Я рванул на звук, ломая кусты и пригибаясь от колючих еловых веток. Федя пыхтел сзади, безнадежно отставая. Черт! Опять пистолет не со мной. Хотел вернуться и забрать у него табельный ПМ, но передумал — каждая секунда дорога. Все! С завтрашнего дня точно за него возьмусь. Будет у меня на школьном стадионе круги нарезать.

Криков больше не слышно. Куда дальше? Я остановился и прислушался. Где-то в рощице доносились приглушенные голоса. Луна вылезла из-за тучки, будто помогая мне. В просвете между деревьев мелькнула рыжая грива Соньки. Рванул туда.

Ей зажимал рот какой-то громила. Девушка брыкалась и, извиваясь, пыталась вырваться из медвежьих объятий. Наконец, ей удалось укусить подлеца за ладонь. Мужик вскрикнул и отпустил ее. Соня, теряя каблуки, рванула прочь.

Словно охотничий пес, я влетел на полянку, где остановился недоумевающий громила, слизывая кровь со своей руки. Я выскочил из кустов и врезался в него, попутно впечатав кулак в широкую морду. Тот даже не понял, что произошло, так и брякнулся навзничь в траву, но, на мое удивление, не вырубился. Удар был сильный, но его котелок оказался крепче, чем я думал. Здоровяк перекатом ушел в сторону, вскочил на ноги и выхватил пистолет.

— Не стрелять! — раздался сзади знакомый голос, твердый как камень, но мертвый и глухой, как могильная плита.

Я сразу узнал его. Громила повиновался голосу и убрал пистолет во внутренний карман пиджака, злобно таращась на меня и протирая окровавленной ладонью ушибленную челюсть.

Я обернулся.

— Привет, Курсант, — улыбался Гоша. — Твоя краля? — кивнул он в сторону убегающей Соньки. — На живца, что ли, ловишь?

Он подошел ко мне и протянул руку. В это время на поляну ввалился Погодин, размахивая пистолетом. Остановился и хлопал на нас непонимающими глазами. Хотел что-то спросить, но не знал, с чего бы начать.

— Федя, — кивнул я ему. — Иди Соньку догони, успокой. Свои это.

Погодин недоверчиво уставился на двух мужиков бандитской наружности, но очень прилично одетых. Один из них здоровый как медведь, а второй похож на старого матерого волка, который уже немного усох, но хватку не потерял.

— Иди, — поторопил я его. — А то сдуру милицию вызовет. Думает, что мы ее потеряли.

Федя молча кивнул и скрылся в кустах. Я повернулся к Гоше:

— Что здесь произошло?

— А сам как думаешь?

Я осмотрелся:

— На этой самой полянке убили Зину.

— Да, — глаза Гоши подернулись влагой. — Каждую неделю сюда прихожу и размышляю… Что за гадина ее убила. И сегодня сидел на пенечке и думу думал. Смотрю, девка по кустам шатается. Рыжая, и юбка чуть жопу прикрывает. Будто специально приключений на нее ищет. Я ей говорю, мол, барышня, опасно в такое время одной ходить по парку. В городе невесть что творится. А она не слушает, говорит, не твое, папаша, дело. Я тогда Сашке сказал, — Гоша кивнул на своего громилу. — Проводить ее из парка от греха подальше. — Сашка к ней подошел, а она испугалась. Ну правильно, его все боятся, вымахал дубина под два метра на молоке деревенском. Девка давай кричать, милицию звать. Сашка сдуру полез ей рот затыкать. Рефлекс у него сработал, не любит он, когда ментов кличут, для него это как ножом по стеклу. Она его тяпнула зубками и смылась. Не сразу поняли, что подставная она. Как лучше хотели. Помочь…

Я кивнул:

— Бывает. Мы сами виноваты, упустили из виду Соньку.

— Только так вы душителя не найдете… — задумчиво проговорил Гоша.

— Это почему? — насторожился я.

— Сам посуди, нет в его действиях системы. Может, в следующий раз он через год убьет, а может, вообще никогда.

— У нас пока нет других вариантов. Отрабатываем таким способом.

— Знаю, слышал. Из Москвы группу прислали. Раз местные ни х*ра не могут, так, может, хоть москвичи справятся?

— Просто зацепок нет никаких, — попытался я оправдать местных. — Кроме белой “Волги”.

— Какой “Волги”? — Гоша буквально вытянулся в струнку, как охотничий пес. На его бледном лице даже морщины разгладились. Было понятно, что он готов на все - хоть передушить всех в городе, кто ездит на “Волге”.

— Извини, не могу сказать. Информация служебная.

— Что ты несешь?! Щенок! У меня дочь убили!

Гоша сел на землю и обхватил голову руками. Замер. Посидел с минуту молча. Опустил руки, тряхнул головой и посмотрел на меня пустым взглядом:

— Прости, сорвался. Расскажи про “Волгу”. По своим каналам разузнать попробую. Гоша Индия – не последний человек в городе. Всю шантрапу на уши подниму. Рыскать будут. Вознаграждение пообещаю…

А ведь он прав. У Гоши оперативные позиции, в этом плане, получше будут, чем у любого опера. Круг общения у него интересный и полезный. Я решил поделиться с ним информацией. Чем черт не шутит, может, и вправду поможет:

— Одна из убитых девушек тайно встречалась с неизвестным типом, что подвозил ее на белой “Волге” последней модели. Не факт, конечно, что он убил ее и других девушек. Но тип этот после смерти потерпевшей испарился. Будто не было его вовсе. И никто не знает, кем он был. Мать убитой считает, что он женат, вот и скрывался от людских глаз. Но он даже на похоронах своей пассии не засветился. Не просто же так? Может, и был там, постоял в сторонке возле могилки, но не обозначился.

— Н-да-а… — Гоша потер виски, достал из внутреннего кармана фляжку цвета бронзы с витиеватой гравировкой.

Отточенным движением открутил пробку и сделал несколько больших глотков. Даже не поморщился, будто пил воду. Но я-то знал, что там его любимый шотландский виски, которым меня когда-то угощала Зина.

— Будешь? — протянул мне фляжку.

— Я на службе.

— Брось, Курсант, уважь старика. Выпей со мной. Устал я один пить…

Я взял фляжку и сделал пару маленьких глотков. Знакомый терпкий вкус. Сделал еще глоток и продолжил рассказ:

— Машин таких в городе не так много. Сразу все отработали. Только никто из их владельцев по описанию не подходит, а если и подходит, то алиби у них. Служебные тоже рассматривали. Всех водителей, кто закреплен за подобным транспортом, собственников, вообще всех, кто доступ имел к машинам, тоже проверили. По нулям все… Может, “Волга” эта не из нашего города. И числится не в Новоульяновске вовсе. По стране их столько, что жизни не хватит, чтобы все проверить.

Я с грустью вспоминал компьютерную базу данных, когда нажатием на клавишу можно было выкатить всех владельцев любой марки автомобиля за несколько секунд. Вручную сейчас проверять все “Волги” по Союзу — задача непосильная.

— Что ж… Кину клич своим. Награду пообещаю, пусть “Волгу” белую ищут. Вся шантрапа будет рыскать. Где-то же он ездит по городу. Как, кстати, он выглядит?

— Описания скудные. В возрасте, представительного вида. Больше никто ничего не запомнил. Только смотри, не переборщи. А то найдешь его и в подвал, как меня тогда, бросишь, казнить пообещаешь. А человек, возможно, ни при чем совсем.

— Да все понимаю. Не тупее вас. Даже у меня такая “Волга” есть, — натянул улыбку Гоша. — Ладно, Курсант, бывай. Если что, знаешь где меня найти. Каждый вечер я в ресторане “Октябрь”. Может, нароешь что и помощь нужна будет, ты не стесняйся. Маякни только. Ордеров долго ждать, а мы и без ордера, так сказать, своими силами, если что, проблему порешаем.

Мы пожали друг другу руки, Гоша кивнул мордовороту с опухшей челюстью, и они скрылись за деревьями.

Я побрел в противоположную сторону, искать Погодина и Соню. Они сидели на лавочке у центрального входа в парк, как два озябших воробышка. Нахохлились и ждали меня. Сонька только просушила мокрое от слез лицо, и уже смотрела на мир глазами не таким грустными. Погодин ворковал рядом, что-то рассказывал, давая ей понять, что с ним она в полной безопасности, что у него ствол и бояться ей нечего. Соня скучающе высматривала что-то по сторонам. Завидев меня, оживилась и замахала рукой:

— Андрей, мы здесь!

Ого, она даже имя мое запомнила. Я подошел.

— Андрей, — Соня с жаром схватила меня за руки. — Кто это был? Я так испугалась! Думала, вы меня потеряли из виду… А они набросились!

— Это не душитель, это свои, — улыбнулся я.

— Ага, — покачала она скептически головой. — Видела, как ты того амбала сшиб. Думала, убьешь его. Я побежала, оглянулась посмотреть, нет ли погони, а тут ты вылетел из чащи, будто хищник, и сходу кинулся на него. Там еще второй с ним был. Кто это?

— Говорю же, свои, ошибочка вышла. Не признал я их, вот и набросился.

— Слаба богу, что это не маньяки, — затараторила Соня. — Я этих маньяков страсть как боюсь! И зачем я только согласилась в этом участвовать? Вот дурочка, любопытно было, клюнет на меня душитель или нет.

— Тебе нечего бояться, — важно заметил Федя. — Я же теперь рядом.

Но девушка отмахнулась от Феди, как от назойливой мушки, и, не замечая его амурных поползновений, придвинулась ко мне поближе:

— Я так испугалась, больше не буду в ваши игры лезть. Меня до сих пор трясет. Как теперь домой возвращаться одной? Слушай, Андрей, может, ты меня проводишь? Пожалуйста…

— Я могу проводить, — встрял Погодин. — Мне нетрудно. Тем более, пистолет у меня есть.

— Нет, — отрезал Соня. — меня Андрюша проводит, правда?

Рыжеволосая уставилась на меня зелеными бездонными глазами, просяще зажевав нижнюю губу. Она была настолько близко, что я чувствовал, как колотится ее сердечко.

— Ладно, провожу, — сказал я ловя на себе недовольный взгляд Погодина. — Ура! — Соня повисла у меня на шее и чмокнула в щеку. — Скажи, Андрей, а ты правда его хотел убить? Из-за меня?..

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась морда дежурного с кустистыми бакенбардами:

— Разрешите, Никита Егорович?

— Что у вас, срочное что-то? — недовольно бросил Горохов, раздраженный тем, что его мини-совещание было бесцеремонно прервано.

Дежурный, поправив фуражку (даже головной убор надел в помещении для проформы, как же они все-таки боятся генеральную прокуратуру), несмело шагнул в кабинет:

— Там, эт самое… “Волгу” задержали…

— Какую “Волгу”? — не сразу понял Горохов.

— Белую! Новой модели, что по ориентировкам проходит. Гаишники… То есть, виноват, инспекторы ГАИ на въезде в город остановили. И водитель под описание подходит. В костюме, эт самое, солидный такой. Все как в ориентировке.

— И что же ты молчал?!

— Так я, эт самое, докладываю…

— Водитель кто?! Личность установили? Сюда его! Ко мне. Быстро!

— Так отпустили водителя… — дежурный пригладил растрепавшиеся от волнения баки и сделал на всякий случай шаг назад, к распахнутой двери.

— Как отпустили?! — Горохов хлопнул по столу кулаком.

Дежурный вздрогнул, и фуражка сползла на лоб, он спешно ее поправил, попутно вытерев рукавом взмокшее лицо:

— Так не имеем право задерживать, это же сам товарищ Зинченко.

— Какой еще Зинченко? Рапорт на стол! От вас и от гаишников! Служебную проверку по вам проведу!

— Никита Егорович, — вмешался Степаныч — один из бывалых местных оперов, что входил в состав группы. — Разрешите пояснить? Зинченко Сергей Сергеевич — второй секретарь горкома КПСС Новоульяновска. Фигура в городе значимая. Да и убийца на таком посту никак не может быть. Не по статусу.

— Так… Ясно… — успокоился Горохов. — Ну, это не вам решать, может или не может, — следователь крутил в руках карандаш. — Почему раньше он не попал в поле зрения? Как владелец белой “Волги”…

— Так, это самое, — дежурный чуть осмелел. — Машина не на нем числится, а на отце его. В Москве зарегистрирована…

Хрусь! — карандаш в руках Горохова сломался, он швырнул обломки в мусорную корзину и саркастически улыбнулся:

— Дайте угадаю! И отец его в Москве – тоже шишка та еще?

— Не совсем, — сказал Степаныч, – я слышал, что он писатель или журналист, но уже на пенсии.

— Свободен, — кивнул Горохов дежурному.

Тот, мелькнув роскошными бакенбардами, поспешил испариться.

— Думайте, товарищи, — нахмурился Горохов, ослабив на шее непомерно широкий галстук в серую нелепую клетку. — Как товарища Зинченко прошерстить. Опросить, конечно, мы его можем, и алиби проверить. Но я уверен, что он скажет, что не помнит, где был в дни убийства. И ничего мы с этим не поделаем. Не то, что обыск в квартире, даже машину не сможем досмотреть. Санкцию никто нам не выдаст. Если Зинченко человек уважаемый, то прокурор на такое не пойдет. Скажут, что нет достаточных оснований сомневаться в его честности.

Я сидел и размышлял о том, как в мое время выходили из таких ситуаций. Подключали прослушку и ловили чиновников на разговорах, а потом уже знали, где копать. Хотя для прослушки тоже постановление суда нужно, но в начале нулевых иногда этим можно было и поступиться. На свой страх и риск, так сказать. Но сейчас автоматические прослушки еще не изобрели. Можно конечно на АТС сидеть с трубкой круглосуточно. Первые попытки создать приборы в СССР появятся уже в следующем году, перед Олимпиадой.

А сейчас даже столичный прокурорский пробуксовывал перед номенклатурником.

— С Зинченко глаз не спускать, — Горохов обратился к старому оперу. — Захар Степанович, поручаю это лично вам. Определитесь, кто сможет негласно присматривать за ним. Только очень аккуратно, ненавязчиво. Если узнают, что мы следим за вторым секретарем горкома, будет скандал. Отпишемся, конечно, но шумиха в таком щекотливом деле ни к чему.

— Есть, — кивнул Степаныч. - Вы все-таки думаете, что Зинченко и есть наш душитель?

— Я верю фактам, не более. Предположения строить пока рано. А то, что он единственный, кто подходит пока под описание и эксплуатирует пресловутую белую “Волгу” — это весомый факт, который необходимо проверить. Закон един для всех, товарищи. Другое дело, что применить его к некоторым личностям гораздо сложнее. Так что работаем, товарищи. И раздобудьте мне биографию этого самого Зинченко, самую подробную, — следователь кивнул на психолога. — Светлана Валерьевна проанализирует ее и сделает выводы, так сказать, с точки зрения психологии. И объяснение с него возьмите. Не так чтобы в лоб, а аккуратно, дескать, не передавали ли вы кому-нибудь управление автомобилем. Чтобы товарищ номенклатурщик не почувствовал жареное, пусть считает, что формальность отрабатываем, мол, простите, вынуждены отреагировать на сигнал. Не мне вас учить, сами понимать должны. Все, за работу, товарищи. Планерка закончена…

Мы с Погодиным вышли из кабинета Горохова. Сегодня нам ничего такого особого не поручили — в слежке не участвовали, в вечерний рейд с подсадными уточками тоже пропустим, вчера с Сонькой ходили, поэтому оказались в свободном полете. Отрабатывали по плану Горохова, круг общения всех владельцев белых Волг. Следователь предположил, что владельцы могли утаить что-то. Допустим, родственник или друг брал машину, а владелец это скрыл – или испугался, или действительно рыльце в пушку. Поэтому Горохов собрал данные на всех владельцев таких авто и пустил их на так называемую оперативную доработку. Обходили по второму кругу мы всех владельцев и каверзные вопросы задавали.

Был в этом смысл. Некий приемчик психологический. Например, преступник поначалу наврал с три короба и думал, что отбрехался. Все вокруг него улеглось, считал, что спрыгнул, а тут второй раз органы заявляются и вопросики те же самые, неудобные задавать начинают. Если есть в чем каяться, первое, что человек подумает, что вычислили его все-таки, потому и пришли снова. А дальше два варианта: либо юлить будет, либо сознается.

Второй предпочтительнее, но и первый выдаст его. При таком раскладе разницу в поведении уловить можно. А там уже и дожимать. В мое время еще полиграф применить можно было. Детектор лжи он же. Вранье отменно приборчик показывал, считывая ритмы сердечные, давление и даже потоотделение.

Насколько я знал, первые чернильно-пишущие полиграфы в СССР уже изобретены сейчас, но распространение они не получат еще долго, и то потом их компьютерные сменят. В семидесятых они считаются мракобесием и лженаучным методом. Почему? Думаю, все дело в самих корифеях права и власть предержащих. Никто не хочет оголяться перед народом, а полиграф мог бы многое о них самих рассказать.

— Ну, рассказывай! — Федя заговорщически посмотрел на меня, как только мы вышли на улицу, подальше от лишних глаз и ушей.

— Думаю, сегодня оставим владельцев “Волг” в покое и сами попробуем прощупать Зинченко, без шума и пыли.

— Да я не про это!

— А про что? — недоумевал я.

— Сам знаешь, — надувшись, пробубнил Погодин. — А еще друг называется… Я же сам хотел ее проводить.

— Прости, друг, но Сонька не для тебя…

— Почему?! — встрепенулся Погодин, раздувая щеки. — Потому что я рожей не вышел или статью? Как ты?

— Нет, Федя, потому что ты хороший… А Сонька — повариха…

— У нас в стране — все работы хороши, — декларативно выдал Федя известный шаблон. — И хотел тебе напомнить, что ты тоже отнюдь не директор или парторг какой-нибудь, а всего лишь простой слесарь.

— Да я не про род деятельности, Сонька – она по жизни повариха. Все на вкус пробует, пенку снимает, а не понравится – выкинет. Сдерет с тебя шкурку, как с картофелинки, и в кипяток зашвырнет.

— В каком смысле – в кипяток?

— В переносном, Федя. У нее из таких, как мы целый бульон заготовлен на все случаи жизни…

— Ты думаешь, она блудница? Так это правда, что про нее говорят? Расскажи, что у вас было! Она что? Поцеловать себя на прощание позволила?

— Хуже, Федя. Держись. Только между нами. Сама первая поцеловала…

— Вот стерва!

— Почему стерва? Тебе она ничего не обещала, такой у нее характер, мужчин целовать любит. Не для тебя она…

— Это почему? - снова насупился он.

— На таких, Федя, не женятся, а тебе о семье уже думать пора. Сколько тебе? Тридцатка скоро.

— Вообще-то мне двадцать пять только стукнуло.

— Не обольщайся, друг, не успеешь оглянуться, и тебе уже за полтинник. Вместо жены пиво, вместо детей сигареты. Вместо тещи — язва с подагрой, и никому ты не нужен, кроме своего старого друга. Но и у друга может фляга свистнуть, однажды, он возьмет и убьет тебя.

— Какая мрачная картина… И кто же тот друг, что меня убьет? Не ты ли случайно?

Я стряхнул горечь прошлой жизни, вспомнил, где я и кто, и ответил:

— Это я так, гипотетически рассуждаю. И не про тебя вовсе, а вообще о жизни. Работа – это хорошо, но если на ней жениться, то когда-нибудь она тебя пережует и выплюнет, и ничего у тебя не останется. И тебя самого не останется.

— Ха! Ты сам пашешь за двоих! И предлагаешь мне поменьше работать!

— Предлагаю тебе жизнь свою устраивать, не затягивать…

— А ты? Сам-то бобылем ходишь! Парень видный, а с девками я тебя не видал.

— А мне, Федя, пока чужие жизни надо устроить, а со своей временно перебьюсь…

— Какие это – чужие? — Погодин принял это на свой счет. — Я что? Маленький?

— Ты нет, а Олег – да.

— Блин! Я и забыл про него совсем! Как он там?

— Да поправился уже почти. Молоток. Здоровьем в мать пошел. Несгибаемый. Вот только держат его в больничке положенные три недели. Пока не выписывают. Но я к нему каждый день наведываюсь. Книжки читаю, последний раз про Хоттабыча читал. Особенно ему понравилось. Пионер Волька там желания свои исполняет. Правда, всегда нелепо получается, но интересно.

— Удивляюсь тебе, Петров! Когда ты все успеваешь? И почему, скажи, ты так к мальчику этому привязался? Ну спасли мы его… Теперь-то он в безопасности… Пусть родственники о нем заботятся или государство, в конце концов.

— Чую, Федя, сломаться Олежка может, если судьба его баловать не будет. Не каждый такое выдержит. Видел он смерть матери. На глазах у него красным пояском задушили. Плохо это для психики детской.

Сам я думал, что если бы даже взрослый мужик, вот вроде Погодина хотя бы, такое увидел - и то переменился бы. Стоит ли удивляться, каким стал потом Олег. Может стать, если ничего не сделать.

— Ничего, время все лечит. Пройдут года и забудет, - пожал плечами мой напарник.

— Нет, Федя, большинство наших проблем ногами в детство упирается. Это психологи давно доказали.

— Не слышал…

— Не у нас, буржуйские, но и до нас это дойдет… Не хочу, чтобы Олег преступником вырос… Из больницы его скоро выпишут. Из родственников близких только бабушка есть. Та еще стрекоза. Лето красное пропела… Не хочет Олег к ней. Вот и опасаюсь, как бы чего не вышло с ним потом.

— И что делать будешь?

— А хрен его знает! У меня пока поживет, там видно будет. Матери, правда, еще ничего не говорил. Но она у меня умница, думаю, поймет. Главное – разрешение соответствующее получить.

— От бабушки?

— Она-то не против будет ребенка сплавить. От органов уполномоченных. Не знаю, кто этим занимается, честно говоря, не узнавал еще. Некогда было.

— Ясно, — Федя вздохнул. На секунду задумался и спросил. — А ты Соньку правда поцеловал?

— Твою мать! Погодин!

— Все-все, молчу… Какие планы на сегодняшней рабочий день? - он сделал вид, что ему наши с Соней амуры и правда не интересны. — Что-то неохота мне рыскать по хозяевам белых “Волг”. В печенках они у меня сидят! И главное, все злые такие и с пафосом. Мол, уже приходили из милиции, что, дескать, вам надо!

— А как ты хотел, “ГАЗ-24” это тебе не хухры-мухры! Почти десять тысяч стоит, а подержанная, через комиссионку купленная, и все пятнадцать.

Такой вот был парадокс в СССР. Новая машина стоила гораздо дешевле, потому что на подержанную не нужно было стоять в очереди годами. Были, конечно, способы получить квоту на новый автомобиль и без очереди из простых граждан: стать героем или выиграть в лотерею. Перспектива так себе, нереальная. Поэтому владельцы личных “Волг” автоматически причислялись к небожителям. Ну или, как минимум, к людям обеспеченным и занимающим верхнюю жердочку в курятнике.

— Надеюсь, скоро все изменится, — задумчиво проговорил Федя. — У каждого будет “Волга”, и людей перестанут оценивать по наличию у них дорогой машины.

Что-то все-таки в советском обществе не устраивало даже патриота Погодина.

— Не изменится. Миры меняются, а люди нет. К сожалению… А теперь по делу. Нужно как-то осторожненько осмотреть эту самую дорогую белую машину Зинченко.

— Как?

— Еще не придумал…

— А что мы там искать будем?

— Я откуда знаю, Федя! Все, что нехарактерно для владельца статусного автомобиля. Любые мелочи, что свяжут нас с убитыми. Может, заколку кто-нибудь там обронил, и она в щелку забилась. Веревка, которой душили. Не знаю. По месту смотреть надо. Еще бы квартиру его обыскать…

— Ты что? Горохов даже сказал, что дохлый номер!

— Так ясень пень, что не официально обшарить!

Тут Федя совсем дар речи потерял, мычал и разводил руками, а потом, наконец, смог вымолвить:

— Подсудное дело, Петров! Как-то не хочется мне в этом участвовать.

— Да не ссы, Федор. Не мы будем по квартире шарить, а профессионалы…

— Какие-такие профессионалы? Домушники, что ли? С ума сошел?

— Давно уже. Есть одна мыслишка у меня интересная. Вечером в одно место с тобой сгоняем.

— Ох, Петров! Вечно я с тобой в неприятности попадаю.

— Федя, ты хоть на оперативника стал похож. Когда мы с тобой познакомились, ты напоминал мне канцелярскую крысу. Очков только не хватало.

— Да есть у меня очки, — Федя опустил голову. — Просто носить их стесняюсь. В школе водолазом обзывали.

— Почему?

— Ну разве не помнишь? Присказка такая: “У кого четыре глаза, тот похож на водолаза.”

Я посмеялся и мягко хлопнул его по плечу. А еще говорит, что ему двадцать пять. Максимум – пятнадцать!

Мы вошли внутрь. По-дворцовому просторный холл ресторана отделан тонким отшлифованным молочным мрамором с благородными прожилками. В мое время такой мрамор добывали в Хакасии, а этот – не знаю, откуда.

На стенах советская символика из бронзы в виде звезд и лавровых венков, а в центре, над входом в основной зал — перекрестие серпастого и молоткастого. Мягкий свет разливают бронзовые светильники, стилизованные под факелы.

Мы прошли в сам ресторан. Свет приглушен. Столики с белоснежными скатертями (не было раньше других цветов в общепите), как всегда, битком. Лучший ресторан в городе пользовался бешенной популярностью. Если ты ужинал в “Октябре”, значит, жизнь удалась. По крайней мере, потом так можно целый год говорить друзьям и знакомым, вызывая у них зависть.

Официанты, по гордой выправке и наряду больше походившие на королевских пингвинов (белая рубашка, черная жилетка и ярко оранжевая бабочка), ловко лавировали между столиками с серебристыми подносами в руках. Люд кругом праздный и хорошо одетый. Были здесь и действительно обеспеченные управленцы и номенклатурщики, но добрая половина посетителей все-таки пришла сюда из народа. Это видно по их “лучшим” нарядам, специально купленным для такого торжественного случая, как поход в ресторан. Видно их было и по манере поведения. По тому, как широко они отдыхали. Бравируя заказом дорогих блюд, сорили чаевыми. Каждому хотелось почувствовать себя барином хотьиногда... Только потом придется копить, чтобы снова сходить в ресторан и отметить юбилей свадьбы, день рождения или хотя бы первое мая.

С низкой сцены, больше похожей на изящный подиум, лилась ненавязчивая живая музыка. Престарелый саксофонист под аккомпанемент еще парочки музыкантов выдавал что-то джазовое с советским привкусом. Джаз — единственная музыка “враждебной” Америки, что прижилась в СССР еще с тридцатых годов и до сих пор была не запрещена.

К нам подскочил один из “пингвинов” с белоснежным полотенцем на руке:

— Позвольте проводить вас к вашему столику, — дежурно-вежливо улыбнулся официант.

Но не слишком перед нами расшаркивался. Наметанный глаз сразу определил, что от подобных “господ” чаевых ждать не стоит. Возрастом не вышли. Да и, судя по простенькой одежонке, пришил в ресторан не деньгами сорить.

В семидесятые чаевые официантам еще давали, хотя они и вызывали у общественности порицание. Скоро чаевые вообще к взяткам приравняют.

— Мы к Гоше, — буркнул я, и “пингвин” махом испарился.

Погодин вообще пока благоразумно отмалчивался.

Мы подошли к дальнему углу. Свет здесь еще чуть тусклее, чем в зале. У стены сдвинуты два столика. Гоша восседал посередине. По бокам от него два мордоворота в цветастых мажористых пиджаках. Гоша по сравнению с ними выглядел серо, как ворона на фоне бойцовских петухов.

Мордовороты безучастно посмотрели на нас и, не увидев опасности в двух неброских парнишках, продолжали беспечно глазеть на сцену. Там уже происходило действо поинтереснее.

Саксофонист смылся, а вместо него выскочили три интересного вида девицы в урезанных до предела приличия костюмах русских “снегурочек”. Танцевали и прыгали, так, что мячики грудей едва не вываливались из глубоких декольте, а короткие юбки заголяли белые треугольники трусиков. Вроде как в одежде танцуют, но почему-то на стриптиз похоже, которого еще пока в СССР нет. Хотя в Сочи был, вроде. Подпольный, естественно…

Погодин уставился на девок, как бездомный кот на жирных воробушков. Мне пришлось даже дернуть его за рукав, чтобы отвлечь от сцены.

Заметив меня, Гоша вскинул брови. Никак не ожидал так скоро увидеть. На его лице промелькнула радость, которую он тут же спрятал за маской безразличия. Встал и протянул мне руку. Я пожал его ладонь. Погодин тоже протянул катале руку. Но тот лишь кивнул в его сторону:

— Привет, Курсант, это кто с тобой?

— Коллега, — ответил я. — Разговор есть. По нашему общему делу.

Гоша махнул рукой, и мордовороты послушно встали и отошли от столика метров на десять. Развернулись к нам спиной и смотрели на полуголых девиц на сцене, не отлипая. Музыка заиграла громче, они нас не слышали.

— Этот тоже пусть отойдет, — нахмурился Гоша в сторону Погодина.

— Он свой, — заверил я его. — В курсе происходящего.

— Неважно, никогда Гоша Индия перед ментом не будет разговаривать.

— Так я же тоже, типа, мент.

— Ты — другое дело.

— Ладно… Хозяин – барин, — я повернулся к Погодину. — Федор Сергеевич, оставьте нас на минутку. Танцы посмотрите пока.

Уговаривать Федю не пришлось. Он с радостью сквозанул поближе к сцене, где “снегурочки” уже затеяли что-то типа кан-кана. Задорно оголяли упругие ляжки, демонстрируя предметы нижнего белья.

— Рассказывай, — Гоша с нетерпением уставился на меня и больше не изображал безразличие. — Что у тебя? Узнал что-нибудь?

— Нет, но есть наметки…

— Не томи, выкладывай!

— Дай слово сказать, не перебивай! В общем, у товарища Зинченко Сергея Сергеевича, оказывается, имеется белая “Волга” интересной для нас модели. И под поверхностное описание Сергей Сергеевич подходит. Солидный и в возрасте. В костюме всегда ходит.

— Вот с-сука…

— Да погоди! Может, это не он ухажер Соболевой вовсе. А если и он, то не факт, что убийца… План такой, проверить как-то надо номенклатурщика. У милиции руки связаны. Полномочий нет. Обыскать бы его квартиру по-тихому. Может, даже кражу инсценировать, если совсем без следов не получится.

— Это запросто! — кивнул Гоша. — Есть у меня подходящий человечек, любой замок вскроет. Работает ювелирно. Только что искать-то в квартире надо? Не будет же он там трупы прятать…

— Вот, — я отодвинул в сторону поднос с шашлыками и положил на стол маленький золотистый предмет.

— Что это? — Гоша с удивлением взял его в руки. — Пуговица? Странная. Приметная. Похоже, что с одежды заграничной, у нас таких в Союзе не делают. Я и фарцы не видел.

— Я нашел ее на месте преступления, неподалеку от тела убитой Красицкой. Это та, что убили после Соболевой, но до Зины.

— Да помню я.

— Не факт, что пуговицу обронил убийца, но вероятность такая есть, и не маленькая. Нечасто люди в леске такие пуговицы теряют.

— Так… Значит, надо искать шмотье с такими пуговицами. И в идеале, чтобы на этой шкурке одной пуговички такой не хватало. Да?

— Точно… И еще кое-что… На всех девушках обнаружены микроволокна. Из интересной синтетики. Их в НИИ текстильной промышленности отправляли на экспертизу. Пришло заключение, что такой полимер в СССР не производят.

— Что за волокна? — Гоша недоуменно почесал лысину. — Волоски, что ли?

— Они самые. Ворс на одеяле или на еще чем-то подобном из синтетики. Короче, в квартире у Зинченко нужно еще искать вещь лохматую или ворсистую.

— Ясно… — Гоша задумчиво потирал виски. — Еще что?

— Все. Это то, что надо целенаправленно искать. А попутно на любые странные безделушки и предметы обращать внимание. С потерпевших вроде ничего не пропало, но, может, мы не заметили. Может, брелок какой или цепочка женская. Бывает серийники берут на память себе в качестве трофеев. Фетишируют, так сказать.

Гоша с удивлением на меня уставился:

— Ты сколько в ментовке работаешь, Курсант?

— Неважно, — отмахнулся я, — я быстро учусь, и учителя у меня хорошие. Ну так что? Когда за результатом приходить?

— Не спеши, — Гоша опять задумался. — Человека я настрополю, только он не форточник и не домушник. Он маэстро. А для маэстро что самое главное? Правильно, подготовка. Пока он присмотрится к квартирке этой. Режим домочадцев выучит, чтобы не дай бог не напороться на кого из них. Время на это надо… Может, недельку. Но надеюсь, что меньше. Пуговицу ему отдам, пусть сличает.

— Нет, — я забрал со стола пуговицу. — Извини, улика. Хоть и неоформленная по УПК как положено, но единственная пока у меня. Пусть твой подручный найдет вещь, где есть золотистые пуговицы. И срежет одну из них для сравнения. А там думать будем, как официально это все привязать к делу. Если что, аж через Москву придется бучу поднимать. Через связи Горохова. Местным Зинченко не по зубам.

— Ну, это у вас руки связаны, а мне ордер и ваши УПК не нужны. Я ж и без суда могу судьбу порешать.

— Давай без самосуда. Прошу… Мы должны найти убийцу, который не только Зину задушил, но и остальных. За троих жертв ему и так вышка светит.

— Ну, не знаю, Курсант, смогу ли я себе отказать в удовольствии казнить убийцу дочери лично. Мы на одной стороне, пока я его не нашел. Найду, не обессудь. Дальше наши дорожки разойдутся, и не стой у меня на пути.

Нельзя сказать, чтобы я такого совсем не ожидал. Но нужно было как-то с ним и об этом сторговаться.

— Найди сначала, — осторожно ухмыльнулся я.

— И то верно, — улыбнулся Гоша, в его потухших глазах загорелся огонек надежды. Теперь ему было ради чего жить. — Есть телефон у тебя на работе? Позвоню, как что узнаю…

— На работу не надо, запиши домашний… Но сильно не болтай. Прослушивать его могут конторские. Просто позвони и скажи, что встречаемся на старом месте тогда-то.

— Ого! — Гоша вскинул на меня тонкую бровь. — Да ты, я смотрю, у всех популярностью пользуешься. А этим-то чем насолил? Когда успел?

— А хрен его знает. Есть там один тип неприятный. Все высматривает и вынюхивает что-то. Черненко Алексей Владимирович. Он и его человек даже спасли, вроде как, меня, когда на меня в подъезде ночью трое напали. У двоих ножи были. Помнишь, я тебе говорил, что на твоих бандерлогов подумал. Так вот, когда я выскочил из подъезда, то оказалось, что в машине во дворе сидит Черненко и напарник его, имени не знаю. Они вскочили и спугнули палачей моих. Сказали, что следили за мной.

— Странно все это… Появились в том момент, когда на тебя напали. Совпадение?

— Вот и я не знаю, что думать. Раньше все логично было: ты подослал ко мне головорезов, они ждали меня в подъезде, а конторские следили за мной. Но если это не твои люди, тогда кто? И какого хрена они на меня напали?

— Да не мои это, — тряхнул головой катала. — Не знаю, что тебе и сказать.

— И это не все... Меня после того случая в милицию-то и устроили. Мол, Гоша не беспредельщик, служащего в органах не тронет. И с военкомом местным, похоже, дела уладили. Не приходят мне повестки из военкомата.

— Н-да-а… Странно. Живой и ладно… Тоже поделюсь с тобой мыслишкой. Кажется, что я сам под колпаком у конторских. Причем давно. Казино мое подпольное процветает, и ни одна собака в него нос не сует. Конечно, приходится на лапу давать некоторым сильным города сего. Но КГБ ж не дремлет… И сложилось у меня такое ощущение, что специально они меня не трогают. И не только не трогают, а еще и другим запрещают. Будто нужен я им для чего-то…

— Так живи и радуйся, чего еще надо?

— Странно все это… Неправильно…

Наконец мне удалось вырваться на тренировку по боксу. Саныч меня сегодня не гонял, заметил, что в последнее время мне не до спорта и форму я маленько подрастерял.

Впереди опять планировались какие-то соревнования, я пытался спрыгнуть с участия, но старый хитрый хрыч сказал, что уже подал на нас с Быковым заявку. Мол, не ссыте, ребятки, соревнования проходные, не область, всего лишь город, и без особой подготовки справимся. Но лучше, конечно, подготовиться. Впереди еще месяц. Две втягивающие тренировки проведем – и пахать будем. Ага. Знаю я эти проходные соревнования. Опять мастера спорта подсунут, как месяц назад.

После тренировки и традиционного контрастного душа (кровь разгоняет отменно) мы с Быковым сидели и болтали в раздевалке, как старые сплетницы-подружки. Так уж получалось, что с другом в последнее время пересекались только на тренировках. Поэтому каждый раз трещали ни о чем подолгу, пока Саныч нас не выгонит.

Я рассказал Антону про подозрения насчет Зинченко. Он призадумался и спросил:

— Думаешь, второй секретарь горкома и есть убийца?

— Не знаю, но проверить надо… “Волгу” бы его осмотреть. Он птица высокого полета, и официально такое не провернуть. С Погодиным голову ломаем, как все по-тихому обстряпать. Но ничего пока дельного не придумали. Только не вздумай никому брякнуть, считай - гостайна почти.

— Да понял. А где он “Волгу” оставляет? Вскрыть гараж аккуратно, и всего делов.

— В том-то и дело, что у него не гараж, а бокс в автохозяйстве обкома. Охраняется круглосуточно. Сторожа только если споить, но так себе план. Вдруг непьющий окажется. Или наоборот — хрен споишь.

— Погоди, — Быков вдруг стал заговорщически потирать руки. — Я, кажется, придумал. Женька, сын его, как-то хвастался, что на папиной “Волге” девчонок катает. Давай его позовем куда-нибудь. Например, на природу. На шашлыки. На озеро Горькое.

— И-и?…

— Туда народ на электричке добирается, рыбу поудить и мясо на костре пожарить, а Женька общественный транспорт не любит. Говорит, что бесит его, когда люди близко трутся плечами. Говорит, что боязно от этого становится ему. Вот сказочник, да? Чего только не придумает, лишь бы оправдать свое высокомерие. Зажрался просто Женя, от простых людей оторвался. Привык на машине, да на такси раскатывать. Если с нами соберется — всяко у отца машину возьмет.

— Гениально, Тоха! Зови его. Только Женя, может, и не зажрался вовсе. Есть болезнь такая редкая — не помню как точно называется, ну допустим пусть будет хренофобия.

— Чего?..

— Таких людей бесит, когда лезут к ним обниматься, пожимают руку, хлопают по плечу, да вообще прикасаются. Они отшатываются и отстраняются. Паника у них начинается и мандраж.

— А ты откуда знаешь?

— В “Технике — молодёжи” читал, — соврал я, вспомнив один из самых популярных журналов семидесятых, а в памяти всплыл момент из начала девяностых, когда я впервые столкнулся с человеком с такой болезнью, сам же был еще зеленым лейтенантом.

Задержал тогда я одного жулика по рядовой кражонке. Но это было одно из первых моих дел, и раскрыть преступление хотелось во что бы то ни стало. И заметил я, что когда наручники жульману надевал, кривился он, как будто во рту целый лимон был. Потом, когда объяснение с него в кабинете брал, похлопал его по плечу, мол, давай признавайся подобру-поздорову, можем как явку с повинной оформить, такая помощь следствию зачтется и срок скостит, а если еще и ущерб потерпевшей возместишь, то условкой отделаешься. Опять моего подопечного всего перекосило, не понял я сразу, откуда лимоны у него в глотке. Похлопал еще раз, реакция повторилась. Удивился я тогда, не знал всю петрушку про болезнь эту, подумал, что менты ему настолько противны, что коробит его от меня, как аллергика от кота персидского. Такой оказией грех было не воспользоваться. Хлопал я его так легонечко по плечу и приговаривал: “Ну что, друг сердешный, рассказывай, куда машинку швейную дел?”

Раз похлопал, два, три… Взвыл жулик и расклад весь по злодеянию своему полнейший дал: когда и какому скупщику антиквариата сбыл похищенный “Зингер”. Машинку изъяли и вернули пенсионерке.

Ажиотаж тогда на такие машинки почему-то был. Как помешанные все гонялись за “Зингерами”. Ходили скупщики по рынку с табличками на груди, где фломастером было выведено: “Куплю “Зингер”.

По слухам, в деталях таких машинок золота и платина были, дескать, послевоенная Германия таким "макаром" драгоценные металлы из страны вывозила. По другой легенде считалось, что за “Зингер” с редким серийным номером огромная награда полагалась. Но никто не знал, от кого и почему, а главное – какой из номеров редким считается… Вот подрезал воришка машинку у бабушки и обменял ее на два пузыря водки.

— Только есть одна загвоздка, Андрей, — вывел меня из воспоминаний Быков. — Зинченко нам не друг, товарищ школьный. И особо может не воспылать желанием куда-то с нами ехать.

— Думай, Тоха, как Зинченко-младшего на выезд культмассовый смотивировать. Если мы ему интересны, как коту рулетка, то что бы такого предложить?

— Ясно что, — снисходительно ухмыльнулся Тоха. — На девок он падкий. Очень они его интересуют. Молодые и, конечно же, красивые. Вот если бы таких с собой взять, и сказать Женьке, что, мол, девчонки с нами поедут, а нам их стыдно на электричке везти, красавиц распрекрасных и утонченных. Давай на машине их прокатим. Поехали, дружище, с нами, и “Волгу” папашкину бери. Вот тогда бы он точно согласился.

— Так в чем проблема? Давай девчонок позовем.

Быков демонстративно осмотрелся, повертел головой, словно филин, и даже под лавку заглянул, а потом театрально развел руками:

— Только нету у нас девчонок, или ты их в другом месте прячешь? Девчонки! Ау! Вы где?!.

— Теперь есть, — загадочно улыбнулся я. — Повариху рыжую из УВД-шной столовки помнишь? Как-то мы обедали у меня на работе, ты еще сказал, что она на ведьмочку похожа. Прекрасную и огненную…

— Конечно, помню! Ты что? Повариху охмурил? Ну ты даешь, Петров! Везет же тебе…

— Скорее, она меня. Придется ее позвать, и скажу, чтобы подружку с собой взяла. Посимпатичнее.

— Подружку — это хорошо, — мечтательно проговорил Быков. – А лучше пусть двух берет.

— Обойдешься, не влезем все в машину, ты же помнишь, что с нами еще Зинченко-младший поедет?

— Так я почему и сказал. Неровно как-то выходит. “Три плюс два” получается. Как в фильме с Мироновым, кто-то ни с чем останется…

— Тоха, первым делом “Волги”, ну а девушки потом. Сегодня же позвони Женьке, договорись на субботу, а я Соньке звякну. Лады?

Деревенька оказалась немаленькая. Почти село. Считается, что село от деревни отличают по тому, есть ли там церковь, но в семидесятые церквей и так почти не было. На каждый действующий храм приходилась пара-тройка десятков заброшенных и оскверненных религиозных строений. Зрелище было удручающее. Скелеты прошлого величия с забытым колокольным звоном и тленом вероисповедания. Сейчас и Библию-то нигде не достать. В семидесятых печатали ее разве что нелегально, на пожертвования верующих, и стоимость такого томика доходила до месячной зарплаты. Хотя некоторые особо верующие и у букинистов умудрялись достать дореволюционные издания, получалось даже не слишком дорого. Все же не какая-нибудь "История русской смуты" Деникина.

Советская энциклопедия черным по белому разъясняла, что Иисус Христос — личность, что ни на есть мифическая, а Библия — “сборник еврейских мифов, которую ушлые церковники используют в целях затмения сознания народа”. Вместо Священного Писания рекомендовалась к прочтению “Забавная библия”, наполненная сомнительными карикатурами и высмеивавшая религию. Сатирическая книга была написана еще в девятнадцатом веке каким-то французским атеистом, но в СССР по понятным причинам до сих пор пользовалась популярностью и неоднократно переиздавалась.

Раздавив несколько свежих парящих коровьих лепешек, наша “Волга” резво въехала в деревню. В голове у меня заиграла песня:

“Едем, едем в соседнее село на дискотеку,

Едем, едем на дискотеку со своей фонотекой”.

Стая гусей, хлопая крыльями и вытягивая шеи, встретила чужаков звонким гоготом. Откуда-то сбоку выскочила коренастая кривоногая шавка (сразу видно, что двор-терьер, как минимум в десятом поколении). Заливалась лаем, она скакала рядом, не отлипая от нашего переднего колеса. Показала, значит, всей улице, кто здесь папка.

Машина подпрыгнула на колдобине. Девчонки взвизгнули, а Зинченко пришлось сбавить ход. Удивительное дело, дороги внутри села оказались в разы хуже, чем за его пределами. Раскатанную колею в промоинах, присыпанную золой, вообще с натяжкой можно было назвать дорогой. В дождь на такую “магистраль” лучше не соваться, иначе придется “Беларусь” колхозный вызывать.

Бревенчатые дома уставились на нас маленькими оконцами с голубыми резными наличниками и массивными ставнями.

— Куда дальше? — Зинченко крутил головой. — Ну и местечко… У меня кеды новые. Заграничные. Не хочу в них грязь месить. Дефицит вообще-то.

— Давай у местных дорогу спросим, — предложил Быков. — Вот как раз магазин, заодно сигарет купим. Тормози.

“Волга” остановилась возле ветхой деревянной постройки с прибитой над дверью дощечкой, на которой краснела трафаретная надпись с засохшими потеками: "Магазин №3 Райпищепрома".

Местная Мекка. И название сложное. В городах магазины назывались попроще, по названию продуктов первой необходимости: “Вина-Воды”, “Хлеб”, “Молоко”, “Мясо”, “Рыба”. У мужчин наибольшей популярностью пользовался, конечно, первый магазин. У женщин — последние два. У детей, которых “снаряжали” за покупками, выдав копеечки под счет, второй и третий.

Сейчас село еще жило. Жизнь бурлила, и молодежи полно. После учебы не принято было “урбанизироваться”. Многие после ПТУ и техникумов возвращались в родной колхоз.

Скрипучая дверь магазина распахнулась и выплюнула наружу довольную женщину с булкой кислого "кирпича" и двумя бутылками водки... Сразу видно, что тетя, по местным меркам, зажиточная: на ногтях чуть облезлый телесного цвета лак, прическа Леонтьева после недавних бигудей, одета в серую длинную юбку и модную спортивную кофту на молнии. На ногах шерстяные носки и новенькие лаковые калоши. Такая фифа сразу выделялась на фоне серости прохожих в ватниках и кирзачах.

— Мамаша, — высунулся из машины Зинченко, — подскажите дорогу в клуб!

Я поморщился. Не умеет Зинченко с женщинами разговаривать. Тем более, это не просто женщина, а явно звезда местного пошиба. Может, жена главного агронома или даже директор школы.

— Да какая я тебе мамаша?! — тетя гневно звякнула бутылками под мышкой и, демонстративно отвернув моську, летящей походкой, словно из мая, прошагала мимо.

— Не понял, — пожал плечами Зинченко. — Чой-то она обиделась вдруг? Черт с ней. В магазине спросим.

Мы ввалились гурьбой в дощатый домик. Если в городе магазины строились, как правило, на первых этажах панелек, то в деревнях это были отдельные здания, как правило, ветхой наружности и престарелого года изготовления.

Каждый такой магазинчик имел свою неповторимую ауру, одновременно походя и не походя на своих сельских собратьев. У каждого свой запах, цвет окрашенных стен, скрип толстенных досок-половиц, протёртых до глубоких канавок.

За дощатым прилавком, опершись локтями на столешницу в позе камасутровской “Зю”, скучала продавщица в белом бесформенном халате и ситцевой косынке набекрень. За ее спиной скривились в приветственной улыбке полупустые полки с незатейливой бакалеей. Колбасы и прочей копченой рыбы в магазине и в помине не было. Зато в достатке были водка и “Дюшес”. А еще минералка, непременно в бутылках из зеленого стекла.

— Здравствуйте, — Зинченко первым подошел к прилавку.

— Здрас-ти, — ответила женщина, чуть поморщившись, будто делала нам одолжение.

— Дайте нам сигарет. Лучших в этой дыре!

— Гляди-ка ты! — продавщица оживилась, всплеснула пухлыми руками. — Магазин ему наш не нравится! Ходят тут всякие!

Женщина с надеждой смотрела на Зинченко в ожидании “сдачи”. Хоть какое-то развлечение в сельском магазине. Наконец нагрянули городские, и можно спокойно с ними всласть повздорить. На своих-то сильно не поорешь. Вмиг сплетни по селу разнесут, что продавщица Галка с утра покупателей облаяла, а все потому, что муж ее, комбайнер, дома не ночевал, а давеча видели его на ферме, где Лилька, доярка молодая всех своими удоями удивляет и допоздна задерживается. Только гавкни, вмиг припишут то, чего не было. Не успеешь чихнуть, как по всей деревне разнесут, что болеешь, а на другой день уже родственникам соболезнования передадут в связи со скорой кончиной. Хоть и знают друг друга все с малолетства и всех родственников до седьмого колена, но если, к примеру, пра-прадед обидел кого-то из соседей, то об этом помнить будут всегда, и его грех будет на вас, как клеймо. Ведь в деревне человек всегда под прицелом. Даже если на улице не видно ни души – не верьте! Из каждого окошка из-за горшка с геранью на вас смотрят бдительные сельчане. Самое популярное и массовое сейчас развлечение в деревне (после танцев, конечно) – это в окна глазеть.

Да и чревато блажить на местных. Тут ведь каждый друг другу брат и сват, и дети у всех в одну школу ходят и колотят друг друга. А тут такая возможность выплеснуть скопившуюся за трудовую неделю злобушку.

Зинченко, конечно, ответил, порадовал тетку, не дал ей скиснуть:

— Да я не про магазин ваш. Магазинчик очень даже ничего, деревянный правда, как уличный сортир, и запах такой же, но я к нему претензий не имею, я про село в целом: вместо дороги канава, вместо прохожих коровы, из украшений уличных только лепёхи говяжьи и “газоны” из бадалыг засохшей крапивы. Грустно мне такой пейзаж лицезреть, нет в нем прелести русской глубинки.

— А ты мою деревню не трожь! А то щас как мужиков кликну, они тебя быстро в прелесть мордой макнут. Ишь ты! Деловой нашелся! Припрутся из города и хают нас. Вот тебе сигареты, плати и уматывай!

Продавщица удовлетворенно выдохнула и с благодарностью швырнула на прилавок красную пачку “Примы” за 14 копеек.

— А других сигарет нет? — поморщился Зинченко. — Они ж без фильтра даже.

— А у нас других и не берут! Князья нашлись!

— Ладно, — Зинченко отсчитал мелочь и сыпанул ее в исцарапанное блюдечко, стоявшее на прилавке возле огромных, похожих на стиральную доску деревянных счет. — Спасибо, девушка!

При слове “девушка” мать троих детей (если с мужем считать — тоже детина великовозрастная – то четверых) расплылась в счастливой улыбке. День сегодня явно прошёл не зря. И поорать получилось, и девушкой обозвали, еще бы мужа из коровника пригнать метлой поганой, и жизнь вообще удалась.

— Кстати, — Зинченко обернулся уже в пороге. — Забыл спросить, а где здесь сельский клуб?

Продавщица злорадно улыбнулась:

— Да тут недалеко…

Следующую порцию бражки я лишь пригубил, но для пущей реалистичности сделал несколько пустых глотков. Пока местные щелкали клювами и гоготали по поводу анекдота от Егора, который рассказал, что лучшим инструментом для ремонта трактора до сих пор считается кувалда — только замахнёшься, говорит, ею на полусонного тракториста, как трактор сразу же начинает работать, я незаметно выплеснул пойло на землю.

Огляделся, как воришка — не увидел ли кто кощунства. Но все были увлечены очередным тостом за то, чтобы простым рабочим в Америке жилось также прекрасно и весело, как работягам в Союзе.

Правильный тост. Меня аж гордость за наш народ взяла. Живут небогато, но за других радеют. Не знают, что там не все так плохо, как им хочется. Хотя в США сейчас тоже дурдома хватает. Советские ученые, как мы помним, отправили в космос собаку Лайку, заранее зная, что она погибнет. После этого в ООН пришло письмо от группы женщин из штата Миссисипи – они потребовали осудить бесчеловечное отношение к собакам в СССР и выдвинули предложение: если для развития науки необходимо посылать в космос живых существ, то в нашем городе для этого есть сколько угодно негритят.

Я спрятал свою кружку за спину, чтобы избежать очередной штрафной. Трезвым мне в ближайшее время уже не быть, но на ногах остаться хотелось бы. Не привык мой реципиент к таким возлияниям. Деревенские в этом плане народ более закаленный, хотя возможностей дружить с зеленым змием у них было меньше, чем в городе. Днем работа в колхозе, вечером и в выходные у себя на подворье. Занятость круглый год, пить особо некогда. Так, если в поле на обеде, пока агроном или председатель не видят. Поэтому в деревнях кто не работал, тот не ел. Просто пил.

Дверь клуба распахнулась, и на улицу выскочил парень в рубахе с надорванным рукавом и всклокоченными волосами. Из разбитой губы капала кровь, а под глазом наливался синяк. Таким же надорванным голосом он прохрипел, призывно сотрясая кулаками:

— Мужики! Наших бьют!

Его мученический вид и трагизм в возгласе всколыхнули деревенских. Подействовали на них, словно призыв на войну: “Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…”

Ну капец! Первой моей мыслью было то, что Быков кого-то отоварил. Сейчас ведь его зашибут толпой. На Зинченко вообще надежды нет. Боец из него, как из осла скакун.

Компашка бросилась внутрь ДК. Оттуда уже раздавались девчоночьи визги и сочные мужские маты. Я рванул следом, готовясь вытаскивать оттуда наших и по пути примериваясь к потенциальным противникам. Если что, буду первым бить. Так хоть какое-то преимущество будет. Может, и прорвемся. Сходили, бл*дь, на танцы!

Внутри клуба оказалось непривычно светло. Клуб не ночной, и иллюминация не предусмотрена. В центре какая-то свалка. Клубок дерущихся разогнал посетителей по углам. Первым желанием было вклиниться в самую гущу за Родину и спасти своих. Но меня неожиданно кто-то схватил за рукав. Я уже замахнулся, чтобы пресечь бесцеремонное действо ударом в ухо.

— Андрюха, ты что? — вытаращился на меня Быков. — Это же я!

Зинченко, девчонки и он были в стороне от свалки. На сердце отлегло.

— Тьфу ты! Я думал, вы драку затеяли!

— Я, конечно, боксер, — ответил Антон. — Но не бессмертный.

Он прав. Одиночный бокс на деревенской дискотеке мало эффективен. Спортсмен привык работать по правилам против одного соперника. А когда правил нет и вообще “по спине лопатой - на”, причем сзади исподтишка — ловить нечего. Пока вырубишь одного, на его месте вырастут трое.

— Что случилось?

Мы отошли в сторону, к своим.

— Тут бабу не поделили, — Быков кивнул на дерущихся. — Один хмырь начал, а за него вступились его братья, и понеслась.

Братьев оказалось четверо, от призывного возраста до седых висков. Многодетные семьи сейчас не редкость, и колхозные династии процветали вовсю. Егор свою компашку направил в гущу битвы. Воины добра мешались друг другу, а их авангард вообще плохо держался на ногах. Их даже бить не надо было, некоторые, пока бежали, запутались в собственных ногах и попадали на пол.

Братья же, все крепкие лбы за метр восемьдесят, бились слаженно и дружно. Судя по их координации и швыдким выпадам, пришли они на мероприятие совсем недавно и еще не успели принять на грудь, что делало их еще более неуязвимыми.

Ватага Егора разбилась о них, как нестройные волны о твердь мола. “Диджей” вырубил “пластинку”. Тут в зал ворвалась бойкая билетерша-фронтовичка с громогласным криком:

– Сейчас милицию вызову!

Она врубила свет поярче и что есть мочи дунула в свисток дружинника.

Переливчатый свист и освещение подействовали отрезвляюще, и разогнали дерущихся по углам, словно тараканов. Да и слово ”милиция” подействовало магически. Хотя ближайшее отделение в райцентре, и до него километров двадцать, не меньше.

Егор, как истинный полководец, наблюдал за действом со стороны и сам в бой не лез. Его сотоварищи, зализывая раны, помогали друг другу подняться. Обошлось все без серьезных потерь. В семидесятые кодекс “лежачего не бьют” свято чтился. Достаточно было упасть на пол и притвориться ветошью, и можно быть уверенным, что больше не огребешь. В девяностые такое не проканало бы. Деревенские драки в этом плане вызывали уважение.

— Успели хоть потанцевать? — улыбался я перепуганным девчонкам. — Хотели на танцы — получите, распишитесь.

Соня потянула меня за рукав:

— Поехали отсюда, дикие здесь все, да и музыка не нравится. Хриплая какая-то.

Лиза прильнула под крыло Быкова, и Зинченко тоже пытался укрыться за его могучей спиной. Вся его спесь улетучилась, как только дело запахло жареным. До него наконец дошло, что тут, прежде чем в тыкву стукнуть, никто фамилию не спрашивает, и на заслуги папаши всем глубоко начхать. Здесь все проще. Кто сильнее, тот и прав. Но правоту постоянно отстаивать надобно. Как в стае. Если Акела промахнется, на его место придет другой.

Билетерша (оказавшаяся по совместительству завклубом), привычная к таким казусам, во всеуслышание заявила, что, мол, морды бить только на улице, иначе танцы прекратит и деньги уплоченные никому возвращены не будут.

Тут уже общественность недовольно загудела на конфликтующих. Дескать, из-за вас, алкашей, такое мероприятие срывается. Шли бы вы на… Улицу. Братья поняли, что праздник для них на сегодня окончен, и поспешили ретироваться. Под угрозы и выкрики со стороны Егоркиной банды они покинули клуб. Но вдогонку за ними никто не спешил. Дураков не нашлось биться с ними “в чистом поле”, где им никто не помешает и преимущество будет на стороне братьев. Когда “виновники торжества” прошмыгнули мимо нас, я узнал одного из них. Высокий, длиннорукий, похожий на Дольфа Лундгрена с непробиваемым лбом и широкими скулами. Это оказался мой старый знакомый — Сипкин, курсант из Новоульяновской школы милиции, что был моим соперником на соревнованиях по боксу. Наверное, в увольнении, приехал на выходные в родную деревушку. Теперь понятно, откуда навыки ниндзя у братовьев. Возможно, они вообще все из спорта. Секций, конечно, в деревне и в помине не было, но в студенчестве могли запросто освоить навыки мордобоя.

Мы благополучно покинули ДК. Вечер удался на славу. Зрелищ хапнули в достатке и при этом сами без единой царапины остались.

— Поехали домой, — сказал я еще немного трясущемуся Зинченко. - Хватит на сегодня приключений.

Тот одобрительно закивал, похоже, что он первый раз в жизни увидел групповую потасовку.

Мы погрузились в “Волгу”. Я развалился на заднем сиденье, Соня прильнула ко мне:

— Где ты был? Мне так стало страшно.

Я чувствовал, как ее волосы щекочут щеку. Повернулся и поцеловал ее.

Будильник дребезжал особенно мерзко и громко, будто его в пустое железное ведро уронили. Странный звук. Я открыл глаза. В моей комнате темень. Странно, что-то часы сбились и будят меня среди ночи. Сел на кровати и протер глаза – только тогда понял, что это был не будильник, а городской телефон.

Черт! Какого хрена среди ночи звонить? Нам и днем-то редко кто названивал. Трошкин или Быков иногда, и матери пара подруг. Но не за полночь же.

В голове мелькнула нехорошая мысль: что-то случилось скверное, раз ночью звонят. Я пошлепал к телефону.

— Алло, — пробурчал я и спросонья чуть не выдал: “Слушаю, Нагорный” — заученную фразу из прошлого, которую всегда говорил, когда поднимал трубку ночью, потому что знал, что сто процентов по работе домогаются.

— Петров, разбудил? Это дежурный Степанченко, у нас убийство. Девушка молодая, предположительно, задушена. Горохов распорядился поднять тебя и еще кое-кого из его группы. Так что собирайся и дуй в УВД.

— На чем я тебе приеду, на палочке верхом? Отправляй за мной машину, — снова я выдал фразу из прошлого. Теперь точно вслух.

— Ты что, Андрей? У нас на все управление две машины в ночь работают, сам как-нибудь давай.

— Ладно, ты мне скажи, где труп? Адрес.

— На Набережной в районе дома 54. Там, в рощице. Только что обнаружил мужик, что бессонницей страдает. Он с собакой пошел прогуляться. ППС там пока место оцепили, вас ждут.

— Понял, передай Горохову, что я сразу на место подъеду, один фиг такси вызывать, — я сбросил звонок и набрал номер такси.

Наскоро оделся, зажевал по пути пару пирожков с капустой, что мать вчера принесла от тети Клавы (принято раньше было соседей пирогами и булочками домашними угощать) и вышел на улицу. Из материной спальни ничего слышно не было, не разбудил, значит.

Ночь холодная, скоро зима. Я поежился, прогоняя остатки сна. Воздух тяжелый и мокрый. Луны не видно, будто испугалась и спряталась в черноте неба. Совсем недавно закончился дождь. Мертвым светом отливали лужи.

Со дня убийства Зины еще двух месяцев не прошло, а маньяк снова активизировался. И кто в такую погоду поперся на Набережную? Ведь знают все в городе, что душитель орудует, нет же, какая-то курица поперлась на ночь глядя на реку гулять. Странно…

Подъехало такси. Белая “Волга” новой модели. Я даже вздрогнул. Как символично. В этот раз сел на переднее сиденье, чтобы прощупать водилу. Теперь я в каждом человеке на белом “ГАЗ-24” видел маньяка, хотя и таксистов мы тоже прочесали.

Водитель, деревенского вида мужик, морда кирпичом, басовитый голос, оказался простым, как два рубля. Всю дорогу мне втирал, как наши мужики на чемпионате мира по волейболу в Италии неделю назад всех разбомбили, и в пятый раз в своей истории сборная СССР стала чемпионами.

Я молча слушал и кивал. Страна, имеющая огромную территорию, одержавшая победу в крупнейшей войне, сейчас соперничала (как, впрочем, и в будущем) с Соединенными Штатами за мировое лидерство. Мы просто обязаны были поддерживать свой статус победителя на международной арене. Война в Афганистане еще не началась, и все соперничество пока выливалось в спорт. Советские спортсмены, что громили соперников на мировых чемпионатах , были героями мирного фронта. Победами, так сказать, демонстрировали правильный курс развития страны.

Естественно, при таком раскладе развитию спорта придавалось огромное значение. Биполярность послевоенного мира держала спорт в СССР в постоянном тонусе. Сейчас активно развивались военно-прикладные виды спорта, спортивное ориентирование, единоборства, стрельба. Продолжал набирать популярность комплекс "Готов к труду и обороне". Стояла насущная задача вырастить здоровую, сильную и крепкую нацию, готовую дать мощный отпор любым врагам.

Почти в каждом дворе стояла “хоккейная коробка”, которая летом превращалась в футбольное поле. На детских и спортивных площадках повсюду были турники и брусья.

И даже “офисный планктон” этого времени не остался в стороне. В учреждениях, на предприятиях, а также в учебных заведениях проводили производственную гимнастику. Мероприятие, конечно, при всей добровольности, принудительное. Рабочие в определенное время под команды, доносившиеся из радиоприемника либо от специального инструктора, начинали дружно приседать и бегать на месте.

Пропаганда работала в полную мощь: повсюду висели плакаты о пользе физических упражнений, по радио каждый день шла “утренняя зарядка”, а школьники и студенты обязаны были сдавать те самые нормативы ГТО.

Массовым спортивным увлечением в те времена считался обруч. В основном, конечно, его крутили женщины, но зато буквально везде: дома перед телевизором, на улице, в парке. Еще одним домашним атрибутом красоты и здоровья был металлический крутящийся диск. Взрослые делали на нём упражнения, а вот дети садились на него в позе “лотоса” и крутились, пока перед глазами звездочки с птичками не начнут летать, как у кролика Роджера. Других домашних тренажеров, если не считать пружинных эспандеров и резиновых колец для жима пальцами, пока не изобрели.

Машина вырулила на набережную. Редкие огоньки фонарей робко разливали свет на заросли плакучей ивы. Где-то здесь чуть больше года назад убили Веру Соболеву. Она стала первой жертвой маньяка. Первой - но, как оказалось, вовсе не единственной.

— Куда дальше? — спросил водитель, всматриваясь в темноту. — Что это там впереди? Случилось чего, что ли? Машин столько понаехало. Авария, поди? И милиция стоит…

— Авария, — кивнул я, чтобы отделаться от лишних расспросов. — Останови, шеф, возле машин.

— Так ты тоже милиционер? — удивленно уставился на меня таксист.

— Нет, я понятой, — отмахнулся я и вылез возле служебных “Волг” и “УАЗов”.

Ошеломленный водитель уже ничего не ответил, получил деньги да смотался поскорее.

Впереди темноту рощицы резали многочисленные лучики фонариков. Кривая размокшая тропка вела меня прямо туда. Я подошел к кольцу людей в форме и штатском и огляделся. Горохова с нашей бандой еще не было. Пока всех соберет из дома – мы тут успеем поработать. Зато здесь были дежурные наряды и старший следователь прокуратуры по особо важным делам, товарищ Дубов с неизменной своей прекрасной помощницей Галей. Та уже строчила протокол осмотра, и опять с головой ушла в работу, отрешившись от происходящего вокруг. Интересно, она когда-нибудь улыбается вообще?

— А, Петров! — Дубов протянул лапу. — Ты один? А где Паутов?

Наконец-то он стал меня узнавать. Прогресс.

— Наверное, скоро будет, — пожал я плечами. — Я здесь не как криминалист.

— Не понял?

— Я прикомандирован к группе Горохова Никиты Егоровича.

— А-а-а… — ухмыльнулся Дубов. — Так ты теперь на конкурентов работаешь.

— Почему на конкурентов? — пожал я плечами. — Одно дело делаем.

— Выскочка этот твой Горохов – пробурчал Дубов, как будто себе под нос. – Что мы, без Москвы тут сами не разберемся?

— Ну, пока же преступник не найден.

— Это потому, что каждый на себя одеяло тянет. Понаехали из Москвы, дела у нас забрали. А мы что тут, пальцем деланные? Не тупее чугунка! И это дело у нас заберут, чую. Почерк тот же. Молодая, стройная, наверное, красивая, не буду утверждать, лицо от удушения опухло. Все как в прошлые разы, присоединят убийство к делу душителя. Но пока у нас есть ночь, чтобы поковырять его. Иди, осмотрись, конкурент.

— Личность убитой установили?

— Пока нет. Документов с собой у нее не оказалось. Но сумочка при ней, и кошелек на месте.

Я раздвинул плечами плотное кольцо и протиснулся к месту, где лежало тело. Девушка, одетая в модный плащ и туфли на высоком каблуке. Открытые глаза уставились в ночное небо невидящим взглядом, с застывшим в них ужасом. Длинные волосы разметались по пожухлой траве. На шее краснела борозда смерти. Знакомый молодой судмедэксперт топтался рядом с “оцеплением” и не смел пока подходить к телу, чтобы не уничтожить возможные следы. Ждали приезда криминалиста, без него Дубов строго-настрого запретил подходить к трупу.

— Разрешите ваш фонарик? — обратился я к одному из людей в штатском, сверкнув перед ним своими корками.

Тот уступил мне прибор, не вдаваясь, что там написано у меня в удостоверении.

— Товарищи, — обратился я к присутствующим. — Посветите мне тоже, если не сложно.

Я присел на корточки и пустил луч по земле сбоку. Такой прием косо падающего освещения неплохо высвечивал следы, даже если они были со слабовыраженным рельефом. Вслед за моим лучиком потянулись светлые пятна от фонариков коллег.

Я обследовал каждую пядь земли, постепенно приближаясь к телу. Ни окурка, ни фантика, ни намека на след обуви. На задернованной почве они крайне плохо держатся. Тропку, что вела к злополучным кустам, уже изрядно промыло вечерним дождиком. Если там и было что, то уже все уничтожено.

— Я закончил. Можно осматривать тело, — кивнул я очкастому судмеду с торчащими от подушки вихрами на голове.

Тот довольно кивнул в ответ, застоялся уже и рвался в бой. Нацепил перчатки и с металлическим чемоданчиком, больше похожим на короб для переноски мелких, но злобных собачек, приблизился к телу, присел на корточки и стал привычно ощупывать труп.

— Видимых переломов, ранений и других повреждений не обнаружено, — сказал он через несколько минут, обернувшись в сторону Гали и Дубова. — Характер странгуляционной борозды позволяет утверждать, что петля была наложена в момент, когда жертва еще была жива и кровоток не был нарушен.

— Давай проще, Склифосовский, — скривился Дубов. — Ее задушили?

— Да, предполагаемая причина смерти — асфиксия. После вскрытия смогу сказать наверняка.

Я тоже присел возле тела и внимательно высматривал волокна на одежде убитой. Но плащ был такой мокрый – явно тело лежало здесь еще с вечера и попало под дождь. Если волокна и были, чертовы осадки все смыли. Хотя потом с лупой еще раз пробежаться надо будет, более детально глянуть. Это уже Витя сделает. Уверен, что Паутов его с собой возьмет. Убийства он только ему доверяет, а не дежурному эксперту. Ну, и мне иногда. Только я-то сейчас не с ним.

Я вернулся к Дубову. Он закурил сигарету и протянул мне пачку. Я помотал головой.

— Что думаешь? — спросил он, задумчиво пуская клубы дыма.

— Есть некоторые соображения, и несмотря на то, что я “конкурент,”— улыбнулся я, — с вами, конечно, поделюсь.

Дубов крякнул, оценив шутку:

— Ну рассказывай, конкурент.

— Девушку задушили не здесь, сюда тело перенесли.

— Это почему?

— Следов ее нет.

— Так и моих следов нет, — Дубов демонстративно подошел к трупу и с силой вдавил ботинок в почву, а потом убрал ногу. — Ну-ка, посвети. Видишь, ничего не видно. Дерн крепко держит.

— Согласен, — я подошел к телу и снял с ноги девушки одну туфельку. — Но он держит плоские подошвы, рельеф которых не продавливает почву. А вот острый каблук, учитывая, что вечером был дождь, вполне ее продавит.

Я нажал лаковой черной туфелькой на почву, и каблук провалился, оставив аккуратную дырочку.

— Вес девушки примерно 50-60 килограммов. Я нажал каблуком с гораздо меньшим давлением. Почва после дождя шпилькой продавливается очень легко. Значит, либо тело принесли сюда, либо девушка оказалась здесь до дождя. Но дождь начался еще вчера засветло, около четырех-пяти вечера. Здесь было полно народу и гуляющих мам с детьми. Значит, все произошло гораздо позже. Для достоверности можно запросить сводку вчерашней погоды из областного гидрометеоцентра с данными об осадках по часам по городу. К тому же, на каблуках туфелек отсутствует налипшая мокрая земля. Таким образом, можно заключить, что убийство произошло не здесь.

Дубов озадаченно поскреб складчатый затылок, для пущего эффекта даже кепку снял:

— Молодец, Петров. Хорошо тебя Бенедиктыч натаскал, — повернулся к Федоровой и дал “ЦУ”. — Галина Владимировна, пометь в протоколе осмотра все это, опиши каблучки подробненько, укажи, что характерных вдавленных следов на месте происшествия не обнаружено, что на набойках отсутствуют следы налипшей почвы.

— Уже пишу, Глеб Львович, — Галина в первый раз за все время бегло стрельнула в мою сторону глазами и, улыбнувшись, проговорила, — хорошо работает товарищ криминалист.

— Да он уже не криминалист, — махнул рукой Дубов. — Вон криминалисты едут. Долго же бы нам ждать пришлось. Припоздал сегодня Бенедиктыч.

На набережной остановился канареечный “РАФик” с надписью “Криминалистическая лаборатория”. Следом остановилась черная “Волга”, из которой торопливо вышел квадратного вида мужчина в шляпе. По уверенной походке и выправке я узнал Горохова.

— Явились, не запылились, — тихо процедил Дубов, наморщив нос-картошку.

— Здравствуйте, товарищи, — подошедший Горохов деловито осмотрел присутствующих. — Генеральная прокуратура СССР, прошу старшего доложить обстановку. Кто здесь старший?

— Давай без пафоса, Егорыч, — скривился Дубов, — знаешь же, что я старший. Тебе доклад устно или в письменной форме с доставкой?

— Глеб Львович, — холодно посмотрел на него Горохов. — Попрошу соблюдать субординацию.

— Так точно, Никита Егорович, — Дубов театрально вытянулся в струну. — Следователь Федорова введет вас в курс дела, — кивнул он на Галю, а сам подошел ко мне и, ухмыльнувшись, тихо проговорил. — Какой начальник у тебя важный… Как хрен бумажный. Помню, на юрфаке он зубрилкой был, не любили мы таких. Я выпускался, когда он на первый курс пришел, но успел его уму-разуму поучить немного. Помнит, гад, студенческие обиды.

— Может, он просто старается соответствовать своему должностному положению, — пожал плечами я.

— Ага, просто запомнил, как я у него чебурек отнял. Жмот… — Дубов вздохнул и, переключившись на работу, спросил. — Есть еще мысли по убийству какие? Пока этот троглодит тебя к себе совсем не прибрал?

— Я думаю, что тело привезли сюда на машине.

— Ну это ежу понятно, раз не здесь убили, значит, на автомобиле привезли, не подмышкой же он труп притащил.

— Я не про это, — я ткнул пальцем на дорожку, примыкающую к набережной, где сгрудились служебные автомобили. — Преступник остановился, скорее всего, там. Следы шин, конечно, уже транспорт наш закатал. Но грязь там особенная.

— А что нам грязь?

— Черная она, как деготь. Такая только за городом встречается и здесь. Ищите, Глеб Львович, машину, подкрылки которой забрызганы такой грязью. Пока преступник не помыл автомобиль.

— Х-м-м… Дело говоришь. Голова. Слушай, а ты в прокуратуру не хочешь пойти работать? Какое у тебя образование?

— Пока никакого, школа только.

— Как это?

— Так получилось, что работать пошел раньше, чем диплом получу.

— Да… дела… Бардак у вас в милиции. Ну, надумаешь, можешь на юрфак поступить, а там на последних курсах на заочное переведешься – и милости просим.

— Спасибо, Глеб Львович, но я всю жизнь милиционером мечтал стать, все равно одно дело делаем.

— Ну как знаешь, ладно, пойду с Гороховым переговорю. Пока он дело не забрал у меня и не загубил совсем.

План Горохова был одновременно и прост, и гениален. Основывался на “врожденном” страхе советских людей перед отделом по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией.

Работники торговли и хозучрежедений всех рангов, от простого грузчика до министра, боялись ОБХСС, как огня. Ожидали прихода людей в штатском круглые сутки. Причем, даже находясь дома, не чувствовали себя в безопасности и представляли себе, как вот-вот к ним нагрянут посреди ночи товарищи в серых шляпах и начнут выяснять, на какие доходы была куплена мебель, телевизор, хрустальные сервизы в серванте и халва в холодильнике. Опасались этого отдела и партийные верхушки, позже даже родился каламбурчик: “Почему КПСС боялась ОБХСС”.

Сейчас теневая экономика в СССР достигла своей наивысшей точки расцвета. За особо масштабные злоупотребления служебным положением нескольких осужденных по статье о хищении даже показательно расстреляли.

Вспомнился советский анекдот. У майора КГБ спрашивают, чем занимается его организация.

— Мы занимаемся людьми, которые недовольны государственным строем.

— А разве есть такие, которые довольны?

— Есть, но ими занимается ОБХСС!

Горохов для проведения операции истребовал в помощь у областного управления инспектора из пресловутого отдела. Его-то следователь и отправил в обкомовский гараж вместе со мной и Погодиным.

Прибыли мы к самому началу рабочего дня. На проходной в гаражный дворик инспектор привычным движением вальяжно развернул корки перед лицом заведующего гаражами, который по совместительству оказался главным механиком:

— Отдел по борьбе с хищениями соц собственности. Мне нужно осмотреть гараж.

Завгар, хитроусый мужик вороватой наружности с пузом, как на этикетке пива “Толстяк”, сначала побледнел, потом налился пунцом, будто его неожиданно шибануло давление. Нехорошие предчувствия выбились у него из-под кепки на висок струйкой пота.

— А в чем, собственно, дело, товарищи? — развел он руками, прикинувшись пасхальным агнцем, даже блеял так же.

— По нашим сведениям в гаражах обкома происходит хищение горюче-смазочных материалов.

Завгар вытер лоб и сглотнул. Сразу видно, что бензин тырит. Только невдомек ему, что его крысятничество ОБХСС до лампочки. Так мелко они не работают. Бывало, конечно, когда с показателями не густо, пускали они провокаторов, что бензин из служебного автомобиля продать просили или продукты в обход бухгалтерии толкнуть налево... Разменивались, так сказать, по мелочам.

Но завгара никто не провоцировал, он явно подумал, что на него кто-то из своих настучал, с кем поделился не достаточно щедро.

Мы вошли в гаражный бокс. Пахло машинным маслом и чуть отсыревшим бетоном: в углу протекала крыша, новые капли шлепали по разлившейся на полу луже.

— Что же вы, товарищ, дыру в крыше не залатаете, не сигнализируете куда надо? — укоризненно покачал головой инспектор. — Вода имущество государственное портит. Это уже саботажем попахивает.

— Да как же не сообщил? Сразу сообщил! — оправдательно замахал загребущими руками завгар. — Всю хозчасть на уши поднял! Это же только сегодня протечка случилась, дождь-то какой сильный был. А я сразу Михайловне сказал, чтобы отрядила кровельщиков, а она ответила, что потом займется вопросом, мол, отчет у нее сегодня, и так погода пока наладилась. Вот где вам проверочку бы устроить. В хозчасти… Знаете, сколько там дармоедов! — попробовал перевести стрелки хитроусый.

— За дармоедство статьи не предусмотрено, а вот бензин государственный похищать — законом запрещено, — вмешался я. — Принесите нам документацию на отпуск топлива, путевые листы по машинам, которые вчера эксплуатировались. Будем сверять пробег и расход бензина. Вот на эту Волгу в первую очередь принесите бумаги, — я ткнул пальцем в автомобиль Зинченко. — Колеса и крылья в грязи, сразу видно, вчера по дождю ездила.

Завгар пыхтел и сопел:

— Одну минуту, товарищи, сейчас все будет.

Он торопливо зашагал прочь.

— Сейчас помчится с начальством советоваться, — сказал инспектор, — у нас есть несколько минут.

Я присел возле колеса “Волги”. Протектор забит черной грязью. Я накрошил присохший грунт в пустой спичечный коробок:

— Готово!

— Так просто мы не можем уйти, — возразил ОБХСС-ник, — раз шороху навели — надо держать марку. Милиция мы или кто? Сейчас выявим мелкое хищение, пальцем погрозим, дескать, на первый раз прощаем, и тогда уйдем.

Но выявить даже мелкое нарушение нам не удалось. Примчался завгар в сопровождении какой-то женщины из финотдела и приволок коробку с кипой бумаг. Вывалили бумаги на стол в гараже. Вместо документов оттуда посыпались обрывки и труха.

— Вот, товарищи! — с деланым трауром просиял завгар.— К сожалению, документация не сохранилась. Грызуны, собаки такие, уничтожили отчетность служебную.

— Не понял? — инспектор взял в руки разваливающиеся листочки, выглядевшие так, будто их погрызли гигантские короеды. — Это что такое случилось с бумагами?

— Крысы, черт их побери, — оживился завгар, смахивая пот с носа. — Вот, все испортили. Евгения Павловна, наш бухгалтер, подтвердит. Страсть, как много у нас этих пасюков. Мы и в санэпидстанцию сообщили. Вот… Есть бумага, что обработка от крыс у нас проведена. Только отрава эта на крыс наших не действует. Хуже фашистов они потому что...

— Ясно, — удрученно проговорил инспектор.

Видно было, что в первый раз у него такая осечка вышла. Остался без улова. Я подошел к “изувеченным трупам” документов и раскрыл одну из папок. Тонкая писчая бумага казалась после современной “Снегурочки” невесомой и ущербной в своем желто-сереньком окрасе. Плотность, конечно, у нее никакая. Уничтожить ее проще. Я приподнял осыпающиеся листочки, из-под них выбилось облачко бумажной пыли. Такую бумагу крысы жрать и правда любили, особенно если она с лакомством. А вот и сырные крошки. Засохшие кусочки затесались в ворохе бумаг. Не просто пасюки здесь паслись. Прикормили их. Хитро придумали. Если надо какие-то документы уничтожить так, чтобы никто не догадался — в них просто можно насыпать сырные крошки между страниц — а дальше крысы делали своё дело.

— Так! — погрозил пальцем ОБХССник. — Составите акт об утрате документации, виновных накажете за халатное обращение с документами, копию приказа о наказании направите в областной отдел ОБХСС.

Дело сделано. Мы со спокойной совестью покидали гараж, чувствуя спинами, как облегченно выдыхают бухгалтер и завгар. Состряпать приказ и наказать виновных – дело плевое. Даже самих себя. Уж лучше премии лишиться, чем схлопотать пять лет общего режима за расхищение государственной собственности. А так, как говорится, и головы целы, и крысы сыты.

— Как же не ваше?! — заорали добрые соседи. — Смотрите, сколько в несчастный комод непристойности было напихано. Содом и Гоморра прямо в предмете мебели такого уважаемого человека. Как вам не стыдно? А еще очки носите!

— Позвольте ваши документы, гражданин хозяин квартиры, — потребовал Осинкин, притворившись, что не узнал номенклатурщика.

— Да какие документы? — замахал тот руками, словно ветряная мельница. — Да меня каждый пес в этом городе знает и без всяких документов.

— Стало быть, я не пес, раз вас не знаю, — невозмутимо ответил участковый, — а представитель органов. Попрошу документики все-таки предъявить.

— Черт знает что! — фыркнул Зинченко и приволок паспорт.

Осинкин с важным видом неторопливо раскрыл книжицу, перевел несколько раз взгляд на партийца и обратно в фотоморду, будто сверяя и не веря своим глазам.

— Тю-у… — укоризненно покачал головой участковый. — Что же вы, товарищ Зинченко, при должности такой высокой низко так пали и морально разлагаться начали. Какой пример вы подаете молодым коммунистам и прочим комсомольцам? Не имею я полномочий оформлять вас за это, лишь беседу профилактическую могу провести.

— Как – беседу?! И все! — добрые соседи взяли правосудие в свои руки. — Да вы посмотрите, товарищ участковый инспектор, куда мир катится! Если уже высшие чины в похоти и разврате погрязли, что же с народом простым будет вскорости? Никаких бесед! К ногтю гада! К ответу его!

— Поймите, граждане! — Осинкин прижал правую ладонь к сердцу. — Руки у милиции связаны. Не дано нам прав таких, чтобы уважаемых людей к ответу призывать. Это же надо сообщить сначала, ну, куда надо. Одобрение получить, а потом уже протоколы писать и допросы учинять.

— А вот мы сейчас и сообщим куда надо! — прокричала та самая тетя с лицом учительницы. — Да у меня муж в КГБ работает! Где здесь телефон?

— А у меня брат в горкоме, — выкрикнул кто-то еще и тоже поспешил звонить.

Дом, где проживал Зинченко, оказался совсем не простым. Для той эпохи, можно сказать, элитным. И граждане здесь обосновались соответствующие. Семьи управленцев, номенклатурщиков или того хуже — КГБ-шников – на каждой лестничной площадке. Вот и вышло, что у каждого нашлись родственники или знакомые, которые могли об инциденте сообщить “куда надо”.

— Вот видите, товарищ Зинченко, — виновато пожал плечами Осинкин, — ничего не могу поделать. Вынужден, так сказать, отреагировать на заявление общественности и задокументировать наличие в вашей квартире продукции аморального содержания. Граждане, кто будет понятыми? Нет, больше не надо, два человека всего нужны.

— Ну? — я топтался возле стола (над которым навис химик), как наседка вокруг цыплят, только что не кудахтал и крыльями не хлопал.

— Да не толкай меня, — шипел Максим. — Отойди на пару шагов, у меня аж глаз об окуляр ударился.

— Извини, я нечаянно, ну что там?

— Погоди ты… Я еще резкость не навел.

Я сделал над собой усилие, закусил удила и отошел к окошку, выглянув во внутренний дворик. Там проходил развод заступающих нарядов ППС. Комвзвода перед строем отчитывал какого-то сержантика. Махал руками и тыкал на его ноги. Судя по всему, предъявлял не начищенные до блеска обсидиана стоптанные ботинки. Не понял еще товарищ сержант, куда попал, и стрижка его кантик потеряла еще неделю назад, и брючки замяты. Нельзя так на службу заступать, честь мундира не только в делах, но во внешнем виде сотрудника отражается.

Разные эпохи пережил внешний вид сотрудника МВД. Было время, когда вообще носили разное, где как. При переходе из милицию в полицию государство наше решило, что менты форму старую не сносили еще, и, наряду с темно-синей образца 2013 года (от Юдашкина, между прочим), сотрудники ходили в стальных советских тонах.

Во время нашумевшей реформы именно знаменитому кутюрье было поручено разработать новую форму. Справился он не самым лучшим образом, но многие остались ему благодарны за уставные “бейсболки” для наружных нарядов. Они оказались гораздо удобнее и практичнее старых фуражек.

— Готово! — воскликнул Мензурка так, что я вздрогнул и отлип от окна. — У меня две новости! Хорошая и плохая! С какой начать?

— Давай с плохой, — вздохнул я, предчувствуя подвох.

— Общность происхождения волокон, которые ты принес, и волокон, обнаруженных на телах убитых — исключается.

— Мда-а… Жаль, конечно. А хорошая какая?

— Точно исключается. На все сто. Там структура ости другая и пигментация не та.

— Бл*ха муха! Сергеич, я тебя прибью! А в чем она хорошая-то?

— Как в чем? В том, что сомнений в выводах никаких нет и результат категоричный. Можно не сомневаться, так сказать.

— Знаешь, это из той же оперы, если бы ты сказал: “Тебя казнят. Точно казнят”. Ладно, понял, спасибо тебе, что не помог поймать душителя. Но ты про сводочку с утра не забывай. И вот еще что… Постригись уже, Максим Сергеевич. Извини, конечно, но я тебе по-дружески просто говорю. А то патлы отрастил, как будто на рок-концерт собрался. У самого лысина светится, а на ушах пакля висит. Благо у нас начальник лояльный и к “рокерам” ровно дышит.

— А ты тоже ходишь на концерты? — оживился химик, нисколько не обидевшись на мое замечание. — По телевизору говорили, что в декабре в Москву с гастролями “Boney M” приезжают. Представляешь? Это же первый раз такое будет, чтобы иностранная группа выступила в СССР! Я вот отпуск как раз под это дело хочу взять. Люблю их слушать, правда, пластинки через фарцу дорого получается брать. Купил вчера с их новой песней, что в августе вышла про Гришку Распутина. Не слышал, наверное, еще, песня совсем новая. Они, получается, про русского поют. Значит, свои ребята, хоть и негритята.

— Хорошая песня, хорошая группа, — кивнул я.

— Главное, чтобы не распались, а то ведь чем лучше группа, тем меньше она живет.

— Уверен, что эти долго нас радовать будут, — успокоил я его, вспомнив, как в моем времени “Boney M” отмечали свое сорокалетие и, насколько я знаю, до сих пор выступают.

— А про патлы с тобой согласен, раньше меня жена стригла, а сейчас в парикмахерскую надо идти. Даже не знаю, где она находится. В доме быта, вроде должна быть.

— А с женой что? Так и живет у тещи? Ты же пить вроде бросил. Да и язва у тебя, нельзя употреблять.

— Да пить-то я бросил, вот только теща — змея, настропалила против меня Верку. Мол, зачем тебе такой мужик, и денег не видишь толком от него, и дома почти не бывает. Вон, бегает же за тобой стоматолог из соседнего подъезда, со школы еще бегает, присмотрись, дескать, к нему, у него машина красная и на море каждый год в Ялту отдыхать ездит, а по выходным в кино с матерью ходит. Хороший, говорит, мужик, холостой. Ну, вот…

— Сергеич, а тебе сколько лет?

— Сорок пять.

— Вопрос риторический, не надо было отвечать на него. Я про то, что за свое счастье бороться надо. А ты опоссумом дохлым притворился, лапки свесил и ждешь с моря погоды.

— И что мне теперь? За собственной женой бегать? — химик приосанился. — Вообще-то у меня тоже гордость есть.

— Изначально за тобой грешок был, так что гордость засунь себе куда подальше и действуй. У тебя два варианта, покупаешь букет цветов и приходишь к теще. Отдаешь ей цветы и забираешь жену.

— А второй какой?

— А второй более радикальный. Начало такое же, только букетом по морде теще – и забираешь жену. Вариант выберешь, исходя из того, как тебя там встречать будут — с белым флагом или баррикады поставят. По обстановке действуй. Но я за первый вариант, конечно. Не можешь победить врага — сделай его своим союзником. Хитрость прояви и смекалку.

— Спасибо, Андрей. Вот поговорил с тобой, и на душе прям полегчало. Ты почаще забегал бы ко мне на чаек. Я нынче листьев смородины насушил мешок целый. Знаешь, какой из них чай получается! А какие цветы лучше купить? Ты, может, разбираешься?

— Розы, конечно, они цветы универсальные. Как для первого варианта подойдут, так и для битвы, с шипами потому что…

Химик повеселел, разглядев какую-то перспективу, а вот мне теперь было не до веселья. Как будто меня вернули на поле с надписью “старт” – а я-то думал, что почти добежал до финиша.

Я обернулся. Венька с братом, который больше был похож на потертого гоблина (такой же зеленоватый и несвежий на вид), спешили к нам почти вприпрыжку.

— Идите туда, я вас догоню, — улыбнулся я Соне и кивнул в сторону выхода.

— Я тебя одного не оставлю, — вытаращила она глаза. — Они оба придурки, неизвестно, что им в голову взбредет!

— Не беспокойся, у меня же теперь есть удостоверение.

— Только не дерись! Ладно?

— Конечно, — закивал я. — Я же в милиции работаю. Мне драться никак нельзя. Объясню товарищам популярно, что невежливо за нами по пятам ходить. Пусть домой поторопятся, еще на вечернюю программу “Время” успеют.

Соня потянула Олега дальше, а я остановился, преградив путь гопникам. Или, не знаю, как их называть.

Вообще считается, что гопники в девяностые народились. А местная шпана пока до них не дотягивает — спортивные костюмы с кожанками поверх не носит и семечками особо не питается. Но для меня они гопники. По крайней мере, предки их точно. Чебуреки и мелочь у ботаников отжимают, и “чо-каво” уже почти выговаривают.

Увидев, что Соня вот-вот скроется за поворотом, “реальные пацаны” прибавили шаг. На их не обремененных интеллектом лицах промелькнула растерянность. Видно было, что и со мной им охота поговорить и разобраться, и девушку упускать нельзя. Изначально-то она их целью была, а я лишь небольшое препятствие, которое почему-то остановилось. Я развеял их сомнения по поводу того, какого зайца первым ловить. Недвусмысленно преградил им путь, поигрывая желваками:

— Далеко собрались, пацаны?

— А ты чо, борзый, что ль? — от моей наглости гопники немного опешили, но стандартную любимую фразу выдали так, что от зубов отскочила. — Ты кто такой ваще?

— Билетер, — не стал я вступать в долгие переговоры. С необучаемыми землеройками переговоры вести — все равно, что траншею чайной ложкой копать.

— Чего?.. Какой на хрен билетер?!

— Я говорю, дальше проход платный, товарищи. Платите за билет или поворачивайте взад.

— Ах ты, с-сука!

Рослый Веня уже поравнялся со мной и сходу зарядил кулаком в сторону моего носа. Я нырком ушел с линии удара и выбросил ему в ответ хлесткую пощечину. Думал вразумить его, не оставляя синяков. Но землеройки же… Тот схватился за щеку, вращая выпученными глазами и не понимая, почему его кулак не достал мой нос. Ведь так хорошо шел. Прямо в центр.

Не поверив в мою ловкость, а списав все на случайность, Веня вновь пошел в атаку. Брательник его пока стоял рядом и с любопытством наблюдал за происходящим, нисколько не сомневаясь в превосходстве брата.

Короткий обмен ударами, аж ветер свистит. Кулаки гопника мимо, мои же подбили ему глаз. Веня ненадолго ретировался, наконец, до него дошло, что боксировать со мной — дохлый номер. Тогда он резко сменил тактику, попытался вцепиться в меня и повалить на землю. Руки у него длиннее. Вот его пальцы уже схватили меня за грудки. Он рывком притянул меня к себе, не давая размаха для ударов руками, но забыл, что у меня есть еще и ноги. Въехав коленом поддых, я сложил его пополам и оттолкнул от себя.

Боковым зрением уловил разъяренного брательника, который, убедившись, что его родственничек не справится, молча бросился на меня. Напасть попытался по-шакальи — сзади. Ухнул с разбегу кулаком сверху. Я не успел повернуться, а лишь уклонился в сторону. Удар скользнул по плечу.

Я резко повернулся и шагнул навстречу. Насадил его грудь на встречный удар прямой ногой. Он не ожидал такого и отскочил от моей ноги, как мячик. Споткнулся и завалился в колючий шиповник. Заверещал, спешно выкарабкиваясь из кустов.

В это время Веня очухался и в позе боевого богомола осторожно ко мне подбирался. Теперь уже нападать не торопился, выжидал, когда брательник выберется из “тернового куста". Сейчас вместе кинутся. Но я не дам им такой возможности.

Теперь в атаку пошел сам. Подскочил к Сонькиному воздыхателю и сходу пробил его неуклюжую защиту хуком. Хрясь! Удар получился добрый, чуть кулак об его скулу не отбил. Венькина головенка откинулась так, что думал, мозги растеряет, но, на удивление, на ногах боец устоял. Видать, мозгов в голове не было вовсе.

Не давая опомниться, добил прямой двоечкой в нос. Не слишком усердствуя. Ломать носопырку нежелательно, все-таки причинение вреда здоровью под статью подпадает. Двоечка расквасила нос и уничтожила противника морально. Он схватился за морду обеими руками и, отвернувшись, наклонил голову, мол, сдаюсь.

Его брат наконец вылез из зарослей, но угомониться никак не захотел. Схватил вдруг с земли увесистый камень и бросился на меня, размахивая им, будто его рука была пращой.

Только бы дурак не кинул. Могу не успеть увернуться. Судя по гримасе, вот-вот зараза швырнет. Но в какой момент решится – непонятно. Тогда я не стал ждать и сработал на опережение. Схватил за куртку Веньку и что есть силы толкнул его на братца. Последний чуть не зарядил камнем в лоб родственнику, но вовремя остановил руку. Однако сам уйти от столкновения не успел и врубился в Веньку, будто снаряд. По весу последний побольше, и нападавший снова завалился на землю, но булыжник, гаденыш, не выронил. Я подскочил и наступил ногой ему на руку, пальцы которой стискивали камень. Наклонился и щелкнул кулаком в челюсть.

Есть! Поверженный поплыл и разжал пальцы. Я отшвырнул камень подальше и отступил на пару шагов. Венька размазывал по лицу кровь и что-то шипел. Его брат, тихо поскуливая, вставал на ноги, чуть пошатываясь и потирая челюсть.

Противник не уничтожен, но деморализован и побит. Вроде без увечий, как и хотел. Перчаток на мне боксерских нет, поэтому сильно махать кулаками нельзя. Один неосторожный удар в висок – и все. Если противник копыта откинет, превышение самообороны вмиг впаяют. Или вообще — убийство по неосторожности припишут. Сколько уже случаев было таких с нерадивыми боксерами, когда в пьяной драке убивали оппонента голыми руками.

— Так, граждане хулиганы. Слушай мою команду! — для придания пущей убедительности своих слов я влепил пендель по пятой точке брату Веньки, который поглядывал на меня слишком злобно и не осознал еще до конца свой проигрыш.

После сего унизительного акта в его глазах промелькнула тоска побитой собачонки. Все, готово. Признал поражение. Значит, лучше запомнит мои слова.

— Забудьте имя Сони и как она выглядит, — начал я выдвигать свои требования, — иначе второй раз вам не так повезет. Зубы растерять можете или другие ненужные части тела. Если Соня пожалуется, что вы косо в ее сторону смотрите, найду вас и ноги вырву. Все ясно? Не слышу?!

— Ясно, — вяло и нестройно пролепетали братья.

— А теперь валите отсюда! В ту сторону! — я ткнул пальцем по направлению к главному выходу.

Гопники, наконец, пришли в себя от побоев и побрели прочь. Оглядывались и что-то бормотали. Слов не слышно, но судя по шевелению губ и перекошенным мордам, высказывали, что-то неприглядное в мой адрес. Отойдя шагов на полста, Венька повернулся и выкрикнул.

— Эй, фраер! Мы еще встретимся!

После этих слов братья решили не искушать судьбу и припустили наутек.

—Детский сад, — сплюнул я почти про себя.

Два дебила – это сила… Но бегут красиво.

Я поспешил из парка. Вышел на тихую улочку, там меня ждали Соня и Олег. Увидев меня, девушка облегченно выдохнула и затараторила:

— Почему так долго? Я уже подумала, что они на тебя напали! С тобой все в порядке? Ты цел?

— Как видишь. Я поговорил с ними и убедил больше за нами не ходить. Никогда.

— И они так просто с тобой согласились? — Соня вскинула изящную бровь и скривила губки.

— Ну не сразу, пришлось применить все свое красноречие. И даже корочками сверкнуть, после чего они вняли моим доводам, развернулись и ушли прочь.

— Ушли?

— Я бы даже сказал, убежали.

— Убежали, вот так взяли и убежали? Врешь ты все, Андрей. Братья Пугачевы слов не понимают. Только если по морде получат. Значит, ты все-таки подрался…

— Да какая разница? — улыбнулся я. — Главное, проблема решена. Пошли на остановку, темнеет уже.

— Разница есть, — улыбнулась в ответ Соня. — За меня никогда и никто так не заступался.

— И много таких было? — прищурился я.

— Каких – таких?

— Которые не заступались?

— Петров! Ты опять?!

— Все молчу, молчу, – я подхватил Соньку за руку и притянул к себе. – Береги меня, значит… Раз в первый раз такой тебе попался.

— Беречь — это мужская обязанность, — фыркнула девушка и чмокнула меня в губы, улучив момент, пока Олег на секунду отвернулся, отвлекшись на чужую собачонку.

После разговора с Зинченко-младшим у меня в голове созрело несколько интересных идей. Хотелось поделиться мыслями с Гороховым, но на утренней планерке все-таки не стал о них заявлять. Дело деликатное. Ведь Женька мне доверился, а я хотел использовать его информацию, чтобы “утопить” его батю.

После планерки тоже не получилось поговорить. Горохов сразу засел за телефон. Отругал начальника дежурки за что-то, дал “чих-пых” еще начальнику розыска за нерасторопность.

Потом ему позвонил Дубов и ультимативно потребовал принять в его группу человека из Новоульяновской прокуратуры. Никита Егорович заявил, что только через его труп, и грохнул телефонную трубку на рычаг так, что мне показалось, аппарат расколется. Потом москвич долго возмущался

– Местная прокуратура в конец оборзела! – шипел он. – Ну ничего! Когда все закончится, я такую докладную на них накатаю. За несоблюдение субординации и вмешательство в следствие.

Но я знал, что ничего он писать не будет. Поорет, руками помашет и остынет. Не в первый раз уже такое. В конце концов, Дубов не просто так хотел примазаться к расследованию. Видно, что душой за раскрытие болеет. Горохов соберется потом и уедет обратно в столицу. А нам еще жить в родном городе. Если не раскроем, с грузом таким жить.

Возможно, Глеб Львович слишком настойчиво высказал свою просьбу, или Горохов слишком близко к сердцу ее воспринял. Прошлое их не отпускало. Тот давний злополучный чебурек еще стоял между ними.

В общем, вернулся я к кабинету Горохова уже ближе к обеду. Когда весь народ от него рассосался и настроение у Никиты Егоровича должно было, по моим расчетам, улучшиться.

Он всегда перед обедом добренький становится. В предвкушении трапезы начинал жизни радоваться. Любил следователь хорошо поесть, для него даже в нашей УВД-шной столовке меню особенное сделали. Вместо котлет — стейки жарили, а вместо простеньких салатов из капусты селедку под шубой мастрячили. Для вида продавали такое угощение еще нескольким счастливчикам, что оказывались в очереди перед Гороховым и после него.

Никита Егорович все восхищался, какое недорогое и разнообразное меню в милицейской столовой. Можно запросто пообедать и поужинать на суточные, и даже сдача останется.

Я подошел к восьмому кабинету и уже занес руку над дверью, чтобы постучать, как она распахнулась, и из кабинета Горохова вышел… Сначала я не поверил глазам и замер. Но сомнений нет, это...

— Привет, Курсант, — подмигнул мне Гоша Индия. — К шефу идешь? Время у тебя будет? Переговорить потом надо.

— Привет, – я протянул в ответ руку. – Давай сейчас поговорим. У меня к начальнику, так-то, не горит.

— Отлично, — улыбнулся Гоша. — У меня машина внизу, там нам никто не помешает. Не против в ней перетереть? У вас я как-то неуютно себя чувствую. Вроде сам пришел, но кажется, будто уже не выйду отсюда.

Мы спустились и вышли из здания. За углом на обочине одиноко стояла белая Волга. Двадцать четвертая модель, такая же, что и у Зинченко. Та самая, которую Гоша мне одалживал до дому доехать, когда похитил меня и собирался расправиться.

Мы сели на заднее сиденье. Гоша похлопал по плечу водителя:

— Сходи, Никитич, прогуляйся. Купи “Советский спорт” и пару лотереек мне возьми. А нет, купи сразу десять билетов. Пять тыщ хочу выиграть.

— Зачем вам деньги? - прокряхтел водитель. — У вас и так все есть.

— Тебе отдам, — хмыкнул Гоша. — Нужны тебе пять тыщ, Никитич?

— Ну если мне, то, может, я пятнадцать билетиков-то возьму?

— А бери, — махнул рукой Гоша.

Водитель вышел из машины, а Гоша, поймав на себе мой недоумевающий взгляд, пожал плечами:

— Люблю играть, ничего поделать с этим не могу. Даже вот казино собственное имею, а все равно на лотерейки тянет. Хотя все в жизни есть. Не знаю, почему так.

В это время самой популярной лотерей в СССР было “Спортлото”. Государственная придумка. Половина прибыли от нее уходила на финансирование советского спорта.

По средам и субботам миллионы людей прилипали к телеэкранам и с замиранием сердца следили за розыгрышем “6 из 49” и “5 из 36” в надежде получить баснословные деньги и прославиться. О счастливчиках, что выигрывали по несколько тысяч рублей, обязательно писали в газетах.

Кроме денег выигрышем мог быть и товар. За несколько копеек у простых граждан появлялась надежда выиграть дефицитный мотоцикл или даже автомобиль. Лотерея приобрела всенародный характер. По всей стране даже работали специальные киоски. Сейчас розыгрыши особенно стали актуальны для государства. Вовсю шла подготовка к Олимпиаде-80, и в ее бюджет тоже шла выручка от проданных билетов.

— Это честная лотерея, — улыбнулся я. — В нее можно и поиграть. Потом много других будет. Безвыигрышных.

— Откуда знаешь? — Гоша с удивлением на меня уставился.

— Так, предположил просто, — пожал я плечами. — Мы же не лотерею будем обсуждать? О чем ты хотел поговорить?

— Как продвигаются дела с расследованием убийств? — Гоша вдруг стал серьезный, а его лицо даже чуть посерело. — Я к Горохову ходил, сам лично все разузнать хотел. Он еле согласился со мной встретиться. Не хотел, гад, ничего рассказывать. Пришлось придумать, что я про круг общения Зины кое-что вспомнил. Только тогда меня к нему пустили. Важный москвич. На кривой козе не подъедешь. С местными проще было разговаривать. А этот так мне ничего и не поведал дельного. Мол, работаем, все узнаете из официальных источников. Ты хоть мне расскажи, Курсант… Есть подвижки какие? Слышал, что Зинченко закрыли. Но это за те кассеты, что мой домушник нарыл – пусть не зря поработали, но ты же понимаешь, о чем мое сердце болит. За Зину он ничего не рассказал?

— Молчит пока… Сокамерников своих к нему подсаживали, но те разговорить его тоже не смогли. После этого помурыжил его Горохов еще недельку, потом вызвал на допрос и стал уже прямо спрашивать, не был ли он знаком с Зиной и другими убитыми. Где он был в те дни, когда их задушили. Но тот одну и ту же пластинку крутит. Мол, никого из них не знал, где тогда был — не помню и не обязан помнить, дескать, времени уже столько прошло. А у нас доказательств против него с гулькин нос — только “Волга” белая да описание, что мужик солидный в возрасте Соболеву подвозил. Еще экспертизу с НИИ Почвоведения ждем, из Москвы. Затянули они исследование.

— Так вы бы…

— Люди науки — существа тонкой душевной организации, – спокойно ответил я. – Давить на них нельзя, иначе все наоборот сделают. Отослали в их адрес некоторые улики. Вот ждём результат.

— Негусто, — Гоша задумчиво поскреб угловатый подбородок. — Тряхнуть бы гада с пристрастием… Может, отпустите Зинченко? А я сам бы с ним поговорил? По душам…

— Теперь его нескоро выпустят, ему распространение порнографии вменили. С местной прокуратурой уже все порешали, они будут на суде за реальный срок ходатайствовать, чтобы штрафом не отделался. Если после того, как его посадят, убийства прекратятся — значит, это он маньяк. Будем дальше под него копать.

— А если не прекратятся? — нахмурился Гоша.

— Даже думать об этом не хочу. Горохов уже на сто процентов уверен, что это Зинченко. Чуйка у него хорошая на такие дела. Дело “Мосгаз” он расследовал. В любом случае, пока не найдем убийцу, москвичи отсюда не уедут. Горохов как-то проболтался, что хоть всю жизнь здесь проведет, но найдет маньяка. Нельзя ему с пустыми руками возвращаться. Карьере и репутации сразу конец.

— Ну, всю жизнь — это долго, — поморщился Гоша, – я столько не выдержу... Сам-то, что думаешь? Мог Зинченко их убить? Ты мне скажи.

— Черт его знает… Есть у меня кое-какие мыслишки. Но не успеваю все проверить. На трамвае и на автобусе сильно не разбежишься, время уходит.

— А что раньше молчал? Тебе машина нужна?

— Да нет.

— Как нет? Права есть?

— Нет.

— Ну водить же ты умеешь?

— Конечно.

Гоша привстал и, перевалившись через передний ряд сидений, пошарил впереди рукой. Выдернул ключи из замка зажигания и протянул их мне:

— Бери, машина твоя, пока преступление не раскроешь. В бардачке расходы на бензин и прочие служебные издержки.

— Спасибо, конечно… Но я взяток не беру.

— Какая на хрен взятка?! Это мое небольшое вложение в дело раскрытия преступления. Надеюсь, ты отплатишь мне результатом.

— Постараюсь, — я взял ключи. — Теперь дело быстрее пойдет. Уверен.

— Вот и хорошо. Давай, я с правами договорюсь. Сделают тебе в ГАИ по-быстренькому.

— Да с правами я сам порешаю. А пока у меня удостоверение есть. Лучше любых прав.

Пока это еще было действительно так. Я в девяностые и в начале нулевых права вообще с собой никогда не брал. Все заменяла ксива.

— Удостоверение? Тебя приняли в штат? — удивился Гоша.

— Не совсем. Я теперь, вроде как, прокурорский. Помощник следователя внештатный. Но для нашей провинции такие корки лучше майорских. Потому как штамп в них генеральной прокуратуры СССР стоит. Спасибо товарищу Горохову — подсуетился.

— Ого… — Гоша присвистнул. — Так ты теперь не мент вовсе? Я рад. Не люблю ментов. Без обид…

— И не надейся. В душе я все равно мент, — улыбнулся я. — И работать буду в милиции, а не в прокуратуре. Вот только найду убийцу…

— Даст бог… Найди его. Прошу, — Гоша съежился. Взгляд его снова стал пустым.

— Сам хочу. С приездом Горохова проще стало. Он все отделы под себя подмял. Даже начальник УВД и замполит ему не перечат. Теперь дело о маньяке в приоритете, так что, наоборот - это ему все докладывают. Вот только с местной прокуратурой пока не лады.

— А что так?

— Да Дубов… Глеб Львович, старший следователь,оказался старым знакомым Горохова. Учились они на одном факультете и не очень ладили в свое время. Так оно и осталось.

— Тьфу ты! — Гоша поморщился. — Они бы еще вспомнили с детского сада обидки. Дубова я знаю. Мужик вроде нормальный. Только играть любит. У меня частенько в заведении бывает. Поговорю с ним, чтобы не ставил палки в колеса.

— Да он вроде и не ставит. Так. Как хищники все территорию делят, а то, что одно дело делают, никак признать не могут.

— Тем более поговорю. Лишь бы толк в этом был. Дубов, ведь он упертый, хотя и с головой. Раньше я думал, что это он мой катран прикрывает. Но он обычный завсегдатай заведения. Вот скажи мне, Курсант, неужели менты не знают про катран?

— Знают, конечно, — я решил не юлить перед Гошей, тем более, он сам уже догадался, что не просто так его заведению дают держаться на плаву.

— А почему рейдов нет? Облав?

— А как сам думаешь? – я внимательно посмотрел на него.

Гоша задумчиво хмыкнул:

— Думаю, что нужен кому-то важному катран. Не только мне. Народ у меня там непростой захаживает. Много интересных личностей высокого и знатного пошиба, но большинство из них по кривой дорожке идут. Даже из горкома люди есть. С фарцовщиками за одним столом играют. Весь городской бомонд собирается. Хм-м… Точно! Я понял! Где еще так соберешь вместе столько влиятельных и таких разных людей? Получается, что катран нужен тем, кто на моих клиентов виды имеет. Юрисдикция это не ментовская. Значит… Эх! Всегда подозревал, что у конторы я под прицелом. Хреново…

Гоша подозревал – ну, а я в таком варианте был на сотню процентов уверен.

— Да не так уж и хреново, – успокоил я его, как старого друга. – Пока твое заведение собирает барыг и коррупционеров — оно всегда будет процветать.

— Интересно… — Гоша задумался. — Получается, я, сам того не желая, на чекистов работаю. Информацию они с моего катрана качают. А взамен закрывать не дают. Что ж … Не думал, что Гоша Индия на властей работать будет. Ну, да ладно. Сейчас мне на это, честно говоря, наплевать. Я крови хочу. Обещай, что найдешь гада… Если помощь нужна будет, позвони в ресторан “Октябрь”. Трубку возьмет администратор. Скажешь, что ты Курсант, я всех там предупрежу. Если что-то срочное, он в лепешку расшибется, но меня найдет и передаст сообщение.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо.

— Это тебе спасибо, что взялся с таким рвением за Зинку мою мстить. Скучаешь хоть по ней?

— Работа у меня такая, убийцам мстить.

— Ага, рассказывай. Ты же слесарь официально, вроде как. Но на жопе не сидишь, — улыбнулся Гоша. — Уже с прокурорскими корками бегаешь и “Волгу” вот отжал. Молодец. Если ментовка надоест, давай ко мне. Таких дел наворотим… Только, конечно, когда ублюдка этого изловишь.

— Нет уж. Мне еще в школу милиции поступать.

— Далась тебе она, — поморщился Гоша. — Зачем тебе все это?

— Мечта детства, — пожал я плечами, а про себя подумал: скорее, не мечта детства, а бзик моей зрелости. Хочется во что бы то ни стало пройти весь путь заново, исправить все и прожить жизнь так, чтобы и семья была, и друзья… Которые бы меня не убивали. И сына хочу. А лучше двух. Но не сейчас, конечно… Хотя почему бы и нет?

Ожегова накинула приталенное пальто. В нем она казалась еще более стройной и подтянутой. Пальтишко явно не советского кроя, невесомое, и цвет мятный. На такое в НИИ МВД не заработаешь. Или муж у нее при должности неплохой, или родители “настоящие московские интеллигенты”.

Хотя насчет мужа я сомневаюсь. Кольца на пальце нет, следа от него тоже, по командировкам длительным мотается. Какой муж такое потерпит?

— Нам сюда, Светлана Валерьевна, — я легонько взял ее под локоток и по-джентельменски потянул в сторону парковки.

Парковка — это, конечно, громко сказано. Так, закатанная в асфальт обочина. Машин в собственности пока у граждан немного. Улицы свободны, дышится легко и проблем никогда с парковкой нет. А после дождя, так вообще природой и озоном пахнет. Будто не город это вовсе.

Психологиня деликатно убрала мою руку, но подчинилась — сразу повернула в сторону, куда я ее потянул.

— Давай на ты, — неожиданно предложила она.

Опа… А она, оказывается, свой человек. Я, признаться, думал, что кроме бихевиоризма, гештальтизма и прочего фрейдизма ее ничего не интересует. Эдакая девушка-энциклопедия, а в прошлом зубрилка-краснодипломница.

— Как скажешь, Светлана Валерьевна, я только за.

— Называй меня Светой, — сверкнула она жемчужинками зубов, на бледном лице такая улыбка смотрелась особенно утонченно.

Ну точно из дворянского рода, который почему-то забыли репрессировать в свое время. И эти каштановые барашки и кольца на затылке… Волосы длинные, а прибирает их как барышня из прошлого века.

— Тогда и ты называй меня Андрей, — одобрительно кивнул я.

— Я так и называла, — улыбнулась Света. — Это твоя машина?

— Поедем мы на ней, но я не говорил, что машина принадлежит мне. Это авто моего друга.

— Хороший у тебя друг, — она чуть оттопырила тонкие губки, а изящные брови встали домиком.

В этот раз я промолчал. Не стоит распространяться про такого “друга”.

— Вот, — режиссер указал на одну из множества дверей в тесном коридорчике. — Гримерка нашей звезды, чтоб под ней сцена горела и оркестровая яма ее проглотила, прости господи…

Последние слова Захар Николаевич произнес вкрадчиво, будто боялся, что его услышат через дверь. Он даже в нее не постучал, предоставив сие действо нам:

— И гримерка у нее отдельная. Ну ничего, это мы скоро исправим. У нас отдельная гримерка была только у товарища Попова, в Москве который сейчас в кино снимается, так он народный артист СССР, между прочим. Заслужил. Что ж, я вам более не нужен? Простите, господа, тогда удаляюсь, репетиция идет, и премьера на носу.

— Какие мы вам господа? — я посмотрел на Ожегову, такое обращение к нам ее ничуть не задело, а мне пришлось формально соблюсти местный “советский этикет” и предъявить за “оскорбление”.

— Ой, простите-простите!.. Товарищи! Да, конечно, товарищи! Из образа, знаете ли, не вышел. Мы часто в театре разговариваем друг с другом фразами из той эпохи, в которой пьесы написаны. Для слияния с ролью, так сказать. Прочувствовать веяние прошлых лет изнутри. Всё, ушел, прощайте!

Я постучал в дверь, на которой красовалась золотистая табличка: “Зинченко Галина Павловна”. В ответ тишина. Постучал еще — никакой реакции.

Толкнул дверь и вошел внутрь. Что-то мелькнуло перед глазами. Еле успел пригнуться. Мимо головы просвистел женский сапог, скорее всего, из реквизита. Вот черт! Если бы не реакция, в лоб бы точно получил. Метко швыряет. Я вспомнил про Светлану и оглянулся, но она за мной не очень спешила, так что с ней все было в порядке. Что ж. Сапоги у меня еще ни разу над головой не летали. Сразу вспомнился мульт про Фунтика.

— Вы кто такой? — вместо извинений бросила мне дама забальзаковского возраста с сигаретой в мундштуке. Она сидела на атласном диванчике с резными и кривыми, как у мопса, ножками. Рядом на тумбочке початая бутылка грузинского вина. Лицо ее напоминало киношную ведьму, но не было отталкивающим: чуть крючковатый нос, пронзительные глаза непонятого цвета, аккуратно выщипанные тонкие дуги бровей и слой театрального грима.

Актриса явно меня не узнала, за последнее время одноклассник ее сына слишком уж изменился. Да и в школе она появлялась нечасто, родительские собрания пропускала, может, потому и вырос сынок балбесом.

— Спокойно, Галина Павловна, — я достал удостоверение и просто показал красный лидерин, не раскрывая. — Мы из милиции.

— Из милиции? — нахмурилась дама, закинув ногу на ногу, чуть не запутавшись в длинном подоле бархатного платья. — А я подумала, что это Захарка-негодник ко мне вломился. Вот и встретила его обувкой. Что вам нужно? Я уже все рассказала. Я ничего не знала о пристрастиях своего мужа, и мне не интересны больше ваши вопросы…

Света тоже вошла в гримерку, мы встали у порога. Психолог попыталась наладить контакт:

— Галина Павловна, у нас вопросы не про кассеты. Это очень важно. Можно мы присядем и спокойно поговорим?

— Неужели шубу мою нашли? — язвительно проговорила актриса. — Вот спасибо. Где мне ее можно забрать?

— По шубе вашей мы еще работаем, — соврал я, вспомнив, как отпустил “Деточкина”.

Надеюсь, я поступил правильно. Судя по суточным сводкам о преступлениях, он внял моим советам и свалил из Новоульяновска. А может, просто затихарился.

— Ну садитесь, коль пришли, — надменно бросила Зинченко, тряхнув сигаретой над серебристой пепельницей в виде короны.

— Спасибо, — психологиня пододвинула стул поближе к диванчику, где восседала цаца.

Я же примостился чуть поодаль. Так легче уворачиваться от сапог.

— Задавайте уже ваши вопросы, только побыстрее, у меня репетиция.

— Насколько я знаю, — ухмыльнулся я. — У вас нет роли в сегодняшнем спектакле.

— Кто вам такое сказал? — взвизгнула актриса. — этот плут Агошкин? Ничтожный режиссеришка! Да его скоро снимут! Я уже позвонила в управление культуры, рассказала, как он молодых актрис по углам обжимает и роли им после этого выдает соотвествующие.

— Сомневаюсь, что его снимут. Тогда надо будет уволить еще треть всех режиссеров страны (продюссеры еще не народились, и пока с их функциями справлялись режиссеры). Скажите, Галина Павловна, у вашего мужа была любовница?

— Какое отношение это имеет к делу? — холодно проговорила Зинченко.

— Ваш муж подозревается в других преступлениях. Гораздо более тяжких.

— Туда ему и дорога, — фыркнула “ведьма”. — Всю молодость мне загубил. Я только сейчас жить начала, когда пришла в театр. Не было у него других. Меня он одну любил и любит.

— По нашим сведениям примерно чуть больше года назад вы застали его в квартире с женщиной. И у вас произошел конфликт.

— Что вы себе позволяете? Ни одна потаскуха не была в моей квартире! Это неслыханно, чтобы шалава дома у меня развлекалась.

— Вспомните хорошенько, — я добавил в голос настойчивости и официоза. — Сведения у нас достоверные…

— Ложь! Наглая ложь! Хоть и муженек мой падкий на женщин был, но никогда бы Зинченко не приволок домой шлюху! Еще есть вопросы? Если нет, то попрошу вас удалиться. Немедленно!

Вот истеричка. Видно, что мужа своего, мягко говоря, не переваривает, но зачем-то прикрывает. Обидно ей, что ли, что Сергей Сергеевич так вероломно с ней обошелся и не хочет афишировать?

— Галина Павловна, — в дело вступила психологиня. — Что за вино у вас?

Та уставилась на нее удивленными глазами:

— Вино как вино… “Киндзмараули”.

– От поклонников наверное?

– От них самых, знают уже мои вкусы.

– Интересная все-таки у вас работа, всегда мечтала стать актрисой.

– Ох, это только с виду у нас все просто. Цветы, поклонники и слава.Но быть всегда на виду, это тоже бремя.

Света чуть повернулась и незаметно мне подмигнула, мол, прогуляйся. У нас бабский разговор намечается.

Я смекнул, встал и деловито проговорил:

– Светлана Валерьевна, не нравится мне этот режиссер. Я тут поразмыслил. Мне кажется что-то он темнит. Схожу-ка я еще его поспрашиваю. С пристрастием.

При словах: “темнит” и “не нравится” актриса еле сдержала радость.

– Хорошо, Андрей Григорьевич, – ответила Света, – я вас здесь подожду.

Ожегова вопросительно посмотрела на Зинченко:

– Вы же не возражаете, Галина Павловна?

– А не хотите выпить? – неожиданно предложила актриса. – Пока ждете своего коллегу.

— М-м… — Света придвинулась еще ближе. — Красное полусладкое? Обожаю такие… Если только немного.

Я с удивлением уставился на психологиню. Она что – собралась бухать в рабочее время? Да еще и в присутствии другого сотрудника группы Горохова? Молодец, свой человек!

— Вот, пожалуйста, — актриса достала второй бокал из шкафчика с зеркальными дверцами и наполнила его почти до краев вином цвета перезрелого граната.

Света не церемонясь взяла бокал на тонкой ножке и, улыбнувшись, предложила тост:

— Галина Павловна, давайте за женщин.

— Поддерживаю, — оживилась актриса и протянула бокал навстречу.

Дзинь!

Я торопливо вышел в коридор, чтобы не мешать контакту. Дверь закрыл за собой не полностью. Оставил щелку, через которую было все слышно и видно. Прильнул к ней и дышал через раз.

— За женщин – поддерживаю, а за мужчин точно пить не стоит, — Зинченко отпила первой.

— Ну, не скажите, — Света сначала вдохнула аромат напитка, потом пригубила, и только после сделала несколько глотков, смакуя. — Без мужчин женщина не может раскрыться. Как цветок без воды. Другое дело, что мужчины — как вода. А цветам иногда нужно менять воду.

— Золотые слова, милочка, — затертое пудрой до пластмассовой текстуры лицо актрисы растянулось в улыбке, обнажив фарфоровые зубы. — Вы точно из милиции?

— Я прежде всего женщина, — улыбнулась Света, — а потом уже сотрудник.

— Похвально, в наше время об этом совсем забыли. Для государства мы прежде всего доярки и поварихи, а уж потом женщины.

— Согласна с вами, — психологиня уже опустошила наполовину бокал. Это сняло напряжение между ней и Зинченко. — По долгу службы я не могу критиковать нашу страну, но высказать свое мнение хочу. Вы только посмотрите, в кого нас хотят превратить? Два самых популярных советских женских журнала, “Работница” и “Крестьянка”, пропагандируют образ серой мыши. На своих страницах публикуют советы для женщин якобы от лучших специалистов-косметологов, а советы-то эти сводятся к использованию вместо косметики каких-то домашних и подручных средств. Приводят как аргумент экономию и идеал естественности.

— Вы тоже это заметили? Я вообще была в шоке, когда прочитала статью, в которой советовали женщинам использовать для мытья волос мыльный порошок для бритья “Нега” и “Волна”. А вместо бесцветной помады — губы мазать вазелином. Вместо крема для рук — использовать глицерин, а цвет и блеск бровям и ресницам добавлять советовали знаете как? Ни за что не догадаетесь! Это уму н постижимо! Смачивать их растительным маслом. Представляете? Я уже молчу, что волосы все у нас поголовно красят хной, басмой и молотым кофе.

Процесс пошел, ай да Света, ай да молодец! Нащупала нужную струнку. Сразу поняла, что косметика и внешний вид актрисы явно дружат с веяниями западной моды. Вот и нашлась общая тема для разговора. Ведь у нас с косметикой не очень, а хочется как у них. Правда, об этом большинство советских женщин и не подозревает. А тут родственная душа нашлась.

— С этим мне трудно мириться, — подливала масло в огонь Света. — Благо у меня родители работают в посольстве и часто бывают за границей. Благодаря им у меня была возможность узнать, что такое настоящая женская красота и какие косметические средства вообще бывают.

— Как же я вас понимаю, — Галина Павловна разлила остатки вина по бокалам. — Хоть Зинченко и козел был, но он открыл мне доступ будто в другой мир. И я давно уже вообще не пользуюсь нашей косметикой…

— Как же вы будете теперь без своего супруга? — сочувственно вздохнула Света.

— А он мне скоро не супруг будет вовсе. Я подала на развод. Вы правильно заметили — пора менять воду.

— И кто же он? — Света изобразила любопытство блондинки.

Как это у нее получается? Сама, вроде, темненькая.

— О, — Галина Павловна вскинула глаза к верху. — Это такой мужчина. Мы познакомились с ним не так давно, когда я играла панночку из “Вия”. После спектакля я нашла в своей гримерке огромный букет роз и записку, в которой говорилось, что некий поклонник ждет меня на крыльце театра. Узнать его будет легко по длинному черному пальто с воротником из каракуля. Я, конечно, тогда поморщилась, но цветы в воду поставила. Просидела в гримерке еще пару часов с бутылочкой “Саперави”. Испытывала его стойкость. А потом вышла из театра, и, представляете? Он меня дождался… Вокруг уже никого кроме голубей, стемнело и зажгли фонари. А он стоял и ждал… Теперь мы вместе.

— А Сергей Сергеевич как отреагировал?

— Конечно, он ничего не знает, — махнула рукой, усыпанной кольцами и перстнями, актриса. — Но он сам виноват. Ни одну юбку не пропускал. Многие жены не изменяли бы мужьям, если бы знали более тонкий способ отомстить. Вот так и я…

— Вы правы… Я вообще считаю, что женской измены не существует. Это либо месть за мужское предательство, либо новая любовь.

— Как прекрасно, что вы меня понимаете… Вы не замужем?

— Нет.

— И слава богу! Вы такая молоденькая, вам нет еще и двадцати пяти, наверное?

— Спасибо, мне двадцать шесть.

— Я вообще считаю, что нужно запретить женщинам выходить замуж раньше тридцати. Вот я выскочила в восемнадцать – и к чему это привело? Зинченко притащил домой шалаву прямо на нашу годовщину свадьбы! Вы представляете, какой он свинья?

— Не может быть! — Света сочувственно прижала руки к груди. — Вот же скотина… А вы что? Остались после этого с ним?

— Честно вам признаюсь, что я осталась не с ним, а с положением и статусом, который имела. Ах, не знаю, правильно ли я поступила. Променять жизнь на побрякушки. Думаете, я не знала о его похождениях? В тот день я специально приехала домой пораньше, чтобы застукать его с поличным.

— Понимаю, — кивнула Света и протянула руку к столику, где лежала пачка “Philip Morris”. — Вы позволите?

— Конечно, угощайтесь…

Ого… Света еще и курит? И сигаретки выбрала дефицитные. Это были единственные сигареты в СССР в пластмассовой пачке, а не в картонных, привычных нам коробках. Будто в портсигаре. Неизвестно, как они сюда просочились из Америки. Может, с фарцой, а может, были из личных запасов актрисы, что образовались после загранпоездок.

Ожегова взяла сигарету и прикурила при помощи зажигалки, что лежала на столе.

Умело затянулась и откинулась на стуле.

— И что же было дальше? — в голосе Светы уже звучали дружеские нотки, будто она разговаривала со старой приятельницей о проблемах вечных: все мужики козлы; себя надо любить и ценить; хочу, но не знаю чего и другие архиважные женские темы.

— А я ее за гриву и в подъезд выкинула! Зинченко даже не вякнул. Стоял только глазками поросячьими хлопал.

— Ну ты даешь! Молодец. Ничего, что я на “ты” к тебе? Меня, кстати, Света зовут.

— Галя, — улыбнулась “ведьма”. — Давно на “ты” пора. Ну так вот… Я, значит, изображаю горем убитую верную супружницу. Даже слезу выдавила, жить или не жить, вот в чем вопрос и все такое. Прижала козла к ногтю, и целый год он у меня как шелковый ходил. Даже когда шубу мою украли, — Зинченко перешла на шепот. — Он заявлять никак не хотел, чтобы лишнего чего не всплыло. А я назло вызвала милицию, и он возражать мне не посмел. Хотя шуба эта мне даром не была нужна. Такой цвет норки нынче в Европе уже не моден. Сейчас голубая в цене. Ну, это не важно. В общем, я выкинула эту училку и, как полагается, расцарапала лицо благоверному. Не слишком так усердствуя, больше для виду, сами знаете, как у нас в партии относятся к семейным неурядицам. За скандалы и разводы могут и попросить, видите ли, облик моральный люди теряют. Во всем мире развод это нормально, а у нас — будто преступление.

— Учительницу? — Света даже оглянулась украдкой на дверь, знала что я все слышал.

Я весь обратился в слух. Так хотел задать парочку наводящих вопросиков. Даже не наводящих, а прямо в лоб. Но не хотел порушить Светину игру. Она тянула за нужные струны, и музыка лилась именно та, которая нам и нужна была.

— Да училкой она обычной была, мужу все пришлось про нее выложить.

— Интересно…

— Вот и я говорю, что интересно, за такие шашни ее бы сразу с работы поперли.

— А как звали ее, ты не помнишь?

— Нет конечно, да я и не спрашивала…

Тут я уже не выдержал, постучал и вошел будто бы случайно:

– Светлана Валерьевна, с режиссером я поговрил. Можем ехать. И вот еще что. Возьмите фотографию убитой. Все забываю вам отдать. Я достал из кармана фото Соболевой.

Портреты всех задушенных женщин я перефотографировал и раздал всем участникам группы Горохова. Один экземпляр носил всегда с собой. Я протянул фото так, чтобы актриса его непременно увидела.

– Постойте! – выдохнула она. – Эту девушку убили?

– Да, – ответил я. – А вы ее знали?

— Это та самая малолетняя сука. О господи! Есть бог на белом свете, хоть я и атеистка, но он есть.

– Так я не понял? – играл я Петрушку. – Галина Павловна, кем вам приходилась убитая?

– Шалава она - вот кто! я Свете уже рассказала про нее.

– Так все-таки у вашего мужа была связь на стороне? – я въедливо уставился на Зинченко. – И между прочим, его любовницу задушили. Вспомните, Галина Павловна, ваш супруг ничего не рассказывал про ее гибель?

— Вы думаете, это он убил? Нет, он ничего такого не говорил… Только все, что я вам рассказала — под протокол не повторю. Даже не просите.

— Договорились, — Света встала, — До свидания, Галя, удачи тебе с новым избранником.

— Спасибо, Светик.

Чтобы не ударить в грязь лицом и не выглядеть занудой перед Ожеговой, пришлось согласиться на ресторан. Я, конечно же, не хотел провести вечер с красивой, приятной и образованной девушкой. Бесспорно, это вынужденный поступок. Ради общего дела.

Проглотив наживку из таких мыслей, моя совесть вроде успокоилась и перестала тыкать меня носом в образ Сони, периодически вытаскивая его из моей памяти. Соня из моих мыслей больше не смотрела на меня с укором, вроде поверила, что мы пришли сюда, чтобы обсудить важные детали по делу и выдвинуть новые версии. Ну и наладить контакт, для оптимизации делового взаимодействия, так сказать.

До “Октября” езды было пару минут. Припарковался я у самого крыльца – как будто нам персонально кто оставил местечко для “Волги”. Мы поднялись по ступенькам и встретились с неизменным пороговым генералом, что стоял на посту стража дверей ресторана. Не успел я раскрыть рот, как швейцар учтиво чуть поклонился и открыл перед нами дверь:

— Здравствуйте, вы как всегда к Гоше?

— Да, — я пропустил вперед Свету.

— Проходите, пожалуйста, приятного вечера.

Мы вошли внутрь, а Света, оглянувшись, с удивлением спросила:

— Тебя знает швейцар?

— По работе бывал здесь несколько раз, — отмахнулся я, не желая прослыть перед Ожеговой подпольным мажорчиком.

Света скептически улыбнулась, кажется, она не поверила. Такую обмануть тяжело. Мозги у нее заряжены на все сто. Не думал, что в советское время так квалифицированно подготавливали психологов. Галину Павловну она, как ребенка развела. Быть может, дело не в качестве образования, а в природной жилке, таланте.

Большинство мужиков почему-то боятся умных и одновременно красивых женщин. У них сразу агрессия врубается или глухая оборона. Инстинкт подсказывает им, что женщина может занять главенствующее положение в “стае” и подвинуть их эго на задворки. Но мне по барабану, а даже, скорее, наоборот. Если женщина умная — я считаю это большим бонусом к ее сексуальности.

Мы прошли в зал. Хоть и будний день, но народу, как всегда, тьма.

— И куда мы сядем? — растерянно проговорила Света, оглядев помещение с приглушенным светом.

— Сейчас договорюсь. Подожди меня здесь, пожалуйста, — лавируя между столами, я направился к именному диванчику Гоши. Катала, как всегда, сидел в темном углу. Грустно жевал шашлык и глазел в никуда. Увидев меня, он вдруг оживился. На хмуром лице промелькнула радость, которую он тутже тщательно скрыл. Встал ко мне навстречу и протянул руку:

— Привет, Курсант, какими судьбами? Есть новости?

— К сожалению, особых новостей нет. Я так… Заскочил перекусить и немного отдохнуть. Можешь столик организовать?

— Конечно, — глаза Гоши потухли, он наделся, что я пришел по делу. — Ты один?

— Нас двое.

— Горохова в свет вывел?

— Он не в моем вкусе, я с девушкой, — я не стал вдаваться в подробности и сообщать Гоше, что Света сотрудник милиции.

— Ого, — одобрительно закивал Гоша. — Давно пора.

— Мы друзья, это не совсем то, что ты подумал.

— Она старая, страшная и толстая?

— Нет, все как раз наоборот, вон возле входа стоит, — кивнул я на Свету, она нас не видела из-за полумрака, царившего в “Гошином углу”.

— Это та богиня в зеленом платье? Ха, хорошего же ты себе друга нашел. Я бы понял, если бы сказал, что коллега, но такие в ментовке явно не служат. Во всяком случае, у нас в Новоульяновске.

— Да какая разница? Со столиком поможешь?

— Официант! — крикнул Гоша, махнув рукой.

К нам поспешил усатый дядя. Несмотря на обильную седину у висков, подтянутый и шустрый.

— Слушай, Алеша, — проговорил Гоша учтиво склонившемуся над ним официанту. — Организуй молодому человеку и его даме столик. Естественно, отдельный.

— Извините, — пробормотал официант, – но у нас все занято, может, молодой человек и его дама согласятся на подсадку?

— Я же сказал, отдельный, — глаза Гоши сверкнули, на официанта это подействовало магически, он съежился и закивал.

— Да-да, конечно, что-нибудь придумаем.

— Алешенька, мне ли тебя учить, как это делается, — назидательно проговорил Гоша. — Отмени бронь на каком-нибудь столике. Да хоть вон на том, — катала ткнул пальцем на один из пустующих столиков недалеко от себя, на котором одиноко скучала табличка: “Стол заказан”.

— Этот никак нельзя, — замотал головой официант, втягивая голову в плечи. — Это скоро товарищ Дубов придет. Он из прокуратуры.

— Согласен. Знаю я его, нельзя его подставлять. Хороший он человек, раз из прокуратуры, — согласился Гоша, — Тогда другие варианты поищи. И мухой давай.

— Сделаем, — официант выдавил робкую улыбку и поскакал искать мне место.

— Ну, рассказывай, — Гоша внимательно на меня уставился. — Да ты садись пока. Поговорим.

Он кивнул двум своим спутникам, те, поняв намек, тут же испарились.

Я сел рядом с каталой:

— Что рассказывать?

— Ты обмолвился, что новостей особо нет, значит, маленько все-таки есть?

— Я разговаривал с бывшей женой Зинченко, она сообщила, что у мужа была любовница чуть больше года назад. По фотографии она опознала в ней убитую Соболеву. Это ту, что задушили самой первой, в сентябре прошлого года.

— Ядрён-самогон! А ты говоришь, новостей нет! Так это же охрененно! Кольцо сужается. Скоро крыса в расход пойдет, – Гоша мечтательно поднял глаза кверху.

— Давай без глупостей, — нахмурился я. — Зинченко сейчас в ИВС, и тебе до него не добраться. То, что Вера с ним встречалась, еще не значит, что он ее убил. Это мог быть кто угодно.

— Не верю я в такие совпадения, Курсант. Расколите вы эту мразь! Неужели работать разучились?

— Ждем анализ почвы, посмотрим, что он покажет, оттуда уже будем отталкиваться.

— Логично, но я бы засунул его в пресс-хату, быстро бы тогда запел.

— Ты же помнишь, что дело у Москвича. Неизвестно, как там в столице такие проблемы решают. Никто о таком даже заикаться не будет.

— Ладно, как что изменится, дай знать.

— Да помню я про тебя, в сотый раз мне уже это говоришь.

— Тебе не понять, – махнул на меня рукой Гоша, снова посерев. – У тебя нет детей. Ни у кого не было такой умницы. Только моя девочка…

Тут ко мне подскочил официант:

— Я нашел вам столик, пройдемте со мной, пожалуйста…

— Денег с него не бери, — сказал Гоша официанту, кивнув на меня. — За мой счет.

— Будет сделано.

— Погоди, — замотал я головой. — Я уж как-нибудь сам расплачусь. Взяток не беру. Не научился пока.

— Это не взятка, а дружеский жест. Тебе вон богиню еще окучивать. Что ты на зарплату ментовскую ей предложишь из меню? Толченую картошку? Так что давай, не выделывайся.

— И все-таки я расплачусь сам.

— Так, Лешик, — Гоша обратился к официанту. — Если хоть копейку возьмешь с него, другую работу искать будешь. Понял? И принеси им фирменные отбивные из баранины. А остальное, что закажут.

Столик, что был рассчитан на четверых, нам достался в “тихом” местечке у окна.

— Что так долго? — спросила Света, усаживаясь на стул с бархатистым сиденьем и изогнутой спинкой.

— Извини. Друга встретил. Он все угостить меня пытается.

— Мы будем не одни? — разочарованно проговорила Света.

— Одни. Просто, боюсь, что он уже с официантами договорился, что счет оплатит.

— Не стоило, я привыкла сама за себя платить.

— Сегодня не получится, — улыбнулся я. — Друг очень упрямый. Как Горохов.

— Упрямее Горохова людей я не встречала, — Света на секунду задумалась. — Он человек, конечно, правильный, но иногда перегибает. Если поставил себе цель, то идет напролом. Для него мир делится на черное и белое. На хороших и плохих. А ведь бывает серое и нейтральное. Однако такого он не признает.

— Мне кажется, он отличный спец, а недостатки есть у всех, — попробовал вступиться я за москвича, – у всех. Давай не будем о работе, мне и так уже все это снится.

— Интересно… А какой у тебя недостаток? — Света хитро прищурилась, не отрывая от меня взгляда.

Вот блин… Я чувствовал себя, будто на собеседовании. Что за странные вопросики? Психологи немного не такие, как все?

— Не знаю, — пожал я плечами, но моя ложь не прокатила.

— У всех есть недостатки, — Света продолжала настойчиво на меня смотреть.

— Ну-у… — я задумался, выискивая свои темные стороны, чтобы одну из них (естественно, самую безобидную) слить. — Бывает, что приходится врать… Точно. Я врун! Не как барон Мюнхаузен или капитан Врунгель, но иногда проскальзывает грешок.

— А зачем ты врешь?

Я призадумался над ответом. Не скажу же я ей, что попал в семидесятые совсем из другого времени. Хотя в последние дни мне казалось, что я всегда был Андреем Петровым, а жизнь майора Нагорного была сном, который я постепенно забывал. Даже Новоульяновск теперь мне казался Родиной. Хотя родился я и вырос в детдоме, совсем в другом городе.

— Ну не знаю, чаще всего по работе приходится, — пожал я плечами. — А у тебя какие недостатки? — перешел я в атаку, вспомнив, что лучшая защита — это хорошо подготовленное нападение.

— Расслабься, — хохотнула Света. — Ты не на допросе. Я пошутила. На вопрос не обязательно было отвечать. Но ты признал свои недостатки. Это похвально.

— Я прошел какую-то проверку? И теперь посвящен в клан?

— Вроде того…

Официант принес нам заказ, выставив с серебристого подноса пару салатов, фирменные отбивные, шашлык, нарезку фруктов и бутылку красного вина.

Меню советских ресторанов не отличалось разнообразием, было гораздо проще современного. В них даже можно было заказать пельмени. Но я не гурман, трюфели, фугу и прочие лобстеры мне по барабану. А вот мясо я обожаю. Как говорится, лучшая рыба – это колбаса, а лучшая колбаса – это чулок с деньгами.

Алексей откупорил бутылку и учтиво разлил нам вино.

— За что выпьем? — Света подняла бокал.

— Давай за знакомство, хотя я тебя месяц знаю, но такое ощущение, что познакомился только что.

Наши бокалы звякнули.

Тем временем за соседними столиками подвыпившая компания отмечала юбилей какого-то шишки. Среди гостей две дородные тети оказались в абсолютно одинаковых платьях, похожих на голубые занавески, что волочились длинным подолом за ними по паркету.

Мы стали с интересом за ними наблюдать. Тети сделали вид, что очень рады друг друга видеть. Улыбались, мило щебетали комплименты по поводу новых шикарных одеяний друг другу. Но по напряжению в их жестах и наморщенным лбам было очевидно, что они готовы друг друга задушить.

Наконец одна из них не выдержала и, отойдя в сторону (очутилась как раз возле нашего столика), незаметно подозвала официанта и, озираясь, заговорщически проговорила ему на ухо так, что нам было прекрасно слышно:

— Уважаемый, вы не могли бы что-нибудь сделать с этим безобразием, — она украдкой показала на соперницу.

— Вы имеете в виду даму в таком же платье, как у вас?

— Да, я готова вам даже заплатить, — женщина запустила холеную руку в лакированную сумочку с текстурой крокодиловой кожи. Кожзама в СССР еще не было, получается, что сумочка действительно была из натурального Гены.

— Но что же я могу поделать? — развел руками Алексей.

— Не могли бы вы как-нибудь нечаянно испортить это платье. Вино на него пролить, кусок торта опрокинуть? Вот вам за это пятьдесят рублей…

— Да вы что? — пучил глазки официант. — Как я могу покуситься на платье самой Барсуковой? Вы же знаете, кто ее муж?

— А вы умеете торговаться, — улыбнулась заговорщица, — вот вам еще пятьдесят рублей сверху. Ну так что? Договорились?

— Нет уж увольте! — официант просяще прижал к руки к груди. — Не могу я так поступить, тем более, что Барсукова буквально полчаса назад предлагала мне за то же самое действие в отношении вашего прекрасного платья сумму вдвое больше…

Заговорщица задохнулась. Прежде чем она смогла вымолвить хоть слово, официант сумел быстренько от нее улизнуть.

Придя в себя, дамочка топнула и, не долго думая, решительным шагом направилась к сопернице. Подошла к столу, взяла бокал кровавого вина и демонстративно вылила ей на платье. Развернулась и, под оханья и аханья гостей и жертвы, гордо вздернув голову, направилась к выходу. Праздник удался. Такой юбилей навсегда им запомнится.

— Привет, Петров! — чья-то тяжелая рука хлопнула меня сзади по плечу.

Я обернулся. Надо мной нависал Дубов. И он явно собирался сделать так, чтобы наш со Светланой разговор так и не успел развиться.

— Здравствуйте, — это он уже обратился к Свете. — Не возражаете, если я на минуту присяду?

Не дожидаясь ответа, он плюхнулся на пустой стул:

— Не думал, что ты любишь по ресторанам ходить.

— Здравствуйте, Глеб Львович. Бываю здесь, но редко, — уклончиво ответил я.

На завсегдатая ресторана я не был похож. Простые шерстяные брюки, хлопковая рубашка в крупную клетку, изрядно поношенные, но начищенные до блеска ботинки.

— Я не с претензией, — уже миролюбиво проговорил Дубов. — Сам в молодости любил кутить в подобных заведениях. Эх… Помню, половину зарплаты на это дело спускал. Дурак был.

— Ну, я смотрю, Глеб Львович, вы и сейчас любитель покуражиться, — улыбнулся я и кивнул на столик, который был закреплен за прокурорским. Там хихикали две девицы эффектной наружности возраста позднего студенчества. Тугие округлости сверкающих ляжек в капроне были едва прикрыты мини-юбками, притягивая взоры всех окрестных мужиков. Один за соседним столиком даже получил звонкого леща от жены за то, что слишком часто вертел головой в их сторону и чуть салатом не подавился, когда одна из девиц перекидывала ногу на ногу. Приемчик Шерон затронул его основной инстинкт.

— Да это по работе, — отмахнулся Дубов. — Сам понимаешь, иногда приходится нам и в неформальной обстановке служебную лямку тянуть.

— Интересная у вас работа, — Света еле заметно улыбнулась.

— Не жалуюсь, — Дубов прижал руку к сердцу, — вы извините, но Андрей нас не представил. Глеб Львович, для таких красивых девушек как вы, можно просто Глеб, — глазки прокурорского блеснули маслом.

Ну, Дубов, ну котяра, уже и тут свой хвост пристраивает.

— Светлана, — психологиня протянула руку, вместо рукопожатия Дубов ее галантно чмокнул.

— Глеб Львович, вас девушки не заждались? — пытаясь скрыть едкость в голосе, спросил я.

— Виноват, не буду вам мешать, только у меня вопрос, Андрей. Как там расследование продвигается? — Дубов снова картинно прижал руку к груди и натянул лыбу в сторону Светы. — Извините, что при вас работу обсуждаю, но приходится. Я всегда на службе. И днем, и ночью.

— Ничего, — кивнула Света.

— Пока на месте топчемся, — ответил я. — Зацепок новых нет. Но и убийств тоже.

— Сплюнь, — Дубов суеверно постучал по столу. — Вот если бы Горохов был немного дальновиднее, то взял бы в группу моих сотрудников. А так из-за его снобизма вы долго, как ты говоришь, топтаться будете. Понаехали из Москвы. И что им дома не сидится? Говорят, он еще и бабу какую-то с собой притащил. Антрополога какого-то, что ли… Якобы поведение преступника изучать. Тьфу ты! Это он, пока жена дома, с бабенкой этой развлекается. Что она вообще может, кроме как под ногами путаться.

— Не антрополога, а психолога, Глеб Львович, — ответил я, еле сдерживая смех.

— Да хоть уфолога, не вижу разницы.

— Разница большая, — вмешалась Света. — Антрополог эволюцию человеческого вида изучает, а психолог исследует взгляды, мысли, намерения и реакции преступников и подозреваемых.

— Ого, — Дубов восхищенно вытаращился на Свету. — Умные женщины – это прекрасно. Простите, а какое у вас, Светлана, образование?

— Психологическое.

— Восхитительно, — Дубов хотел бросить еще один комплимент, но осекся. До него стало наконец доходить. Он повернулся ко мне и, нахмурившись, спросил. — Это то, что я думаю?

— Ага, — я уже не мог побороть улыбку и сверкал зубами во всю ширь своей морды.

— Японская матрешка! Петров! Что же ты сразу меня не предупредил?

— А зачем? — улыбнулась Света. – Я же только под ногами могу путаться…

Несколько секунд Дубов молча сидел с вытаращенными глазами, не зная что сказать, а потом с шумом выдохнул.

— Простите, Светлана, — он виновато опустил взгляд. — Не был с вами лично знаком, вот и наговорил лишнего. Ну, все! Не буду вам мешать. Ухожу. Вы, наверное, пришли дела рабочие обсудить?

Его последние слова прозвучали немного саркастически, но Света никак на них не отреагировала. Широко улыбнулась следователю на прощание:

— И вам хорошего вечера, Глеб Львович. Хорошо, что вы изменили свое мнение о криминалистической психологии. За этой наукой будущее.

Наука хорошая и нужная, но я то знал, что особого распространения в нашей стране она так и не получит. Потому что умом Россию не понять и психологией общей не измерить.

— Не сомневаюсь, — Дубов встал, сделал гусарский поклон головой и побрел к своему столику.

— А местная прокуратура, я смотрю, считает себя покорителями вершин, — Света задумчиво проводила его взглядом. — Самомнение, как у Наполеона…

— Да нет, — вступился я за старого знакомого. — На самом деле Глеб Львович хороший мужик и отличный следак. Просто имеет некоторые слабости. Азартен, к примеру.

— Вижу я эти слабости. Сидят хихикают над каждой его глупой шуткой и ножки показывают.

В ресторане заиграл медляк. Муслим Магомаев в записи неспешно и драматично затянул “Ты – моя мелодия”. Из-за столов повставали парочки и, держась за руки, потянулись в центр зала.

— Что сидишь? — сверкнула глазами Света. — Пригласи даму.

— Разрешите вас пригласить на танец? — я протянул руку, широко улыбаясь.

Света еле заметно кивнула, молча встала и направилась на “танцпол”, руки так мне и не подав.

Вклинившись между танцующими, мы взялись за руки и неспешно закружились. Света чуть коснулась меня грудью, но тут же отодвинулась на пионерское расстояние. Я хотел притянуть ее к себе поближе, но она стойко держала дистанцию.

— Это просто танец, Петров, — сказала она. — Не надумай ничего лишнего.

— Конечно, — улыбнулся я. — Только мне кажется, ты сама сейчас оправдываешься.

— Может быть…

— У тебя есть парень?

— Был да сплыл. Сказал, что не может выносить, когда его поведение постоянно анализируют и дают советы. Нашел себе мотальщицу с ткацкой фабрики. Доволен и счастлив.

— Сочувствую…

— Кому? Мне или ему? Мне точно не надо сочувствия. Не люблю слабых мужиков. А он был нытиком.

Песня закончилась.

— Спасибо за танец, — я чмокнул психологиню в щеку.

Она хотела было отстраниться, но не успела. Соня внутри меня закипела. Теперь она не верила в деловой характер нашего ужина, и вряд ли что-то могло бы ее снова убедить. Ну и ладно. Могу же я немного расслабиться? И так кроме работы ничего не вижу. Что в той жизни, что в этой…

В ресторане мы пробыли еще около часа. Болтали ни о чем, но время пролетело быстро. Возвращаться домой пришлось на такси, оставив “Волгу” у ресторана. Я, как джентльмен, докинул сначала Свету до ее гостиницы.

— Спасибо за интересный вечер, — улыбнулась она на прощание, выходя из машины.

— Да какое лицо? Говорю же, темень, как в могиле была. Да еще этот капюшон на нем, вместо глаз чернота сплошная, прости Господи, будто всадник апокалипсиса, — бабулька виновато перекрестилась, воздев глаза кверху.

— А ростом он какой был? В плечах широк? — не терял надежды выудить хоть что-то Горохов. — Вы сказали, что здоровый. Насколько большой? Вот, к примеру, шире меня? Выше?

— Да не-е… Вот как парнишка по телосложению примерно, — старушка кивнула на меня. — И ростом такой же, может, чуть пониже.

— Пониже? — следователя уже понемногу потряхивало. — Да какой же он здоровый тогда?

— А для меня все здоровые, кто на голову меня выше, — ехидно скривилась пенсионерка. — Я с сантиметром не хожу, а по себе меряю.

— Ясно, — удрученно проговорил Горохов, смерив взглядом бабульку, рост у которой был метр с кастрюлькой. — Таисия Павловна, спасибо за помощь, сейчас участковый ваши показания запишет. До свидания.

Мы вышли на улицу, оставив Осинкина “воевать” со свидетельницей дальше. Горохов вытащил сигарету и никак не мог подкурить. Чиркал зажигалкой, но, похоже, она сдохла.

— Твою мать! — с досады он швырнул сигарету на землю и растер ее ботинком.

— Никита Егорович, — обратился я к шефу, настроение которого падало с каждой минутой. — Разрешите отлучиться?

— А работать кто будет? — хмуро буркнул он дежурную фразу.

— Так я по работе, проверить кое-что надо.

— А… Ну давай, — безразлично ответил он, очевидно, размышляя о том, что после сегодняшнего убийства, расследование теперь уж точно глубоко в заднице. Хоть докладывай начальству прямо так, в этих же выражениях.

— Можно я Погодина с собой возьму?

— Что ты задумал? — в глазах следователя мелькнула искорка интереса.

— Если вы не против, потом подробно доложу. Если все срастется.

— Суеверный, что ли? Ладно, черт тогда с тобой, валяй…

Я промыл глаза и проморгался. Как только восстановил зрение хотя бы до уровня крота, бросился к Погодину. Тот лежал без сознания.

— Федя! — я потряс его за плечо и спешно ощупал голову.

Целая. Забрал из его руки пистолет и выскочил в подъезд. Как назло, лифт гулял по этажам. Черт, по два лифта на подъезд еще делать не научились. Бросился вниз, перескакивая сразу через несколько ступенек. Цеплялся за перила, вписываясь на лету в повороты.

Вот и подъездная дверь. С ходу распахнул ее плечом и очутился на улице. Огляделся. Никого, и двор пустой. Черт! Где же бабульки на лавочке? Но не тот контингент в партийном доме проживает, даже спросить не у кого.

Твою мать! Я со злостью плюнул. Ну, Женя, зря ты так… Все равно тебя найду. Куда ты денешься без папкиных денег?

Вернулся в квартиру. Федя пришел в себя и потирал лоб. Шишка вздулась знатная. Он сидел на полу и хлопал глазами.

— Ты как? — я подошел к другу.

— Живой пока, — пробормотал он. — Стулом прямо по башке огрел, сволочь!

— Что же ты, Федор, не остановил его? — я укоризненно покачал головой. — Пистолет тебе для чего дан?

— Так не успел, — Федя виновато опустил глаза. — Не умею я быстро пистолет из такой кобуры доставать. Новая совсем, как камень твердая. Не привык к ней еще.

— Ладно, никуда не денется с подводной лодки. Сейчас Горохову позвоню, план ”Перехват” объявит. Ориентировки раскидаем по вокзалам и в аэропорт. Дружинников поднимем всех, кто числится в ДНД. Население оповестим. Сделаем так, что каждая собака его морду знать будет.

— Может, твоего Гошу подключим?

— Пока без него обойдемся. Он, конечно, за его голову награду назначить может немаленькую. Только тогда, боюсь, Женьку мы вообще никогда не найдем. Всплывет потом где-нибудь в реке весной, что даже опознать не сможем.

Погодин поводил плечами. Поймать убийцу, конечно, хотелось, но нашей силой и инструментом был закон, а не беззаконие.

Я связался с Гороховым через дежурку, а те вышли на него по рации. Москвич прилетел через несколько минут, будто ждал моего звонка.

Несмотря на то, что Зинченко смылся, Горохов пребывал в приподнятом настроении, хоть и старался это скрыть. Наконец, появился свет в конце тоннеля, и дело сдвинулось с мертвой точки. Искать конкретного человека гораздо проще, чем неизвестного преступника.

— Выговор вам обоим устный, — пыхтел Горохов, — за то, что упустили подозреваемого. Но вот что вышли на него, молодцы. Теперь поймать его — дело техники.

Кофту мы забросили обратно в мусорку и изъяли с протоколом осмотра места происшествия уже официально, как положено, с понятыми. Горохов нарадоваться не мог, когда обнаружил на ней дырку от вырванного клочка, похожего на тот, что был зажат в руке убитой Ягодкиной.

Обшарили квартиру, тоже с осмотром места происшествия. Нашли паспорт и комсомольский билет Жени. Больше ничего интересного обнаружить не удалось.

Горохов еще из квартиры сразу позвонил начальнику УВД и ввел в курс дела. Тот незамедлительно объявил сбор личного состава. Выдернули всех, даже кто был после смены или на выходном.

Выезды из города и вокзалы перекрыли так, что мышь не проскочит. Позже к устным ориентировкам добавились еще и размноженные фотографии Жени. Их оперативно развесили в тот же день во всех общественных местах и раздали на вечернем разводе заступающим нарядам и отрядам дружинников.

— Никита Егорович,, — обратился я к Горохову, когда все неотложные меры по поимке были уже предприняты и оставалось только ждать, и мы сидели у него в кабинете. — Может, Зинченко-старшего отпустите?

— Зачем? — удивился Горохов. — Пусть посидит, меньше беглецу поддержки будет. — Про сына, гад такой, ничего рассказывать не хочет. Молчит.

— Так-то оно так, но Женя наверняка попытается связаться с отцом. Или тот попытается на него выйти. Если установим за Сергеем Сергеевичем слежку, то возможно, сможем поймать Женю.

— А ведь ты прав… — задумчиво проговорил следователь, потирая виски. — Приманка нам не помешает.

Вновь Горохов позвонил начальнику УВД и долго с ним разговаривал. Тот наконец согласился дать команду по-быстрому спустить уголовное дело против Зинченко-старшего на тормозах. Согласовав это с дежурным прокурором, в тот же вечер Зинченко-старшего выпустили из следственного изолятора. Он поначалу обрадовался, но ненадолго. Понял, что просто так, такое не делается.

Горохов опросил его еще напоследок по поводу сына, нагнал жути, наговорил, что, якобы, есть распоряжение в случае оказания им сопротивления — стрелять на поражение, что лучше бы Жене самому, пока не поздно, сдаться. Если не виноват, то его отпустят и, по крайней мере, не пристрелят.

Зинченко сидел мрачнее тучи и молчал. На все вопросы о местонахождении сына выдавливал из себя чуть слышное: “Не знаю, не помню, не видел”. Но по глазам было видно, что парочка секретных мест у них сыном имеются. Оставалось только ждать, когда они выйдут друг на друга.

Погодин хоть и чувствовал себя поначалу сносно, позже словил тошноту и загремел в больницу с сотрясением мозга. Как ни кощунственно это звучит, но оно, может, и к лучшему. Пусть отдохнет и в больничке перекантуется, по крайней мере, точно больше не накосячит. А когда выйдет через недельку-другую, надеюсь, все уже будет кончено.

— У меня еще просьба к вам, Никита Егорович, — я видел, как Горохов ловко управляется с руководством УВД, и решил рискнуть. — За мной бы пистолет как-нибудь закрепить. Раньше Погодин был моим “оружием”, а теперь он в госпитале.

— Ты что, Петров? — Горохов вытаращился на меня. — Никто на это не пойдет. Сам понимаешь, официально приказом так сделать не получится.

— Вот поэтому я вас и прошу. Посодействуйте, чтобы как-то это неофициально провернуть? — я вспомнил лихие девяностые, тогда к оружию относились попроще.

— Не получится, наручники еще смогу тебе выбить, а пистолет… Никто за это голову свою подставлять не будет. Хотя подожди…

Горохов подошел к массивному засыпному сейфу с облупившемся десятым слоем коричневой краски. Отперев замок коряжистым ключом, откинул толстенную скрипучую дверь. Запустил руку в черноту недр и выудил оттуда пистолет. Смотрелся он как новенький, весь в заводской смазке. Горохов протянул мне “ПМ”.

— Возьми под мою ответственность. Сам даже не пользовался. Но только не подведи, Андрей.

На кожухе-затворе красовалась гравировка, стилизованная под вычурный шрифт с завитушками: “тов. Горохову Н.Е. за отличную службу от министра МВД СССР 1968 г.”

— Ого! — я повертел в руках пистолет, вытащил магазин, он оказался пустым. — Наградное оружие?

— Да. Было дело. Когда еще в милиции работал.

— Так вы и в милиции служили?

— Ну конечно. Не всю же жизнь в прокуратуре штаны протирал. Скучаю по тем временам. Бумаг меньше и свободы больше.

— Ну сейчас и в милиции бумажек хватает, а дальше, чувствую, еще хлеще будет.

— Да знаю, — махнул рукой следователь. — Только смотри, аккуратнее. Это на самый крайний случай. Обращаться-то с ним умеешь?

— Конечно, я даже соревновался в составе местной команды по стрельбе.

— Хорошо… Патронов сам добудешь, если применить придется, это будет незаконно. Понимаешь?

— Не дурак. На самый крайний случай.

Закон у нас хоть и справедливый, но дурной. Помню, в девяностые моему сослуживцу вменили превышение должностных, когда он в перестрелке с бандюганами израсходовал все штатные патроны и “подпитался” из личных запасов, что всегда возил с собой в машине. Потом баллистическая экспертиза насчитала дырок в бандитской “Бэхе” больше, чем шестнадцать. И пульки лишние к стволу привязали по следам нарезов. Оперу пришлось открыть секрет заначки, и ему еще припаяли незаконное хранение боеприпасов. Вот так. Хочешь быть героем, будь готов за это пострадать. Бандюгов он задержал, но сам прицепом под суд пошел.

На следующий день я заскочил в свой родной отдел. Нашел Витю. Тот вместе с еще двумя экспертами корпел в фотолаборатории. Штамповали фотки Зинченко-младшего для ориентировок буквально в промышленных масштабах. Начальник УВД распорядился снабдить портретами подозреваемого не только каждого милиционера, но и каждого дворника, дружинника и управдома.

— Драгунов! — позвал я Витю. — Можно тебя на минутку?

— Некогда мне, — отмахнулся тот. — До обеда надо кучу фоток напечатать. Иначе Паутов шею намылит. Его даже из отпуска выдернули.

— Подождут твои дела лабораторные. Это важнее, — заговорщически проговорил я.

— Чего тебе? — Витя подошел ко мне, будто делал одолжение.

С тех пор, как я ушел в группу Горохова, он стал передо мной немного важничать. Видно, забыл, как я его раньше выручал. А может, дело в чем-то другом. Не знаю.

— Не здесь, давай отойдем, пошли в ваш кабинет. Там как раз нет никого.

Мы уединились в экспертном кабинете. Я поплотнее закрыл дверь и вполголоса проговорил:

— Патронов мне от “Макарыча” отсыпь, пожалуйста. Очень надо.

— Чего?

— Девятимиллиметровых одолжи, говорю.

— Нет у меня.

— Ну, мне-то не заливай. Знаю, что есть. На экспертизы всякое добро тащат, у каждого уважающего себя эксперта есть такая заначка. И для нарези, и для гладкого, ну а для пистолетов — сам Бог велел.

— ТТ-шные пойдут? Их у меня помойка.

— Нет. Нужны на девять миллиметров.

— Ну, не знаю… Такие - дефицит. Сам понимаешь, у криминала мало таких изымают. Все больше семь-шестьдесят два.

— Слушай, чего ты хочешь? Вижу, что через губу со мной разговариваешь в последнее время.

— Да нет. Нормально все.

— Не юли. Говори, как есть.

— А ты можешь с Гороховым поговорить, чтобы меня в вашу группу прикомандировали? — неожиданно заявил Витя.

— На хрена тебе это? — удивился я.

— Надоело мне все… Чувствую себя бесполезным. Винтиком, что ли. Вы реальные дела делаете, я на кражи куриц и банок из погреба выезжаю. А я старший эксперт, между прочим, а ты… — Витя осекся.

— А я даже не в погонах и работаю без году неделя, — продолжил я за него. — Это ты хотел сказать?

Витя пожал плечами и деликатно промолчал.

— Так вон оно что… — до меня дошла причина Витиной неприязни. — Зависть, Витек, штука нехорошая. Каждый должен заниматься своим делом. Ты преступников ловишь не на передовой. Но ты следопыт с опытом. Бегать с пистолетом каждый дурак может, а вот чтобы невидимые следы найти, изъять их квалифицированно, идентификацию провести — это специалистом надо быть отменным. И тям к тому же иметь. Так что зря ты расстраиваешься. Без экспертной службы, поверь мне, в милиции теперь никак. И дальше будет то же самое. Сам знаешь, криминалистика не стоит на месте, новые методы появляются, как грибочки после дождя.

Мои увещевания подействовали на Витю. Он даже приосанился, почувствовав, какой важный вклад вносит в общее дело.

— Ладно, — эксперт подошел к шкафу и потянул деревянный выдвижной ящик. — Сколько тебе?

— На один магазин – и добро.

Витя порылся в ящике среди сломанных фотоаппаратов, каких-то конденсаторов, проводков и прочего хлама и выудил оттуда жестяную коробочку из-под монпансье:

— Восьми штук у меня не наберется, четыре хватит?

— Давай. И кобуру одолжи.

На выезде из города нас тормознул гаишник. Рядом на обочине красовался желтенький в синюю полоску милицейский “Урал” с коляской. Инспектор махнул рукой, облаченной в крагу, сжимавшей полосатую деревянную палку. Второй инспектор стоял чуть поодаль на подхвате, с автоматом на шее, важно демонстрируя нам свой калаш.

Сейчас в милиции автоматы пока редкость. Есть они, конечно, в каждой оружейке территориального ОВД, но в количестве всего лишь нескольких штук. Сотрудники смотрели на них, как на экзотику! Редко кому приходилось их использовать. Разве что пару раз в год, на стрельбах. Выдавались они в особых случаях. Как например, сегодня — для поимки особо опасного преступника, подозреваемого минимум в пяти убийствах.

Я остановился и опустил стекло.

— Сержант милиции Полозов, — к нашей машине подошел гаишник. Поджарый, как футболист, без привычного для современности мамона.

Сегодня вечер теплый, и милиционер в одном кителе, подпоясанном белой сверкающей портупеей. Инспектор заглянул в машину, рассматривая лицо Быкова.

— Ваши документы, — приблизился он к моему окошку.

— Помощник следователя генеральной прокуратуры СССР, — я открыл удостоверение и неспешно протянул его в окошко. — Как служба, сержант? Фотография есть подозреваемого?

Гаишник, увидев красные корки, даже вчитываться в них не стал. Времена были такие, что не расплодилось еще людей с корками. Ксива сейчас – это редкость, а ее носитель – заведомо человек честный и уважаемый. Раз показывает корочки, значит, правда за ним.

Инспектор вытянулся в струнку:

— Фотографии нет, но есть ориентировка с подробным описанием внешности.

— Непорядок, — покачал я головой. — Всем нарядам, заступающим сегодня, раздавали фотографии.

— Так мы и не заступали, — оправдывался инспектор. — Мы еще с прошлой смены остались дежурить. Личного состава не хватает. Вот нам смениться и не дали.

Я протянул ему фотокарточку Жени:

— Держи, сержант, это морда душегуба. С паспорта его перефотографированная. Смотрите в оба. Нельзя ему дать из города уйти. Натворил он делов.

— Есть смотреть в оба! — козырнул инспектор.

Я закрыл окошко и вырулил на дорогу. Проселок петлял в редколесье и спускался к реке. Сумерки сгущались, и пришлось включить фары. Толку, правда, от них было пока мало.

Машина въехала в дачный массив, что раскинулся на берегу. На столбе прибит указатель: “Дачное товарищество “Черемуховый лог”.

Дорога, стиснутая с боков заборами, совсем сузилась. Машина шуршала, раздвигая зеркалами засохшие бодалыги крапивы. Протискиваться между шестисотковыми участками с крошечными домиками на неповоротливой “Волге” оказалось не так просто. Иногда приходилось сдавать назад и искать обходные пути.

Времена массовых дачных коттеджей еще не настали, и казалось, что мы попали в поселение гномов или хоббитов. Даже крашенные заборчики здесь были какие-то игрушечные, больше для виду. Через такие даже перелезать не надо — можно просто перешагнуть.

Однако, даже эти тесные домишки были самым любимым местом для городских. Сюда можно было сбежать из человейника. Хоть и небольшая, но это была своя территория, где советский человек мог расслабиться и почувствовать себя наедине с собой и кусочком природы. Хоть и садовой, но все же.

Почти все домики с потухшими окнами. Урожай картошки и морковки собран, и хозяева законсервировали их до весны.

— Не думал, что здесь столько участков, — Быков вертел головой. — Едем и едем, а концов не видно. Там еще несколько улиц слева. Как искать будем?

— Смотри, где свет горит. И окно открой.

— Зачем?

— Музыку слушай. Молодежь без музыки не гуляет.

— Вон смотри! — Быков чуть ли не высунулся из окна. — Свет горит! На соседней улице! Поворачивай.

— Да где я тебе тут развернусь, у меня во дворе тротуар и то шире. Черт! Для кого такую дорогу делали?

— Эти дачи давно здесь, тогда и машин-то особо у людей не было. Дачники на велосипедах сюда добирались.

Я, наконец, смог свернуть в проулок и выехать на соседнюю улицу с незамысловатым названием “Ягодная”.

Я подкатил к домику с горящими окнами.

— Что-то не похоже на обитель золотой молодежи, — нахмурился я. — Маловата хибарка. И тихо, как в могиле.

— Сам сказал искать, где свет горит.

— Ладно, давай поспрашиваем. Хотя нет. Сиди в машине. Если вдвоем завалимся, еще напугаем местных обитателей. Тем более, морда у тебя, как у бандита стала. Все шире и шире. Один схожу.

— На свою посмотри. В школе совсем другим был. А сейчас, как шахтер с плаката. Еще бы отбойный молоток в руки, а лучше кувалду.

— За шахтера спасибо, — улыбнулся я. — Но я бы предпочел быть на бандита похожим. Прям как ты. Так с людьми проще договариваться.

Я заглушил машину и вышел на улицу. Штакетины со вздувшейся краской небрежно сляпаны в покосившуюся калитку, запертую на вертушку.

Я открыл калитку и подошел вплотную к домику. Маленькое оконце завешено изнутри газетой. Судя по ее желтизне, штору она заменяла все лето. Я тихонько побарабанил по стеклу.

За газетой мелькнул силуэт. Я подошел к двери. Но никто не торопился мне ее отпирать. Подождал немного и потянул за ручку. Дверь не сдвинулась, заперта изнутри.

Постучал по ней уже погромче. Прислушался. В ответ тишина. Странно. Я точно видел там какое-то движение. Вернулся к единственному оконцу и попытался заглянуть в щелку, где край газеты чуть отошел. Нагнулся, приложив ладони козырьком ко лбу. Ни хрена не видно. Блин.

Сзади раздался шорох. Я уже хотел было отругать Быкова, что тот поперся за мной, а не стал дожидаться в машине, но не успел повернуться. В спину уперлось что-то твердое. Я почувствовал холод металла даже через ветровку.

— Тихо, не дергайся, — прошипел хриплый голос. — А то шмальну. Руки подыми!

— Э-э, мужик, — я послушно поднял руки, пытаясь определить, что за оружие упирается мне в спину, явно что-то большое. Ружье, скорее всего. — Ты чего, не дури…

— Говорил я вам сюда больше не наведываться? Теперь на себя пеняй.

Из машины вылез Быков:

— Эй, мужик, убери ружье! Совсем охренел?!

— А ты рот закрой и в машину обратно полезай, иначе в твоем дружке дырки будут.

— Оружие убрал, — холодно приказал я. — Статья 191 Уголовного кодекса. Посягательство на жизнь работника милиции. Загремишь по полной. Срок до пятнадцати, а при отягчающих — смертная казнь.

— Какого сотрудника? — голос незнакомца растерял уверенность.

Теперь было слышно, что это старик.

— Удостоверение в нагрудном кармане. Спокойно. Я сейчас медленно достану его и покажу тебе. Смотри не пальни сдуру. Понял?

— Так что же вы сразу не сказали, что вы из милиции? — ствол отлип от моей спины. — Я же вас за этих раздолбаев принял!

Я повернулся. Передо мной стоял вылитый дед Щукарь. Седая борода и густые белые усы. Хитрый прищур. На голове помятая казачья фуражка с красным околышем. Одет в телогрейку, непонятного вида штаны и сморщенные кирзачи.

В руках у деда одностволка, похожая на старенький “ИЖ”.

— Что же, уважаемый, гостей так встречаете? — я вытащил ксиву и ткнул ей в лицо “Щукарю”. — На оружие разрешение имеется?

— А как же, товарищ милиционер, – дед не прочитал даже, что ксива прокурорского формата, – в домике, сейчас принесу.

— Не надо, — отмахнулся я. — На слово верю.

— Вы уж простите меня, дурака старого. Я думал, опять бесы в огород лезут.

Вот блин… У него что? Кукуха свистит? Черт… Придется ружьишко у него забрать. Если официально изымать, то полночи потеряем. Пока участковый приедет, пока все оформит. Да и вызвать участкового неоткуда. На дачах телефонов не предусмотрено. Лучше отниму ружье и боек ему сверну. Только топорик нужен или что-нибудь вроде стамески.

Пока я размышлял об акте вандализма над ни в чем неповинном ружье, дед, увидев мое замешательство, оживился:

— А знаете что? Вы проходите в дом. Я вас чаем с медком угощу. На травах заварил. Сам собирал. А мед сосед принес. У него пасека небольшая. Три улья прямо на участке.

— Хорошо, — кивнул я, косясь на ружье.

Пока он угощать нас будет, ствол я у него и заберу. Я махнул Быкову, и мы зашли за стариком в хибарку.

Внутри оказалось не так уж и убого. Даже стены оштукатурены и побелены. Из мебели только пружинная кровать, кухонный стол допотопных времен (такой с выдвижным ящиком) и такого же архаичного вида массивный комод из облезлого дерева с позеленевшими медяшками ручек.

— Садитесь, — дед вытащил из-под стола еще два табурета, а ружье повесил на стену. — Меня дед Арсений зовут.

— Андрей, — изобразил я улыбку. — А это Антон.

— Он тоже из милиции?

— Нет, он мой друг. А что за бесы у вас в огороде?

— Так с соседней улицы приходят. Кусты садовые поломали. Абрикосы жалко. Цветы подергали. Каждые выходные повадились пакостить. Мне даже ружьишко пришлось свое сюда притащить.

— Какие-такие цветы? — удивился я. — Октябрь же.

— Ну, цветы это раньше они драли. А сейчас за засохшими приходят.

— А как они выглядят?

— Известно как. Стебель и листья пожухлые.

— Да я про бесов. Рога, копыта? Что там у них имеется?

— Да какие рога, товарищ милиционер? Это балбесы из дачного дома, что богато из кирпича сложен. Приходят покуражиться. Развлекается там молодежь каждую пятницу и субботу. Пьют, курят и другие непотребства творят.

— Тьфу, блин! Я думал, вы про настоящих бесов!

— Настоящих же не бывает, — дед перекрестился на всякий случай. — Вы что такое говорите?

— Я, грешным делом, подумал, что вам черти привиделись.

— Да как же привиделись, пойдемте, я вам все покажу, если хотите. И следов там уйма от ботинок. Такой мак красивый был.

— Мак?

— Ну да. Красный, как флаг наш. А эти ироды и вызреть ему не дали. Коробочки подрали еще зеленые.

— У вас рос в огороде мак?

— Ну да, люблю булочки с маком. Бабка моя стряпает — пальчики оближешь. И цветет красиво.

— Так они за маком к вам и приходили. Не садите больше его, и будет у вас все в порядке с участком.

— Вот я тоже думаю, что, наверное, мак им нужен был. Видать, булочки, ох как любят. Но, негораздки, не понимают, что вызреть он должен. Срывают, когда млечным соком они набухли. Толку-то от такого мака.

Эх… Привадил дед наркоманов. Сейчас мак не запрещен. Плантации по всему союзу раскиданы. Самый большие, конечно, на югах, где нибудь в Киргизии и Казахстане, где посуше и пожарче. Но и у многих дачников он в почете. Только в восьмидесятых его запретят культивировать. В двухтысячных так вообще статью введут за выращивание мака. Много потом огородников погорит по незнанию.

А сейчас невдомек простым советским гражданам, что млечный сок этого прекрасного растения – самое что ни на есть настоящее сырье для опия и героина. Если с последним надо еще в лаборатории поколдовать, чтобы получить, то опий вообще добыть просто. Высушенный млечный сок и есть опий-сырец.

— А что за молодежь в кирпичном доме собирается?

— А кто их знает. Видно, что избалованные и при деньгах. На машинах подъезжают. Я почему на вас с ружьем-то и накинулся — не ездят у нас дачники на “Волгах”. Максимум, некоторые на мотоциклах да жигулях попроще. Вот и подумал, что вы из их компании.

— Ясно, но ты, отец, ружьем-то не слишком на гостей махай. Еще пальнешь ненароком.

— Да оно даже не заряжено. Это я так. Припугнуть хотел.

— Засохший мак собери и сожги. И не сади его больше. Серьезно говорю, - я даже брови свел, чтоб посерьезней казаться, потому что никакой статьей ему перед носом помахать не мог. – Как нам дом тот найти?

— Как на улицу соседнюю свернете, — старик махнул рукой, указывая направление. — Потом направо и прямо. Мимо не проскочите. Один такой дом на всю округу. А вы с ними разобраться приехали? Наконец-то ими органы заинтересовались. Докучают всем соседям. Сколько раз жаловались участковому, но все без толку. Говорят, дача это кого-то из шишек из области.

— Спасибо, нам пора, – я шагнул на порог.

— А как же чай?

— Некогда, отец. Служба.

Мажорчики удивленно на нас уставились. Девушки в экстремальных мини из ярких лоскутков и в боевом раскрасе, словно индейцы на тропе войны, пристально разглядывали гостей, но, оценив наш бюджетный прикид и пролетарские морды, быстро потеряли к нам всякий интерес.

— А вы кто будете? — с кожаного диванчика встал парнишка ростом в метр с горшком, но, судя по спортивному костюму с тремя полосками на лампасах и характерному перечеркнутом трилистнику на кроссовках с известной надписью, парниша здесь был далеко не на последнем счету.

И то, как он держался, чуть разболтано и немного с ленцой, тоже говорило об этом. Это был профессионал той самой позы, которую я пытался растолковать Быкову. Даже хотелось пихнуть его локтем и сказать – мол, смотри и учись, высшая проба.

— Меня Андрюха зовут, это Тоха, — кивнул я на друга, — мы одноклассники Жеки.

— И что вам здесь нужно, одноклассники Жеки? — “метр с горшком” приосанился и небрежно, по-хозяйски стряхнул сигарету в пепельницу на столике под красное дерево, судя по всему, это и есть сынок владельца дачи.

Морда вальяжная, как у кастрированного кота, глаза с хитринкой. Сам полурослик, но гонору мешок и два кулька наберется.

— Зинченко нас на вечеринку позвал. На дачу. Еще неделю назад, — я изобразил озадаченный вид и почесал затылок. — А сам трубку дома не берет. Думали, может, уже здесь вискарь глушит и не до телефона ему вовсе.

— А вы разве не знаете, что с ним случилось? — въедливо спросил полурослик, не сводя с меня гадких глазенок.

— А что такое? — картинно вытаращился я, включив дурачка. — Опять перепил? Спит поди уже наверху, — я кивнул на лестницу, что вела на второй этаж. — Как же это на него похоже! Ну, Евгений, ну, обормот! Так он друзей встречает!

— В розыске он, — отрезал коротыш. — Менты его ищут по всему городу.

— В розыске? Кто? Жека? Да кому он нахрен нужен? Ты с папашей его не перепутал? Хотя нет. Сергей Сергеича уже повязали. Говорят, в изоляторе сидит.

— Да я вижу, вы, парни, совсем не в курсе, — уже снисходительно проговорил “адидасник”. – Отца его выпустили и теперь Женьку самого отлавливают.

— Да ну нах*р? — я сделал глаза лемура. — А что он натворил?

— В том-то и дело, что ничего. А ему якобы убийства шьют. Представляешь?

— Жека? Убийца? Да из него убийца – как из меня Плесецкая. Расскажи, что за фигня приключилась. Жалко пацана. Сначала батю под пресс пустили, теперь за него взялись. Менты, суки. Кто же копает под них? Где он теперь?

— А кто его знает, — пожал плечами мажорчик, потушив сигарету, — Меня Вован зовут, коньяк будете?

— А то… Правда, мы голяком приехали, без топлива, но готовы рублем докинуться до общей кассы.

— Лан, не надо ничего, — снисходительно махнул Вован.

Он подошел к серванту и вытащил еще два бокала. Я огляделся. Обстановочка дышала роскошью. На стенах – с золотистым отблеском рельефные обои явно не отечественного пошиба. На полу ковер с ворсом мутона в песочном раскрасе и без всяких советсксих завитушек. Диванчики, камин, огромный стол со сверкающей эбонитом столешницей. Неплохая дачка. Кроме Вована в комнате еще четверо парней. В джинсе и футболках с буржуйским надписями. Девчонки три штуки. На вид как из одного комплекта “Барби”, только погрудастее будут. Все при них. Друг от друга отличаются только цветом волос. Пока что притихли и с любопытством досмтривают сценку с нашим тут появлением.

— Ну давайте, — Вован пригласил нас к столику, что стоял перед диванчиком и ломился от дефицитной закуски (нарезка из колбас явно не из универсама, икорка, какие-то копченые тушки хрен пойми какого зверька и прочие “чипсы”). — За знакомство!

Он представил нам своих друзей, но я даже запоминать имен не стал, буду работать с “главарем”. Я взял бокальчик с серебристым тиснением и янтарной жидкостью внутри:

— Предлагаю лучше выпить за Женьку. Чтобы чертяка поскорее выпутался, и менты его не достали!

— Точно, давай… — поддержали меня дружки полурослика.

— Мы по нему скучаем, — надула губки одна из Барби. — Где наш Женечка сейчас?

— Теперь он не наш, — фыркнула другая “раскраска”. — Отца его уволили, положение они растеряли. Сам он не при должности, еще и в бегах.

— Ну, может, все еще образуется? — состряпала бровки домиком первая кукла. — Женька веселый был. И не жадный.

— Вот как все образуется, так к нам и вернется, — ехидно заметила вторая.

Вот сучка. Для них простой человек — не человек. Не только в моем мире все деньгами меряется, но уже и здесь зачатки порока давно проросли.

— Да ладно вам! — вмешался Вован. — Не каркайте. Выкарабкается Женька. Ещё покутим вместе.

Мы выпили. Коньячок оказался неплох. Марочный. На желтой неказистой этикетке красная надпись: “Азербайджан”. Быков его залпом проглотил. Как сок. Не заметил даже крепости, удивленно уставился на пустой бокал в руке:

— А сколько в нем градусов?

— Сорок пять, — усмехнулся Вован.

— Как воду выпил, — продолжал удивляться Антон. — Градус совсем не почувствовал.

— Потому что не бормотуха это, а выдержка десятилетняя. А ты его глыкаешь по колхозному. Кто же так коньяки пьет? Его смаковать нужно. Вы точно друзья Женьки? — мажорчик уставился на нас с подозрением. — И одежонка на вас, будто картошку собрались копать.

Я предусмотрительно старался “соблюсти этикет” и, погоняв напиток по бокалу, типа для раскрытия купажа, цедил его небольшими глоточками:

— Одноклассники мы и друзья. А оделись по-простому сегодня, думал же на дачу припремся. Сам понимаешь, дача в нашем представлении — это что-то вроде собачьей будки, только чуть побольше и без блох. А у тебя тут совсем недурно оказалось.

— А то… — горделиво проговорил Вован. — Батя в нее денег столько влупил, больше, чем во все домики в округе вместе взятые, вложено.

— А кто твой батя?

— А ты не знаешь? — Вован опять уставился на нас с подозрением. — Женька разве не рассказывал, к кому в гости идете?

— Ты же Женьку знаешь, он много чего болтает, только половина из того брехня. Не помню, что-то он рассказывал.

— Народ! — в разговор вмешался бугай, что до этого молча тискал на диванчике одну из кукол. — Шашлык у нас сегодня будет или нет?

— Пожаришь — будет, — буркнул Вован.

— Я не умею, — развел руками бугай. — У нас всегда отец этим занимался.

— Давайте я пожарю, — я решил разрядить немного обстановку и наладить дальнейший контакт.

Еще не все у них выведал. Под шашлычок, быть может, разговорить мажорчиков проще будет.

— А ты умеешь? — недоверчиво уставился на меня Вован.

— А что там уметь. Пошли, покажу.

— Зачем ходить? Вон камин есть. Растапливай.

— Не-е, — замотал я головой. — Мясо должно свежим воздухом напитаться. Тогда сочнее будет. Камин — совсем не то.

Я решил вытащить их на улицу. Все-таки, если что, путей отступления у нас там побольше. Мажорчики не выглядели хилыми. Наверняка даже по настоянию родителей секции спортивные посещали. Если дело горелым запахнет — вдвоем против пятерых, думаю, справимся. Но на улице для боксера простора больше. Тут мебель под ногами путаться может – и девки.

Мы вышли на улицу. Компания парней отправилась за нами. Девчонки остались внутри. Судя по глупому хихиканью и отдельным громким возгласам — обсуждали они что-то свое женское и очень важное.

— Где мангал и дрова? Тащи мясо, — по-хозяйски распорядился я, обращаясь к коротышке.

Небо рассыпало звёзды, словно крупную соль. Прохлада несла с реки запах леса и прибрежной свежести. Кособокий месяц с любопытством уставился на нас сверху. Ночка ясная, но не по сезону теплая.

— Дровенник там, топор в чурке воткнут, — махнул рукой на сарай Вован.

Я кивнул Быкову:

— Пошли, поможешь.

Мы отошли к ладному сараю из строганных досок, больше похожему на летний домик с плоской крышей. Окон только не хватает и крылечка. Топора в чурке не оказалось, я уже хотел было “предъявить” за инструмент, как где-то вдалеке по улице желтые лучи резанули темноту. Донеслось урчание мотора.

— Кого там еще несет? — нахмурился Вован.

— К нам, что ли? — бугай вышел за ворота, следом за ним высыпала компашка мажорчиков.

Судя по звуку мотора — это что-то немаленькое. Быков хотел было уже тоже выйти на улицу, но я, предчувствуя неладное, удержал его и прошептал:

— Давай здесь постоим, не светись.

Тот молча кивнул и отступил обратно в тень дровенника. Тем временем скрипнули тормоза, и машина встала возле ворот. В открытую дверь ворот я увидел, что это была черная “Волга”.

— Гостей принимаете? — из машины вылез очередной мажорчик, длинный и худой, как жердь.

— О! Генка! — Вован полез обниматься с долговязым. — Здорово! Ты как к нам попал? Не любишь же природу и дачи!

— А я не один, — заговорщически проговорил Генка. — Друга вам привез. Достал меня совсем. Отвези да отвези! Вот, пришлось ехать.

— Какого друга? — удивился коротыш. — В машине нет же никого.

Я уже начал догадываться, что за друг.

— Пошли, — шепнул я Быкову. — Будь наготове.

— А что такое? — непонимающе помотал он головой.

— Тихо ты… Если я прав, сам все увидишь.

Мы выбрались из “укрытия”. Попутно я оглядел обстановку. Взял с мангала увесистую кочергу и передал ее Антону:

— Оружие твое, только по голове не бей, а то черепушку проломить можно.

— Кого бить-то?

— Тихо, говорю…

Мы приблизились к воротам. Я выглядывал в щель между створками. У Вована в руках топор. Он, видно, его нам нес, но не успел отдать. Черт, хреново.

— Смотрите, пацаны! — Долговязый Генка подошел к багажнику и распахнул его.

Оттуда, как черт из табакерки, выскочил Зинченко-младший.

— Хоба! — крикнул он. — Не ждали, други?

— Женька! — загалдели пацаны. — Ты чо в багажнике?

— А как еще через ментов проехать? Обложили меня, суки!

— Они и багажник хотели обшманать, — добавил Генка. — Остановили нас на выезде из города. Пришлось партбилет показать и напомнить ментам, кто мой отец.

— Жека, давай в дом скорей, — потянул его Вован за руку. — Там спокойнее.

— Да я ненадолго, — ответил Зинченко, — ночку перекантуюсь и дальше рвану. Генка меня до Нефтегорска подбросит, а там на попутках на юга попру. Там у меня много родственников всяких, про которых никто и знать не знает.

Я затаил дыхание. Чувствовал себя охотником, на которого волк сам вышел. Слышно было, как сопит рядом Быков. Ладони его скрипят. Так сильно кочергу сжимает.

— Там к тебе друзья приехали, — радостно сообщил Вован.

— Какие друзья? — Зинченко резко остановился перед воротами.

— Сказали, что одноклассники, дескать, ты их сюда позвал на вечеринку. Там они, дрова рубят. Хотя, как рубят? Топор же у меня.

Тянуть больше нельзя. Зинченко после таких слов внутрь явно не войдет. Я выскочил за ворота и попытался с ходу врезать беглецу. Но тот уже был настороже. Отскочил за “Волгу” и завопил:

— Вали их, пацаны! Менты это!

Вокруг нас вмиг образовалось кольцо. Теперь уже семеро против двоих.

— Ах ты, сука! — рявкнул Вован и ринулся на меня с топором.

Судя по перекошенной морде, он реально готовился меня рубануть. Потом на самооборону спишут, батя поможет отмазаться. Чует, гад, свою безнаказанность.

Но до меня он не добежал. Сбоку выросла могучая фигура Быкова. Мелькнула тень, и кочерга перечеркнула руки с топором.

— А-а!!! — заорал полурослик и выронил топор. — Бейте их!

Удачным ударом Тоха отсушил ему руки. А может, и сломал. Остальные кинулись на нас разом. Кто-то даже полено подхватил. Долговязый выудил из багажника монтировку. Еще секунда и замесят нас.

Но хрен вам. Я выхватил из-под куртки пистолет и пальнул в воздух (предохранитель снял заранее и патрон в казенник загнал). Первый выстрел остановил нападавших. Вторым я подкрепил свои слова, громко заорав:

— А ну лежать всем!!! Я сказал, мордой в землю, суки!

Пацаны попадали на животы, и лишь одна тень скользнула в сторону. Твою мать! Зинченко, пригнувшись, юркнул за “Волгу”, а оттуда рванул дальше, обогнув забор.

Бах! — я пальнул еще раз в воздух, но гаденыш улепетывал со всех ног. Перемахнув через соседский плетень, он уже чесал по чужому огороду.

Я распахнул дверь “Волги” — ключи в зажигании. Дернул Быкова за руку:

— Садись в машину и гони к выезду из поселка. Там его перехватишь, если от меня смоется.

— Я вожу не очень и прав нет, — зачем-то вспомнил про документы Быков.

— Гони! — рявкнул я на него, а сам припустил за Зинченко.

Антон послушно запрыгнул в машину и дал газу. Я несся как скаковая лошадь, перепрыгивая через низкие дачные заборчики. Впереди маячила спина Женьки. Гаденыш мчался быстро. Всегда считал его задохликом, но оказалось, что он несколько лет в секцию конькобежную ходил. Отец заставлял. Об этом я узнал, только когда всерьез про него справки начал наводить. Так что бегать он умел и дыхалку еще не прокурил совсем.

Впереди вырос заборчик повыше. Я прибавил разгона и самонадеянно попытался взять его штурмом, не сбавляя ход. Прыжок! Но я не Бубка, и шеста у меня нет. Зацепил ногой штакетину и полетел мордой вниз. В последний момент успел сгруппироваться и перекатом взрыхлил огород. Пистолет выронил. В колышушейся тени от садовых деревьев ничего было не разглядеть, и нащупать оружие быстро не получалось. . Твою мать! Где чертов ПМ? Хрен с ним, потом за ним вернусь. Я вскочил на ноги. Женьки не видно. Луна, как назло, залезла за облачко. В черноте лишь видны силуэты домишек.

Я выскочил на узкую улочку и осмотрелся. Если он знает эти места, то будет выбираться к дороге, чтобы поймать попутку. Или наоборот, затихарится до утра в одном из домиков. Я оббежал округу и остановился перевести дух. Где же ты, сволочь?..

Несколько секунд передыха – и помчался дальше. На ходу обернулся, чтобы запомнить участок, где пистолет обронил. Вовремя я обернулся. На том участке мелькнула тень. Силуэт человека, пригнувшись, драпал в противоположном от меня направлении. Вот сука, там он сидел, а когда я мимо пронесся, назад рванул.

Я развернулся и поскакал назад. Силуэт меня заметил и, уже не скрываясь, неся по огородам. Пот заливал мне глаза. Я скинул на ходу куртку.

До Зинченко метров двадцать. Он изрядно выдохся, и я постепенно сокращал дистанцию. Вот уже до него метров десять.

— Стой, сука! — выдохнул я на бегу. — Не уйдешь!

Словно вняв моим словам, Зинченко резко остановился и развернулся:

— Стой, Андрей! Не подходи! — голос глухой, как из пещеры.

Вылезла луна и осветила его налитые кровью глаза, в руке его блеснул складник с широким клинком:

— Не подходи… Убью…

Я остановился в пяти шагах от него:

— Тебе не привыкать убивать. Убери ножичек. Все кончено, Женя. Сюда уже вся милиция Новоульяновска едет.

— Я не убивал…

— Разберемся, брось нож.

— Ты мне не веришь? Да? — Зинченко улыбнулся, но улыбка больше напоминала оскал. — Никто меня никогда не слушал. И отец тоже…

— Отца твоего выпустили, дома он. С ним все в порядке. Если ты не виноват — тебя отпустят. Сам говорил, что денег у вас помойка. На жизнь хватит. Не губи только свою судьбу сейчас. Не дури, — я медленно подходил. — Я сейчас протяну руку, и ты спокойно отдашь мне нож. Договорились?

Плечи Женьки задергались, послышались всхлипы:

— Не убивал я, не убивал…

— Тем более, тогда тебе нечего бояться. Отдай нож и пойдем со мной. Мы разберемся.

— Нет! Не подходи! — рявкнул Зинченко, махнув перед моим лицом ножом. — Вы на меня все повесите. Знаю я вас! Уже кофту какую-то приплели из мусорки! Я почему и сбежал от вас, что боялся этого!

— Если ты этого не делал, тебе нечего бояться. Расскажешь все Горохову, и тебя отпустят, — переговорщик из меня тот еще, но я всеми силами пытался внушить Женьке ложную надежду.

— Андрюха, — уже чуть ли не плачущим голосом проговорил Зинченко. — Отпусти меня. А? Что тебе стоит? Это же я. Твой одноклассник.

— Сейчас, Женя, тебе помощь нужна. На каждом столбе твоя фотка висит. Приказ есть стрелять в случае чего. Если жить хочешь, пошли со мной…

— Ах ты сука! — Женька ринулся на меня, замахиваясь ножом.

Я резко присел и, хапнув рукой земли, швырнул ему по глазам. На мое удивление он увернулся и сразу ударил. Клинок рассек руку. В последний момент я успел ее убрать, и рана получилась поверхностной.

В ответ я ударил боковым ему в ухо. Но Женька уже снова кинулся на меня, и удар не попал в цель, смазав его по затылку.

Я поймал его руку с ножом, собираясь вывернуть, но Зинченко ударил меня коленом под дых. Попал четко, спазм перекрыл мне дыхание. Я согнулся пополам, но руку с ножом не выпускал. Вцепился бульдожьей хваткой.

Падая на землю, я потянул за собой его руку. Если отпущу, мне хана. Зарежет к чертям собачьим. Женька пытался выдернуть руку и одновременно ударил меня ногой. Я втянул голову в плечи и отворачивался от ударов, уже почти лежа на земле.

Зинченко нашел мое слабое место и пытался меня затоптать. Спазм чуть отпустил, и я наконец вдохнул и смог шевелиться. Выбрал момент и подсек его ногой. Тот грохнулся на землю, выпустив, наконец, из руки нож. Я вцепился в его ноги, не давая ему подняться. Если вскочит, то убежит. А я за ним после такого удара не угонюсь.

Зинченко отчаянно лягался, пытаясь скинуть меня, но я настырно карабкался по нему, подбираясь к горлу все ближе и ближе, не обращая внимание на удары ногами, что прилетали мне по голове, рукам и плечам.

Но горло мне его нахрен не нужно. Боксеру нужна челюсть. Вот я уже навис над ним. Зинченко молотил меня кулаками, но неумелые удары проходили вскользь, не причиняя вреда. Вот его морда уже на расстоянии полета моего кулака.

Щелк! Кулак впечатался знатно. В подбородок, как и хотел. Зинченко раскинул руки и затих. Готов. Я плюхнулся рядом с бездыханным телом, и, тяжело дыша, смотрел в небо.

Кристаллики звезд манили в неизвестность. Черное небо казалось глубоким и неизведанным, как моя нынешняя жизнь. Все кончено. Поймал маньяка…

Для этого я здесь? Или для чего-то большего?..

Я поднял с земли складник и срезал чью-то бельевую веревку, забытую на столбике на участке. Попробовал ее на разрыв — вроде держит, не совсем гнилая.

Перевернул бездыханного Зинченко на живот и связал ему руки. Не слишком надеясь на крепость веревки, намотал на всякий случай побольше петель. Затянул узлы. Женька до сих пор лежал и не шевелился.

— Подъем! — я растормошил тело. — Доброе утро, страна!

Зинченко застонал и открыл глаза. Я бесцеремонно дернул его за ворот и помог подняться.

Он огляделся ошалелыми глазами и процедил:

— Ну и сука ты, Петров…

— Ничего личного, — улыбнулся я. — Работа такая. Ты меня вообще кипятком хотел обварить.

— Я же тебе говорил, что не убивал…

— Мне много кто чего говорит, каждому если верить… Шагай давай, — я подтолкнул его взашей к тому месту, где потерял пистолет.

Чтобы его найти, пришлось повозиться. ПМ завалился в ямку, поросшую пожухлой травой. Я бережно протер вороненую сталь наградного ствола о штанину и воткнул пистолет в поясную кобуру, после чего подобрал брошенную куртку и повел Зинченко на выход из поселка. Где-то там меня должен был ждать Быков на трофейной черной “Волге”. Придется отогнать ее обратно, чтобы угон не впаяли. А от мажорчиков потом отпишемся. Горохов, если что, поможет.

Я тоже еле сдерживал смех, давился в собственное плечо, глушил звуки из уважения к Горохову. Никита Егорович был мрачнее тучи и явно мысленно распрощался с перспективами удачного проведения эксперимента.

Но первый блин всегда лучше отдать врагу. Не получилось с Барбосом, да и хрен с ним. У нас еще целый питомник в запасе. Собака совсем как человек — прибор тонкий и капризный, реагирует на погоду, природу и прочие сбивающие факторы. Поэтому расстраиваться рано. Будем дальше пробовать.

— Товарищи! — я махнул рукой. — Прошу успокоиться. Соблюдайте, пожалуйста, тишину. Мы продолжаем.

Смешки сначала превратились в сдержанные фырканья, потом в шипение и, после единичных похрюкиваний, наконец, совсем заглохли. Всё… Можно работать.

Один из “ассистентов” брезгливо убрал куртку с подмоченной репутацией подальше от исследуемых объектов. Ее заменили резервной ветровкой, что пожертвовал нам кто-то не столь именитый, из дежурки.

Пошла вторая собака. Ее вел молодой кинолог. И видно было, что пес ему достался совсем недавно. Не так давно был лопоухим щенком. Собака нетерпеливо тянула поводок, успевая нарезать круги возле провожатого, обнюхивая каждую травинку и каждый интересный камушек.

Приблизившись к нам, псинка обгавкала нас для порядка, но, не найдя поощрения со стороны кинолога, быстро потеряла к нам всякий интерес.

Я дал занюхать толстовку. Пес с любопытством поводил по ней носом, после чего деловито побежал по своим делам. Но рывок поводка заставил его двигаться в нужном нам направлении — к разложенным на земле вещам.

— Ищи! — скомандовал молодой сотрудник, нахмурившись так, будто отправлялся на самое важное задание в его жизни.

Но песик деловито проскакал мимо вещей, не удостоив их своим вниманием. И снова рывок поводка заставил его вернуться в круг из шмоток. Кинолог дергал поводок, и глуповатый пес принял это за игру. Начал скакать, вилять бубликом хвоста (видать, кто-то из его родителей согрешил с дворнягой), весело и звонко гавкать. В ответ ему раздался лай из близлежащих вольеров. Собаки тоже захотели вырваться на волю и поиграть.

— Убирайте его! — махнул я кинологу. — Следующего будем пробовать!

Парень вздохнул с облегчением, что больше не надо позориться на людях, и поспешил утащить питомца в сторону вольера.

— Черт! — Горохов закурил.

Он предусмотрительно сделал несколько шагов назад, чтобы дымом не “сорить” и нюх собачкам не сбивать, и оказался у меня за спиной:

— Ничего не выходит… Все зря, получается?

— Терпение, Никита Егорович, — успокоил его я. — Собаки для таких дел не надрессированы, это для них в новинку. И потом, вы же видите, нам почему-то подсунули не самых покладистых барбосов. Им вообще пофиг на кинологов – то есть, простите, безразлично. Надеюсь, здесь не все собаки такие невоспитанные.

— Какой хозяин, такой и пес, — буркнул Горохов.

— Согласен. Посмотрим, как дальше дело пойдет. Уверен, найдутся здесь хорошие ищейки и поймут, что нам от них надо.

Я махнул рукой, и пошел третий пес. Уже не молодой, с седой мордой. Его не интересовали ни камушки, ни новые люди, что столпились впереди. Он многое повидал в этой жизни и теперь хотел от нее лишь хорошей кормежки и теплого вольера. Чтобы люди побыстрее от него отвязались, пес послушно понюхал предложенную мной толстовку и, сообразив, чего от него хотят, неспешно подошел к разложенным вещам. Принюхивался к каждой куртке и планомерно переходил к следующей. Все замерли. Горохов даже сопеть перестал и осторожно подошел поближе. На цыпочках, будто боялся спугнуть собаку.

Пес, наконец, дошел до куртки Зинченко, понюхал ее и уже было побрел дальше, но остановился и замер на секунду. Постоял, подняв лапу, развернулся и взял куртку в зубы. Есть!

— Обратите внимание, товарищи понятые! Собака выбрала предмет! — я подошел к псу и взял из его пасти куртку. Вытащил из ее кармана клочок бумажки и показал его присутствующим. На обрывке химическим карандашом крупными печатными буквами выведено: “ЗИНЧЕНКО Е.С.”

— Витя, ты заснял? — повернулся я к криминалисту, почему-то державшему камеру не у глаза.

— Нет, — развел руками тот. — Я думал, опять собака куртку метить будет, и не стал снимать. У нас так пленки на всех гадящих не хватит.

— Это ты явно зря, мы же не в кино и по заказу сцену еще раз не провернем! В следующий раз снимай все подряд. Потом, если что, вырежем, а пленку надо было запасную взять…

Витя хмуро кивнул на мою отповедь, а мы продолжили. Четвертая собачка оказалась немного пугливой. Мне пришлось дать ей кусочек сухарика, что вручил мне кинолог, чтобы она безбоязненно подошла хотя бы к толстовке.

Собака прижала уши и все-таки понюхала кофту, а затем послушно поплелась за кинологом к вещам. При слове “ищи” она покорно припала мордой к земле и обошла вещи два раза по кругу. На третий раз все-таки остановилась возле куртки болотного цвета. В зубы брать побоялась, но демонстративно уселась возле нее и пару раз негромко гавкнула. Это тоже знак, что она выбрала именно этот предмет.

— Товарищи понятые! — на душе у меня становилось все радостнее, — обратите внимание, собака указывает своей посадкой на выбранную ею вещь.

Я подошел и еще раз вытащил из кармана записку, показав ее уже на камеру. Присутствующие одобрительно загудели. Горохов даже разулыбался и энергично полировал взмокший лоб носовым платком. Он молчал, суеверно боясь нарушить счастливый ход событий, как-то незаметно полностью предоставив руководство экспериментом мне.

Я дал отмашку, и пошла следующая собака. А потом еще одна. Все они сработали четко и выбрали куртку Зинченко. После чего я решил больше не испытывать судьбу и во избежание возможных казусов объявил об успешном завершении эксперимента. Четыре собачки подряд указали на вещь, принадлежащую подозреваемому.

В современной экспертизе запаховых следов, насколько я помню, используются три собаки. Так что у нас получилось даже с запасом – прекрасно для первопроходцев.

— Каком условии? — Горохов насторожился и уставился на Зинченко.

Я тоже напрягся, хотя и старался не подавать виду. Даже Света оторвалась от своих бумажек и замерла в ожидании.

Женька, конечно, понял, что зацепил нас, и уже с некоторым жеманством продолжил:

— Я буду говорить, только если вы устроите мне свидание с отцом.

— Идет, — не торгуясь, согласился Горохов, а сам призадумался.

Я тоже сидел и чесал репу. В чем подвох? Женька оказался не таким уж балбесом-простачком, каким виделся мне поначалу. Будто после школы он как-то быстро повзрослел. Я-то тоже быстро изменился, но это только в глазах окружающих. Предположить, что с Женей произошла такая же нереальная и головокружительная история, как со мной, я не мог. С ним, конечно, тоже кое-что произошло… Жизнь, повернувшаяся к нему жесткой и страшной стороной. Что-то его пыталось надломить, но он выкарабкался, скрываясь за маской беззаботности и безалаберности.

И, определенно, он стал опасен. Я вспомнил его взгляд, когда он плеснул в меня кипятком. Это был взгляд совсем другого человека. Не того, с кем много лет я (вернее, мой реципиент) проучился в одном классе.

— То есть, — продолжал следователь, — ты расскажешь нам, как все произошло, а взамен просто хочешь увидеться с отцом?

— Да, — кивнул Зинченко. — Только наедине… Вас не должно быть рядом.

Горохов на секунду задумался и повернулся ко мне:

— Хорошо. Мы постараемся это устроить прямо сейчас. Андрей, привези Сергея Сергеевича. Сможешь его найти?

— Да, конечно, если он дома, минут через сорок, максимум – через час я доставлю его сюда.

Я накинул куртку и вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжелый взгляд одноклассника.

До дома семьи Зинченко я добрался быстро. До эпохи пробок в Новоульяновске еще долго. По пути заскочил на заправку с “оригинальным” названием “Бензин” и всего с двумя колонками для ходовых в это время марок бензина А-72 и А-76.

Я залил последний, по полтора рубля за десять литров. Цены по всей стране (разве что кроме крайнего севера) на горючее одинаковы и не менялись годами. Но в этом году выросли ровно в два раза по утвержденному госпрейскуранту.

“Волга” покушать любила, а ездить в последнее время приходилось много. Поэтому пришлось распотрошить предложенную Гошей нычку из бардачка, которую он оставил мне на топливные расходы.

Не хотел поначалу трогать деньги криминала, но не для себя же, а для борьбы с этим же самым криминалом. Так что можно. В увесистой пачке оказалось пятьсот рублей. Брал только на бенз и ни рубля больше.

Машину припарковал чуть поодаль от нужного подъезда, чтобы лишний раз не будоражить умы бдительных соседей, которые ночь не будут спать, гадая, куда опять забрали бывшего номенклатурщика. Многие вообще еще не привыкли к тому, что его выпустили.

Вот и нужная дверь с “графским” звонком. Нажал на кнопку. Ждать пришлось долго. Я нажал еще раз. Звоночек громкий, аж в подъезде слышно. Неужели дома никого нет? Только подумал, как глазок накрыла тень с обратной стороны двери. Отлично, не зря приехал!

Спустя несколько секунд щелкнула задвижка, и дверь распахнулась. На пороге выросла фигура Зинченко-старшего в велюровом халате, который сидел на нем теперь уже несколько мешковато — исхудал бывший партиец в неволе. Но цвет его морды начал снова приобретать розовый оттенок свободы. Глаза, конечно, уже не такие наглые как раньше, но огонек в них проблескивает. Не все так плохо у него. Прав Женька, есть, наверное, в закромах припасы на безбедную старость.

— Чего тебе, Петров? — буркнул он, недоуменно уставившись на меня.

Я вытащил красные корочки и раскрыл перед его недовольным лицом:

— Вас старший следователь Горохов вызывает. Это срочно. Прошу проехать со мной, я на машине…

Зинченко посерел. Захлопал глазами, заозирался, будто высматривая возможные пути побега.

— Как вызывает? Зачем? Меня же выпустили?.. — голос его дрожал, и мне даже стало его немного жаль.

Зря так пафосно на него насел с порога. Надо было как-то помягче…

— Да вы не беспокойтесь, это по делу вашего сына.

— Сто раз уже говорил, что не знаю, где этот обормот прячется. И знать не хочу! Повестка есть? Нет. Тогда до свидания! — Зинченко вдруг обрел былую уверенность и хотел уже захлопнуть дверь, но я успел вставить ногу в проем.

— Женю задержали. Он в кабинете Горохова.

— Как – задержали?! — и снова Зинченко переменился в лице, будто черта увидел.

Это хорошо… Значит, на сына ему все-таки не начхать. Это он так хорохорился передо мной, только и всего.

— Женя просил вас приехать. Хочет увидеться. Горохов не против, отправил меня за вами. Собирайтесь, Сергей Сергеевич. Я буду ждать вас внизу.

— Да-да, я сейчас, — пролепетал он, явно расстроенный известием о поимке сына.

И снова мне стало его немного жаль. Что за хрень? Почему я такой сентиментальный в последнее время? Если всех жалеть — то жалелки не хватит.

Я с грустью вспомнил нулевые, когда моя черствость достигла апогея, и модное словечко “профдеформация” вполне меня устраивало для оправдания некоторых неблаговидных поступков. А в этом времени все по-другому. И начальство попроще, и люди человечнее, что ли… Хрен профдеформируешься.

— Котик, кто там пришел? — в коридор выплыла дамочка средних лет, немного потертой наружности, но еще вполне ничего. Подтянутая фигура сохранила девичьи прелести. Шелковый халатик едва прикрывал бедра. Через тонкую ткань угадывалось, что накинут он на голое тело.

Ну, Зинченко, ну котяра. Не успел выйти, уже любовницу домой притащил. Устал от одиночества, видно. Его сын в бегах, а он развлекается.

— Это по работе, — буркнул Зинченко и, закрывая передо мной дверь, тихо добавил: — Через пять минут спущусь.

— Ты же не работаешь? — уже через дверь услышал я удивленный возглас женщины.

Я спустился в машину. Вместо обещанных пяти минут ждать пришлось целых двадцать. Судя по всему, от замашек, что барина все ждать должны, Зинченко пока не избавился. Удар об нары его подкосил, но он быстро оправился. Видно, готов был к такому всю жизнь. Когда рыльце в пушку, всегда ждешь, что за тобой придут…

Зинченко остановился на крыльце и крутил головой по сторонам. Никак не мог поверить, что приехал я за ним на “Волге”. Пришлось даже надавить на клаксон и помахать ему через открытое окошко.

Он сел в машину и, немного освоившись, начал бубнить по поводу сына. Дескать, отпрыск не виноват, а мы, дурни ментовские, его по ошибке взяли, как и его же совсем недавно. Но он так этого не оставит. Есть у него знакомые хорошие в Москве, и нам еще прилетит по полной. А когда его на работе восстановят (наивный чукотский парень), то он всем еще покажет Кузькину мать и еще много других матерей и не только.

Под его брюзжание и угрозы доехали быстро и нескучно. Я попутно попытался выведать на всякий случай личность его новой пассии, но Сергей Сергеевич об этом не проболтался.

Встреча отца с сыном была драматичной. Зинченко-старший с ходу залепил подзатыльник сыну, а потом обнял его. Женька ответить ему тем же не мог — руки за спиной сцеплены.

— Мы оставим вас на десять минут, — сказал Горохов. — Но, Сергей Сергеевич, извините, вас сначала придется досмотреть.

— Это еще зачем? — насупился Зинченко-старший.

— Ваш сын подозревается в серии тяжких преступлений. Так положено.

— Обыскивайте уже, — бывший номенклатурщик демонстративно поднял руки. — Только ничего там мне не подкиньте лишнего. Знаю я вас.

— Заметьте, Сергей Сергеевич, — так же едко ответил Горохов. — Кассеты вам никто не подкидывал.

— Да что кассеты? — досадливо махнул рукой Зинченко. — Вот сыну моему трупов подкинули, это да! Женька, конечно, не без греха. Но убийца из него, как из вас дюймовочка.

— Моя любимая сказка, — все так же ехидно улыбнулся следователь.

Я обыскал посетителя. Ни проволочки, ни скрепки или другого гвоздика не нашел, чем бы можно было открыть наручники, примитивный пружинный замок которых отпирался на раз-два любым подобным предметом.

— Чисто, — доложил я Горохову, закончив обшаривать карманы.

— Хорошо, выходим, но мы будем под дверью. И под окном будет конвойный, — на всякий случай предупредил Горохов семейку Зинченко, — попрошу без глупостей, тем более – третий этаж.

В это время решеток на окнах не ставили. Даже на первых этажах. Никому в и голову не приедет залезать в здание УВД, а эпоха террористической безопасности еще не наступила. Коммунизм, одним словом, везде. В хорошем смысле этого слова.

— Глупости совершаете вы, — прошипел в ответ Зинченко-старший. — Я этого так не оставлю! Погоны точно потеряете. А может, еще и головы!

— Не вы меня на службу принимали, не вам меня и увольнять, — холодно заметил Горохов, выходя из кабинета.

Он погромче хлопнул дверью. Я тут же прильнул ухом к замочной скважине, но ни черта не услышал. Шепчутся, что ли?

— Не суетись, Андрей, — подмигнул Горохов.

— Очень уж интересно, — ответил я, — о чем эта парочка беседовать будет.

— Я все уладил, в столе у меня пишет портативный магнитофон, я заблаговременно включил его. Так что разговор от нас не ускользнет.

Я успокоился и отлип от скважины.

— Это вы хитро придумали, Никита Егорович, — сделал я вид, что удивлен его смекалке.

Хотя такие приемчики для меня не в диковинку. Часто тоже так проворачивали с подозреваемыми и их родственничками. Приходилось поначалу даже кассетные диктофоны покупать, а потом, с засильем телефонов-смартфонов все здорово упростилось. Врубаешь его на запись и оставляешь на столе, будто бы забыл.

Прошло десять минут. Горохов поглядывал на часы:

— Подождем еще пять, пусть наговорятся.

Когда время истекло, следователь решительно дернул дверь и вошел в кабинет. Оба Зинченко вздрогнули и оглянулись на нас. Вид был у них такой, будто они покушение на генсека планировали.

— Итак, Сергей Сергеевич, — Горохов по-хозяйски уселся за свой стол. — Свидание окончено, попрошу вас покинуть кабинет. Если у нас будут какие-то вопросы, мы вас еще вызовем.

Зинченко попрощался с сыном и молча побрел на выход. Вид у него был какой-то подавленный. О чем же таком они разговаривали? Любопытство меня раздирало. Но прослушать запись еще не скоро получится. Сейчас Женька будет нам, как обещал, “душу изливать”.

— Что же, Зинченко, мы ваше особое пожелание, так сказать, выполнили. Теперь ваш черед, — серьезно посмотрел на парня Горохов, уже приготовив бланк протокола для записи.

Я тоже ждал — что он решит рассказать, а что утаит? Но исповеди не получилось. Зинченко-младший отказался давать показания. Вот сучонок!

Горохов от такого вероломного “развода” даже хлопнул кулаком по столу, еле сдерживая себя, чтобы не поменять местами этот самый стол с мордой Женьки. Но тот лишь пожимал плечами, мол, я обещал вам все рассказать, а рассказывать особо-то нечего. Включил старую пластинку — не убивал и все тут.

— Конвойный! — гневно крикнул Горохов так, что сержант услышал его в коридоре даже через закрытую дверь и вошел в кабинет.

— Увести задержанного! — буркнул он.

Как только дверь за ними захлопнулась, Горохов, потирая руки, полез в стол:

— Черт знает что! Ну и семейка. То буду говорить, то не буду! Ну, ничего, сейчас послушаем, о чем вы тут так долго ворковали.

Горохов вытащил на стол портативный катушечный магнитофон в коричневом кожухе с пристегнутым к корпусу микрофоном и ошарашенно уставился на прибор:

— Твою мать, что за херня?!

— Что случилось, Никита Егорович? — мы со Светой подошли вплотную к столу шефа.

— Магнитофон не включен!

— Как не включен? — нахмурилась Света. — Вы же при мне его настраивали. Незаметно так, для Зинченко-младшего.

— Ну, да… — растерянно развел руками следователь. — Точно помню, что ставил на запись. Ничего не понимаю. Заработался совсем.

— А может, его выключили? — предположил я.

— Не исключено, — Горохов озадаченно поскреб макушку. — Ну и семейка!

Я вскочил со стула, по спине пробежал неприятный холодок:

— Как – убийство? Надеюсь, не девушка задушена!

— Женщина… С петлей на шее… — Горохов растерянно поправлял галстук, будто он его волновал сейчас больше всего на свете. — Поехали… Дежурная машина нас уже ждет.

Собрались мы быстро и уже через пару минут сидели в дежурном “УАЗ-ике”. Кроме меня, Погодина и Горохова туда еще втиснулись дежурный опер и участковый. Приходилось и их брать теперь, после роспуска основного состава группы.

Горохов сидел на переднем сиденье, угрюмо уставившись в окно, и бесцельно разглядывал проезжающие мимо машины. Никогда я его не видел таким подавленным.

На место прибыли быстро. Труп был обнаружен в том же парке парке, где погибла Зина Рогова. На месте происшествия уже важно расхаживал Дубов, он махал руками и давал указания дежурному криминалисту и судебному медику. Похоже, что мы немного припозднились. Видно, дежурка не сразу позвонила Горохову.

Завидев нас Дубов, надулся и со злорадством в голосе выдал:

— А вы чего здесь забыли? Это наше дело… По-вашему уже душитель пойман. Ведь так?

— Не важно, — отрезал Горохов. — Какова причина смерти? Удушение? Значит, моя подследственность.

— Ну, уж нет, — ехидно улыбался Дубов. — Вот проведем вскрытие, неотложные следственные действия, опознание, и если по результатам решим, что дела объединять надо будет, то передадим его вам. Но тогда получится, что вы, извиняюсь, Никита Егорович, обосрались и не того взяли, и непричастному человеку обвинение предъявили. А за такое уже и с должности слететь можно. Так что зря вы, Никита Егорович, ратуете за объединение и за свою подследственность. Это против вас сыграет.

— Я не за объединение, а за правду, — угрюмо пробурчал Горохов. — В тюрьме должен сидеть настоящий душитель.

— Ну тогда готовьтесь его искать по новой. А дело, скорее всего, мы все же присоединим. Видите тот поясок на шее у жертвы? Судебный медик сказал предварительно, что смерть наступила от удушения. Вскрытие покажет. У нее есть еще побои, но не критичные. Вряд ли они являются причиной смерти. А пока готовьтесь, Никита Егорович, к возвращению в Москву, уверен, вас после такого казуса отзовут обратно. И Петрова я у вас заберу. В прокуратуру к нам пойдет работать. Да, Андрей?

— Нас пока не расформировали, Глеб Львович, — беззлобно проговорил я. — Так что мы еще поработаем. Осмотримся тут, вы же не возражаете?

— Конечно, Андрей! Тебе лучше работать с профессионалами. Набирайся опыта.

Горохов скрипнул зубами, но промолчал. Я подошел ближе к телу. Женщина в сером пальто и шапке-грибке. Одета непримечательно, на вид далеко за тридцать. На шее ленточка голубого цвета, похожая на поясок от какой-то одежды. Полянка, на которой она лежит под сенью кустов, вся притоптана, следов обуви на таком грунте не остается, если даже специально попробовать их оставить — ничего не получится.

Я подозвал дежурного криминалиста Рому. Это был рыжий парнишка ненамного старше меня. Выпустился недавно из Волгоградской школы милиции, где отучился на эксперта-криминалиста, и пришел к нам в отдел уже летехой.

— Ну рассказывай, Рома, что интересного нарыл?

— Да ничего, — пожал плечами тот. — Никаких следов, в кармане убитой обнаружен ее паспорт. Вот, — он протянул мне книжицу.

Я полистал документ. Синицина Полина Евгеньевна, 1940 г.р., стоит штамп о регистрации брака с гр-ном Синицыным. Записей о наличии детей нет.

— Андрей, — ко мне подошел Горохов, — Смотри внимательно, каждую мелочь подмечай. Чую, нечисто тут. Но пока не могу понять, что не так…

— Понял, Никита Егорович. Вот паспорт потерпевшей. Посмотрите, пока Дубов его не изъял.

Я осмотрел еще раз неподвижное тело женщины. Поясок на ее шее мне не давал покоя. В той жизни он был красным. А этот небесно-голубого цвета. И сверкает на солнце переливами искр. Что же с ним не так?

Я подошел к Зинченко-старшему, брякая наручниками. Его лицо вдруг перекосилось. Я успел подумать, что сейчас его, наверное, хватит инфаркт, но ошибся.

— Это все ты! — заревел опальный партиец и бросился на меня.

Туша за сто килограммов грозилась меня смести. В последний момент я отступил в сторону и встретил его коротким ударом в нос. Этого было достаточно. Зинченко пролетел дальше, чем рассчитывал, и завалился с разбитым носом, запутавшись в шторке. Завыл. Встал на колени, размазывая кровь по лицу .

Я приблизился к нему и протянул носовой платок. Тот, как побитая собака, послушно взял его и, запрокинув голову, прижал тряпицу к лицу.

— Глаз с него не своди, — приказал я Погодину, а сам поспешил к телефону. — И вы, гражданочка, собирайтесь, – обратился я к “невесте”, так и застрявшей в коридоре. — С нами поедете. И халатик свой прихватите. Теперь это улика. У вас его придется изъять.

Ошарашенная женщина в страхе косилась на Зинченко и на фотографии трупов на полу, до сих пор не веря, что ее новый многообещающий избранник оказался убийцей. А потом послушно побрела в спальню переодеваться.

— Алло, Никита Егорович, это Петров! Хорошие новости! Ни в коем случае не выпускайте Зинченко-младшего. Как – отпустили?! Когда? Черт! Некогда объяснять! Пришлите машину по адресу проживания Зинченко. Сергей Сергеевич признался в последнем убийстве! Мы его задержали с Погодиным, но мне нужно отъехать. Это срочно! Погодин останется с задержанным.

Я нажал на рычаг, не став дослушивать кучу вопросов от шефа. И спешно набрал другой номер. Длинные гудки. Твою мать! Возьми трубку. Возьми! Ну, пожалуйста, ответь. Нехорошее предчувствие пробежало холодком по спине. На другом конце провода так и не отозвались. Я швырнул трубку о стол так, что та раскололась, выплюнув плоский динамик. Решительным шагом подошел к Зинченко. Тот вжался в угол, закрывая лицо руками.

— Не боись. Бить не не буду. Руку вытяни!

— Что? — непонимающе пролепетал горе-партиец.

— Руку, говорю, давай! Ну! Быстро! — я пристегнул его запястье к извилистой трубе, а ключ от наручников всучил Погодину:

— Так, Федор! Смотри не подведи. Гляди за ним в оба, двери только нашим откроешь, скоро опера приедут. Женьку выпустили. Если сюда наведается, не вздумай ему дверь открыть. Ты понял? Запри на второй замок, он целый.

— Понял, так если он сюда припрется — может, я его задержу? Ты думаешь, это все-таки он, да?

— Без самодеятельности. Делай то, что я говорю. Повтори, что я сказал!

— Я просто подумал…

— К х*рам твои думки, Федя! Мне твоя жизнь дорога как память! Повтори, что я сказал!

— Да понял я, понял, что дверь только милиции открыть. А ты куда?

— Дай пистолет, – потребовал я, пожалев, что сдал наградной Горохову.

В этот раз Федя даже возражать не стал. Спешно отстегнул кобуру и протянул мне.

Из спальни вышла любовница Зинченко, одетая в модный брючный костюм. Я бесцеремонно затолкал ее обратно в комнату, приговаривая:

— А вы, гражданочка, сидите здесь и не высовывайтесь до прибытия наряда милиции в целях вашей же безопасности.

— Скажите, — прошептала она, косясь на пристегнутого к батарее Зинченко, — а он действительно убил человека? Это правда? Поверить не могу. И я с ним еще…

Тетя всхлипнула.

— Действительно убил, — кивнул я и для пущей острастки заговорщически добавил, — и, возможно, не одного.

Тетя вскрикнула, тут же прикрыв рот рукой, и поспешила укрыться в спальне. Дверь за ней захлопнулась, и изнутри послышался щелчок шпингалета.

Порядок. Никуда мартышка не денется. А теперь надо бежать. Я знаю, куда пойдет Женя. Нужно торопиться. Казалось, что нужно опередить само время, чтобы успеть. И я был готов это сделать.

— Закрой дверь за мной! — крикнул я напоследок Погодину и выскочил из квартиры.

Лифт оказался на моей площадке. Повезло. Я заскочил внутрь и нажал кнопку с единичкой. Створки, казалось, смыкаются слишком медленно. Потом гробина качнулась и так же медленно поползла вниз. Черт! Лучше бы пешком побежал! – мелькнула в голове мысль. Почему вокруг все так неспешно? Может, кажется? Вот и первый этаж.

Пулей выскочил из подъезда и сбил с ног почтенного дядю в пальто и шляпе. Тот брякнулся на землю, потеряв очки. Потрясая кулаком, орал вдогонку, что номер он он мой записал, будет жаловаться в милицию и хулиганство это так просто не оставит.

Но моя “Волга” уже мчалась, подпрыгнув на бордюре и раздавив попутно засохшую цветочную клумбу. Из-под колес в последний момент выскочил какой-то алкаш с авоськой пустых бутылок. Перекрестился мне вслед, что обрел вторую жизнь, но бутылки не уберег. Расхвостал об асфальт. Черт! Как я этого хмыря не заметил? Надо поаккуратнее…

Я выскочил на улицу, но впереди горел ненавистный красный. Огляделся по сторонам и притопил газу, игнорируя светофор. Сбоку послышались возмущенные гудки клаксонов и визг шин.

Пронесло — никто меня не зацепил. Проскочил на красный. Следующий перекресток успел миновать на мигающий.

Машин немного, и я смог разогнать ласточку до сотки, лишь иногда притормаживал на перекрестках. Успеть, успеть перехватить. Вот и знакомый дом. Резко надавил на тормоза, останавливая ход вплотную возле нужного подъезда.

Бум! — хромированный бампер отбросил далеко вперед железную мусорницу в виде широкомордого пингвина.

Я выскочил из машины, даже не заглушив ее. Никто больше не станет жертвой этого гада. Не отдам, на куски разорву, но не отдам. Вбежал по ступенькам на второй этаж панельной пятиэтажки и забарабанил по двери, игнорируя кнопку звонка.

Прислушался. Черт, из-за набата собственного сердца ничего не слышно. Ударил в дверь так, что чуть не сломал кисть. Снова прислушался. Внутри послышался сдавленный крик.

Я выхватил пистолет. Бах! Бах! Бах! Расстрелял замок, как только что в квартире Зинченко, но теперь я уже не отвлекался ни на напарника, ни на звуки, ни на что бы то ни было. Ударил ногой дверь. Та распахнулась и бахнула о стену, чуть не слетев с петель.

Я влетел в квартиру. В зале на полу лежала неподвижная Соня с петлей на шее. Руки раскинуты. Рыжие волосы разметались по паласу. Глаза закрыты. Рядом сгорбился Зинченко-младший. Он хищно косился на меня с гаденькой улыбкой.

— Отойди от нее! — заорал я, еле сдерживаясь, чтобы сразу же не пустить пулю ему в лоб.

— Все кончено, Андрей. Ты не успел. Ты отнял у меня все, я отплатил тебе тем же… – его голос был на удивление спокойным.

Я сходу ударил мерзавца ногой, впечатав кожаный ботинок в ухмыляющуюся морду. Его отшвырнуло к стене. Зинченко застонал, катаясь по полу, и попытался подняться. Выплюнул с кровью зуб. Но я не дал ему встать. Ударил носком в живот, сложив его тело в позу эмбриона. Стянул с него ремень и скрутил за спиной руки. Не до тебя, подонок.

Бросился к Соне. Она не дышала. Несколько раз надавил на грудину и вдохнул в нее воздух. Потом еще и еще. Тщетно. Девушка не шевелилась. Ее прекрасное лицо казалось еще живым и не потеряло румянец. Неужели все кончено?

— Тварь! — я бросился к Зинченко и рубанул кулаком по морде.

Тот стойко воспринял удар, лишь выплюнул еще один зуб. Отполз к стене и привалился к ней спиной.

— Я убью тебя, — я снова навел пистолет на ублюдка.

Палец выбрал весь свободный ход спуска, притопив крючок. Еще мгновение и грянет выстрел. За Соню. За Зину… Но нет. Рано. Я должен все услышать своими ушами. Я заставлю его во всем признаться. Но заставлять никого не пришлось. Женя сам решил выговориться.

Меня тошнило от его голоса, но я должен был слушать.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — спросил Зинченко, ухмыляясь.

— Ты убивал девушек, похожих на Соню, — процедил я, испепеляя его взглядом. — Мстил таким, как она. Незамужним, молодым, красивым. За то, что одна из них влезла в твою семью. Я тебя поймал. Но ты, сука, мстительный. Только понял я это не сразу. А отмстить мне ты мог только так, — я кивнул на Соню. — Когда папашка твой во всем признался, я сразу понял, что это ты и, что ты пойдешь сюда. Но как ты узнал ее адрес, тварь?

Зинченко скривился не то от побоев, не то от презрения:

— Когда меня выпустили из изолятора, я решил навестить твою подружку в столовой. Но там мне сказали, что она в отпуске. Добрые поварихи работают у вас в УВД. Даже адресок мне ее без проблем подсказали, стоило мне только представиться сотрудником. Все честно, Андрей. Ты украл мою жизнь, и я отомстил. Откуда ты только такой взялся? Но теперь мы в расчете.

— Ни х*ра не в расчете! — прохрипел я и снова навел пистолет на Зинченко.

Мои глаза застилала красная пелена, я глубоко вдохнул и на всякий случай убрал палец со спускового крючка:

— Я делал свою работу, а ты убивал людей! Пристрелю тебя, как собаку и спишу на самооборону.

— Ты думаешь, я боюсь смерти, Андрей? — Зинченко встал со сцепленными за спиной руками, кровь капала с его подбородка, но он все тянул губу вверх в ухмылке. — Стреляй… Я уже давно умер. С тех пор, как стал таким… В правом боковом кармане кое-что лежит. Проверь…

Я подошел к нему и, засунув руку в карман его куртки, нащупал там маленький округлый предмет. Извлек наружу золотистую пуговицу.

— Эта была для Сони, — ухмыльнулся душитель.

Я молча достал из нагрудного кармана своей куртки спичечный коробок. Раскрыл его и высыпал на ладонь россыпь таких же пуговок. Протянул ладонь Зинченко:

— Я заставлю тебя их сожрать…

— Так это ты их находил? — душитель прищурился. — В прессе про них ничего не писали. Я оставлял возле каждого трупа по такой пуговице. Не рядом, а чуть поодаль… По одной — они могли там случайно оказаться, но ведь они были у каждого тела… Но про них никто не рассказывал. Я думал, милиция настолько тупа и нерасторопна, что не находила их. А ты все-таки нашел…

— Я собирал их на каждом убийстве, — холодно проговорил я. — Никто об этом не знал. Я догадался, что для извращенного душителя — это был фетиш, некий знак превосходства. Которым он бросает вызов обществу и заявляет о своей безнаказанности. Я собирал эти пуговки и бережно хранил, хотел лишить убийцу триумфа. Думал, что он в конце концов остановится. Но ты, сука, так и не остановился...

— Остановился, — покачал головой Женя. — Соня должна была стать последней. У меня кончились пуговицы. Это были пуговицы с кофточки Соболевой. Она была совсем новая и лежала у нее в сумочке. Думаю, эту кофточку ей подарил мой отец – сама бы эта училка такую не купила. Я подкараулил девку возле школы, где она работала. Сказал, кто я такой, и предложил прогуляться по Набережной и все обсудить. Я попросил ее оставить в покое моего отца. Но она рассмеялась мне в лицо и заявила, что скоро отец бросит мою мать, и это лишь вопрос времени, и что он ей давно обещает развестись. Я сам посмеялся над ней, сказал, что он много кому такое обещает, что не она первая и не она последняя. Отец никогда не уйдет из семьи. Тогда она заявила, что ославит его на всю область и раскроет общественности их интрижку. Пусть даже ее с работы уволят, но и нас она пустит по миру. Ты бы видел ее лицо в тот момент. Наглое и самоуверенное. Не знаю, что на меня нашло, но я накинулся на нее и, повалив на землю, стал душить. В меня, словно демон вселился. Очнулся я, когда она не дышала, лежала в кустах не шевелясь, как какой-то предмет, как будто никогда живой и не была. Я, как сейчас помню, отпрянул назад и с омерзением посмотрел на свои руки. Через минуту Соболева захрипела и открыла глаза. Я не убил ее сразу и решил, что дело нужно довести до конца. Если она на меня заявит, то это отразится и на отце, на всех нас. Я снял брючный ремень и накинул ей на шею петлю. Раз руками не смог задушить, решил, что так будет надежнее. Это оказалось гораздо проще, чем я мог подумать. В ту минуту я почувствовал себя чем-то большим, чем человек. Когда я понял, что могу забирать жизнь, больше не мог быть прежним. Я обыскал ее сумочку. Хотел забрать кошелек и инсценировать ограбление. Но потом понял, что это слишком мелко. В качестве трофея забрал из сумки кофту с золотистыми пуговицами. Хотел швырнуть ее в морду отцу, но потом передумал. Одной пуговицы не хватало. Видно, оторвалась. Год я терзал себя и обдумывал случившееся. Пытался все забыть, но она приходила ко мне во сне.

Зинченко-младший снова опустился на пол, как будто, рассказывая все это,вынимал из себя начинку и больше не имел сил стоять. Опадал, как сдутый шар. А я все стоял над ним и слушал, толком не помня, где нахожусь и что должен делать дальше.

— Когда я закончил школу, отец отправил меня в Москву, поступать в МГИМО. Там я познакомился с одной симпатичной абитуриенткой. Притащил ее в гостиницу, в свой номер, а наутро очнулся без денег, бумажника и часов. Та тварь опоила меня и обобрала. Она оказалась вовсе не поступающей. Приходила к институту и выискивала лопухов побогаче, кто приехал из провинции. Тогда я понял, все бабы – твари. В метро я напал на свою вторую жертву. На пустой станции никого не было. Я задушил ее шнурком. Сначала мне стало легче, но потом я испугался, что меня раскроют, и вернулся домой, отцу сказал, что завалил экзамены. Он не поверил мне, потому что знал, что все было договорено, и что мне достаточно было просто прийти на экзамен. Пришлось рассказать ему правду. Как ни странно, он разозлился, кричал на меня, но поддержал. Сказал, что женщины для того и нужны, чтобы их использовать. Но взял с меня слово больше не убивать. Я пообещал, но остановиться не смог. Чувствуя вкус крови, я пьянел. Этот дурман ни с чем несравним. Моя прошлая жизнь казалась никчемной. Ты не представляешь, Петров, каково это — ощущать себя Богом… Я душил этих тварей, да, ты прав – выискивая незамужних. С третьей жертвой я познакомился через товарищей. Предложил покататься на машине и вывез ее в лесополосу на седьмой километр областной трассы. Все прошло как по маслу. Она даже ничего не заподозрила, пока я не начал ее душить. Думала, дура, что мы для другого уединились в грибных зарослях. Потом понял, что знакомиться — это опасно. Могут быть случайные свидетели. Стал нападать на молоденьких в парке и на Набережной. Потом вы взяли отца. Я рассказал о его интрижке с Соболевой тебе специально, чтобы усилить ваши подозрения. И как бы невзначай раскрыл тайну своей матери, что она застукала отца с любовницей. Это должно было вас запутать и окончательно навести подозрения на моего отца. Вы все силы бросили на то, чтобы доказать его вину, и совсем забыли про меня. Тогда я убил снова. Но в парке и на Набережной народ уже не ходил. Все боялись душителя – меня боялись. Пришлось сменить тактику и напасть на девку в гаражах. Сучка вырвала клок моей счастливой кофты. Я всегда надевал ее на дело. Удобно было скрывать морду таким капюшоном, в ней я как будто бы невидимым становился. Когда вы с Погодиным пришли за мной, я, честно скажу, испугался.

У него даже вырвался смешок, и я не знал, смеялся ли он над своими страхами – или над нами. Зинченко продолжал рассказ, как заведенный, он просто уже не мог остановиться:

— Думал, что у вас есть железные доказательства. Повелся на эти россказни с кофтой, которую я сдуру выкинул в мусорку в своем же дворе. Только сейчас понимаю, что если бы я тогда остался и не сбежал, то вы бы ничего не смогли доказать. Но тогда раздумывать было некогда. И я напал на вас. Как ты потом меня нашел, не буду спрашивать. И теперь ты здесь. Снова пришел. Значит, отец сделал все не так, как надо. Оплошал... Наверное, он уже опять в ментовке. Это он сдал меня? Слабак…

— Нет. Я догадался. И отец твой сломался. Убийца из него не вышел. Задушил неумело. На теле Синицыной кровоподтеки и следы борьбы. Совсем не как у прошлых жертв. Его главной ошибкой было оставить на месте преступления поясок. Он хотел подчеркнуть тем самым, что девушку задушили. Что это был душитель. Но поясок оказался непростой — приметный и редкий для нашего городка. А когда я швырнул ему в лицо фотографии убитых, он расклеился. Тяжело ему далось его первое убийство.

— А кто сказал, что это его первое? — злорадно ухмыльнулся Женька.

— Что?! Ты что несешь? Кого еще ваша ублюдочная семейка порешила? Говори!

— А этого я тебе не скажу… — лыбился Зинченко, поднимаясь на ноги и отступая к стене. — Никогда.

— Ты мне все расскажешь, тварь! — прошипел я. — Тебе придется. И так вышка корячится. Ты ничего не теряешь. Чем больше будешь говорить, тем больше времени пройдет до суда, дольше проживешь. В твоих интересах сотрудничать со следствием.

— А кто сказал, что я хочу подольше пожить? — Зинченко оскалился по-звериному, — Разве ты не понял? Я могу управлять смертью. Я не боюсь ее… Я и есть смерть.

Душитель вскочил на низкий подоконник и шагнул прямо через стекло наружу. Я бросился за ним, но не успел его схватить. Послышался звон осколков и глухой хлопок от падения тела, что бухнулось об асфальт. Я выглянул наружу. Лететь невысоко, всего второй этаж, но, судя по раскроенному черепу, от которого растекалась красная лужица, маньяк ухнул головой вниз. Повелитель смерти хренов! Я с омерзением плюнул на него.

А потом вздрогнул, чувствуя подступающий замогильный холод. Когда-то я умер именно так.

Сзади послышался стон. Я вздрогнул и обернулся. Соня зашевелилась. Я бросился к ней, упал на колени и приподнял ее голову:

— Ты жива! Соня! Как ты меня напугала!

Та открыла глаза. Увидев меня, она слабо улыбнулась:

— Я упала и ударилась головой, а потом ничего не помню.

— Вот я дурак, я думал, он тебя задушил, а ты просто потеряла сознание! Не смог… Не смог уловить твое дыхание. Прости, что тебе пришлось это пережить! — я целовал ее лицо и шею.

— Где он? — встревожено спросила Соня. — Ворвался ко мне и напал. Так страшно! Я…

Она как будто заново осознавала все, что с ней произошло в последние полчаса.

— Все кончено, теперь он никому не причинит вреда. Я разобрался с ним.

— Спасибо… Я люблю тебя, Андрей,.. — Соня ждала подобного и от меня, но я промолчал.

Лишь обнял ее в ответ, стараясь, чтобы она не увидела разбитое стекло. Все-таки в этот раз все получилось иначе, не как в прошлой жизни…

— Разрешите? — я отпер дверь в восьмой кабинет без стука.

— А-а-а… Герой! Заходи! — судя по мешкам под глазами, Никита Егорович опять не спал полночи, но вид у него был счастливый и нос, как у поросенка, розовый, будто тяпнул с утра пораньше уже кофе с коньячком, даже, скорее всего, без кофе.

Ему можно после вчерашнего. Громкое уголовное дело, (а точнее, целых два — папа плюс сынок), наконец раскрыто и собраны железные доказательства. Зинченко-старший подробно показал, как и где он задушил Синицыну на Набережной. При понятых указал место и положение ее тела. Изобразил под протокол, как неумело ее душил. Рассказал, как жертва отбивалась и пришлось с ней повозиться.

И вот теперь старший следователь по особо важным делам восседал на скрипучем стуле с гордо поднятой головой и в прекрасном расположении духа. Даже Дзержинский, казалось, разделял его триумф и улыбался, глядя вниз на него с огромного портрета, что висел на стене.

— Привет, — одарила меня улыбкой Света. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — недоумевал я. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты не хочешь поговорить о вчерашнем происшествии? — неожиданно спросила она.

— А что такое? — не понял я сразу. — Кто-то жалобу на меня опять накатал? Вот паразиты! Не дают нормально работать! Кто на этот раз?

— Да я совсем не про это! Никто не жаловался. Некому жаловаться. Просто… У тебя на глазах человек погиб. Это событие, мне кажется, может как-то отразиться на тебе.

— На мне? — усмехнулся я. — Как? Я тоже стану маньяком?

Света нахмурилась и решила грузануть меня для острастки непонятной терминологией, взятой будто из инструкции по управлению звездолетом:

— Не исключено в будущем искажение когнитивной психорецепции, возникновение фантомного чувства вины и…

— Стоп, Светлана Валерьевна, — прервал я ее. — Вы хотите сказать, что у меня крыша поехать может? Или разовьется депрессия, комплекс или другой какой-нибудь алкоголизм?

— Ну, если утрировать, то могут возникнуть предпосылки к…

— Не могут, — улыбнулся я. — Я в полном порядке. Женя сам выпрыгнул. И к тому же, он был не совсем человек. Даже зверем его не назовешь. Оборотень какой-то. Перевертыш. Не бывает таких зверей и людей, что себе подобных на потеху убивают. Туда ему и дорога. Так что со мной все в полном порядке, и чувствую я себя распрекрасно.

Я уже не стал рассказывать Светику, сколько на самом деле повидал смертей и людского горя до этого, по долгу прошлой службы. Я даже видел свою собственную смерть. Причем от руки друга. И ничего, не сломался… Желание все исправить поддерживало меня. Уверен, что у меня получается изменять судьбу. Пусть не в масштабах страны, но отдельных людей точно. Олег из замкнутого и затюканного мальчика превращается на моих глазах в открытого и жизнерадостного подростка. Не зря, значит, неведомая сила закинула меня сюда.

— Садись, Андрей, — Горохов встал и крепко пожал мне руку. — Дела по обоим Зинченко Москва забирает ввиду резонансности и значимости. На весь Союз семейка душителей прогремела. Тем более, там, в столице, есть еще темный эпизод с задушенной девушкой в метро. Его тоже присоединят. С твоих слов, что ты передал исповедь суицидника. Проверили все, по обстоятельствам сходится. Если кого-то надо будет здесь опросить, поручение местным пришлют. Дистанционно, так сказать, будут расследовать.

— А скажите, не обидно вам? — спросил я. — Вы столько в это дело вложили, а теперь на всем готовеньком москвичи быстренько его достряпают и в суд направят.

— Да все нормально, — отмахнулся Горохов. — Я ведь и сам москвич. Забыл уже? Иногда я чувствую себя местным. Пусть дела забирают, честно говоря – гора с плеч. Пустырник, думал, уже в самую пору заваривать. А в суд оно сюда вернется, в Новоульяновск. По подсудности. Я все бумажки еще вчера подбил. Зинченко-старшего допросил, он все выложил без утайки, как ты мне и говорил. Признался, что второй год паскуда сына покрывал, так что не зря мы его с кассетами подставили. А то меня грешным делом совесть уже начала мучить. Думал, ее у меня нет, а тут вылезла, зараза такая, и душу скребла.

Он устало, но добродушно фыркнул.

— Совесть должна быть, — кивнул я. — Только при нашей работе не всегда ею надо пользоваться.

— В точку сказал. Хотел ходатайство в МВД накатать на тебя, на награду за поимку особо опасного, но тут с кадровиком и начальником УВД посовещались вместе и решили, что светиться слишком не нужно. Зинченко-младший покончил с собой после того, как ты его задержал. Получается, что могут еще, чего доброго, недоработку твою усмотреть.

— Да там подоконник низкий был. Чуть выше колена. На такой и детсадовец взберется. Кто ж знал, что у Жени кукушка свистнет, и он из окна захочет вывалиться? Хотя, честно сказать, я особо-то его остановить не пытался. Так, дернулся рефлекторно… Даже мысль была пристрелить гада.

— Да я-то все понимаю, и прокуратура местная навстречу пошла. Бучу не стали поднимать и виноватых искать. Видать, Дубов прокурора попросил. Уж очень ты ему приглянулся.

— Да он неплохой мужик, зря вы с ним в контрах.

— Я зла на него не держу. Его тоже понять можно. Приехали чужаки и хлеб у него отняли. А он, получается, как бы не при делах совсем. Мне с Дубовым детей не крестить. Воевать с ветряными мельницами – это его удел. Он и в институте был такой. За правду всегда. Только правда у каждого своя, а он лишь свою замечает… Ладно. Давай прощаться. Сегодня мы улетаем уже.

Горохов подошел и обнял меня, похлопав по спине.

— Пойду командировочное отмечу, — подмигнул он мне. — Вы пока со Светланой Валерьевной попрощайтесь.

Следователь вышел, громко хлопнув дверью.

— Говорят, ты девушку вчера спас? — улыбнулась Света.

— Было дело, — кивнул я.

— Говорят, свою?

— Есть такое…

— Невеста твоя?… — Света встала и подошла ко мне.

— Да нет. Пока так… Встречаемся, — я чувствовал, как покраснел, будто школьник, которого застукали за прогулом уроков.

— Ну, будешь в Москве, в гости забегай. Звони, если что.

— Боюсь, что не скоро удастся мне в столицу вырваться.

— А что тебя здесь держит? Работа вольнонаемным? Мне кажется, это не твой уровень.

— Летом буду поступать в местную школу милиции. А пока потерплю.

— Я знаю. По секрету тебе скажу, Горохов уже подсуетился и переговорил с местным военкомом лично насчет тебя. Хочет, чтобы ты без проблем поступил, и в армию тебя в самый неподходящий момент не забрали.

— Зачем ему это? Каждый должен долг Родине отдать, — слукавил я, утаив, что как-то по второму разу мне не очень хотелось этого делать.

— Никита Егорович просто очень желает тебя после окончания видеть в своих рядах.

— В прокуратуре? Не-е… Это не мое. Я к милиции привычен.

— Поговаривают, что он в МВД хочет вернуться. Скучает по прошлой работе.

— Куда в МВД? — не понял я. — В Новоульяновск?

— Ну, нет, конечно, что в вашей, извини меня, дыре делать? В Москву пойдет. Только это между нами, ладно? Это все еще вилами по воде писано. Ты, главное, поступи и учись нормально. Хотя не знаю, чему тебя там могут научить? Ты слишком продвинутый для нашей системы образования, — Света хитро улыбнулась. — Я знаю твой секрет, Петров. Ты все предвидишь наперед. Будто жизнь прожил. Не может простой советский человек в твоем возрасте обладать такими знаниями. Меня-то ты не обманешь. Почему ты сразу мне обо всем не рассказал?

Я аж чуть не присел. Как обухом по голове. Она догадалась, что я из другого времени! Но как? Хотя психолог же. Раскусила, наверное…

— Такое разве говорят? Думал, ты не поверишь… — промямлил я, соображая, что же делать дальше.

Просто в голове не укладывалось. Вот это поворот…

— Ну да, в такое трудно поверить, – не спеша покивала Светлана. – Но не волнуйся, я твой секрет не выдам. Я человек прогрессивных взглядов.

— Спасибо.

— Но от журналов и книг этих ты лучше избавься.

— От каких журналов? — опешил я.

— Ну вот опять! — всплеснула руками Света. — Я же говорю, не выдам тебя. Время у нас не совсем сейчас правильное. Потом все по-другому будет. И западные книги и журналы не будут запрещены.

— Это точно, — закивал я.

— Выбрось всю запрещенную литературу, которую изучаешь. Иначе можно не только карьеру, но и жизнь загубить. Уж я-то знаю. Отец много чего интересного из-за границы привозил. А ты, кстати, где берешь это чтиво? У фарцовщиков?

— А где еще, у них родимых, — на сердце отлегло. — Но не покупаю, а как бы в долг беру. Почитать на время. А взамен их не трогаю.

— Коррупция ради самообразования. Восхитительно! На такое только ты способен, Петров. Удачи тебе, — Света взяла меня за руки. — Ну, чмокни хоть в щечку на прощание, что ли! Встал как истукан. Не скоро еще увидимся!

Я послушно потянулся к ее щеке, пытаясь поцеловать. В это время Света повернула голову, и наши губы встретились, и отстраняться от меня она совсем не торопилась.

Дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет вернулся Горохов. Мы спешно отпрянули друг от друга. Следователь виновато кашлянул и протянул бумажку:

— Светлана Валерьевна, вот, я вам печать в командировочном поставил. Там просто быстро меня обслужили в канцелярии… Без очереди, так сказать…

— Спасибо, Никита Егорович, — улыбнулась Света. — Мы как раз с Андреем попрощались.

— Ну, вот и хорошо, — Горохов подошел ко мне и сначала протянул широкую ладонь. — Бывай, Курсант.

Потом убрал руку и снова меня обнял. Я украдкой глянул на Свету. Она облизнула губки.