это против его природы. Но я — другая. Я не их плоть и кровь, во мне нет того, что в них есть. Он покачал головой, развернулся и зашагал прочь.

Он даже так не думает на самом деле, бросил помощник через плечо. Это манипуляция, вот что он делает — манипулирует.

Я знаю, ответила я.

Я тоже повернулась и пошла. Пошла очень быстро, почти бегом, а потом действительно побежала. Забрала сумку, толкнула дверь, вырвалась из тьмы на стылую улицу. Мимо мчались машины, кто-то засигналил, я отскочила. Волосы хлестнули меня по лицу. В Суд я идти не могла. И я направилась к морю, на дюны, я шла и шла, пока не стала видна вода, пока звук прибоя не отделил меня от дороги, от города, от следственного изолятора и от человека внутри него. Я долго там стояла, потом села на песок. Солнце медленно клонилось к воде.

Я вытащила телефон и позвонила матери в Сингапур. Там уже поздно, но я подумала, вдруг она ответит. И она ответила — после первого же гудка, мы не часто с ней созванивались, я сразу услышала по голосу, что она встревожена. Все в порядке? Тут я не знала, что ей ответить, потом поделилась, что вот не могу решить, оставаться ли мне в Гааге. Ветер задул сильнее, и мать сказала: я тебя не слышу, связь совсем плохая. Ты где? Я на пляже, тут ветер.

А, ответила она, и голос как будто сделался ровнее. Мы тебя возили на тот пляж. Это ден Хааг, да, Гаага?

Дюны, сказала я. На окраине города.

Да, подтвердила она. Мы тебя возили туда как-то раз в выходные, погода была просто жуть. Но твой отец все равно не стал спорить. Вы с ним на пару носились по дюнам туда-сюда, пока не выбились из сил, а потом вы ели поффертье[12]. Помнишь их? Ты их сейчас ешь? В детстве ты их обожала.

Я не помню, что была здесь в детстве.

В ден Хааг? Ты, наверное, была совсем маленькая. Мы тогда много путешествовали. Мать, видимо, не понимала, что рассказывает нечто невероятно важное, для нее это был незначительный, самый заурядный эпизод семейной истории. Но ее голос звучал теплее, с нотками ностальгии. Ветер снова бросил волосы мне в лицо, я отвела их и огляделась. Я пыталась ясно увидеть пейзаж, пыталась понять нахлынувшее на меня узнавание. Мать замолчала, потом спросила: у тебя правда все хорошо? Кажется, что ты так далеко, прибавила она, и в ее словах была грусть.

Все хорошо, ответила я. У меня все в порядке.

Через несколько мгновений мы завершили разговор. Но я еще оставалась на пляже, и, когда наконец поднялась на ноги, солнце давным-давно закатилось, так что я сидела уже в темноте.

Дело против бывшего президента спустя две недели было закрыто. Мы все знали, что такое не исключено: сводка, представленная прокурором, вышла, мягко говоря, неубедительная. В деле изначально имелись слабые места, были сложности с доказательствами насчет порядка субординации. С моральной точки зрения этот человек был виновен, с юридической — скорее нет, чем да. Что возможно и то и другое, естественно, понимали все. Но важно было не это, а то, что процесс просел, разломы ширились один за другим буквально у нас на глазах. Я видела, как сомнения расползаются по зданию Суда цветущей плесенью.

Дело еще не успели закрыть, а уже начали назначать виноватых. Я-то оставалась в стороне, но знала, что в разных департаментах головы полетели быстро и без сантиментов, не я одна задавалась вопросом, долго ли протянет прокурор. Несколько дней в Суде было не продохнуть от журналистов — в вестибюле, в коридорах, были дни, когда они толклись в буфете, тянули стулья из-за столов, составляли их вместе, чтобы сбиться в кучки, потесниться вместе над кофе с очень деловым и профессиональным видом. Мы взирали на них и с тревогой, и с благоговением, они обладали властью одним нажатием кнопки устремить всеобщее внимание на определенное событие, персону или место, и вот этим они сейчас и занимались, приковывая внимание всего мира к Суду.

Мы, синхронисты, были всего-навсего массовкой в тени основного актерского состава, но даже мы вели себя опасливо, ощущая, что за нами наблюдают. Мы понимали, что сейчас творится история процесса, а вместе с нею и история Суда, на репутации которого сильно скажется это дело. Бывший президент выступил с заявлением, обличив Суд как орудие западного империализма, да к тому же малоэффективное. По вполне очевидным причинам, раз дело закрыли, он считал свое доброе имя восстановленным. Большая часть журналистов приезжала в Суд лишь на открытие и закрытие процесса. Месяцы и годы суда миновали без них, они вернулись, чтобы лицезреть финальные мгновения и сопутствующий хаос. Эти люди владели лишь обрывками нарратива, и тем не менее они возьмут эти обрывки и соорудят из них повесть не хуже всех прочих — повесть, которая будет казаться цельной.

Однажды после обеда я заметила группу журналистов, сгрудившихся в вестибюле. Издалека, поверх их голов и вытянутых рук с записывающими устройствами, я различила Кееса, он стоял в центре. Жестикулируя, он вещал что-то собравшейся толпе, я видела, что его речь исполнена уверенности, все просчитано, видела, как он смотрит в камеру, как ловит взгляд кого-то из журналистов, видела тщательно отработанный знак: он свел вместе кончики большого и указательного пальцев, остальные пальцы выбросил вверх — простейший недвусмысленный символ сдержанного благоговейного триумфа.

Кеес закончил свое заявление, последовал шквал вопросов, ему подсовывали телефоны, журналисты выкрикивали его имя. Он подался вперед, слушая журналистку, которая оказалась проворнее коллег, и тут — он словно почувствовал на себе именно мой взгляд, хотя на него уставились с полдюжины, если не больше, человек, — он отвел глаза от женщины, задававшей свой вопрос, и посмотрел вверх, на тот конец вестибюля, где стояла я. Несколько журналистов повернулись, им было интересно, что он там увидел. Он пристально смотрел на меня еще мгновение, потом кивнул — точно прощаясь — и снова обратился к бойкой журналистке.

На той же неделе я сообщила Беттине, что не смогу принять ее предложение о работе в Суде. Она не особенно удивилась, словно ждала чего-то в таком духе, — мои раздумья говорили сами за себя, или ей попросту было не до меня с учетом невзгод, захлестнувших Суд, или она догадывалась о том, что я уже знала твердо: я не гожусь для этой работы. И все же она мягко спросила меня: есть ли какая-то особая причина у вашего отказа? Я ей честно ответила, что, по-моему, не гожусь для этой работы. Лицо у Беттины было участливое, и я попыталась объясниться, сказала ей, что в конечном итоге решила, будто моей квалификации недостаточно для такой должности.

Ваша квалификация выше всяких похвал, возразила Беттина, недоуменно нахмурившись. Вы неизменно выдавали результат самого высокого уровня. Мы не сделали бы вам такого предложения, имей мы хоть малейшие сомнения в вашей квалификации. Она умолкла. Но есть также вопрос характера. У некоторых людей характер не подходит для такой работы, возможно, вы как раз из них. Если так, то чем раньше это выяснится, тем лучше — для вас, да и для нас тоже.

Я кивнула. Я видела, что в мыслях она уже отпускает меня. Возникло ощущение, что я ее зря задерживаю. Она права: это вопрос характера, и у меня характер действительно не тот. Хладнокровие — не такое уж надежное и желанное качество, вот в чем я убедилась. Оно разъедает душу. Бывший президент — вот кто чемпион мира по хладнокровию. И все они примерно такие: и обвинение, и защита, и судьи, и даже другие переводчики. Они все профпригодны. У них подходящий для работы характер. Но какой внутренней ценой?

В тот вечер я отважилась поужинать не дома, отправилась в ближайший китайский ресторан. Я вошла, и девушка за стойкой обратилась ко мне по-китайски, явно с воодушевлением. Но я покачала головой, и девушка сразу помрачнела, с той минуты она общалась с откровенно презрительной миной. И я подумала: хочу домой. Хочу быть в месте, где я буду дома. Но где это место, я не знала.

С Адрианом мы встретились в кафе неподалеку от его дома. В это кафе мы часто захаживали вдвоем, и я, пока жила в его квартире, тоже несколько раз туда наведывалась. А сейчас оно показалось чужим, словно я вернулась из долгого изгнания. Ожидание Адриана переменило для меня это место. Я села за столик в углу, тело будто налилось свинцом, мне и на ноги будет не встать, подумала я. Уже неделя прошла, как Адриан вернулся в Гаагу, но мы пока не виделись, только разговаривали по телефону несколькими днями раньше.

Я ответила на звонок — короткое молчание, потом он произнес: я рад, что ты ответила. Ты уехала из квартиры. Он говорил мягко, но голос обнаруживал нечто резкое, тяжелое, и я поняла, что молчание между нами — для него оно тоже не просто так. Тебя не было дольше, чем я ожидала, проговорила я. Я старалась удерживать слова, чтобы они не сказали слишком много, но об ожидании, о том, на что я некогда смела надеяться, — об этом всем я говорить не могла без того, чтобы внутри меня разверзалось нечто. Адриан притих, потом сказал, что там, в Лиссабоне, все было очень сложно, но теперь он вернулся и лучше бы нам встретиться и поговорить.

Вот мы и назначили встречу в кафе. Адриан появился ненамного позже меня, я встала, завидев его у входа. Он направился через кафе прямо ко мне. В его присутствии мое тело вдруг переполошилось, ну надо же, мысленно изумилась я, а я-то почти забыла, как оно бывает. Прошло два месяца с тех пор, как мы виделись. Мы чмокнули друг друга в щеку как просто знакомые, потом сели за столик. Адриан казался каким-то другим, но с ходу я не могла уловить, в чем перемена, его новая версия точно проступала из привычной внешности.

Я видел новости о процессе, сказал он.

Я кивнула.

Все, наверное, переживают.

Вряд ли это напрямую угрожает самому существованию Суда, как многие утверждают. Но в любом случае ничего хорошего, радоваться тут нечему.

А ты для него переводила?

До чего долго его тут не было.

Да.

И как он?

Мелкотравчатый и заносчивый, но умеет шарить в потемках человеческих душ. В тех местах, куда обычные люди не суются. И это дает ему кучу власти, даже когда он заперт в камере.

Я видел какие-то репортажи в Лиссабоне по телевизору.

Я опять кивнула и отвела взгляд. У меня перед глазами был Адриан в незнакомом мне городе, он был в квартире с Габи и с детьми, возможно, они смотрели репортаж одного из тех журналистов, которых я видела творящими историю процесса. Эта другая жизнь расцвела перед моим взором, и созерцание ее причинило мне неожиданно острую боль.

Я ни разу не была в Лиссабоне.

Красивый город, отозвался Адриан — как будто не смог удержаться от честности. Но на наш совсем не похож. Габи хотела, чтобы дети остались в Лиссабоне, но это трудно. Они скучают по здешней школе, у них тут друзья, они не могут жить в Португалии лишь потому, что их мать так пожелала. Но мать им, конечно, нужна.

Адриан замялся, он не хотел слишком распространяться о случившемся в Лиссабоне или не мог подобрать нужных слов. Он вдруг сделался такой усталый, и я поняла: для него эти месяцы тоже даром не прошли, как и для меня, в том же смысле, и мне вдруг стало предельно очевидно: спустя много лет в одной из достижимых реальностей мы способны жить вдвоем в устойчивой гармонии и вопреки всему встретить старость вместе. Потенциально мы — одна из тех пар, чье взаимопонимание обладает такой глубиной, такой давностью, что больше не надо ничего объяснять, наш быт устоялся сто лет назад, знание друг друга и наших отношений — абсолютно. И есть вероятность, что ни один из нас не расскажет второму, что произошло за эти два месяца. Они так и останутся слепым пятном в боковом зеркале наших отношений, и вокруг пятна мы будем искусно лавировать, пока это не войдет в привычку, пока мы не научимся вовсе этого не замечать.

То есть Габи остается в Лиссабоне? — спросила я. Да, тихо ответил он. Дети будут жить тут, со мной, а в Лиссабон ездить на каникулы. Как ни поверни, неидеальный вариант, и я очень много сил потратил, убеждая в этом Габи. Но она оставалась непреклонной как скала. В итоге я забрал детей, и вот мы здесь. Во многих смыслах это облегчение. Мне полегчало. Не совсем то, чего я хотел для детей, но я даже не понимал, пока не вернулся в Гаагу, до чего меня гнетет эта ситуация. При всем несовершенстве исхода хорошо, что возникла ясность.

Он помолчал чуть-чуть и прибавил: надеюсь, ты скоро с ними познакомишься. С моими детьми.

Мне предложили постоянную должность в Суде.

Замечательные новости.

Я отказалась.

Понятно.

Мне-то было понятно, что ничего ему не понятно или он сомневался насчет значения моих слов: я сообщила ему, что отказалась от работы в Суде, означает ли это, что я больше не буду жить в Гааге, что я никогда не познакомлюсь с его детьми, что для нас с ним не существует никакого будущего. Я вынуждена была принять решение без него, одна. Через мгновение Адриан поднял глаза.

Это из-за самой работы? Или из-за меня?

Прозвучало немного в лоб, но я понимала, что ему требуется ответ, у него на лице была отчетливо написана эта потребность. Я сидела и изучала стол, и наконец до меня дошло, что он имел в виду, сказав, что Габи остается в Лиссабоне, а он вернулся в Гаагу, вернулся назад. Чересчур сложно, чтобы охватить за раз. Адриан снова заговорил, не дав мне вставить ни слова.

Прости, что не звонил тебе чаще, пока был в Португалии. Прости за долгое молчание. Он покачал головой. Все оказалось труднее, чем я ожидал. На самом деле мне надо было лучше подготовиться, все-таки я был женат на Габи пятнадцать лет. Но я не сознавал, насколько между нами все испортилось. Он посмотрел на меня и понизил голос. Прости, что так вышло с Габи. Я понятия не имел, что она собирается зайти ко мне, я вообще понятия не имел, что она будет в Гааге. Я бы никогда не подверг тебя такому умышленно.

В его голосе, в том, как он все это проговорил, звучала настойчивость, значит, он понял или хотя бы начал понимать, каково мне было здесь без него все эти недели. Я намеревалась сказать ему многое, сто раз прокручивала в голове слова, которые, как мне казалось, должны быть произнесены вслух между нами, но сказала я только одно: я понимаю. Я иногда способна понять вообще все — в определенных обстоятельствах, про определенных людей. В этом моя сила и слабость. Я смотрела Адриану в глаза и думала, что, как бы то ни было, вполне возможно, именно Адриан и есть для меня тот самый человек.

А нельзя уйти из Суда, спросил Адриан, но остаться в Гааге?

Я протянула к нему руки. Он глянул на них, будто видел впервые или только сейчас заметил их вновь. Крепко стиснул мои ладони и посмотрел на меня.

Я как-то раз ходила в дюны, сообщила я. Это прямо за зданием Суда, а я там до того ни разу не была. Никогда не приближалась к воде. Дюны все время были рядом, даже не верится. Такое открытое пространство моря, странно, что я его не замечала. Я опустила взгляд, не знала, как продолжить, ведь слова — они говорят столь малое. А потом выяснилось, что я, оказывается, уже там бывала — в детстве, мы с родителями приезжали в Гаагу отдыхать.

Я замолчала. В конце концов, мне вряд ли под силу объяснить такое — то обетование, что открылось мне, то ощущение, что мир можно создать заново или заново отыскать. Всего-навсего полоска песка, обычная вода, что плещется о берега по всему миру. И все-таки целый краткий миг я чувствовала, как пейзаж вокруг меня трепещет в предвестии. Я так долго пыталась расставить вещи по своим местам, прочертить линию от одного к другому.

Сходим туда? — спросил он.

Я удивленно подняла брови.

Сейчас?

Ну да. Это же рядом. Сама знаешь.

Я не ответила. Адриан помахал официанту, прося рассчитать нас. Я молчала так долго, что у молчания появился смысл. Мне придется принять решение. Да, негромко произнесла я. Он повернулся, и в его взгляде — я увидела — все-таки искрилась надежда. А вдруг у нас получится продолжить прямо отсюда? Вдруг у нас для этого все уже есть? Адриан протянул мне руку, он смотрел прямо мне в глаза. И я снова произнесла это слово. Я сказала: да.

Я чрезвычайно признательна отделению по связям с общественностью Международного уголовного суда в Гааге и переводчикам-синхронистам Ахмеду Эль-Хамлосси и Эндрю Констеблу за их ценные наблюдения и экспертное мнение. Также спасибо Хантеру Брейтуэйту за его бесценное исследование и за аналитический ум. Хотя Суд, который появляется на страницах этой книги, в чем-то напоминает Международный уголовный суд в Гааге, автор не стремилась показать в романе именно этот институт и его деятельность.

Спасибо вам, Эллен Левин, Лора Перcайясип, Джинн Диллинг Мартин, Клэр Макгиннис, Клэр Конвилл, Михал Шавит, Ана Флетчер и вам, замечательные команды из издательств Riverhead и Jonatan Cape. Спасибо также Деборе Ландау и сообществу литературного агентства Writers House. Значительная часть книги была написана в резиденции Santa Maddalena Foundation, и я признательна Беатрис Монти, Эндрю Шону Гриру и Андреа Баджани за их доброту и поддержку.

И наконец — как всегда, как было и будет, — спасибо тебе, Хари.

+ 21 ˚С. (Здесь и далее примеч. пер.)

Музей современного искусства в Гааге, одно из богатейших в Нидерландах собраний живописи и графики XIX–XX веков.

Питер Корнелис Мондриан (1872–1944) — известный голландский живописец, проделавший путь от импрессионизма к абстракционизму, теоретик искусства. В Кунстмузеум находится крупнейшая в мире коллекция его работ.

Slow food (англ.) — неспешная еда, противоположность фастфуду (англ.).

Написанная в 1615 году картина кисти фламандской художницы, мастера натюрмортов Клары Петерс. Представлена в постоянной экспозиции музея Маурицхёйс.

Джефф Кунс (р. 1955) — современный американский художник, автор китчевых скульптур, один из самых дорогих художников современности.

Иоганн Мориц (Мауриц) Нассау-Зигенский (1604–1679) — нидерландский полководец и колониальный деятель, в 1637–1644 годах — генерал-губернатор голландских владений на северо-востоке Бразилии, сумевший существенно их расширить за счет территорий, отвоеванных у португальцев; в годы его правления голландское колониальное могущество в Южной Америке достигло своего пика. С 1822 года в гаагском дворце Иоганна Морица (Маурицхёйс), построенном в 1633–1644 годах, размещаются фонды и экспозиция Королевской картинной галереи (музея Маурицхёйс).

Бартоломеус Эггерс (около 1637 — не позднее 1692) — фламандский скульптор, работавший также в Голландской Республике.

Имеется в виду Гильдия Святого Луки — объединение художников и ремесленников, основанное в Средние века в Нидерландах.

Изготовитель дизайнерского постельного белья.

Дьюла — язык одноименной группы народов, проживающих в Кот-д’Ивуаре и на западе Буркина-Фасо.

Маленькие голландские блинчики.