— Проходи, увидишь, — загадочно улыбнулась мать.

Я разулся и поспешил на кухню. За столом, заставленным нехитрой закуской, сидел… Я замер, раскрыв рот. В первое мгновение не смог ничего сказать… Я сразу узнал его. Он улыбнулся и встал мне навстречу, распахивая объятия:

— Ну здравствуй, сынок…

Я подошел к совершенно чужому человеку, но почему-то внутри проснулось неведомое чувство. Будто знал я его всю жизнь, будто родная кровь. Удивительно, но я его вдруг вспомнил.

Только раньше он был немного другим. Не поблескивали сединки на вьющихся, как у молодого Ильича, волосах. Меньше было морщин, и лицо было не такое худое. А вот очки были всегда. По работе ему никак без очков, писарь же.

Стоп! Откуда я знаю, что он журналист? Видно, знакомый образ помог пробудить глубины памяти реципиента. Да! Точно! Мой отец — акула пера. Все это пронеслось в моей голове за секунду, пока я подходил к нему.

Он сграбастал меня в объятия. Для мужика под пятьдесят отец выглядел слишком стройным. Даже худым. Но объятия по-мужски крепкие. Ростом батя оказался на полголовы ниже меня. Одет неброско, но опрятно.

— Ого — воскликнул он, чуть отстранясь от меня, держа за плечи и разглядывая. — Какой ты здоровый стал, Андрюха! Глазам не верю! Ты ли это?

— Ну ты бы еще лет через десять приехал, — вставила веское слово мать. — Совсем бы не узнал. На двух работах вкалывала, чтобы тянуть. Зато сейчас сынок работает. А ты явился, как всегда, на все готовенькое.

В голосе матери не было злобы, а лишь грустный упрек. Она тоже светилась и радовалась возвращению папаши. Хоть при мне и старалась это сильно не показывать.

— Прости, сынок, на пять лет вас бросил. Не по своей воле. Все расскажу. Но, черт побери, как же ты вымахал! — он снова меня обнял. — Садись, выпить не предлагаю, мал еще. Или можно по чуть-чуть? — хитрые серые глаза уставились на мать, а жилистая рука потянулась к бутылке "Беленькой", которая уже была наполовину пуста.

Мать нахмурилась и неодобрительно глянула на отца. Для нее я до сих пор был абсолютно непьющим юнцом. Даже сейчас она не заметила, что я немного подшофе после встречи с друзьями. Употреблял я нечасто. Пару-тройку раз в месяц, по случаю, и до сих пор как-то удавалось особо не афишировать это перед матерью.

— Да ладно тебе, Поля, — отец взял жену за руку. — Батя вернулся. Стопку можно. Уже в милиции работает, сама говорила. Совсем большой. А менты бывают либо честные, либо непьющие. Так что выбирай, кто у нас сын.

— Явился через столько лет! — продолжала упрекать мать, но делала это, скорее, по инерции, нежели по необходимости. — Где тебя носило? Я похоронила тебя уже давно. Вещи в комиссионку все твои сдала. Злая на тебя была. Ни письма, ни телеграммы за столько времени.

— Не мог я в город вернуться, сама знаешь, что крышка мне бы была. И писать боялся, чтобы вас не подставлять. Так и рассчитывал, чтобы забыли вы меня. Из жизни вычеркнули. Но все изменилось…

— Ладно, я спать, — мама покачала головой и чмокнула нас по очереди. — Вы еще посидите поговорите, но долго не засиживайтесь. Еще успеете наговориться. Вся жизнь впереди.

— Спокойной ночи, Полина, — отец подмигнул ей. — Сильно крепко не засыпай. Мы еще немного отпразднуем мое возвращение, и я скоро приду. Одеялком укрою.

Мать ушла в комнату, прикрыв на кухне за собой дверь, а отец, понизив голос, заговорщически продолжил:

— Слава богам и другим генсекам, что все благополучно разрешилось, и моя многострадальная тушка наконец очутилась в родных пенатах, чтобы спокойно лицезреть любимого сына. Фу-ух, сынок, еще не привык, что ты взрослый мужик… Ну, скажи что-нибудь!

— Почему ты не мог вернуться раньше? — я с любопытством разглядывал отца, пытаясь понять, что он за человек.

Мозолистые ладони и заскорузлые пальцы — явно не от журналистской работы. Одет в затертый спортивный костюм, который когда-то был синим, а сейчас выцвел и поблек. На алкаша или другого несознательного элемента он совсем похож не был. Скорее, на партизана или ссыльного, которому много лет приходилось жить в глуши и прятаться от властей.

Отец поморщился, в глазах его промелькнула злость. Но она быстро сменилась на хмельное радушие. Не мог он долго злиться при сыне:

— Чертов Гоша столько лет охотился на меня, а когда нашел, то почему-то вдруг предложил мировую. Не он сам, конечно, а его люди меня достали. Бывает же такое. Получается, зря я под Красноярском на таежной заимке комаров кормил? Остыла его вражда за лета.

— Гоша? — челюсть моя отвисла и не хотела вставать на место.

Отец, воспользовавшись моим замешательством, плеснул мне полстопки.

— Гоша Индия! — отец поднял свою стопку навстречу мне. — Скверный мужик и мстительный. Одноклассник мой. Всю жизнь по темной дорожке кривенькой путь держал. Зуб на меня точил. Я же Полину у него в старших классах увел, — отец с гордостью упомянул мать. — Но и я не промах. Когда он еще фарцовщиком зеленым был, я его дружинникам сдал. Потом Гоша валютой занимался, я уже в газете работал, так я про его тайные точки в криминальной хронике написал. Много у меня информаторов тогда было. После статьи точки эти все и накрыли, а Гоша выкрутился. Не сдали его посредники, побоялись. А я — я не боялся и продолжал воевать с ним. Уже потом, когда он совсем развернулся, я про его подпольный катран статейку накидал, пять лет назад это было. Скандал был тогда знатный. Главный редактор в отпуске был, и я вместо него газетой местной рулил. Не упустил момент. Сам свой материал выпустил в печать. Что тогда началось!

Отцу явно не терпелось выговориться, слова о той давней истории выскакивали один за другим:

— Пришли люди в серых костюмах и заставили опровержение писать, гады. Дескать, в советском городе нет и не может быть никаких подпольных казино! Представляешь? Но я-то сразу понял, что контора с Гошей заодно. Делишки у них общие, наверное. Зачем-то же вступились они за катран. Послал я их куда подальше и с работы уволился. Думал, в грузчики пойду или, на худой конец, учителем. Но гады мне жизни не дали. Репутацию такую мне сделали, что даже в дворники бы не взяли. А тут еще бандюки Гошины меня в лес вывезли и хотели прикопать в чаще. Дали лопату, чтобы могилу рыл. А сами сигареты смолили и меня матюгали, поторапливали. Мол, скоро матч футбольный по первому начнется, им надо похоронные дела до трансляции успеть закончить. Только это я с виду хлипкий. Даром что журналист. Я ведь в студенчестве многоборьем занимался. Вдарил я лопатой по башке одному, второму по хребту огрел. Они думали, раз писака, значит, мужик никакой, квелый совсем, и пистолеты доставать не нужно вовсе. А потом поздно было. Отходил я их лопатой и деру. Вот с тех пор и прятался. И от конторы, и от Гоши. Думаю, мои похороны они между собой согласовали и на венок вместе скидываться собирались.

Родитель замолчал и занялся бутербродом, предпоследним на тарелке. Я все еще не сводил с него внимательного взгляда.

— Это вряд ли, — покачал я головой. — Гоша сам не знал, что контора его крышует. А тем катран нужен как источник оперативной информации. Клиенты в казино интересные ходят. От фарцовщиков до номенклатурщиков и разного рода хозяйственников. Все сферы у Гоши в катране концентрируются. Как на ладони становятся. У конторы свои люди там — в картишки наравне со всеми играют и беседы ведут непринужденные с проровавшимися управленцами и другими не совсем законопослушными гражданами. За веселой игрой много чего интересного можно выведать. Информационный клондайк получается.

— А ты откуда все это знаешь? — от удивления отец даже забыл, что нужно огурец соленый, который он на вилку нанизал, в рот положить. Так и замерла его рука с закуской в воздухе.

Я вдруг вспомнил слова Гоши, которые он произнес в ту ночь, когда его головорезы похитили меня и привезли к нему на дачу: “Ты сын своего отца. Яблоко от яблони… Ты такой же, как он. Даже хуже. Умеешь притворяться. Казаться слабым. Выжидаешь момент и бьешь первым”…

Оказывается, с моим отцом у них старые счеты. Но катала ничего мне про это не говорил. И, естественно, не рассказывал, что искал его. А моя мать в школе встречалась с Гошей, получается? Тогда почему, когда он звонил мне на домашний, она его не узнала? Наверное, в школе его звали не Гоша, а как-то по-другому. Гоша Индия — это его прозвище. Все забываю у него спросить, почему “Индия”? Вот блин… Теоретически Гоша мог стать моим отцом? Хотя нет. Там был бы уже другой человек. А теперь, получается, Гоша забыл про давнее соперничество и простил отца. То-то вчера в ресторане он сказал, что стал сентиментальным. Я тогда не понял его слов. А теперь все встало на свои места. Он так ничего и не рассказал мне про отца. Сказал, что это будет сюрприз для меня, и что скоро я с ним встречусь. Но, что настолько скоро, я никак не ожидал.

Я рассказал отцу в подробностях про свою насыщенную жизнь за последние несколько месяцев. С момента окончания школы и до сегодняшнего дня. Почему-то интуитивно был уверен, что ему можно доверять. Человек он, конечно, неоднозначный, но честный. Это чувствовалось.

С каждой моей фразой глаза его становились круглее, а не по-мужски аккуратные брови все выше заползали на лоб. Иногда он тряс головой и энергично потирал виски, будто проверял, не сон ли это.

— Погоди! — отец налил себе еще, а меня пропустил. — я правильно понял? Ты поймал маньяка? Того душителя, что прогремел на весь Союз?

— Ну, я был не один, целая команда. Но задержал его я. Правда, не совсем живым.

— С ума сойти! — отец опрокинул стопку, крякнул и захрустел огурцом. — А в милицию тебя взяли после нападения во дворе трех головорезов? На которых думали, что они от Гоши? Так?

— Да, они караулили меня в подъезде, когда я возвращался ночью от Зины Роговой.

— Стоп! Ты встречался с дочерью Гоши?

— Было дело…

— Ну, сын. Ну ты даешь! Ого… А потом тебя, получается, спасли конторские? Хулиганов разогнали, но не догнали и не задержали? И в милицию тебя пропихнули, чтобы Гоша, якобы, тебя не достал?

— Ну да.

— Не стыкуется, сын. Если напавшие были не от Гоши, конторские всяко бы это знали. В конце концов, они могли их поймать. Пистолеты им для чего были даны? Тебя даже порезали, так что, сам понимаешь, имели право ребятки оружие применить.

— Ты думаешь, что…

— Именно, сын! Это их люди на тебя напали. А они типа спасли… Постановка, как на Бродвее.

— Но зачем?

— Чтобы ты сговорчивее был и сразу согласился в ментовку пойти работать.

— Все равно не пойму, какой им резон в этом. Я бы и так туда пошел.

— Все просто! Ты сын опального журналиста в бегах. Меня найти не смогли. Но со счетов меня не скинули — видно, опасались, что еще что-нибудь такое выдам, отчего многие головы полетят. Я бы так и сделал, но побоялся, что на вас это отразится — при этом он очень гордо, хоть и с горечью посмотрел на меня. — У нас же как принято? Пресса должна быть шестеренкой в идеальном госмеханизме. Элита политическая образовалась мощная, чтоб холера ее взяла, и это при нашем-то задекларированном равенстве. А мы, простые журналисты, должны были их обслуживать и народ убаюкивать, но для напускной справедливости культ личности было разрешено развенчивать, а тех, кто сейчас застоялся у власти, трогать никак нельзя. И еще пресса просто обязана прославлять советского гражданина, который всегда честен и непреклонен, на целую голову выше бездуховных представителей прогнившей европейской цивилизации. Ты послушай, что сейчас по радио крутят? Только успехи и перспективы СССР. Но не все так гладко у нас в Союзе, сын. Только об этом никто не говорит.

Я кивнул, и это отцу понравилось. Понял, что сын тоже не через радужные очки на жизнь смотрит.

— А я не молчал, пока молодой был. А потом ты родился, и я немного приутих. Но под колпаком так и остался. Бдили за мной люди из здания с горгульями. А ты, получается, после окончания школы перед ними сразу и засветился. Валютчиков задержал, участкового полем-лесом отправил, дебоширов в вино-водочном наказал. Избил подручных Гоши Индия возле пивбара. После вскрыл мухлеж в катране и пытался опять же вывести шулеров на чистую воду. Поняли конторские, что яблоко от яблони, и устроили тебя в милиции. Ты там как рыбка в аквариуме стал — у всех на виду, и энергию свою с пользой тратить будешь. Так проще контролировать Петровых. И сына, и отца. Знают, что я ва-банк не пойду, пока сын в органах работает.

— Ты хочешь сказать, что нападение на меня было инсценировкой?

— Скорее всего. Сам подумай, если это был не Гоша, то кто? После того случая никто же на тебя не покушался больше?

— Нет.

— Вот и ответ на твой вопрос. Не смогли нас придушить, так к себе на службу взяли. Хитро придумали. Молодцы…

— Вообще-то я всегда хотел работать в милиции.

— Сказать честно, я бы такого не предположил, нигде в тебе мента тогда видно не было. Впрочем, это ж когда, пять лет назад… Тем более, вот и сообразили они, как тебя под лупой держать. Но теперь ты, конечно, герой и поступками доказал, что диссидентствовать совсем не собираешься, на баррикады не полезешь. Вот и отстали они от тебя. Больше не наведываются. А я за пять лет своей “безупречной “ жизни ни одной статьи не накропал. На золотом прииске спокойно сторожем проработал. Пока однажды меня подручные Гоши не нашли и не сообщили, что хозяин их претензий вдруг ко мне не имеет и все старое готов забыть, если катран я его больше славить не буду и вообще забуду про его делишки. Я, конечно, же сразу согласился, это же билет домой. Ехал сюда и думал, что подвох какой-то. Все ждал от Гоши пакости, а оно вон как все получилось. Вы теперь, стало быть, чуть ли не друзья стали с врагом моим прошлым. Вот как в жизни-то бывает.

Он тяжело вздохнул. Я задумался. А ведь отец прав. Сколько времени я голову ломал, соображая, кто на меня тогда напал в темном подъезде. Если бы меня действительно хотели тогда бандюки убить, то им проще было бы вальнуть из ствола в темном дворе. И конторские так удачно вдруг нарисовались. Теперь пазл сложился.

Получается, что слава батина конторским покоя не давала, и во мне они тоже угрозу увидели. Перевербовали, так сказать на сторону правоохранительную и светлую. Но на такую сторону я и сам бы хоть сейчас заново завербовался. Мент я и есть. И вербовать меня не надо. Диплом еще бы получить, и тогда спокойно работать можно.

— Н-да-а… — я поскреб макушку. — А ведь ты прав. Но это и хорошо. Теперь нам нечего опасаться. Или ты опять хочешь за старое взяться? С ветром бороться тяжело в одиночку.

— В журналисты мне точно путь закрыт, — отец хитро прищурился. — Дворником пойду. Или, может, сразу алкашом стать? Чего время терять?

— Мне тут, кстати, “Волгу” подарили, получается, что ей тоже лучше не отсвечивать. Давай как-то сделаем, что это ты ее купил. Заработал на северах денег и купил, да мне подарил. Через кооператив все как надо оформим.

— “Волгу”? Как это — “Волгу”? Кто подарил?

— Гоша.

Отец уже начал привыкать удивляться моим рассказам, но в этот раз чуть не упал с табурета.

Субботнее утро началось непривычно громко. Проснулся я не от вкрадчивых шагов матери, которая обычно, стараясь не шуметь, все равно скрипела половицами, а от громкого смеха на кухне. “Молодые” снова были вместе и радовались новому дню. Судя по веселому голосу, отец травил какие-то истории и шутил, а мать смеялась. Давно я не видел ее такой счастливой. Точнее сказать, нынешний я никогда ее такой не видел. Получается, что я продолжал менять судьбу. Семья воссоединилась благодаря тому, что я помог Гоше.

Слушая их голоса, я ясно понял, что пора подумать мне и о своем жилье. Комнату в общаге в МВД попросить, что ли? По возрасту мои родители младше меня тогдашнего получаются. Как-то несподручно мне с ними теперь жить. Мать одну я оставить не мог, не поняла бы она такого. Да и поддержка ей была нужна. А теперь можно и покинуть гнездо. Хоть я был их и старше, но называть родителями меня не коробило. Даже наоборот. Как-то грело душу. Теперь я не бывший детдомовец, а настоящий сын. Я чувствовал их родную близость. И, вроде бы, я не тот самый Андрей Петров, а человек с другим сознанием, но генетика штука сильная. Зов крови и голос предков, так сказать, никто не отменял.

Я встал и побрел в ванную. Мельком заглянул на кухню. Мать топталась у плиты, а отец что-то ворковал ей на ушко. Та хихикала и жалась к нему. Я сделал вид, что ничего не видел, прошел мимо и погромче хлопнул дверью в ванной.

— Доброе утро, Андрюша! — донесся с кухни мамин голос. — Завтракать будешь?

В квартире пахло домашним уютом, семьей и сырниками со сгущенкой…

— Разрешите? — я постучался и открыл дверь в кабинет начальника кадров. — Вызывали, Василь Василич?

— А, Петров! — важно зашевелил кадровик черными усами, как Чапай перед атакой. — Входи. Тут такое дело… К нам в УВД приедет журналист. Да не простой, а спецкор “Комсомолки”. Сегодня из Москвы прилетает. Будет писать статью про Новоульяновского душителя. С тобой хочет встретиться. Побеседовать, что, да как.

— Хорошо, поговорю с ним.

— Ты не понял, Андрей Григорьевич, — с назиданием проговорил майор. — Что ты ему расскажешь? Это надо тщательно продумать. Газета-то всесоюзная.

— И какие будут пожелания?

— Нужно ему поведать, как весь наш личный состав Новоульяновского УВД день и ночь боролся с маньяком. И обезвредил его.

— Так почему вы сами этого не расскажете? — пожал я плечами. — При чем здесь я?

— Так ты же у нас герой. Но, сам понимаешь, как-то неправильно это будет выглядеть в масштабах страны. Граждане могут не так понять.

— Почему? — я смотрел, как майор дергал ус, подбирая слова.

Хитрый лис напрямую не говорил, а зашел издалека.

— Потому что, Петров, что тогда получается? Из Москвы к нам следователь прокурорский приехал и организовал расследование. Маньяка ты прищучил. И папашку, подельника его, тоже. А в чем тогда роль советской милиции? Выходит, что все наше управление можно заменить следователем и слесарем? Нехорошо как-то. Согласен?

— Не совсем. Гагарин тоже один летал, но это не значит, что другие советские космонавты не в почете и никому не нужны.

— Тут тебе не Луна, Петров, а управление внутренних дел. И с нас спросят за весь этот космос!

— На Луну американцы летали, но я вас понял, товарищ майор. Скажу журналистам, что действовал под чутким руководством начальника управления и его замов. Даже вас, Василь Василич, могу упомянуть.

— Ну, это лишнее, — как-то неуверенно проговорил кадровик. — Но если будет к месту, то ничего против не имею. Так и быть. Упомяни.

Майор бросил взгляд на наградные планки, притороченные к его кителю. Давненько они не пополнялись новыми наградами. А судя по его всегда “парадному” виду (китель цацками увешан, как мундир у Суворова, только что звезды на значках без бриллиантов), медали он любил.

— Хорошо, — я хитро прищурился и протянул кадровику лист. — Только у меня к вам тоже просьба небольшая будет. Мне бы комнату в общежитии МВД получить. Я вот рапорт написал даже. Но сказали, что визу с ходатайством нужно на нем поставить от имени начальника кадров.

— А зачем тебе комната? — нахмурился майор. — В квартире плохо?

— Отец у меня вернулся, что без вести пропавшим числился. Несподручно мне с родителями в таком возрасте жить.

— Отец? — Криволапов поправил густую шевелюру. — А мы в анкете указали, что только мать у тебя, надо данные его срочно вписать и запросы отправить на него по-быстрому, дело на поступление в школу милиции уже сформировано, считай. По спецпроверкам с отцом твоим точно проблем не будет? Не сидевший? А то забреют твою кандидатуру.

— Все нормально, он не зэк. Просто решил на время сменить обстановку. Судимостей не имеет, перед законом официально чист, — про тёрки с конторой и скандал в местной прессе пятилетней давности я, конечно же, промолчал.

— Ну и ладненько, только комната тебе отдельная, Петров, не положена. Не буду я писать ходатайство. Семейным комнаты дают или сиротам. А у тебя прописка родительская имеется и обеспеченность жилплощадью нормам соответствует. Стало быть, в улучшении жилищных условий ты не нуждаешься.

— Да как же не нуждаюсь? А если жениться надумаю?

— Вот принесешь свидетельство о браке, тогда и поговорим.

— Ясно… А когда, говорите, журналист придет?

— Сегодня вечером.

— Извините, товарищ майор, но до вечера я могу забыть, что там ему говорить про наше славное УВД. Вот если бы вы ходатайство черканули… Обещаю, я бы тогда постарался назубок выучить до вечера все ваши пожелания к даче интервью. А то с памятью у меня не очень.

— Петров! — рявкнул кадровик. — Ты еще торговаться со мной будешь! Это указание руководства. Доведешь до журналиста нужную информацию. То, о чем тебе рассказал! Ясно? Никакой самодеятельности.

— Простите, Василь Васильевич, но я подзабыл. Что там надо сказать? Что руководство УВД вместе со мной задерживало маньяка? Или лучше сказать, что меня там вообще не было? Прошу прощения, правда забыл…

Майор сначала насупился, попыхтел, зажевав один ус, потом нехотя пробурчал:

— Ладно, давай свой рапорт.

Я протянул ему листок. Криволапов по-начальственному широким росчерком написал: “Ходатайствую по существу рапорта”, поставил свои регалии, подпись и дату. Протянул мне документ и уже без злобы добавил:

— Отдай его в жилкомиссию, потом у коменданта общежития ключи получишь. Должны быть у них в резерве комнаты свободные. Для всяких непредвиденных заселений.

— Есть отдать в жилкомиссию. Спасибо, товарищ майор.

— Ну ты это… Про меня упомяни только. С журналистом когда разговаривать будешь… Не забудь.

— Будет сделано. Маньяка, товарищ майор, на всех хватит.

— Да куда ты лепишь? — ворчал отец. — Не видишь, что вкось получается? И откуда такие руки у тебя кривые?

— Есть в кого, — огрызнулся я. — Думаешь, я обои каждый день наклеиваю? Первый раз в жизни этим занимаюсь. Лучше б шабашников наняли. Послушал тебя, думал, ты умеешь.

Целый день мы с батей пыхтели в комнатке двенадцать квадратов, что выдали мне в общаге, и пытались залепить стены бумажными рулонами простеньких обоев с блеклым рисунком в виде бежевых цветочков на фоне непритязательной рогожки. Это были самые “красивые” обои в местном магазине. Других в нашем хозмаге отродясь не наблюдалось. И по плотности они близки далеко не к ватману, а, скорее, к туалетной бумаге.

Отец мужественно пытался руководить нелегким процессом. Но прораб из него, как из меня — рабочий. После нескольких неудачных попыток нам удалось навостриться более или менее ровно пришлепывать на бугристые крашеные стены бумажные ленты.

Бумага, размоченная клейстером, который мать наварила из крахмала, норовила расползтись прямо в руках, не успев даже соприкоснуться со стенами.

Но мы не теряли надежды и оттачивали навык отделочников, матюгаясь, комкали порванные полосы и отрезали новые. За это время успели пару раз между собой поругаться. Еще два раза отец порывался уйти и бросить “неблагодарного” сына, которому он так бескорыстно помогает, одного заниматься этой ерундой.

Недаром говорят, если хотите поссориться, поклейте вместе обои. Помню, в прошлой жизни одни мои знакомые, брак которых и так трещал по швам, решили не рисковать и наняли специального человека для поклейки у себя дома злосчастных обоев. Жена долго и тщательно выбирала нужного кандидата для такого важного процесса. Наконец, сравнив кучу отзывов и проштудировав десятки объявлений, нашла на Авито подходящего работника. Им оказалась миловидная девушка лет тридцати. Обои поклеила быстро, качественно и трезво. И взяла недорого. Хозяйка поначалу была очень довольна. Но работница прихватила и ее мужа. Увела мужика. Что начертано обоями, того не избежать.

К вечеру наши художества были закончены. Я грустно осмотрел “хоромы”. Побеленный с разводами потолок и рельефные стены, что продавливали бугорки через бумагу, смотрелись немного убого, но зато по-советски простенько и жизненно. Евроремонтов еще не изобрели, и советские граждане не особо обращали внимание на такие мелочи, как неровные стены и кривые потолки. Стены и коврами, в конце концов, завешать можно, а на потолок повесить огромную люстру с кучей “хрустальных” висюлек.

— Эх! — отец снял с головы заляпанную известкой бумажную треуголку. — Надо было все-таки стены газетами вначале обклеить. Ровнее бы смотрелось.

— Я не привередливый, — успокоил я его. — Ровность стен не влияет на мое настроение. Это же общага. Ты лучше скажи, что с окном делать будем?

— Как — что? Красить. В несколько слоев придется.

Я недоуменно смотрел на окно и соображал, как такое вообще можно реанимировать. Оно явно уже лет десять как просилось на свалку.

Но в советское время окна, двери и сопутствующие им проемы и фурнитура были предметами чисто заводскими, никаких частных предприятий по производству этого добра не наблюдалось, и собственно, технологий тоже не было. Такие вещи ставились раз и навсегда. Пока стоит дом — держатся в нем все те же окна. И всю жизнь несчастные рассохшиеся и покосившиеся рамы красили, замазывали, затыкали в них щели, но никогда не меняли. Вставляли лишь стекла при необходимости. Благо, стекло и штапик в продаже всегда были.

Целых три дня наши неумелые руки вершили ремонт в комнатушке. Пришлось на это дело угробить два выходных и еще взять один отгул на работе в счет переработок.

А на следующий день я с гордостью оглядывал всю нехитрую обстановку. Пружинную кровать, матрац и подушку мне выдала комендант общежития. В мебельное оснащение комнаты входил встроенный в стену деревянный шкаф, покрытый десятью слоями краски.

Еще я разжился стареньким столом, списанным с музыкальной фабрики (спасибо Трошкину, помог друг) и тумбочкой, которую забрал из родительской квартиры. Жилище спартанца было готово. Впору праздновать новоселье.

Праздник обязательно устрою, позову Соню, Трошкина, Быкова и Погодина. Получается, что за тот небольшой срок, что я здесь, мы с ними уже прошли и огонь, и воду, и даже немножко медные трубы. Нельзя же делить с друзьями одни невзгоды и погони? Кутнем тоже вместе — по-своему, по-советски.

Спустя полгода. Июнь 1979 года. г. Новоульяновск.

Летнее солнышко приветливо улыбалось. Ветерок гонял по улицам клубы тополиного пуха. Сегодня был знаменательный день. Я сдавал свой единственный теоретический экзамен для поступления в Новоульяновскую специальную школу милиции. Экзамен непростой и важный — “История СССР”. От сдачи остальных меня освободили, как образцового работника милиции.

На имя начальника школы пришло ходатайство аж из Москвы (спасибо Горохову, постарался), в котором подробно излагались мои заслуги в деле Новоульяновского душителя и предлагалось рассмотреть вопрос о моем поступлении в школу милиции вне конкурса.

Совсем без экзаменов принять меня не могли, но, как “передовику” или золотому медалисту, сделали поблажку. Предложили сдавать на выбор только один предмет. Мне ближе по духу оказалась история СССР.

Экзамен по физо я сдал на отлично еще раньше. Бег, прыг и другие подтягивания после тренировок Саныча показались обычной разминкой. У большинства поступающих тоже проблем со сдачей физподготовки не возникло.

Это потом поколение захиреет, и нормативы станут серьезной преградой у молодежи для поступления на службу в полицию. И в МВД станет больше женщин, которым требования физподготовки окажутся более по зубам.

Помню, как в мою бытность в батальон ППС стали набирать девушек. Потому что парни банально не могли сдать нормативы и пройти медкомиссию. А те, кто смог, то заваливался при трудоустройстве на полиграфе. Потому что скрытых травокуров, тихих бухариков и прочий сомнительный элемент тоже не брали.

Несмотря на то, что институтское образование у меня историческое, и в свое время учил я историю страны той же самой, про которую и сейчас рассказывать надо было, но разница в подаче материала огромная. Ошибиться было нельзя. Я, конечно, готовился. Просиживал в библиотеке часами, пытаясь вытеснить прошлые знания новым-старым видением. Со скрипом, но это все-таки получалось. Вдалбливал в себя советские догмы. Не дай бог на экзамене ляпнуть что-нибудь из прошлых знаний.

Экзамен проходил в лекционной аудитории школы милиции. Свежие, еще не исцарапанные столы длиной во весь ряд ступеньками уходили вглубь-вверх. Чуть волнистые стены выкрашены в бюджетно-казенный синий цвет. Эхо, как в храме. Только вместо икон над ученической доской портреты Дзержинского, Брежнева, Ленина и Щелокова.

Через трехметровые окна, пока без всяких намеков на шторы, припекало летнее солнце. Я сел на дальнюю “ступень”. Рядом никого. Основная масса абитуры сгрудилась внизу. Экзаменатор их сгонял к себе поближе, чтобы шпоры проще было изымать. Меня почему-то не тронули и не попросили пересесть.

Списывание каралось нещадно. Первое предупреждение — оценка на балл ниже. Второе — сразу неуд, и до свидания.

Я вытянул одну из разложенных на столе прямоугольных бумажек. Первый вопрос в билете звучал обнадеживающе: “Всемирно-историческое значение победы Советского Союза во второй мировой войне”. А вот со вторым не повезло. Заковыристый попался: “XV съезд ВКП(б) — съезд социалистической коллективизации сельского хозяйства. Разгром антипартийного троцкистско-зиновьевского блока”. Оно, конечно, и не зная ответ, можно наговорить что-нибудь. Уже сам вопрос дает посыл — кого в рассказе хвалить, а кого винить, но, чувствую, поплыву я на нем, как мамонтенок на льдине. В Африку.

Комиссия состояла из трех человек. Один — интеллигентного вида гражданский дядька возраста Кисы Воробьянинова в нелепой красной бабочке (даже его круглые очки напоминали пенсне “друга” Бендера). Сразу видно — настоящий профессор (скорее всего, приглашенный из местного ВУЗа). Движения неторопливы, а в глазах одухотворенность от осознания философии Гегеля.

Двое других экзаменаторов были полной его противоположностью. В форме капитана и майора милиции они мало походили на знатоков сей науки. Их хмурые, словно вырубленные из пня морды выражали полнейший диалектический материализм. В их задачу, очевидно, входило зыркать по сторонам и вычислять нарушителей, что пытались списать.

А таких оказалась добрая половина. Историю выучить можно. Историю СССР уже сложно. А историю СССР с вплетениями истории КПСС — почти невозможно. Вот и приходилось хитрить. Я шпаргалки давно разучился мастрячить и бесстрашно надеялся на свою смекалку.

Абитура вокруг меня собралась разношерстная. Тут была парочка городских щеголей. Скорее всего, обеспеченные балбесы, которых родители заставили поступать в такое заведение, считая, что они наберутся уму-разуму. Несколько простовато-крестьянского вида рослых парней — это была основная масса. В бесформенных штанах, явно доставшихся им еще от пращуров, и простеньких ситцевых рубахах. Несколько достаточно уже взрослых поступающих с въевшимися следами мазута на мозолистых пальцах. Явно работяги с завода, пришедшие по рекомендации горкома как передовики труда. И была даже одна девушка.

Официально девушек в средку не принимали, но для этой сделали исключение. Ее отец-гаишник погиб при исполнении, и дочь изъявила вдруг желание пойти по его стопам. История эта приобрела масштаб, далеко выходящий за пределы области, и несла патриотический посыл. Ее раструбили по радио, и даже в какой-то центральной газете статью выпустили. В аудитории она старалась держаться уверенно, хотя по напряженным рукам и подчеркнуто выпрямленной спине лично мне было видно, каких трудов и нервов ей это стоило.

Сорок минут на подготовку, и пошли первые отвечающие. Несмелое блеяние, завалы на дополнительных вопросах и прочие незнания истории СССР профессора в бабочке очень расстраивали. Он морщился и постоянно теребил “пенсне”, даже иногда подсказывал, стараясь хоть как-то вытянуть сдающих. Если абитуриент твердо знал, кто такой Маркс, то шансы получить трояк у него были железные. Хотя тройки для проходного балла могло и не хватить.

Я не стал тянуть кота за причинное место и тоже пошел отвечать. Вопрос про войну ответил, как фильм показал. В красках и образах. Даже жестами помогал. Профессор заслушался. С лиц служивых, что сидели в комиссии, на время исчез скучающий вид. На несколько минут они превратились в примерных слушателей “радиоспектакля”.

А вот с Троцким, мать его за ногу, вышло не так гладко. Обхаял я его, конечно, как требовала того эпоха, но вразумительно рассказать о решениях злосчастного съезда не получилось. Я же не большая советская энциклопедия, а всего лишь мент. Но рассказывать старался тоже в красках. И ответ свой приправил декларативными высказываниями и прочими лозунгами.

Если посмотреть на мое выступление со стороны служивых, которые ни черта не разбирались в этом вопросе, то твердая пятерка. Не мямлил и не блеял. Уверенно и без запинки протянул нить повествования. А вот профессора голыми руками не возьмешь. Он прекрасно знает, где собака зарыта. Поняв, что из меня больше ничего не выудишь, он потянулся к ведомости — рисовать мне оценку со словами “хорошо”. Нашел мою фамилию, и его вдруг осенило:

— А вы не тот самый Петров, что Сергея Сергеевича Зинченко задержал?

— Он самый, — кивнул я, скромно умолчав, что и поимка его сынка тоже моих рук дело.

— Знал я его, молодой человек. Однокурсник он мой. Заносчив был и людей за челядь принимал. И откуда только у него такие барские замашки? По заслугам, получается, получил благодаря вам. Отлично, молодой человек, ставлю вам пять.

Я с облегчением выдохнул. Впереди еще подсчет баллов, но формально я уже поступил. С такими рекомендациями и с “отлично” по истории СССР дорога курсанта мне открыта.

Я вышел из аудитории и плечом столкнулся с верзилой. Он недовольно глянул на меня сверху вниз. Даже в форме рядового я сразу узнал Сипкина. Местного боксера-курсанта, которого я положил на своих первых соревнованиях. Судя по его перекошенной морде и вытаращенным глазам, старый знакомый тоже сразу меня узнал.

Старый недруг заметно раскабанел или подкачался, через китель сложно было понять, и теперь уже явно не вписывался в мою весовую категорию. Он все больше стал походить на Дольфа Лундгрена.

— Куда прешь? — процедил Сипкин, явно обидевшись на мое наглое плечо, что посмело его зацепить.

Я не успел ничего ответить, как на горизонте появился какой-то пузатый полкан:

— Курсант Сипкин! Почему не на посту?

— Я в туалет отлучился, товарищ полковник!

— А где напарник твой?

— На “тумбочке” должен быть, вместо меня, — оправдывался курсант.

— Нет там никого, — брызнул слюной полкан. — Черт знает что! В день экзаменов казарма без дневального! Где старшина курса? Найди мне его, быстро!

— Есть! — Сипкин бросился исполнять приказ, но, сделав пару шагов, обернулся и прошипел, чтобы полкан не слышал:

— Ты теперь тоже курсант? Встретимся еще…

— Не сомневаюсь, — улыбнулся я. — Смотри только подольше продержись. Не как в прошлый раз.

Сипкина перекосило, но гневный взгляд начальника заставил его поспешить.

Я же, сдав экзамен, со спокойной душой шлепал по ступенькам учебного корпуса вниз к выходу. Хотя учебным в чистом виде его назвать сложно. Учебных лишь три этажа, а все, что выше, было занято под казармы. Оттуда громогласными перекатами лился ор пузатого полковника, похоже, что он устраивал разнос кому-то еще. Судя по всему, Сипкину и его сменщикам в итоге влетит знатно.

В скором времени и меня ждала такая “армейская” жизнь со всеми вытекающими перспективами. Не люблю строем ходить. Чувствую себя оболваненным и подстриженным под одну гребенку. В строю нет личности. Есть прямое коллективное мышление и действия по указке. А я опер свободного полета. Но придется немного потерпеть. Блин… Два года будет длиться этот день сурка. Ну ничего, прорвемся…

Мысли о походах строем в столовку, о подъеме и отбоях по расписанию наводили грусть. За забор только с увольнительной. Может, жениться? Женатым разрешалось проживать в городе, а не на территории школы, в казарме.

Через неделю приказ о зачислении вывесили на стенде перед КПП. Пофамильные списки счастливчиков были выведены от руки каллиграфическим почерком. На первый курс набрали пять взводов по тридцать человек в каждом.

Я с грустью уволился с работы. Попрощался с коллегами и даже Витю обнял. С Погодиным не прощался. С друзьями я намеревался видеться регулярно — в увольнительных. И вот со второй половины августа 1979 года (зачисление у нас было раньше, чем в гражданские учебные заведения) я официально стал аттестованным сотрудником милиции. Правда, звание нулевое. Рядовой. Что ж, после всех подвигов начнем с низов.

Весть о моем зачислении вроде радостная, но ведь придется учиться тому, на чем я уже собаку съел (даже целую стаю), а это неинтересно. На ближайшие два года придется распрощаться с любимой работой, ограничить свободу, посиделки с друзьями и Соней.

Я прибыл в школу и сдал гражданскую одежду в каптерку, что находилась на нашем первокурсном четвертом этаже.

Большинству курсантов, в том числе и мне, форму выдали с погонами рядового — с грустными пустыми рамками галунов. Золотистую букву “К” для погонов курсантов МВД еще не придумали, но, насколько я помню, это случится уже скоро, возможно, в этом году.

Некоторые счастливчики, что на службе в армии успели заработать сержантские звания (армейские регалии засчитывались), щеголяли не с пустыми погонами, а с золотистыми поперечными лычками на них.

Всего нас было пять взводов “новобранцев”. Каждый взвод разбит на три отделения по десять человек. Из числа курсантов наиболее “старых” (а были и такие, кому под тридцать лет) и опытных назначили командирами отделений. В число командиров я не попал, руководство и не подозревало, сколько на самом деле мне лет. Иногда я и сам об этом начинал забывать. Ощущал себя молодым, только ветра в голове не было.

Командир взвода был штатный офицер. Нам достался молодой лейтенантик — спортсмен-легкоатлет, ненамного старше нас. Совсем недавно выпустился из Омской школы милиции.

Как и в любой силовой или государственной структуре, над каждым работником (служивым, курсантом) наблюдалось целое древо начальников. Важных и не очень. Прямых и “кривых”. Непосредственных и ситуативных (например, старший смены, когда попадаешь в наряд в караул).

Получается, что надо мной были: командир отделения, старшина курса, командир взвода, начальник курса, начальник школы с кучей замов. И еще какие-то полузамы полуначальников, я пока до конца не разобрался. Плюнуть нельзя, в старшего попадешь. И это только прямые непосредственные начальники.

Соня проводила меня со слезами. Будто в армию. Я обнял и успокоил ее, мол, не на все два года ухожу, увольнительные каждые выходные и праздники предусмотрены. Плюс за “подвиги” дополнительно предоставляться должны. Если уж маньяка изловил, то на лишний выходной всяко заработать смогу. Как говорится, не первый раз замужем, но дай Бог, чтоб последний.

— Что ты так переживаешь, — подбадривал ее я, — мы же с тобой и так только по выходным и виделись, я-то все на работе пропадал. Тут ничего особо не изменится.

Но она не слушала и поливала меня горючими слезами.

Комнату в ведомственной общаге за мной оставили. Спасибо Паутову, подсуетился и убедил жилкомиссию (у него там сестра двоюродная работала) официально оформить комнату как для командировочных. А если проверка какая нагрянет, можно, дескать, в крайнем случае заселить туда на пару дней кого-то из настоящих командировочных. И мебель как раз там есть для проживания, считай, почти номер в гостинице. Вещей ценных я там и не собирался заводить. Самое дорогое — это старенький кассетник, что перематывал пленку только вперед, и приходилось либо кассеты переворачивать, либо вращать её, нанизав на простой карандаш. Лучше всего для этих дел подходили карандаши “Архитектор”. По размеру один в один под кассету и грани, что надо.

Мне, конечно, не очень нравилось, что в моем общажном “гнездышке” вдруг будет жить командировочный, хоть и временно. Но это лучше, чем лишиться комнаты, на которую у меня в возможные выходные были большие планы. Соня не всегда была одна в квартире, сменный график работы ее матери не желал внимать чаяниям “молодых” и подстраиваться под субботу и воскресенье.

В общем, уходил я в курсанты, как осужденный в колонию, распрощавшись со свободой и друзьями. Настроившись на скучный курсантский быт на целых два года. Если бы я знал, как я ошибся…

— Взвод, подъем! — прозвучала самая ненавистная моя команда, потому как дневальный орал ее в шесть тридцать утра, когда мое бренное тельце еще спит без задних и даже без передних ног.

Сигнал подъема должен бодрить, но сегодня дневальный — Гришка-гнусавый. Прозвище получил не за красивые глазки, а именно за голос. Прыщавый курсант имел, на удивление, такой противный тембр, что когда он начинал говорить, хотелось сразу либо уйти, либо перебить и вставить свое веское слово. Даже повидавшие виды преподаватели старались его лишний раз не спрашивать на семинарах. Гришка это мигом просек и к занятиям почти не готовился.

Кубрик на тридцать человек пробуждался, скрипя двухъярусными, еще сверкающими и не тронутыми рыжиной кроватями. Я обосновался на втором ярусе. С детства любил повыше взбираться.

После подъема построение на плацу обоих курсов, и зарядка. Все действо происходило в форме.

Выбор сейчас в обмундировании совсем невелик. Китель, рубашка, брюки и шинель. Плюс фуражка или шапка в зависимости от сезона.

Милицейский китель цвета маренго, хоть и удобнее полицейского, но для зарядки и для нарядов по кухне и по хозчасти совсем не предназначен. Правда, выдавали на особо грязные работы нам рабочие халаты, больше похожие на промасленные синие тряпки из рогожи. Но и только.

Однако через недельку-другую все привыкли к форме, как к своей второй коже. Теперь она не казалось такой неудобной. И даже галстук уже не так раздражал. Не люблю, когда на шее что-то болтается. К свободе привык…

После зарядки рыльно-намывательные процедуры. С очередью, потому что умывалка с десятью рукомойниками одна на весь этаж. После — чистка сапог, выбривание кантиков и опять построение в колонны три на десять человек во главе с командирами взводов.

По команде строевым шагом направились в столовую пятью “коробками” курса. Столовая не такая большая и всех принять не может. Снова затор и ожидание с ухмылками — ждем, когда насытится второй курс. Они старички, и у них привилегия.

На завтрак каша (обычно манка или овсянка), отварное яйцо, кусок масла с хлебом и чай. После снова построение на плацу и утренний развод.

Начальник школы, фронтовик полковник Ярусов приветствует нас, а мы гавкаем в ответ: “Здра! Жела! Това! Пник!” В этот момент, главное орать в унисон и не развалиться на нестройный хор, не забегать вперед и не отставать. Не у всех с чувством ритма хорошо, и некоторые приспособились гавкать, просто молча открывая рот. Особо рьяные курсанты, у которых получалось такое приветствие, орали за двоих, а кто и за троих. В обычной жизни им не часто приходилось поорать, а тут такая отдушина появилась. Можно глотку драть и с утра получать дозу адреналина и эндорфина. Ведь известно, что человек скотина коммуникативная. Любит выговориться и проораться. Хорошо, хоть гнусавый Гришка в такие моменты помалкивал, не искушал судьбу.

После нашего ответного приветствия Ярусов поморщился, как бы прислушиваясь, видать, в этот раз слишком много человек притворились рыбками, безмолвно открывая рты.

— Отставить! — гаркнул полковник, добавив как всегда банальный вопрос. — Каши мало ели? А ну все вместе! Еще раз! Здравствуйте, товарищи курсанты!

— Гав! Гав! Гав! Плник!

— Во! Уже лучше! Вольно! — Ярусов дал отмашку замполиту.

Тот стоял по правую руку от него и напоминал Кощея. Высокий и с крючковатым носом. Почти каждое утро он зачитывал очередной приказ об отчислении. Так просто из школы не отчисляли. Это приравнивалось к увольнению — забирай документы и иди на все четыре стороны. Причины разные, но в основном за проступки, порочащие честь сотрудника советской милиции.

А проступков таких почти на каждого нарыть можно. Особенно трудно давался абсолютный сухой закон. “Контрабандой”, конечно, проносили и самогон, и водку. И выпивали по-тихому перед отбоем, празднуя чей-то день рождения или день взятия Бастилии, когда офицерский состав уже сидел по домам. Но если ответственный по школе (как правило, офицер из числа командиров взводов) спалит и заложит, то увольняли сразу. Никто не разбирался, а об освидетельствовании на опьянение здесь и не слыхивали.

Второй самой распространенной причиной отчисления были побеги в самоволку. Высокий бетонный забор по периметру школы сверху обнесен колючкой. Если мир рухнет и нападут зомби, самое то укрываться за таким забором. Но курсанты не зомби. Они умудрялись перелезать и через такое препятствие. А уже в городе могли запросто напороться на армейский патруль, что проверял увольнительные и у сотрудников милиции с погонами рядовых (договренность была у руководства школы с местной военной частью), либо спалиться при возвращении. Не успевали на вечернее построение и перекличку — и здравствуй, “гражданка”. Порой первый повод органично сочетался со вторым.

Так что первое время у замполита нашего работы было невпроворот. Едва ли не каждый день “Кощей” оглашал все новый список отчисленных.

Вот и сейчас кадровик достал из планшетки листок с приказом и начал вещать голосом Левитана. Только тот за наших топил, а этот любил жути против своих нагнать.

Но в этот раз, на наше удивление, приказ оказался о поощрении. Все уж и забыли, что такие бывают. А кто с гражданки пришел, те вообще рты раскрыли. Такое слышать из уст Кощея было крайне удивительно.

Он зачитывал приказ не так торжественно, как если бы он был об отчислении. Словно силы тьмы ему доплачивали.

Приказ оказался об объявлении благодарности с занесением в личное дело двум курсантам, что в ночном патруле по городу задержали грабителя, который выхватил у женщины сумочку и пытался скрыться.

Сейчас такие преступления — редкость. Это в девяностых будут срывать с граждан и гражданок буквально все. И шапки, и золото. И неважно, что шапка из старого и поеденного молью пыжика. В темноте она смотрелась, как холеная норка. Потом появились ушанки из чернобурки. Их тоже любили срывать грабители. Продавались такие трофеи на ура, и поймать воришку, если не по горячим следам, было почти невозможно. Никаких следов. Ломбарды тогда еще не обязали требовать с клиентов паспорт и заносить их данные в журнал сданных вещей. Пришел ворюга, сдал ушанку и был таков.

Поэтому развелось таких гоп-стопников уйма. Когда наступала зима, шапочные преступления сыпались темнухами на родной УВД, как из рога изобилия.

Но сейчас такого почти не бывало. Местный УВД иногда тоже проводил вечерне-ночные рейды по охране общественного порядка и в качестве приданных сил просил у школы курсантов. Вот парни и отличились. Премий за такие подвиги не давали, но благодарность тоже была в почете. Особенно для тех, кто пришел служить сознательно и радел за службу.

После утреннего построения — учеба. Как в институте. Лекции, семинары. Только наряду с теорией здесь были занятия по физической и огневой подготовке.

Первый месяц был буквально ударным. Прошли так называемый “курс молодого бойца”. Бегали с противогазами и преодолевали препятствия, выезжая в поля. Ползали и рыли носом землю. Стреляли на полигоне из калашей. Потом опять бегали по пересеченной местности, захватывали условного противника и снова стреляли.

Я-то понял, что специально нагрузили нас по полной, как узбекских осликов. Дали курсантам понять, куда они попали. Больше десятка не выдержали и написали рапорта по собственному. Но оно и правильно. Случайных людей в милиции не должно быть. Это потом будет не совсем так, а пока проскочить могли лишь генеральские сынки, к которым относились с поблажкой. Но таковых в Новоульяновске не наблюдалось. Город не статусный и школа — средка.

После утренней учебы обед. И опять строем. Если день праздничный, или у начальника курса настроение музыкальное случалось, то шагом марш и песню запевай. Петь я умел так же, как товарищ Шариков. Но на фоне общего ора, криков тех, кому ухи косолапый потоптал, особо и не слышно. Все сливалось в один почти стройный слог. Пели любую патриотическую. Даже “Катюшу” под марш подстроили. Через несколько таких вокальных тренировок я заметил, что у меня даже стало получаться попадать. Пусть пока не в ноты, но куда-то я точно попадал. И голос стал помелодичнее что ли. Я даже всерьез задумался о посещении строевого оркестра.

А там как раз набирали музыкантов. Конкурс был бешеный. Большинство претендентов из музыкальных познаний могли похвастаться лишь тем, чтобы стучать ложками или дзинькнуть по треугольнику. Мало у кого оказалась музыкальная школа за плечами. И я не Маккартни. А ломились туда курсанты по одной простой причине: вместо нарядов, караулов и бесконечных построений можно было просто полдня дуть в тромбон или шлепать медными тарелками на расслабоне и, не напрягаясь, тянуть службу.

После обеда опять занятия. Но уже поинтереснее. Каждый день физо, и непременно боевое самбо. Вел его мастер спорта. Кряжистый грузин с носом, похожим на раздувшийся клюв орла и бровями не хуже, чем у генсека.

Отработка защиты ударов от резинового ножа, палки. Броски, подсечки, болевые, удушающие и прочие валяния по мату уже были моей стезей и до этого. Жаль секции бокса в школе уже не было. В прошлом году еще была, но тренер то ли перевелся, то ли на пенсию ушел, я так и не понял. В общем пришлось мне из боксера на время превратиться в самбиста. Оно и к лучшему. Разнообразить арсенал не помешает. Многое я помнил еще с Динамовских тренировок по молодости, а физуху уже здесь набрал у Саныча.

Спустя неделю тренировок Реваз Отарович меня заприметил и старался подсунуть мне в пару курсантиков посправнее, что в прошлом занимались борьбой или дзюдо. Таких набралось у нас трое, если меня не считать.

После очередной тренировки он собрал нас в тренерской и предложил:

— Товарищи курсанты, хочу команду создать по самбо при школе. Со второго курса не оказалось подходящих кандидатов. Предлагаю вам.

Я вспомнил про Сипкина. Видно, он чистый боксер, раз самбо не тянет.

— Я согласен, — первым отозвался я.

Остальные парни, почесав репу, согласились тоже. Но не с таким энтузиазмом. Видать, я самый молодой и горячий среди них оказался. Всегда был за любой кипиш, но только если с хорошей закуской.

Тренер вписал нас в какой-то свой журнал и объявил уже командным голосом:

— Тренировки будут проходить пять раз в неделю. Вечером после учебы.

Парни сразу приуныли немного, послышались хмурые шепотки. Очевидно, рассчитывали на халяву: никак не думали, что этому придется уделять личное, а не учебное время. Но все-таки заднюю никто не дал.

А мне даже лучше. Куда тут личное время девать? Если оно вовсе не личное. Всегда под присмотром и под надзором, и даже спишь по соседству с тридцатью мужиками в одной “комнате”.

— Начнем прямо с завтрашнего дня, — продолжил Реваз Отарович, как будто выговаривая мои собственные мысли. — С пяти до шести вечера у вас самоподготовка. Все равно по кубрикам сидите и ни хрена не делаете. Вот и будете вместо самоподготовки на тренировки ходить. Отпускать буду в шесть тридцать. Ужин в семь, помыться и переодеться успеете.

Так… С досугом я разобрался. Теперь каждый вечер у меня, считай, занят. Не свидания, конечно, но дело полезное. Осталось еще выходные чем-то забить. Увольнительные первые три месяца нам не дадут, и субботу, и воскресенье все равно проводить на территории школы. Считалось, что еще не заслужили мы выходов в город. Или начальство просто не доверяло салагам. Думали, если дорвутся до свободы, много дров наломают. И не безосновательно — были уже прецеденты.

Один ушлый курсант со второго взвода как-то умудрился стырить свою гражданскую одежду из каптерки. А она у него была типа робы. И вечером хотел вырваться на свободу, притворившись кем-то вроде плотника или сантехника (или другой уборщицей), что работали на территории как гражданские служащие.

В лицо его еще почти никто не знал. Подошел он вечером с вереницей таких же гражданских к КПП, а старший смены оглядел его и пропуск вдруг потребовал.

— Виноват, — ответил побегушник. — Потерял пропуск, — четко так и правдиво ответил, чтобы вопросов к нему никаких не было.

Про пропуск он и не знал, вот и пришлось на месте выкручиваться. До конца стоять, как партизан во время оккупации.

— А ты точно гражданский? — спрашивает его караульный.

— Так точно, товарищ лейтенант, — без запинки выдал тот.

— Не п*здишь?

— Никак нет! — по-строевому рапортовал он.

Так и спалился курсант. Отчислили на следующий день.

— Ну что, други? — Валерка, наш командир отделения (пухлобокий и мордатый сержант из числа курсантов), загадочно улыбнулся. — Кто на руках бороться умеет?

Дело было вечером, делать было нечего. На необычное предложение Валерки кубрик, что лениво поскрипывал кроватями с сидящими на них курсантами, сразу оживился.

Все, кто втихаря резался в “дурака” или читал “Робинзона Крузо” (затертая до дыр книга ходила по курсу и пользовалась бешеной популярностью, видно, каждый себя чувствовал немного Робинзоном в отрыве от родных и близких), мигом побросали свои рутинные занятия и стали подтягиваться к “Бродвею”. Так называли центральный, самый широкий проход между рядами двухъярусок.

— Это что за борьба такая? — Гришка-гнусавый озадаченно почесал русый бобрик.

Его неказистая фигура никак не подходила под борца на руках. Судя по тщедушному сложению, даже борца “на мизинцах” из него бы не вышло. Невысокого роста, с большой несуразной головой на худых плечах он напоминал Чиполлино.

— Тебе, Гнус, — погоняло “Гнусавый” почему-то укоротилось до мерзкой мошки, — про такое знать не обязательно, — хмыкнул Валерка. — Мал еще, и руки для борьбы не отросли. Отойди, пропусти добрых молодцев силушкой померяться.

Армрестлинг появится в России лишь в девяностые. Хотя в США уже давно чемпионаты проводятся. Но Валерка парень деревенский и, возможно, кто-то из его пращуров, независимо от древних греков или других индейцев Майя, что изначально придумали этот вид спорта, сам изобрел диковинную борьбу запястьями. И теперь пухлый крепыш решил донести зов предков до скучающей братии и потешить курсантов молодецкой удалью.

Народ загудел, мол, не знаем такую борьбу, давай показывай уже, нечего попусту брехать.

— Правила просты! — Командир ОТделения (сокращенно — КОТ) выдвинул в центр одну из тумбочек, что имелась у каждого яруса кровати, из твердой, как камень, советской полировки.

Встал перед ней на колени и поставил на локоть правую руку:

— Вот так! Смотрите! Нужно завалить руку соперника на тумбу.

— И всего-то?! — пробасил самый здоровый в нашем взводе, Серега по прозвищу Гулливер.

Ростом он был не слишком высок. Метр восемьдесят где-то, если в кедах. Но в плечах широк, как Юрий Власов. И так же как и он, занимался (до поступления) тяжелой атлетикой.

— А ну давай, Кот, попробуем, — Гулливер встал на колени и поставил свою руку напротив его. Валерка был не мал, но рука “Власова” по сравнению с его казалась в два раза толще.

— Шибко не дави пока, — возмущался Кот. — Куда без команды жмешь! Граждане зрители, кто-нибудь может четко досчитать до трех?!

— Давайте я!

— Ой, Гнус, только ты не лезь! От твоего голоса убежать хочется. Лучше молчи. Или шепотом говори.

— Так я и шёпотом могу скомандовать, — предложил Гришка, ничуть не обидевшись, — Можно, а?

— Нет! Лучше кто-нибудь другой. Петров! Можешь скомандовать?

Я протиснулся сквозь плотное кольцо зрителей. Положил свою руку сверху на сцепленные кисти соперников, немного их выровнял:

— Готовы? На счет три! Раз, два, три!

Неповоротливый штангист-Гулливер не успел среагировать, как Кот молниеносным рывком положил его руку на гладь тумбы.

Здоровяк непонимающе хлопал глазами:

— Это как ты так? А ну давай еще!

Снова сцепили руки.

— Раз, два, три!

В этот раз Гулливер успел давануть и оказать сопротивление. Но Кот оказался продвинутым рукоборцем. Хитро завернул кисть и потянул ее к себе, неумолимо разгибая локоть штангиста. Хлоп! И рука Гулливера снова шлепнула о тумбу.

— А ну давай левыми, — прохрипел, тяжело дыша, Гулливер. — Что за чертовщина? Как ты это делаешь?

Но Валерка улыбался и молчал о секретных подкрутках, стартовом рывке, угле дожима и прочих хитростях армрестлинга, которые он где-то умудрился освоить и теперь успешно противопоставлял грубой силе штангиста.

Левыми раунд затянулся. Гулливер тоже не пустой чайник на плечах носит, начал соображать, что к чему. Спортсмен ведь. Стал анализировать. Амплитуда, траектория, рычаг и другие премудрости физики — его стезя. Только он теперь перенес свой прошлый опыт рывков штанги на рывок кистью. И у него, наконец, получилось. Сначала он чуть не проиграл, и тыльная сторона его левой кисти готовилась поцеловать гладь полировки. Но потом заревел, как медведь в битве с пчелами. Жилы вспухли на его шее. Со лба упали капли. Скрежеща зубами, Гулливер, рыча, медленно, но верно поднимал свою руку. Вот она уже в вертикали, вот уже ложится сверху на руку соперника и клонит ее к тумбе. Рывком уложить здоровяк не сумел, и победа получалась плавной.

Радовался он, будто звание офицерское получил. Подскочил с колен и на радостях подхватил подвернувшегося Гнуса. Оторвал от пола и закружил того в танце победы.

— Ну ты это! — насупился Кот. — Сильно-то не радуйся. Случайно вышло. Рука просто скользкая стала.

Деревенский чемпион никак не хотел мириться с поражением.

— А давай еще! — штангист поставил на пол малютку-Гнуса. — Только теперь на спор.

— Это как? — насторожился Валерка.

— А что за просто так бороться? Давай на пачку сигарет. “Космос”! — штангист поверил в себя и почувствовал, как становятся профи, теперь он понял, в чем петрушка.

— “Космос”? Ну не знаю. Они дорогие…

— Ага! Испугался!

— Ничо не испугался, просто где ты возьмешь “Космос”? Ты же сам “Астру” без фильтра смолишь. Наверное, не от хорошей жизни?

— Так ты о себе заботься, — процедил Гулливер. — Давай на две пачки “Космоса”!

— А давай! — Кот поставил на тумбу правую руку.

Раз, два три! Рванули оба так, что чуть тумба не лопнула. Дверца ее жалобно задрожала. Ножки вот вот грозились разъехаться.

Минуту они кряхтели и сопели, обливаясь потом, да тихо сквозь зубы матюгались. Проиграть никак нельзя. На кону бойцовская честь, первенство спора, звание самого сильного человека на курсе, признание и уважение коллег и самое главное — две пачки “Космоса” по семьдесят копеек.

Наконец рука Валерки медленно, но верно стала отклоняться в позицию “Гитлер капут”. Еще немного и он проиграет. Кот собрался с силами и навалился всей своей пухлобокой тушей. Но штангист подловил его на контрдвижении и, как-то хитро вывернув кисть, резко положил его руку на тумбу.

— Да-а! — ликовал Гулливер, похлопывая по плечу помрачневшего Валерку. — И постарайся найти юбилейный “Космос”. У него вкус мягче!

— Нет такого! — буркнул Кот.

— А ты поищи! — снисходительно бросил богатырь. — Ну что, товарищи спортсмены, — Гулливер обвел взглядом присутствующих. — Нет ли желающих силой рук своих, так сказать, “Космос” выиграть? Ставлю пачку на левую руку и пачку на правую. Ну, что приуныли? Кто смелый?

— Можно мне? — Гнус просочился к тумбе. — Только я левша, буду левой бороться, мне и одной пачки хватит.

Весь кубрик взорвался от смеха. Кое-кто даже на кровати попадал, чтобы удобнее ржать было и на пол не скатиться.

— Хорошая шутка, Гриша, — богатырь снисходительно потрепал его по плечу. — Но подрасти сначала.

Но Гнус, словно настырный Степочкин из мульта про десантников, не унимался:

— А хочешь, я даже пачку если выиграю, то тебе отдам? Я же все равно не курю!

Ржач раздался пуще прежнего и грозил привлечь внимание дежурного по курсу, ответственного от руководства или еще какую другую холеру, что бродила вечером по школе в поисках уставных нарушений.

От такой наглости Гулливер уже не смеялся. Он воспринял это на свой счет.

— Ну давай, Гришка. Давно с гипсом не ходил?

Гришка присел и поставил на тумбу руку. Несмотря на хоббитовское сложение, предплечье и кисть у него оказалась непропорционально большими. Как у морячка Папая. Никто не замечал у него сей анатомический казус раньше. Гришка-шпингалет взглядов на себе особо не ловил и ничем примечательным не выделялся. А сейчас посреди “Колизея” народ узрел сие анатомическое несоответствие.

Я даже подумал, грешным делом, что у него слоновая болезнь развилась, это когда конечности раздувает от каких-то паразитов. Но медкомиссию он при поступлении успешно прошел, стало быть, здоров как… Бычок.

— Левой хочешь? — усмехнулся штангист. — Ну давай. Правильно. Ее не так жалко.

Руки их сцепились. Я поправил кисти, наложив свою руку сверху перекрестья:

— Готовы? Раз, два, три!

Бум! Тыл кисти Гулливера ударился о тумбу.

— Э-э! — загудел недовольный народ. — Ты чо поддаешься? Гуля, давай нормально борись. Что за ерунда?

— Так… Эт самое… Мужики, — здоровяк непонимающе хлопал глазами. — Я, типа, не поддавался. Чот ни хрена не понял… Гнус! Это чо щас было?

— Да не ври! — не верили курсанты. — Давай еще. Только без поддавков!

Раздувая щеки, штангист вытер взмокший лоб и повыше засучил рукава. Поставил руку:

— Давай, Григорий, еще. У меня пачка же осталась.

— А давай, — Гнус схватил его запястье.

Раз, два, три! Бум!

И снова Гулливер проиграл.

— Твою мать! — вскочил он на ноги. — Ты как это делаешь?

— Не знаю, — пожал острыми плечиками Гришка. — Как-то само получается.

— А ну давай правыми!

— Но мне сигарет больше не надо, — попробовал отвертеться Гришка. — Я же не курю.

— Давай на бутылку! Водку пьешь?

— Нет, мама не разрешает.

— А что хочешь?

— Ремень у тебя на джинсах я видел. Уж больно хорош. С пряжкой в виде мяча футбольного. Давай на него бороться?

— Ремень не могу. Мне его на соревнованиях подарили.

— Ну тогда конец состязаниям.

— А, черт с тобой! Вымогатель мелкий. Давай ремень против двух пачек “Космоса”.

Я помнил, что Гришка левша, и был уверен, что в этот раз он точно проиграет. Правая рука Гулливера смотрелась как бревно. А левыми Гришке просто повезло, наверное.

Раз, два, три! Тумба заскрипела, а в кубрике повисла тишина, что слышно было даже, как на улице листочки опавшие шуршат.

В этот раз Гришка не положил сразу соперника. Штангист отчаянно сопротивлялся, но его рука неумолимо опускалась на полировку. Бам! И все. Был ремень и нет его.

Тут весь кубрик взорвался. Гнуса подхватили на руки и стали качать. Десяток рук подкинули его слишком сильно, не рассчитали маленько его вес, и он чуть не ударился о потолок. Потом неистовые зрители приноровились и швыряли чемпиона не выше второго яруса кровати.

После, когда буря улеглась, я подошел к нему и спросил:

— Слушай, Гриш, а как у тебя фамилия?

— Тарасов, а что?

— Да так, ничего… В одном взводе, а фамилии твоей не знал.

Я порылся в памяти и кое-что сопоставил.

Похоже, что это тот самый Тарасов — будущий чемпион мира по армреслингу в девяностые.

— Ты свой талант развивай, — похлопал я Гнуса по плечу. — Уверен, что скоро вид спорта такой будет у нас. Чемпионаты проводится будут, а не только на щелбаны с сигаретами сшибаться можно.

— Ага, скажешь тоже. Чемпионаты. Может, еще и городки спортом станут?

— Может быть…

С тех пор Гришку Гнусом больше никто не называл. К нему приклеилось новая погремуха — Чемпик. Уменьшительное от “чемпион”. Все-таки чемпион-то был мелкокалиберный.

На одном из утренних построений нам неожиданно объявили, что школу посетит проверяющий из Москвы по методической части. Некий срез будет делать. Уровень преподавания и, соответственно, усвоения материала оценит. По каким именно предметам — никто не знал. Проверяющий — целый генерал-лейтенант. Шишка важная, но своеобразная. На картах топографических был помешан. Фронтовик. В штабе во время войны служил и сам карты эти рисовал в полевых условиях.

Начальник курса почему-то решил, что владение топографией он и будет проверять. И срочно поставил задачу: каждый курсант должен понимать, похлеще любой собаки Павлова, тактические свойства местности и их влияние на выполнение оперативно-служебных задач.

Чтобы не ударить в грязь лицом перед гостем, нам сразу впендюрили в расписание внеочередные ударные дозы занятий по топографии, которые вроде бы должны были начаться только во втором полугодии, и то проходным курсом (пара семинаров и несколько лекций) в рамках тактико-специальной подготовки. Но руководство инициативно решило этот вопрос углубить, расширить и улучшить, не полагаясь на формат стандартной учебной программы. Весь курс почувствовал себя китайскими коммунистами, заповеди которых гласили: “Мы сначала создаем себе трудности, а потом их героически преодолеваем”.

В общем, занятия по топографии проводились теперь каждый день в авральном режиме.

— Генерал — просто зверь, — твердил нам препод по тактике. — Так что, товарищи курсанты, старайтесь, иначе можно взыскание схлопотать.

На последнем занятии всем было поручено начертить карту нашей школы. Обозначить склады, узел связи, генераторную, казармы и другие стратегически важные элементы.

Мне, как назло, в этот день достался наряд “по тумбочке”. Сутки я оттрубил, а утром благополучно хотел завалиться спать. Но тут вдруг вспомнил о “домашнем задании”. Ведь сегодня методист приезжает, а у меня ни одно копытное не валялось. Пикассо из меня тот еще. Максимум, я могу черный квадрат нарисовать, и то не так черно и ровно, как на знаменитой картине.

В общем, пока все рисовали красивые карты в цвете, я, спохватившись в последний момент, достал карандаш и дрожащей рукой, с красными от недосыпа глазами накорябал значки объектов на территории нашей славной школы. План, будто курица левой лапой чертила, но все просто и интуитивно понятно. Вот склад, вот столовка, вот КПП и даже три караульных человечка при нем.

В обед перед приездом проверяющего препод попросил наш курс показать свои художества. За многих курсантов рисовали самородки-художники, кто за пачку сигарет, кто за спасибо, а я как-то даже не удосужился никого попросить помочь. И карта моя выглядела очень грустно.

Зато у других красочные и гладкие отрисованные по трафаретам карты с разноцветными значками радовали глаз препода. Он осмотрел художества, и дошла очередь до меня.

— Это что за графическая эквилибристика, Петров? — препод чуть пуговицу себе на кителе не открутил, так разнервничался.

— Виноват, товарищ капитан, — я готов был провалиться под взглядами хихикающих сокурсников. — В наряде был. Не успел до ума довести.

— Бегом переделывать! Иначе генерал тебя порвет, еще и мне достанется. И начальнику школы и методсовету навешает… — последнее слово он так и не сказал, но все догадались, чего именно. — Тьфу-тьфу!..

— Есть переделать! — пригорюнился я, размышляя, как же мне из Малевича в Репина по-быстренькому вырасти. Буквально за несколько часов.

Но переделать я ничего не успел. На территорию школы въехала черная Волга.

Весь наш курс рассадили в лекционной аудитории. Сказали изображать вид шибко умный и по-философски вдумчивый, как у ежика в тумане, дабы разумением своим впечатлить генерала Прохорова.

И вот дверь распахнулась и в аудиторию не по годам твердым шагом вошел бывалый офицер. Хмурый, как Жуков, только ростом поменьше и морщин с сединой побольше.

Мы приветственно вскочили, генерал снисходительно кивнул, мол, занимайтесь, товарищи, не буду отвлекать, я просто в уголке постою, а сам тут же поинтересовался у преподавателя:

— Что за предмет?

— Топография, — просиял тот, как звездочки на его погонах.

Звание капитана он недавно получил, не потускнели еще звезды и не затерлись об шинель.

— Хм-м, — генерал одобрительно покачал головой и, повернувшись к сопровождаемым (начальнику школы и его заму по методической работе), добавил. — Топографию уважаю. Вы прямо как знали, сюда сразу меня привели.

Начальник школы развел руками — мол, никакого умысла, чистое совпадение.

Проверяющий же подошел ближе:

— А это что у вас?

И, заметив разложенные на партах бумажные “портянки”, стал с интересом их разглядывать.

— Карты местности, товарищ генерал, — еще больше засиял капитан и украдкой улыбнулся начальнику школы, мол, усё в порядке, шеф. — На них изображен план учебной территории со всеми постройками.

— Карты? Сами рисуете? — Прохоров приподнял кустистые брови. — Похвально. Каждый сотрудник в полевых условиях должен уметь схему местности составить. А ну-ка посмотрю…

Генерал пошел между рядов. Разглядывал цветные картинки. Чем дальше он проходил, тем сильнее морщины врезались в его лоб, и тем тяжелее становился его взгляд. Фронтовик мрачнел на глазах.

Препод семенил за генералом, ловя каждое его движение. Но проверяющий молчал. В воздухе повисла тишина. Только гулкие шаги генерала эхом отдавались по аудитории.

Топограф наш достал носовой платок и вытер лоб, продолжая недоуменно наблюдать за проверяющим. Наконец, генерал дошел до меня и глянул на измятый лист с кривыми схемками и кособокими значками.

— Встать, рядовой! — скомандовал он мне.

Я поднялся в ожидании взбучки и уже приготовил в оправдание пару фраз про ночной наряд и врожденное отсутствие художественных талантов.

— Покажи свою карту аудитории! — приказал проверяющий.

Я развернул наспех состряпанное художество и продемонстрировал мое достижение всем. Вроде бы начальства я давно не боялся, но все-таки быть почетным идиотом всей группы было неприятно. А вот топограф втянул голову в плечи.

И тут генерал взорвался:

— Что за бабские рисунки?! Устроили тут кружок рисования! Мать вашу! Где вы такие карты видели?! Вы в полях под дождем будете цветными карандашами и по линеечке чертить?! Нет! На хрена все эти украшательства и завитушечки?! Вот один нормальный курсант! — генерал кивнул на меня. — Вот так должна выглядеть настоящая полевая карта! Информативно, понятно и просто! Развели тут артель художников! Потемкины! Переделать все!

— Есть переделать, — промямлил ошарашенный препод.

Прохоров похлопал меня по плечу:

— Как фамилия, курсант?

— Петров, товарищ генерал.

— Молодец, Петров! — он пожал мне руку. — Далеко пойдешь. Так держать.

И ушел. Что-то там дальше, наверное, проверять. А немая сцена длилась еще несколько минут…

Вот уже третий месяц тянулся день сурка. Большого такого и жирного. Подъем в шесть тридцать, построение, учеба, снова построение, опять учеба, стрельбы, занятия по физо, тренировки по самбо, ужин, вечерние песни под гитару (в каждом взводе оказалось минимум по три дворовых гитариста), несколько партеек по-тихому в карты или теперь уже традиционная борьба на руках (новым развлечением прониклись все), а в десять отбой. Утром все заново. Взвод, подъем! И понеслось.

Некоторое разнообразие в строевую жизнь вносили наряды. Их оказалось великое множество. Наряд “хлеборезка”, наряд “посудомойка”, наряд “овощечистка” (не самый лучший — почистить надо было четыре пятидесятилитровых бака картошки и морковки), наружные наряды в помощь УВД.

Зато в караул нас пока не ставили. Это была прерогатива второго курса. Балбесам-первокурсникам оружие не доверяли. Маленькие еще, можем что-нибудь себе отстрелить или, не дай Бог, оружие потерять.

Был уже прецедент в прошлом году. Тогда первокурсники как раз ходили в караул. Потому что второго курса еще не появилось, это был первый набор в Новоульяновске. И выдавали желторотым в наряд ПМ-ы.

Случилось все как раз после такого дежурства. Один из курсантов сдавал в оружейку пистолет. Разряжая, этот чудик зачем-то щелкнул предохранителем. А дальше рука сама рефлекторно передернула затвор. После он извлек магазин и благополучно выщелкнул патроны в деревянную колодку на хранение. Одного боеприпаса, естественно, не досчитался. Не допер, что в патронник его загнал. Осмотрел пистолет и увидел, что курок почему-то на боевой взвод поставлен. Непорядок. Сделал контрольный спуск.

Бах! Выстрел прогремел такой, что в маленьком “предбаннике” оружейки оглушил еще двоих курсантов и дежурного. Но не это самое плохое. Известно, что пуля — дура, но эта оказалась самой что ни на есть продвинутой. Нашла слабое место в кирпичной стене, где проходила электроразводка. Горе-строители почему-то умудрились ее впихнуть на уровне пояса. В том месте конструкция стены, получается, была естественно ослаблена.

Пуля пробила стену и, ее оболочка, разлетевшись на осколки, посекла задницу спящего водителя, что в рабочее время зашкерился и прикорнул с утра на диванчике в дежурке. Раны были не сильные, но позорные. Два месяца водила кушал стоя и спал на животе. Еще и взыскание получил, ибо нефиг спать в рабочее время.

А курсанта, за грубое нарушение инструкции и мер безопасности при обращении с огнестрельным оружием, отчислили. Даже поначалу дело хотели завести, но прокурорские репу почесали, подумали и решили все-таки это как несчастный случай представить, а не как покушение на задницу сотрудника через электрическую розетку.

Но случай прогремел на всю область. Втык получили все. И командир взвода, за нерадивого подчиненного, и преподаватель по огневой подготовке, и начальник курса, и даже строители, что заложили невидимую бойницу в таком режимном и важном объекте.

Оружейку срочно переделали, усилив стены, на всякий случай, еще дополнительной кирпичной кладкой, а электроразводку перенесли под потолок, как и положено.

Поэтому сейчас первокурсников к караулам не допускали. Хотя в некоторых школах поступали по-хитрому. В наряд ставили всех, и зеленых и, балбесов. Но выдавали им холостые патроны. Никакой проверяющий не докопается, если бумажки не проверить, где в выдаче числится охолощенный боеприпас. Потому как табельное даже проверяющему нельзя передавать во время несения службы.

Но это оказалась палкой о двух концах. Помню, в девяностых обернулась такая практика трагедией. Лихие времена были, и фаллометрия у бандюгов напрямую зависела от наличия хорошего ствола. Известно, что самый лучший в мире пистолет — это тот, который очередями стреляет и калашом зовется. А где добыть такой? Либо купить, либо отобрать.

Прознали как-то гады, что курсанты под колючкой на территории школы дежурят с автоматами, снаряженными холостыми патронами. Может, какая-нибудь отчисленная обиженка стуканула или еще кто.

Срезали бандиты ночью колючку и перемахнули через бетонный забор. Курсанта на перо (не выжил бедолага), а ценой за человеческую жизнь стал всего один ствол. Темные времена были. С тех пор в Красноярской школе милиции в караул заступали только с боевыми патронами. А бандитов тех мы потом в нашей области изловили. Долго прятались, что из Красноярска до нас добрались.

Однако чаще всего доставался самый ненавистный для всех наряд — дневальным по курсу. Заступало сразу трое. Сменяли на тумбочке друг друга. Стоя на затертом до блеска стальном постаменте, нужно было всякий раз гаркать приветствие при виде начальника курса или другой важной птицы, что забрела в казармы, и докладывать о том, что происшествий никаких не случилось. Но это не страшно. А вот в перерывах между тумбой, когда напарник твой оловянным солдатиком на ней стоит, сменщик драит лестничный пролет и сортир.

Я работы никакой не чурался, но врожденная брезгливость страсть как бунтовала против того, чтобы намывать туалеты. Тут приходилось договариваться и нанимать “негров” из числа своих же сменщиков. Мол, ты моешь за меня пол, а я стою твое время на тумбе и пачку сигарет даю в придачу.

Сигареты у меня теперь всегда водились, хоть и я не курил. Все потому, что в вечерних состязаниях я частенько побеждал в борьбе на руках. Чемпику и Гулливеру только проигрывал.

С того самого первого вечера, когда спорт этот вошел в наш досуг, так повелось, что ставкой на каждый кон стала пачка сигарет. И сиги у нас на курсе стали разменной монетой, валютой, и самым ходовым товаром наряду с домашним салом (деревенских на курсе много было, и посылки к ним приходили регулярно) и шоколадными конфетами.

Почему-то родители служивых чад были уверены, что это самые главные продукты, которые непременно необходимы в школе милиции. Каждому второму приходила посылка с салом, конфетами и шерстяными носками.

— Прямо хоть носочный базар открывай, — как-то присвистнул, глядя на очередные посылки, румяный и вечно чем-то довольный Кот.

Все засмеялись нестройным хором. Впрочем, шуткой это оставалось недолго. Потом наш командир отделения стал эти носки за бесценок у нас зачем-то выменивать. Мы сначала не поняли. Нафига ему столько? Но когда первокурсников стали в увольнительные выпускать, кто-то обнаружил свои носки (приметные были, со снежинкой на голяшке) на рынке в продаже у бабушек, что реализовывали свою предпринимательскую жилку, приторговывая солеными грибочками, самотканными лоскутными половиками и курсантскими носками. Предприимчивый Кот сдавал их по “оптовой” цене. Как говорится — и волки сыты, и ноги в тепле. Правда, только не у курсантов.

Пролетали недели, месяцы. Учеба, что называется, перла. Преподавательский состав на кафедрах собрался не такой отсталый, как я поначалу опасался. А очень даже ничего. Для новой школы привлекали профессуру со стороны, пока не разжились собственными аттестованными кадрами.

Поэтому некоторые занятия у нас проводили гражданские преподаватели из Новоульяновского пединститута, люди интеллигентные и приятные. Просто глаз отдыхал на их пиджаках, галстуках-подтяжках и прочем, чем обычно люди один от другого в социуме отличаются.

Пользуясь возможностью, я подтянул свои знания по некоторым дисциплинам, к которым в студенчестве относился спустя рукава (молодой был, девочки, дискотеки и другие увеселительные занятия не давали с головой окунуться в учебу).

А тут даже если захочешь, то не отлынишь. Если на гражданке можно забить, выключить будильник и не пойти на пары, то тут подводная лодка. Хочешь не хочешь, а каждое утро на занятиях торчать будешь. Посещаемость поэтому была почти стопроцентная. Пропускали лишь по уважительным причинам: наряд или если в госпиталь слег.

Учиться мне даже понравилось. Сам от себя не ожидал. Конечно, многие лекции казались наивными, если сравнить с суровой практикой, которой я успел хапнуть. Но теоретические предметы заходили на ура.

Тяга к знаниям у людей, я считаю, генетически заложена. Потому-то мы и смогли из мартышек в свое время переродиться. Оно ведь как было, если ты первобытный балбес и не хочешь слушать рассказы вождя о том, где лучше малину или другие бананы собирать, не хочешь учиться и познавать мир, то при первой вылазке за орехами тебя тут же слопает медведь или саблезубый крот. Поэтому интерес к новому — родственник инстинкта выживания, кровный. Чем любопытнее ребенок, тем больше шансов у него перенять опыт предков, навалять кроту и вернуться целым и с трофеями.

Самым тяжелым предметом считалось уголовное право. Ребята часто заводили глаза к потолку, едва видели такую строчку в расписании. Вел его у нас скудоусый гражданский мужичок довольно-таки зрелых лет, когда с мамой уже точно никак не живут. Доцент в подстреленных штанишках.

Поговаривали, что преподавание — это вся его жизнь, потому как другой не было. Ни жены, ни детей, только собака, кошка и мать. Которая, судя по его затравленному виду, держала сыночка в рукавицах из меха галапагосского ежа.

Но это он только с виду был сморчком. В своей дисциплине считал себя минимум Богом, а то и самим дьяволом. И считал товарищ Зверьков, что все курсанты, включая даже троечников в десятом поколении, должны знать его предмет, как отче наш. Остальные предметы, конечно же, не важны. А вот уголовное право…

— Не отвлекайтесь, Петров.

— Вы мешаете товарищам внимать, Петров.

— Этот вопрос не имеет ни малейшего отношения к нашей лекции, Петров.

Вот, что я слышал от него чаще всего. Да, с первых дней Зверьков меня почему-то невзлюбил. Не мог повлиять на курсанта, который всегда готов был вступить в дискуссию по поводу субъективной стороны преступления. Я-то практик, а он — на старых советских книжках взращен. Мои познания складывались на практике, а он реальное преступление только на страницах учебника видел.

В общем, товарищ Зверьков на протяжении всего семестра без зазрения совести клепал мне тройки. Ниже оценку поставить не мог, так как я все-таки готовился, а выше ему ЧСУ (чувство собственной уязвимости) не позволяло. Относился я к его нападкам снисходительно. Как волк, которому котенок хвост грызет.

Бывает так, когда собственные неудачи человек пытается компенсировать за счет подавления себе подобных. Курсанты его побаивались. Со второго курса сочились слухи, что аж четверых в прошлом году отчислили, которые ему так и не смогли сдать уголовку.

Я уже предполагал, что на экзамене паршивый котенок превратится в тигра и попытается со мной покончить. Поэтому предусмотрительно с головой ударился в это злосчастное уголовное право.

Наука оказалась не самая нудная. Тем более, было интересно взглянуть на все с ракурса семидесятых. Сейчас были в кодексе прописаны такие забавные составы преступлений, за которые в мое время даже административный штраф не предусматривался. Например, “Голубую Луну” Борис в семидесятые никогда бы не смог спеть, так как отбывал бы наказание в виде лишения свободы за то, что разделяет взгляды на гендер старины Элтона Джона.

Короче, стал я грызть гранит уголовки с удвоенным рвением. Во-первых, не хотелось повторить судьбу тех четверых, во-вторых не собирался доставлять удовольствие Зверькову меня завалить.

Полгода пролетели незаметно. Сессия пришла с первым снегом. В этом году его в Новоульяновске долго не было. Вся страна готовилась к олимпиаде, а мы к сдаче уголовного права. Наступил черный день испытаний для всего курса. Седьмое января 1980 года.

Уголовку нам влепили первым экзаменом прямо в рождество, о котором здесь, естественно, никто и не слыхивал. Первым — чтобы если кто не сдаст, дальше могли не слишком напрягаться. Ведь если Зверек сразу завалил, то шансов пересдать успешно — катастрофически мало.

Если до этого в казарме стояла зудящая тишина усиленной зубрежки, то сегодня с утра было шумно и одновременно как-то траурно. На экзамен, как на праздник. Курсанты в белых форменных рубашках, и только сволочь Зверьков сегодня какой-то помятый. Видать, всю ночь не спал в предвкушении моей экзекуции. Но я тоже не вчера родился, и даже не позавчера. Если честно, то я вообще еще здесь не родился. Но опыту жизненного хлебнуть успел поболее товарища в коротеньких штанишках. Знал, что он острогу точит и на охоту собирается.

Шел я на экзамен, как Наполеон на битву. При параде и подготовленным. Если Зверьков — не Кутузов (глаза у препода вроде оба целы), то шансы у меня есть. Главное, не дать противнику окружить себя дополнительными вопросами.

Сдавали всем курсом в большой лекционной аудитории. Я пошел тянуть билет. Чемпик буквально сквозь зубы прошипел мне в спину:

— Не ввязывайся…

Зверьков сонным взглядом лениво следил за действом, делая вид, что ему все равно, и даже иногда зевал. При этом его поросшая пухом подростковых усиков губа мерзко дергалась.

Я взял билет, и сердце забилось чаще.

— Билет тринадцать, — отчеканил я, глядя, как препод торжествующе записывает мой номер себе в ведомость.

Первый вопрос попался легкий: “Состав преступления: понятие и значение. Виды составов преступлений”. Это любой сотрудник знает, кто хоть как-то с уголовно-процессуальной деятельностью сталкивался. Но вот второй вопрос… Я даже не знал, что статья-то такая есть в УК РСФСР.

Как-то пропустил ее, когда готовился. Бывает. А звучал второй вопрос даже абсурдно: “Статья 232. Уплата и принятие выкупа за невесту”.

Во как… Интересное преступление. Оказывается, при советской власти ответственность была за деяния, которые признавались пережитками прошлого. Разное можно было найти в уголовном кодексе. Например, перлы типа: “Уклонение от примирения” и преступления, связанные с похищением этой самой невесты. Ну это еще можно понять. Невест красть нежелательно, если только они сами этого не хотят. И мстить по праву кровной мести тоже не есть гуд. А вот за калым наказывать…

Вздохнул и сел готовиться. Зверьков уловил на моем лице озабоченность и немного оживился. На стуле заерзал, и крысиные глазки его заблестели.

Вот, гад. Постоянно на меня косится. Видно, хочет со шпорой спалить. Только не выйдет. Шпор у меня нет. Сам их никогда не изготавливал.

Когда на истфаке учился, конечно, пользовался шпаргалками иногда. Но не своими. Таким добром нас девочки-одногруппницы снабжали. Помню, выходит кто-то из них из экзаменационного кабинета с лицом, полным волнения и радости, будто замуж вышла только что, и непременно восклицает:

— Кому шпоры?!

Такой вопрос означал, что студентка удачно сдала, и писульки ей больше не понадобятся. Девочка начинала вытаскивать из всех своих интересных мест испещренные мелким аккуратным почерком “фантики”, а парни набрасывались на них, как куры на зерно. Если шпоры оказывались дельные — структурированные, понятные, компактные и информативные, то на них выстраивалась очередь. Приходилось тогда выстраивать некий порядок захода в кабинет безшпоровых. Чтобы потом благополучно передавать “гармошки”друг другу в коридоре.

Случалось, и мне перепадали шпаргалки. Особо я за них не бился, ведь пользоваться ими все равно не умел.

Всегда завидовал девчонкам, что с наглой моськой могли списывать прямо под носом у препода. Я же, когда доставал заветный листочек, вдруг краснел и начинал суетиться. Делал много лишних движений, постоянно озирался.

Мне казалось, что не только препод смотрит на меня, но и весь мир за мной бдит. Чувствовал себя мошенником и прохвостом и ждал, когда меня застукают и выгонят из кабинета.

Вот и сейчас хотел было стрельнуть у кого-нибудь ответ на каверзный второй вопрос, но прикинул и решил, что лучше не рисковать, учитывая особый интерес преподавателя к моей персоне. Буду тащить себя из болота за косичку своим умом.

Будем рассуждать логически. Преступление с выкупом — по категории явно небольшой тяжести, значит, срок за него предусмотрен минимальный. Год, не больше. Либо, как альтернатива, исправительные работы — тоже на этот срок. Так, с санкцией определились. Теперь диспозицию бы воспроизвести.

О чем вообще статья-то?.. Раньше выкуп давали за невесту ее родителям. Зачем? Чтобы компенсировать потерю трудовых рук в семье. Забрать женщину из одного трудового рабства в другое. Соответственно, рабовладельцу надо заплатить калым. Ага… Деньги раньше не в ходу были, и платить могли, например, баранами, лошадьми и другими верблюдами. Золотом тоже. Но на золото сейчас монополия государства, значит, в статье его не будет.

Прикинув возможные варианты, я родил эту самую злосчастную статью. Записал собственное произведение на отштампованный лист: “Принятие выкупа за невесту родителями или родственниками в виде денег, скота или иного имущества — наказывается лишением свободы на срок до одного года (естественно, с конфискацией выкупа, куда же без нее) или исправительными работами (и конечно же, тоже с конфискацией выкупа)”.

Перечитал и порадовался. Из меня бы вышел неплохой законотворец. “Может, надо было на юрфак поступать?” — мелькнула в голове дурная мысль, которую я быстро прогнал, вспомнив, каким кайфом для меня было всегда раскрыть очередную темнуху. Даже уже будучи в годах, радовался каждому раскрытию, как молодой лейтенант своему первому удачному делу.

Тем временем первые сдающие уже потянулись к столу Зверькова. Самые смелые — они же и оказались самыми подготовленными. Отвечали уверенно и, на мой дилетантский взгляд, довольно неплохо. Зверек слушал их со скучающим видом, с трудом терпя до конца, и дополнительно ничего не спрашивал. На меня все поглядывал.

Удивительно. А говорили, что он кучу вопросов задает и валит. Но, очевидно, он сменил тактику. Так сказать, заманивал крупную дичь, то есть — меня. Дескать, смотри, как просто сдавать мне экзамен. Давай уже, Петров, расслабься и иди, отвечай!

Перед смертью не надышишься, и я пошел следующим. Но Зверьков не дал мне сесть, а вызвал вдруг предо мной другого. А потом следующего. Четыре раза он не давал мне начать, мариновал, падла! Наконец я добрался до его стола.

Зверьков потирал потные ручонки.

— Первый вопрос, — начал я свой рассказ и хотел зачитать название вопроса, но препод меня вдруг оборвал.

— Давайте сначала второй, — видно, решил меня сразу сбить с толку.

Второй так второй. Ответ я на него выдумал, сейчас посмотрим, насколько получилось близко к оригиналу.

Я рассказал, как звучит статья, ответственность, предусмотренную за деяние, после приплел туда выдуманную мной же судебную практику (у каждой уважающей себя статьи она есть). Рассказ вышел ничего себе так. Очень правдоподобно.

Зверьков хмурится, потому что держусь я спокойно, отвечаю уверенно. В середине моего ответа он встаёт, и как ни в чем не бывало молча выходит из аудитории, и через минуту возвращается с кружкой чая.

— Продолжайте, — говорит он мне, будто бы и не выходил.

— По второму вопросу у меня все, — сказал я.

— Давайте первый тогда.

До второго не докопался. Странно. Но не стоит расслабляться. Тактика, наверно, у него такая.

Первый знаю, как отче наш, но победу праздновать рано. Мелкий пакостник явно что-то задумал, чего я не могу разгадать.

Начинаю рассказывать. Зверьков вдруг неожиданно достает из портфеля засохший пряник, разламывает его на две части и одну начинает макать в чай. Потом, мерзко причмокивая, начинает его рассасывать. На меня это никак не действует, тогда он решил ударить по моей брезгливости (прознал же, гад).

Выплюнул кусок пряника обратно в чай. Потом выудил его ложечкой и снова зажевал.

Меня передернуло, но я стойко продолжал. Зверьков стал меня перебивать и спрашивать абсолютно левые темы, никак не соотносящиеся с моими вопросами. Я уже и про объект, и про субъект преступления ему рассказал, и про форму вины, и даже дошел до специальной части УК. А он все спрашивает, гад, и спрашивает.

Я постепенно раскрываю уже весь курс уголовного права. Мельком вижу, как остальные курсанты спешно записывают за мной. Как только кто услышит ту тему, что как раз у него в билете, строчат, аж ручки дымятся.

Увидев, что информация моя не уходит впустую, а ложится в праведное дело борьбы с экзаменатором, я начинал излагать мысли помедленнее. Пусть товарищи подробненько все запишут. Хоть этим Зверькову отомщу. Жаль, что преподам морды бить нельзя. Так уже ходил бы он с фингалом еще час назад. Когда я только сел отвечать.

Времени прошло много, но я кремень. Зверьков понял, что тактика “пряника” со мной не работает, и снова начал меня перебивать. Вставлять какие-то дурацкие “заклепки” и уточняющие вопросы, которые были совсем не уточняющими, а скорее доскрёбами.

Я уже треть учебника пересказал. Мне несложно. Готовился же. А Зверьков психует, ножкой дергает, пальцами по столу барабанит, всячески сбить меня пытается.

Тут в аудиторию заходит методист.

— Вениамин Карпович, — обратился он к преподавателю. — Извините, что прерываю, тут нужны ваши подписи. Срочно.

— Да, конечно, — Зверьков демонстративно берет ведомости, ставит в них закорючки, а мне кивает:

— Вы продолжайте, продолжайте.

А сам начинает перебрасываться дежурными фразами с методистом. Вот, сука! Тогда я прибавляю громкости.

Препод продолжает шумно перелистывать ведомости, тыкает в строки пальцем, что-то спрашивает методиста. Из-за собственного голоса я не слышу.

Методисту уже становится неудобно передо мной.

— Может, я попозже зайду? — спрашивает он Зверькова. — Или потом сами зайдете в методкабинет.

— Нет, что вы?! — восклицает Зверек еще громче меня и машет перед моим лицом кривыми ручками. — Я сейчас все подпишу. Подождите минуту.

Был бы я студенткой-отличницей, на меня это могло бы подействовать. Но на меня и не такими руками махали. Продолжаю рассказывать, добавив в голос издевательской монотонности. Смотрю, курсанты уже приноровились ко мне и записывают не спеша.

А вот методист уже несколько раз порывался уйти. Но Зверек в папку с ведомостями вцепился крепко. Как кот в мышь. Методист вежливо пытался ее отнять и смыться, но проиграл схватку за бумаги. Зверьков чуть ли не распластался на них, и делал вид, что внимательно их изучает, периодически хмыкая и восклицая:

— Интересно! Ой, простите! Я не там подпись поставил. А где нужно было? Здесь? Или здесь?

— Ничего страшного, Вениамин Карпович, — уже раздраженно, но чтобы не мешать мне, вполголоса отвечает методист. — Я все поправлю. Вы вот здесь просто распишитесь, и я пойду уже.

Думаю, по хрипотце в моем голосе он догадывается, что этот экзамен уже стал для меня бесконечным Сизифовым восхождением.

— Здесь? — Зверьков же в ответ медленно проводит пальцем по графам, будто бы сверяя нужные строки, но подписывать не торопится. Берет опять кружку с чаем и начинает шумно прихлебывать.

В это время методист, улучив момент, подхватывает бумажки и спешно выходит из кабинета, бросая на ходу:

— Не забудьте зайти сегодня в методкабинет, вы не везде еще расписались.

В его голосе уже нет учтивости, а сквозит еле сдерживаемое раздражение.

Я закончил отвечать. Держусь эффектно, откинувшись на спинку стула. Нога на ногу. Лицо невозмутимое, будто я балет по телеку смотрю, а не экзамен полтора часа кряду отвечаю.

Зверькова передернуло, но он быстро взял себя в руки. Попробовал еще погонять меня по предмету. Задал еще дурацкий вопрос.

— Это же я уже рассказывал, — ответил я, состряпав недоуменный вид. — Еще раз повторить?

— Нет, не надо, — поморщился тот и сказал. — Назовите основные принципы уголовного судопроизводства.

— И это я вам рассказывал, — в этот раз я соврал, нащупал слабое место Зверька. Он теперь не знает, что пропустил в моих ответах, пока пытался сбить меня.

Тогда препод выудил из своего арсенала каверзный вопрос, стоящий на стыке уголовного права и других наук, чуть ли не хиромантии. Явно не по программе.

Я замолчал. У Зверькова торжествующе блеснули глазки. Невдомек ему, что паузу я специально сделал. Типа раздумывал. Но это для него вопрос кажется каверзным. А я все-таки историк по образованию. И рассуждать о “высших материях” и молекулах бытия обучен. Правда, с первого моего студенчества много воды утекло, но я ещё и любил на историко-публицистические темы передачки разные смотреть по телевизору. Подкованность в этом вопросе у меня немного осталась. Выложил я ему свое видение на “правду жизни”.

Тут препод совсем задергался. Свою нижнюю губу чуть не отжевал. На стуле заерзал. Схватился за кружку с чаем, а она уже пуста оказалась. Вытащил оттуда ложечку, облизнул. Снова засунул ее в кружку. Снова вытащил и облизнул, зубами по ней клацнув.

Тем временем я закончил отвечать и резко сменил монотонное повествование на возглас:

— У меня все, Вениамин Карпович!

Тот аж подпрыгнул на стуле. Глазенками завращал, наконец, взял зачетку и смотрит на меня крысиным взглядом:

— Даже не знаю, что вам поставить…

Вот, гаденыш! Еще и с оценкой меня мурыжит. Ясен пень, что выше тройки не нарисует. Но меня и “международная” устроит. В отличники не стремлюсь. Для меня главное не процесс, а диплом. А красный он будет или фиолетово-зеленый, мне параллельно. Диплом мне нужен будет (если все пойдет как планирую) только лишь раз в жизни, для кадров, когда обратно в УВД вернусь.

А Зверьков сидит, затылок почесывает. Платочек достал даже и сморкнулся пару раз. В думках весь. Потом снова берет мою зачетку и громко объявляет, собираясь вписать оценку:

— Удовлетворительно!

И тут происходит невероятное. Курсанты, даже те, кто не шибко в учебе преуспел и рисковал не сдать предмет, сначала глухо зароптали. Потом, подхватывая друг за другом, возмущенно воскликнули:

— Вы издеваетесь?! Да Петров знает больше вас! Почему тройка! Два часа отвечал! Все ответил!

Чтобы возмущения не переросли в бунт, Зверьков ретировался. Что-то начертил в зачетке и швырнул ее мне. Я не спеша взял и, раскрыв, посмотрел на графу с оценками. Там коряво дрожащей рукой было выведено слово: “Отлично”.

Вышел я из кабинета победителем. Следующие курсанты выскакивали быстро. На меня все силы упырь потратил и больше никого не мурыжил. Сдали все кроме одного куранта, что на экзамен не явился.

— Исхудал-то как, совсем тебя там не кормят! — причитала мать.

После этих слов она снова повисла у меня на шее, даже не дав скинуть форменные ботинки. Я топтался в прихожей родительской квартиры и обнимал мать в ответ. Виделись мы редко. Как-никак это была всего третья моя увольнительная за несколько месяцев учебы. Улучив момент, я освободил одну руку и протянул ее отцу, который пытался ко мне пробиться.

— Мам, мой вес не изменился. Ты просто давно меня не видела.

— Не наговаривай, Поля! — поддержал отец, радостно тряся мою руку. — Настоящий мужчина не пузом велик должен быть, а плечами. Все у него нормально!

— Да ты посмотри на его лицо! — не унималась мать, наконец, от меня отлипнув. — Где щеки? Где румянец? Кожа да кости!

— Ну, щек у меня никогда не было, — улыбнулся я. — А кожа бледнее стала — так зима на дворе. Солнышка меньше.

Мать смахнула рукавом ситцевого халата слезы радости:

— Проходи скорее, рассказывай, как ты там? По-прежнему нравится учиться? Совсем не звонишь. Когда у вас каникулы уже? Приходишь раз в вечность, только сердце бередишь.

— Мам, я же тебе говорил, у нас не каникулы, а отпуск. Мы не студенты, а сотрудники. И зарплату получаем, а не стипендию.

— Да помню, — отмахнулась она, — лучше без всяких зарплат и стажа, но домой бы вас почаще отпускали.

— Уже скоро. До февраля немного осталось, там отпуск каникулярный целых две недели будет. А потом обещают отличившихся в учебе на каждых выходных в увольнение отпускать. Троек у меня нет, так что, надеюсь, буду в числе этих самых отличившихся. Сказали, что курс наш устаканился, все неблагонадежные отсеялись, и теперь нас можно в город выпускать.

— Ну, слава Богу, хоть видеть тебя чаще буду. А то ты опять сегодня, чувствую, дома не весь день пробудешь. К Соньке убежишь. Я борщ сварила. Твой любимый. Вымой руки, а я побежала накладывать. Тебе мяса побольше? Как всегда?

Я не стал спорить, для мамы я всегда выглядел голодным. Но по ее борщу с янтарными “прожилками” я тоже соскучился.

В школе нас кормили неплохо. Но разнообразия не наблюдалось. Особенно перебор с капустой был. Продуктовый склад забили квашенным салатом под завязку, и бигос ели почти каждый день в самых разных его вариациях. До учебы в школе милиции я и не подозревал, сколько, оказывается, блюд можно приготовить из квашеной капусты.

— Ты как поживаешь? — пока мать суетилась на кухне я, наконец добрался до отца. — Что на работе нового?

— Да разве это работа, — отмахнулся отец. — Уголь в топку швырять да давление сбрасывать. А у меня, между прочим, высшее журналистское. Только волчий билет мне выдан. Даже в школу учителем не взяли, не говоря уже про газету. Но зато график удобный в кочегарке. Сутки там, а двое дома. Во, смотри! Обои в зале поменял и окно покрасил. Есть время теперь по дому заниматься. Не то, что раньше. Мотался с репортажами по области каждый день. А потом ночами статейки клепал. И выходных-то толком не видел.

Последние слова отец произнес с какой-то грустью. Будто пытался убедить себя, что заурядный кочегар — гораздо лучше, чем успешный журналист.

— Какие твои годы, — похлопал я его по плечу. — Ты у меня еще молодой. Найдешь другую работу. Слушай… А хочешь, я с Гошей поговорю? У него связей в городе, как зерна в колхозе. Мигом найдет тебе тепленькое местечко.

— Никогда Петровы ни у кого ничего не просили, — отец многозначительно поднял палец вверх. — Сам разберусь. — Отец понизил голос и еле слышно добавил. — И потом. Гоша последний человек в городе от кого бы я хотел принять помощь.

— Гордый какой нашелся! — из кухни выглянула мать. — Только о себе и думаешь. А у тебя семья вообще-то. Что плохого, если тебе помогут? Правильно сынок предложил.

— Молчи, женщина, — улыбнулся отец. — Мужики сами разберутся. На той неделе на завод схожу. Может, там клерки нужны. В кадры или еще куда.

— Уже месяц ты туда идешь, — мать уткнула руки в бока. — Только я сомневаюсь, что платить будут там больше, чем кочегару. Ну хоть стирки меньше будет и дымом от тебя не будет нести. Вот, чтобы в понедельник и сходил. Ясно?

Назидательное выражение лица матери сменилось на улыбку:

— Садись, сынок, за стол.

Она снова скрылась на кухне, а отец, опустив глаза, подошел ко мне поближе и вполголоса проговорил:

— Слушай, Андрюш. Может, она и права? Как-то несподручно мне уголь таскать, когда я раньше в галстуке ходил и не руками, а головой работал. Ладно, убедил. Поговори с Гошей. За всю жизнь я на велосипед только и заработал. Чувствую, менять надо что-то в жизни…

— Конечно, поговорю. Завтра же. Мы с Соней в ресторан “Октябрь” идем. Он каждый вечер там.

— Каждый день в ресторане, — вздохнул отец. — Живут же люди…

Увольнительные выходные пролетели как один миг. За это время мне надо было успеть повидаться с родителями, с Соней и друзьями. Еще и Олежку навестить. В общем, разрывался как мог.

Трошкин и Быков даже на меня немного обиделись — на встречу с друзьями я смог выкроить всего несколько часов. Только Погодин ничего мне по этому поводу не высказал, он, как человек служивый, все понимал.

У него и самого теперь времени было в обрез. После работы в группе Горохова начальство, наконец, его приметило и нагрузило по полной настоящей работой, освободив от обязанностей “секретарши”.

— Спасибо тебе, Андрюха, что в люди помог мне выбиться, — с усмешкой сказал он мне при встрече, — вот только без выходных теперь иногда вкалываю. Особенно когда закрытие месяца или квартала, а спрашивают с меня как с целого капитана. Знаешь, я уже начинаю скучать по бумажкам.

Но по глазам было понятно, что это только для разговора сказано — взгляд у него теперь был куда увереннее и острее. Приятно смотреть.

— Не ной, Федя, — похлопал я друга по плечу. — Ты знал, куда идешь. Даст Бог, скоро напарниками с тобой будем. Отучусь и в УВД наш по распределению приду.

— Так иди уже сейчас! В вашей школе, конечно, оперативников готовят, но ты сам кого хочешь научить можешь. Тяжко мне без тебя. Думать много приходится.

— Думай, Федя, думай. Я всегда в тебя верил. А без диплома мне дороги нет. Второй Горохов в ближайшее время вряд ли в Новоульяновске предвидится. Если только еще один маньяк не заведется. Тьфу-тьфу…

— Я и так много думаю в последнее время. А скоро за троих пахать придется. Разнарядка в управление пришла. Тридцать человек забирают на месяц в Москву летом. Олимпиаду охранять, чтоб ей пусто было. И соревнований-то на две недели с хвостом, но забирают на месяц. Сказали, что милиционеров учить будут с иностранцами управляться. А что там уметь? Хау дую ду и гудбай. И вместо “С новым годом” — ”С Рождеством” говорить. Хотя какое рождество летом? Вот… Всего-то два слова надо выучить. А вообще, если иностранцы к нам едут, пускай сами русский учат. На нем полмира говорит как-никак.

— Ну это ты, Федя загнул. По территории мы конечно, почти полмира, а вот по численности населения — буржуйский английский сейчас в почете. Это еще скажи спасибо, что китайцев пока мало. Чувствую, скоро все китайский язык будем учить.

— Не-е… Китайцы, хоть и коммунисты, но страна у них отсталая. Технологий нет и промышленность зачаточная. Рис да бананы. Не думаю, что когда-нибудь это изменится. Если только СССР не поможет. Да фиг с ними, с китайцами. Я тут одно дело хитрое раскрыл, — Федя вдруг выпучил глаза. — Представляешь! Квартира сгорела у директора мясокомбината. Похоже было на несчастный случай. Будто проводку замкнуло. Только наблюдалась одна интересная нестыковочка. Пожарным, чтобы в квартиру попасть, пришлось дверь выбить, хозяева не смогли отпереть. Потому как в замочной скважине спичка обломанная засела. Как специально, чтобы дверь было не открыть — уже после того, как загорится.

— Ну, может, дети нахулиганили, — пожал плечами я. — И спичку сунули в замок.

— Вот и все так подумали, — кивнул Федя, радостный, что я тоже сейчас “как все”, а он этот клубок распутал. — Но ты сам меня учил, что совпадений не бывает. Пожар и спичка в замке в один день. Очень странно, да?

— Согласен, — кивнул я, — Чаю еще?

— Не, спасибо, — Федя гостил у меня в общаге и поглядывал на наручные часы, так как я сразу его предупредил, что скоро будет смена караула (ждал в гости Соню).

— Замок тот на экспертизу забрали. Я Вите Драгунову весь мозг вынес, чтобы он быстрее трасологию провел. Но она ничего не дала. Витя сказал, что замок посторонним предметом не отпирался. Никаких следов отмычек в канале скважины для ключа не обнаружил. Стало быть, в квартиру никто не проникал, и поджог, вроде бы, отметаем. По этому материалу следователь даже отказной готовился состряпать, мол, нет признаков состава преступления. Но меня червячок грыз.

Федя даже сделал паузу — для пущей важности, чтобы насладиться моментом.

— Кто-то же эту спичку засунул в скважину. Но кто и зачем? И где второй обломок от спички? В подъезде после пожарных, как после бомбежки. Но я все внимательно осмотрел. Не было обломка спички нигде. Как ты и учил, чуть ли не с лупой осматривал каждый квадратный сантиметр.

— Что-то не припомню, чтобы учил тебя по полу ползать, — улыбнулся я. — Это прерогатива криминалистов.

— Ага, рассказывай. Сколько раз видел, как ты, пуще заправского эксперта, словно ищейка, на месте происшествия рыскаешь и каждую мелочь подмечаешь. Вот и я подъезд обшарил. Сверху донизу, но не было обломка.

— И что?

— А то, — Федя еще больше засиял, радуясь, что я до сих пор не понял, где собака зарыта. — Значит, кто-то фрагмент этой спички с собой унес.

— Зачем?

— Это уже другой вопрос, самое главное — “кто”. Стал я тогда всех соседей опрашивать, мол, не видели ли кого-то чужих в подъезде. Но бестолку. Правда, бабулька одна сказала, что через стенку слышала, как потерпевший недавно с женой ругался, кричал сильно, и посуда билась. У бабульки после этого даже отит приключился… Ухо заболело, потому что стена холодная была, к которой она прислонялась. Я сразу вопросики по поводу этой самой ссоры потерпевшему адресовал. Он дядька важный, солидный. В обхвате как Фрекен Бок и даже голосом похож. Сказал, что не ваше это дело. Дескать, семейные ссоры касаются только их с женой и тещи немного. Но я за ним так внимательно наблюдал и заметил, что после вопроса моего он как-то погрустнел и осунулся. А глазки его заплывшие потухли совсем. И тут я представил, как бы ты дальше поступил на моем месте, чтобы дожать его. И решил спровоцировать директора. Спросил, не его ли любимая женушка квартиру собственноручно подожгла и спичку в замок вставила. Чтобы отомстить за побои мужнины. А он так закричит, как поросенок на бойне. Не бил, мол, я жену, мы просто ругались. И не могла она квартиру поджечь. За такое не поджигают. Ревнивый, говорит, я слишком. Вот и наговорил жене тогда лишнего. Предъявил ей ее сослуживца, с которым она на работе по вечерам задерживается отчеты составлять квартальные. Тут я и расспросил все подробненько. И странное дело вышло, отчеты раз в квартал, а задерживалась супружница его на работе каждую неделю. Нашел я этого ее сослуживца. Настоящий бухгалтер. Глазки хитрые, ручки тонкие, будто денежки считать заточены. И снова я последовал твоей тактике. Как ты там ее называл? Лопухом по голове?

— Обухом, Федя, обухом.

— А, ну да… Обухом. В общем, пришел я к бухгалтеру в кабинет и сразу с порога спросил, давно ли у вас, товарищ бухгалтер, отношения интимного характера с гражданкой Баночкиной тянутся. Он так сразу поник, погрустнел и не стал отпираться. Думал, что любовница его уже все поведала мне, раз я такой бравый и уверенный к нему заявился. Все выложил. И что Баночкина ему обещала от мужа уйти, когда бухгалтер имуществом обживется. Не могла, дескать, из хоромов в коммуналку съехать. Даже по любви. Не привыкла к шалашам. А я смотрю, в кабинете у бухгалтера порядок такой, аж противно. Будто в операционную попал. Аккуратист наш любовничек-то оказался. Все по полочкам да по папочкам разложено. Даже цветок на подоконнике и то, будто по линеечке растет и кривой листочек выпустить не смеет.

Федю тут аж передернуло. Я не стал язвить, что порядку ему еще стоило бы поучиться, вместо этого мы посмеялись, что вот, даже полезную привычку можно довести до чистого маразма.

— Ясно понятно, что бухгалтер — зануда редкостный, — продолжил Погодин. — И Баночкина никогда не уйдет к такому от директора. Просто служебный роман закрутила, потому как директор уже годов преклонных, и амуры его давно не интересуют. А Баночкина на пятнадцать лет моложе муженька. Вот и нашла отдушину. Тут я позвал понятых. Пригласил из соседнего кабинета и попросил бухгалтера при них вывернуть карманы его пальто. Он, конечно, удивился, но покорно все сделал. А оттуда обломок спички выпал. Сложил я его с тем, что изъяли из замка, и аккурат спичка получилась. Показал ему этот фокус со спичкой и объяснил, откуда недостающая часть была изъята. Расплакался бухгалтер и признался в поджоге. Мотив простой был. Сжечь имущество любимой и ускорить ее развод. Ключик он у нее из сумочки вытащил и отпросился с работы к зубному. А сам прямиком к ней по месту жительства. Квартиру открыл и штору возле розетки подпалил. После дверь снова замкнул и спичку в скважину всунул и обломал. Только не стал в подъезде мусорить. И второй фрагмент спички в карман запихал. Привык чистоту соблюдать. Обломок в уголках кармана пальто благополучно и затерялся.

— А спичку-то зачем в замок вставил? — спросил я.

— Сказал, что о сыне их позаботился. Он скоро со школы должен был вернуться, и чтобы в пожар не попал и дверь своим ключом не смог открыть. Вот такой сердобольный горе-поджигатель оказался.

— Молодец, Федор! И все это ты сам провернул? Один?

— Один, конечно, — расцвел Погодин. — Зуб даю.

Иногда мне кажется, что понедельник — это самый частый день в году. Вот и сегодня после насыщенных выходных он наступил неожиданно и без всякого предупреждения, пытаясь сразу затянуть меня в рутину строевой жизни.

Полгода учебы пролетели незаметно, но значимые события, что произошли за это время, по пальцам можно пересчитать: КМБ с несколькими ночевками в палаточном лагере, после — принятие присяги в парадке с золотыми погонами на плацу со знаменем школы. Потом, десятого ноября — день милиции. Замполит организовал концерт с привлечением шефских коллективов. Особенно всех впечатлил женский танцевальный коллектив от швейной фабрики. Правда, танец никто не запомнил, потому что все пялились на то, как девчата резво вскидывали ножки и, повизгивая, прыгали по сцене, тряся реквизитом. На седьмое ноября всех отправили в оцепление по случаю демонстрации, а из самых рослых и подтянутых курсантов второго курса сформировали коробку, что прошла торжественным маршем по городу в составе праздничной колонны. Потом наступил казарменный Новый год с праздничным, но трезвым курсантским столом. Пожалуй, все.

Сейчас к учебе еще прибавились бесконечные ПХД, то есть парко-хозяйственные дни. Белить бордюры и косить траву уже не надо, но кидать лопатами снег приходилось чуть ли не каждый день. Как назло, в этом году выпало его больше нормы. Снегоуборочных машин еще не изобрели, да и ни к чему они, когда столько бесплатной рабочей силы имеется.

Вот и сегодня нас выгнали на уборку снега. После построения старшина каждому распределил фронт работ. Нашему отделению, как всегда, достался плац. Я уже было пошел вооружаться деревянной лопатой, когда ко мне подошел командир курса и сказал:

— Петров, тебя начальник школы вызывает. Срочно…

— Разрешите? — я постучал и приоткрыл лакированную дверь с золотистой табличкой “Начальник Новоульяновской ССШМ полковник милиции С.П. Ярусов”.

— Входи, Петров, — седой полковник перебирал бумажки на столе, застеленном зеленым сукном.

Слабость у него была к таким “скатеркам”. Говорили, с войны еще любил зеленый цвет на столах.

Просторный кабинет аскетичен и не похож на апартаменты высшего начсостава. Из “роскоши” только стены, до половины обшитые панелями из желтой непритязательной полировки, да вычурный графин с водой в форме башенки.

— Вызывали, Савелий Прохорович?

Фронтовик нахмурился:

— Даже не знаю, как тебе сказать, Андрей, но решай сам. Бумага по тебе пришла из Москвы. Из управления уголовного розыска СССР. Просят тебя откомандировать в Москву… Ну, как просят. Скорее, ненавязчиво приказывают. Сформулировали так хитро, мол, просим рассмотреть вопрос…Конечно, вопрос мы рассмотрим положительно, если ты свое согласие дашь.

— Какое согласие? — опешил я. — Меня в Москву вызывают? — я расстегнул шинель и снял цигейковую шапку, от таких новостей стало жарковато. — Зачем?

— Старший советник юстиции следователь по особо важным делам генеральной прокуратуры СССР Горохов инициировал создание в МВД СССР экспериментального отдела по раскрытию громких и тяжких преступлений с привлечением специалистов из разных областей, — сказал, как отрапортовал Ярусов. — Вот предлагают тебя включить в эту группу. Представляешь?

— Горохов? Никита Егорович?

— Он самый. Который в Новоульяновске в семьдесят восьмом маньяка ловил. Знаю, что ты был в его группе. Читал твое личное дело, да и в газетах писали про твои геройства. Получается, что тебя он заприметил и теперь к себе перетягивает.

Выходит, что после поимки Новоульяновского душителя Горохов воодушевился идеей создания группы на постоянной основе. Как-то я ему за прощальной рюмкой чая и правда намекнул, что было бы здорово, если был бы такой отдел в Москве, куда бы лучших сыскарей и спецов набрали. И они могли бы оказывать помощь в раскрытии преступлений по всему Союзу. Ведь часто у местных глаз замылен, и маньяка поймать или другого прохиндея можно, только если мыслить нестандартно. Как может наша группа… Проникся тогда этой идеей Никита Егорович. По плечу меня похлопал и воскликнул, что идея отличная. Грустно так сказал, потому что знал, что реализовать ее через крючкотворство и бюрократию системы очень трудно будет. На том и закончился наш разговор.

Я думал, он про него забудет, а оказалось все иначе… Спустя почти полтора года выходил-таки проект. Или, может, действительно маньяк какой где объявился, и это помогло продвинуть решение. Хотя лучше без него, конечно.

В любом случае, я рад, что он меня к себе позвал. Вот только не предупредив. Без меня меня женить хотят. Впрочем, невеста хороша, и я, пожалуй, соглашусь на такое.

— Тут как получается, — закряхтел Ярусов, глядя на мое довольное лицо, с которого сгладилась уже вся тревога. — Мы тебя отпустить просто так не можем, ты кадровый сотрудник. Разве что как практику оформить? Специальную. С методистами я еще переговорю, как лучше обозвать командировку. Но сам понимаешь, что экзамены потом тебе придется сдавать на общих основаниях. Без особых поблажек. Нельзя допустить, чтобы слухи по школе поползли, что Петрову просто так оценки проставляют. Вот тут самое сложное. Сможешь ли ты сдать экзамены экстерном? У нас преподаватели всякие. Я, конечно, с ними поговорю, чтобы лояльнее к тебе относились, но некоторые могут и обиду затаить за твои будущие пропуски. Не гарантирую, что ты успешно сессию сдашь и сможешь диплом получить.

— И что вы предлагаете, товарищ полковник?

Уж я-то знал, что преподаватели действительно очень разные, вспомнить только Зверькова с его злорадным планом. Однако было приятно услышать, что начальство в курсе настроений своего педсостава, а не в отрыве блаженном живет, как на острове Лапута.

— Сам реши. Есть другой вариант — ты отказываешься от предложения Горохова и спокойно здесь доучиваешься. На выходе получаешь лейтенанта, диплом о средне-специальном образовании по специальности “оперативно-розыскная деятельность” и идешь по распределению работать в местное УВД. Всё своим чередом, так сказать. Но тогда к Горохову тебе путь закрыт. Уверен, что второй раз такие предложения не делают. Даже если потом сам проситься будешь.

— Пожалуй, я выберу первый вариант.

— Ты хорошо подумал, Андрей? Впереди двухнедельный зимний отпуск. Если мы тебя командируем, то его придется перенести. И следующий отпуск ты увидишь, скорее всего, не скоро.

— Савелий Прохорович, почему вы пытаетесь меня отговорить? Сами же сказали, что второй такой возможности не будет.

Ярусов встал из-за стола и чуть прошелся по кабинету, встал ближе ко мне. Проговорил спокойно:

— Потому что все лучшее Москве достается. Так всегда было и будет. Вот и тебя хотят заграбастать. А здесь кто работать останется? Толковые сотрудники и в Новоульяновске тоже нужны. Я здесь родился и вырос, и душа моя за этот город болит, а за Москву я и так немало на фронте крови пролил. Столица мне сама теперь должна.

С этим сложно было поспорить. Мне очень захотелось если не утешить Савелия Прохоровича, то хоть сказать что-то обнадеживающее.

— Если отдел экспериментальный, — задумчиво проговорил я, — то, скорее всего, не по Москве работать будем. По всему Союзу. Так что, товарищ полковник, зря сокрушаетесь. Не Москвой единой. Лучше уж я сразу пользу приносить буду, чем снег на плацу чистить.

— Ишь ты, — пробурчал начальник. — Снег ему не нравится убирать. Был у меня командиром на фронте генерал Рыков. Так вот он лично окопы копал. Вместе с простыми бойцами. Скидывал генеральскую шинель, надевал солдатский ватник, брал лопату и вперед.

— Я ж не против со всеми траншеи рыть. Только пользы больше от меня будет не на плацу, а в группе Горохова.

Полковник задумался, покряхтел:

— В чем-то ты прав. Фронта нет сейчас. Враг внутри. Время другое наступает. Знаешь, что теракты, именно теракты уже начались и в Москве. Метро и магазин взорвали, а третью бомбу возле здания КГБ заложили. Совсем обнаглели. Террористов поймали и расстреляли еще год назад, но чувствую, что это была лишь первая ласточка.

— Я понял вас, Савелий Прохорович, но если вы даете добро на мою командировку, то я все-таки хотел бы принять предложение Горохова. А с учебой как-нибудь разберусь. Учебники читать обучен. Преподаватели здесь прекрасные, но и самообразование — штука хорошая.

— Ну ты не торопись с решением. Подумай пару дней, пока мы приказ готовим. С родными посоветуйся. Если уедешь, долго они тебя не увидят. В общем, так… — начальник достал серенький бланк увольнительной и стал его заполнять. — Бери на сегодня выходной и дуй домой. Обсуди с семьей все. Завтра прибудешь к утреннему разводу.

— Есть взять выходной!

Тусклая лампа общажной комнаты мерцала робким светлячком. Все хотел поменять ее, но в этот зимний вечер она создавала уют, будто горела свеча. Я лежал на скрипучей железной кровати. Рядом прильнула Соня. Прижавшись ко мне, перебирала волоски на моей груди.

— Зачем тебе эта Москва? — надула она губки. — А обо мне ты подумал? Как я без тебя?

— Вот устроюсь — и ко мне переедешь, — попытался я ее успокоить, хотя в глубине души понимал, что сам буду там, как перекати поле. По командировкам мотаться. Для семьи такая жизнь не подходит. Недаром от Горохова жена ушла. Волк-одиночка Никита Егорович. Чем-то на меня похож. Я думал, что смогу новую жизнь прожить по-другому. Но, похоже, иду по прежнему пути. Пока девятнадцать, кажется, что все еще впереди и не поздно свернуть. Проходили это уже. Но иначе я не могу поступить… По крайней мере пока… А там посмотрим.

— Ага, как же, — Соня приподнялась на локте, тряхнув рыжей гривой. — Тут же в Москве про меня и забудешь. Там знаешь девки какие? Наглые, бесстыдные и… Красивые. Мигом в оборот возьмут!

— А ты откуда знаешь, какие там девки? — рассмеялся я, чмокнув ее в щеку.

— В кино видела. И мамина подруга рассказывала. Она проводницей на поезде в Москву ездит. Так она говорит, что самые привередливые пассажиры, это которые с московской пропиской. То им чай не слишком черный, то соседи громко храпят.

Соня прижалась ко мне и поцеловала:

— Ты хоть пиши мне и звони.

Я прижал ее покрепче. Так, будто хотел прилепить к себе насовсем. Может, Соня была наивной девчонкой, глупенькой провинциалкой. Но мне показалось, что рядом с ней никакая москвичка не будет казаться мне настоящей.

— Обязательно… Про Олежку не забывай. Навещай его. Привык он к нам.

Морозное утро алело на горизонте запоздалым рассветом. Снежок звонко похрустывал под ногами. Я подошел к КПП. После бессонной ночи с Соней старался стойко держаться на ногах, притворяясь бодрячком.

На воротах школы меня встретил патруль второкурсников. Старший смены из числа офицеров затерялся где-то в глубине дежурки и не высовывал носа на мороз.

Вперед вышел рослый курсант:

— Увольнительную показываем.

Я не сразу узнал его. Приглушенный, еще не разгоревшийся свет по-ночному лениво отбрасывал тусклые отблески ему в спину. Но голос показался знакомым. Я пригляделся. Да это же Сипкин. Теперь и он меня узнал. Хмурился и переминался с ноги на ногу. Я вернулся с выходного, а он ночь на посту простоял, как пес сторожевой. Вот и чувствовал себя неуютно перед недругом.

Я засунул руку в карман. Потом в другой, третий. Блин. Разрешительный листочек пропал. Вот черт. Этого мне еще не хватало.

— Увольнительная где? — Сипкин уже оживился и не чувствовал себя так ущербно.

Расправил плечи и приосанился. Говорил громко, чтобы старший услышал, что дремлет наверное втихаря в кресле.

Я сделал еще одну отчаянную попытку найти увольнительную. Но тщетно. Потом вспомнил, что Соня рубашку мне выстирала, высушила на батарее и погладила с утра. А листок этот на подоконнике так и остался. Если за ним в общагу метнуться, то на развод опоздаю, а это уже самоволка.

— Слушай, Сипкин, — начал я переговоры. — Дома забыл документ. Ты по журналу проверь, вчера я выходил, там данные увольнительной вписаны. Пропусти так. Я документ восстановлю, ну, или привезут мне его.

— Не положено! — радостно заявил Сипкин. — Выход за пределы территории школы без увольнительной считается самоволкой. Вы задержаны до прибытия начальства.

— Ага, щас. Я тогда на развод опоздаю.

— Товарищ лейтенант! — завопил Сипкин, видя, что я намереваюсь пробиваться с боями. — Тут у нас из из самоволки курсант. Еще и нетрезвый вроде. Глаза красные.

— Красные они, Сипкин, это потому что я с девушкой ночь провел и не спал, а не как ты со стволом в обнимку. Аукнется тебе еще.

Но несмотря на козни недруга, на развод я все-таки попал. Увольнительную мне лично начальник выписывал. Поэтому достаточно было всего лишь его словесного подтверждения легитимности моего похода на волю. Естественно, он приказал меня отпустить и даже журить не стал за разгильдяйство в обращении с документами, на удивление дежурной смены. Понял, что ночка непростая у меня была сегодня. И решение я принял не в пользу школы, раз всю ночь не спал и документ профукал.

Приказ о моей командировке состряпали быстро. Прикомандирован я был на экспериментальную практику в целях изучения передового опыта в Управление уголовного розыска МВД СССР. По бумагам именно там группа Горохова числилась. Я как практикант должен был даже отчет какой-то составить по итогам практики. Какой именно, никто из методистов еще не знал. Но Ярусов дал им задание разработать типовой бланк и потом отправить мне вдогонку. Дескать, чем черт не шутит, может, Петров откроет новую веху в методике обучения, и других курсантов тоже будут в Москву приглашать.

Кадровичка выписала мне командировочное удостоверение, а замполит провел полномасштабную профилактическую беседу на тему поведения в условиях командировки. Основные постулаты беседы сводились к тому, чтобы быть примером и образцом поведения для граждан, не пить, не курить и из дома в неслужебное время лучше вообще не выходить.

Я похихикал про себя и расписался в журнале за инструктаж. Потом пошлепал в бухгалтерию и получил командировочные на самолет и суточные. Последние выдали пока на месяц, но понятно, что по письменному запросу потом командировку продлить можно.

На прощание полковник Ярусов пожал мне руку:

— Бывай, курсант Петров. Смотри осторожнее там. Москва город большой. Соблазнов много. Не урони марку, так сказать. Не посрами Новоульяновск и школу. И если что… Замолви там за нас словечко. Дескать, все курсанты у нас молодцы. Как ты прям.

— Есть не уронить марку, товарищ полковник! — козырнул я.

— И ждем тебя на летнюю сессию. Учебники-то хоть взял с собой?

— Полчемодана набрал. Еще и лекции у второго курса взял.

— Не думаю, что у тебя время там будет готовиться, но зато душа будет спокойна.

— Время найду. Жаль только, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа.

Ил-18, с гулом вращая четырьмя пропеллерами, сел во Внуково. Пассажиры радостно загалдели, посадка прошла удачно и все живы. Многие летели в первый раз и непритворно выдохнули с облегчением. Страх полета — чувство врожденное и его не искоренить.

Я огляделся. Чего-то не хватало. Только сейчас до меня дошло, чего — никто не аплодировал. Такая традиция зародится позже. Особенно популярным это действо станет в девяностые, когда информация об авиакатастрофах и прочих происшествиях в воздухе перестанет быть государственной тайной и выйдет в массы. К тому же прибавятся нередкие случаи захватов пассажирских самолетов. Само собой, народ станет бояться летать и дико радоваться каждой благополучной посадке — как чуду. Но почему бы не заложить эту позитивную традицию немного пораньше? Попробуем.

Я захлопал в ладоши. Соседи стали на меня недоуменно озираться, а стюардесса в синем фирменном жакете аэрофлота заулыбалась. Мальчуган лет пяти, что сидел на соседнем ряду, вдруг меня поддержал, приняв это за игру. И вот нас уже двое бьют в ладоши. Следом раздались несмелые хлопки. Нам вторили другие пассажиры. И, наконец, аплодисментами разразился весь самолет. Все. Начало традиции положено.

У выхода из аэропорта я высматривал человека с табличкой. Накануне Горохов со мной связался по телефону, и мы обсудили мой перелет. Он сказал, что отправит за мной водителя.

А вот и он. Держит в руках альбомный лист, на котором красным фломастером немного вкривь, печатными буквами выведено: “Петров А.Г.”

Только на водителя этот встречающий не очень похож. Грузный, в очках с сантиметровыми линзами. На лысине вместо волос — детский пушок. Одет совсем не как шофер. Мышиного цвета костюм, поверх дубленка с отворотами. Но нелепый широкий галстук в клетку портил всю презентабельность. Я подошел вплотную, пухляш разулыбался:

— Андрей Григорьевич?

— Он самый, — кивнул я и протянул руку.

— Я, признаться, представлял вас постарше, — ответил на рукопожатие мужчина неопределенного возраста (из-за особенностей внешности ему можно было дать и тридцать пять, и все пятьдесят, это смотря как он сохранился). — Катков Алексей Геннадьевич, капитан милиции.

— Неплохое звание для водителя, — улыбнулся я.

— Что вы, — замахал он листком. — Я эксперт-криминалист. У нас в группе нет водителя. Горохов от ставки отказался. Сказал, что по командировкам будем мотаться без машин и использовать авторесурсы и водителей местных РОВД.

— Логично, — кивнул я. — Узнаю рационализм Никиты Егоровича. Ни один начальник бы не отказался от личного водителя. Пусть если даже его приходилось бы использовать пару раз в году.

— Да, Никита Егорович — мужик без барских замашек. Я знаю его всего месяц, но меня он впечатлил. Я к нему с Петровки 38 перешел. Из криминалистического отдела. Теперь я штатный эксперт в его отделе.

Мы сели в служебную “Волгу” и направились в сторону города. Давненько я в Москве не был. А в такой — точно никогда.

Въехали в город. Машин на удивление много. Я уже отвык от таких потоков. Ну хоть пробок нет. Как правило, настоящие пробки в эти годы возникали в связи с каким-нибудь значимым спортивным событием или праздничным мероприятием, когда масса машин устремлялась в определенном направлении, например в сторону Лужников или ВДНХ. Или когда перекрывались дороги.

Отдел Горохова дислоцировался в ГУВД Москвы на Петровке. Мы минули КПП, и во дворе нас встретил бюст Дзержинского на каменном постаменте. Феликс Эдмундович смотрел на нас строгим взглядом. Мы прошли в шестиэтажное здание и, петляя коридорами, уткнулись в последнюю дверь, на потертой деревянной поверхности которой красовалась свежевыведенная через трафарет табличка: “Экспериментальный межведомственный отдел по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений”.

Я постучал и потянул за ручку, дверь недовольно скрипнула.

— Разрешите? — заглянул внутрь.

Передо мной раскинулся просторный кабинет. При желании в нем с комфортом можно разместить человек десять, не меньше. Но внутри оказалось всего четыре стола. За самым большим в центре восседал Горохов. Увидев меня, он разулыбался:

— Петров! Входи, дорогой! Как долетел?

Я шагнул внутрь и боковым зрением уловил изящный женский силуэт.

Я повернул голову. Это была она. Мне улыбалась Света. Приталенный костюмчик коньячного цвета с юбкой, укороченной до грани дозволенного, подчеркивал ее модельную фигуру. Волосы уже не собраны, как раньше, в барашек на затылке, а спадают на плечи каштановым каскадом. Лицо, как и всегда, без единой морщинки, но уже не бледное, а с оттенком бронзы, будто недавно Светлана побывала под солнцем юга. Жизнь в Москве определено пошла ей на пользу, после Новоульяновской командировки.

Я невольно глянул на ее руки. Пара аскетичных золотистых колечек, но обручалки не видно.

— Здравствуй, Андрей Григорьевич, — жемчужинки зубов сверкнули в улыбке.

— Привет, — я еле сдержался, чтобы не расцеловать психологиню. По-братски, конечно. Наверное…

Уловив на себе взгляд Горохова, просто пожал ей руку. Трепетно, будто она была хрустальная и я боялся ее раздавить.

Ко мне уже спешил сам Горохов.

— Давай лапу, Курсант! — он протянул мне широкую ладонь, но в последний момент отдернул ее, будто опомнившись, и сграбастал меня в объятия.

Сдавил, похлопывая по спине:

— Как же я рад тебя видеть!

— Я тоже, Никита Егорович, — прохрипел я, дышать было тяжеловато. — Только почему вы меня не предупредили о своих планах? Как снег на голову запрос свалился в школу милиции.

— А я знал, что ты согласишься. Уговаривать не привык. Если бы отказался, это был бы не ты. Тем более, отдел наш экспериментальный. А это значит, типа временного. Нам месяц дали оправдать создание такого вот нестандартного подразделения. Возможно, посмотрят на нашу работу да и распустят нас.

— Лукавите, Никита Егорович, если бы вы не были уверены в своем предприятии, то ни за что бы не взялись его продвигать.

— Посмотрим, как пойдет, — подмигнул Горохов, — там видно будет. С криминалистом ты уже познакомился. — Следователь кивнул на Каткова, который меня сюда и привез. — Ты не смотри, что Алексей неуклюж и на тюленя похож, только что без ласт. Голова у него, будь здоров, варит. У него даже прозвище было на прошлой работе — Мозг.

— Вообще-то, Никита Егорович, — фыркнул эксперт. — Я все слышу.

— Я знаю, Леша, потому правду и говорю. Как тебя с таким весом в милицию взяли? Бегай, что ли, по утрам.

— Бегать я не могу, у меня подагра, а устраивался я в милицию пятнадцать лет назад.

— И до сих пор в капитанах ходишь, — Горохов повернулся ко мне и продолжил, будто Каткова не было рядом. — Представляешь, Андрей. С его светлой головушкой минимум начальником отделения можно работать. А то и нач отделом. А он простой эксперт. Но ничего, мне в группе начальники не нужны, а рабочие лошадки не помешают.

— Вот поэтому я и не рвусь в руководители, — Алексей вновь наполнил о себе. — Я люблю ручками в следах ковыряться, а не статистику из пальца высасывать, отчеты подбивать и штабистов докладными кормить. Сколько им ни пиши — все мало.

— Молодец, Алеша, — улыбнулся Горохов. — А бегать все-таки начни. Несмотря на свой геморрой.

— Простите, но у меня не геморрой, а подагра.

— Тем более, был бы геморрой, я бы еще понял. А тут болезнь королей, алкашей и ленивых. Ты же знаешь, как я тебя ценю, Алеша. Хочу, чтобы ты был здоров. Нам много где мотаться придется, а ты больной весь. Не подведи.

Мне даже жалко стало Каткова, но, приглядевшись, я понял, что он ничуть не обижается. Видно, такое общение у них с Гороховым считается обычным. Даже Света не поморщилась от их перепалки, значит, все нормально, так и должно быть. И я привыкну, как Никита Егорович подкалывает Каткова.

— Вот выписка из приказа о твоем прикреплении в наш отдел в качестве практиканта, — Горохов протянул мне бумажку с гербовой печатью и угловым штампом. — Отдашь ее коменданту общежития для получения комнаты. А вот приказ о закреплении за тобой табельного оружия на постоянное ношение. В дежурке можешь ПМ получить.

— Но я же практикант, мне разве пистолет положен?

— Прежде всего, ты аттестованный сотрудник милиции. Рядовой. Так что не заморачивайся. Тем более, что я договорился под свою ответственность.

— А где остальные сотрудники? — спросил я.

— Какие остальные? — следователь вскинул на меня бровь.

— Ну, вы сказали, что у нас отдел, а тут всего четыре человека, и то вместе со мной.

— А тебе сколько, Петров, надо? Думаешь, вчетвером не справимся? Ты за оперативника, я — следователь и руководитель группы, Светлана Валерьевна — специалист по допросам и прикладной-психологии, даже эксперт свой есть. Причем большой. Судмед если понадобится — из местных толкового привлекать будем. И остальных тоже по мере надобности. Полномочия у нас, как у проверяющих из Главка СССР. Кто тебе еще нужен? Собака? Или инспектор тылового обеспечения, чтобы служебный быт наш устраивал?

— Да, вроде, никто не нужен, — не стал я напирать. — Справимся.

— То-то же.

— Просто наше подразделение отделом зовется. А отдел, насколько я знаю, это минимум семь человек должно быть. И то, если в составе управления, а если в РОВД, то все девять набрать надо. Плюс — должность зама в отделе должна быть. А то и двух сразу, исходя из численности личного состава.

Горохов озадаченно почесал лысеющую макушку, не ожидал от меня таких познаний в области штатного расписания:

— Этому вас, что? В средке учат?

— Да нет, просто со мной кадровик в одном взводе, — слукавил я. — Вольнонаемным работал, а сейчас, как я, поступил. У него вот и нахватался.

— А-а… Я было уже поверил в систему нашего средне-специального образования, — облегченно выдохнул Горохов. — Ясно… Мы, Петров, подразделение уникальное и на особом счету. В таких случаях, как у нас, три калеки — уже отдел. Подчиняемся мы напрямую начальнику Главного управления уголовного розыска СССР товарищу Волкову. От него же получаем задания. Но дислоцируемся в здании ГУВД Мосгорисполкома на этаже МУРа. Потому как в ГУУР на улице Житной нам места не нашлось. А тут с кабинетами попроще, вроде. Я одно помещение попросил. Большего нам и не надо.

Неожиданно распахнулась дверь, и к нам заглянул мужичок в полковничьих погонах с пронырливым хитрым лицом и колючим взглядом. Оглядел нас, протянул руку с тетрадкой и, поморщившись, капнул ядом:

— Товарищи, я попрошу вас расписаться в журнале инструктажа по пожарной безопасности. О мерах тушения рассказывать не буду. Все люди взрослые и надеюсь, вы ненадолго наш кабинет заняли. Я, конечно, не берусь осуждать решение руководства ГУУР, но все эти игры в экспериментальный отдел ужимают настоящих сыскарей в вопросах их комфортного размещения. Причем нам было приказано отдать вам лучший кабинет. Хотя вы ни одного дела еще не раскрыли.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Горохов. — Привыкнете. Мы здесь надолго.

Полкан покачал головой:

— Ну-ну… Наверху не дураки сидят. Скоро поймут бесполезность вашего присутствия в МУРе.

— Закройте дверь, товарищ Полкин. Мы работаем, а вы мешаете.

— Вижу я, как вы работаете, — прищурился проныра. — Особенно парень с девицей. Что они вообще делают в вашей хваленой группе, товарищ Горохов? Не слишком ли они молоды и легкомысленно одеты? — последнее относилось к короткой юбке Светланы. — Еще и эксперта у нас лучшего увели. Эх ты, Алексей. Поддался на авантюру…

Он хотел еще что-то ляпнуть, но не успел.

— Дверь закрой, сказал! — рявкнул Горохов так, что даже Света вздрогнула, а Катков ойкнул и часто заморгал.

Полкана как ветром сдуло. Даже подписи за пожарный инструктаж забыл собрать. Шмыгнул из кабинета, хлопнув дверью. Решил больше не искушать судьбу.

— Кто это был? — удивился я.

— Не обращайте внимание, товарищи. Один из замов Петровки. Но это нормально, когда у нас есть недоброжелатели. На первопроходцев всегда косо смотрели. Одного сожгли даже живьем.

— Как — сожгли? — Катков прислонил руку к сердцу. — Кого?

— Известно кого, Джордано Бруно. За то, что сказал, что земля круглая.

— Фух… А я-то подумал… А это итальянец эпохи Возрождения.

— Какой еще итальянец? — поморщился Горохов. — я про него из фильма “Тот самый Мюнхгаузен” узнал. Пару недель назад премьера была по Первому. С Янковским. Образованней надо быть, товарищ Катков. Знать советскую фильмографию.

— Да я как-то книги больше люблю читать, — виновато пожал плечами эксперт.

— Какие книги? — заинтересовался Горохов.

— Энциклопедии, в основном, а из художественных — фантастику обожаю. Беляева, например, “Человек-амфибия” — моя любимая книга.

— Нравится она тебе, Леша, потому что Ихтиандр этот не такой, как все. Человек он недоделанный. И ты из общей массы выделяешься, как парень тот с жабрами. Вот и близок тебе герой. Баловство это все — твоя фантастика. Детективы лучше штудируй, а ещё лучше классику. Хотя нет. Чтобы классику читать, нужно быть на весь мир озлобленным. А это не про тебя. Добрый ты слишком. Достоевский и Толстой — сплошные убийства. Вот Пришвин для тебя был бы самое то. Пошел в лес, ежика встретил. И вся жизнь в этом ежике. Хорошо…

Лицо у Горохова было такое серьезное, будто и впрямь сейчас выдаст список литературы, а через пару месяцев примется проверять.

— Про ежика не знаю. Но хомяк у меня жил. Даже два, — пробормотал Катков, воздев к потолку глаза, будто вспоминая с теплотой питомцев.

— Отставить хомяков! Теперь по делу… — Горохов повернулся ко мне. — Так, Андрюха, дуй в общагу. Адрес простой, как кирзач солдатский. Легко запомнить: Новоподмосковный переулок, дом 1. Это новое общежитие отгрохали, аж на шестнадцать этажей, при академии МВД СССР. В этом году только сдали. Там комнату тебе выбил. Сядешь на метро и доедешь до…

— Знаю, — перебил я. — До Войковской.

— Ух ты, — Горохов раскрыл рот. — А ты откуда в Москве ориентируешься? Бывал здесь?

Я прокрутил в памяти жизнь реципиента и понял, что тот ни разу в жизни не покидал родную область. Не скажу же я Горохову, что ночевал в этой общаге в нулевых, каждый раз, когда меня отправляли на курсы повышения квалификации в Академию управления МВД России. Я даже в резерве на начальника отдела стоял, но из-за своего скверного (в том времени) характера и непреодолимой тяге к “земле” портфельная карьера у меня так и не сложилась.

— У нас преподаватель по административке из этой самой академии перевелся, — выкрутился я. — Все уши нам на лекциях прожужжал о Москве и том, как же здесь прекрасно живется. После его рассказов мне кажется, что я сам теперь из Москвы.

— Понятно, значит, не заблудишься. На метро кататься умеешь? Или, может, тебя все-таки на машине добросить?

— Нет, разберусь как-нибудь. Тем более, вещей немного. Сумка одна.

— Тогда давай устраивайся и завтра с утра сюда к девяти часам на планерку. Нам уже дело одно поручили. Глухое и скверное, как джунгли Амазонки. Сами понимаете, других бы нам и не выдали, какой же тогда эксперимент. М-да. Нужно все подробненько обсудить и наметить план действий. Билеты по требованию я уже взял на нас четверых. Послезавтра в Хакасию летим.

— В Хакасию? — удивилась Света. — На Кавказ?

— Не путайте Хакасию с Абхазией, — вмешался Леша. — Это разные регионы. Хакасия относится к Красноярскому краю. Автономная область в южной Сибири. Глухие и непроходимые места. Говорят, там медведи по улицам ходят.

— Нет там медведей, — не выдержал я (бывал как-то в Абакане, красивый зеленый городок). — Вернее, их много, но на улицах не встречаются.

— Еще и кто-то из Абакана с тобой учится? — прищурился на меня Горохов.

— Нет, — замотал я головой. — Клуб путешественников смотрел. И передачу про Саяно-шушенскую ГЭС показывали. Как-никак самая большая в мире электростанция.

— Вот и хорошо, что имеете представление о Хакасии. А места там и вправду глухие и народ дикий. Местным выпивать вообще нельзя. Говорят, звереют сразу и за ножи хватаются.

— Это из-за нехватки в организме фермента, что алкоголь расщепляют, — снова включил энциклопедию Алексей. — У южных народов его в достатке, потому как их предки в пищу виноград и фрукты употребляли. И брожение для их организмов — норма. А вот у сибиряков и других кочевников с этим проблема. Так что выпивать с коренным населением — не советую.

Я уже не стал спорить и опровергать стереотипы. Пусть сами увидят, что за народ такой — хакасы.

— А что за дело мы должны раскрыть? — поинтересовался я.

— Об этом завтра, — заговорщически проговорил Горохов. — А сейчас езжай на Войковскую заселяться.

Тоже мне, Шахерезада — сразу всю “сказку” не рассказывает.

— Есть заселяться.

Электропоезд метро бодро набирал ход. Под вечер здесь, как всегда, была толкучка. Только лишь вагон тронулся, как пассажиры сразу уткнулись в книги. Кто-то даже умудрился в давке, прямо стоя, развернуть газету.

Всегда в этом плане завидовал москвичам. Даже стоя на одной ноге, не держась за поручни и не отрывая глаз от книги (а в моем прошлом настоящем — телефона), они умудрялись не терять равновесия при толчках поезда. Покачивались в противовес. Приезжих среди них сразу было видно. При хоть чуть более резкой остановке поезда они с сочными матами улетали вперед, попутно цепляясь за других пассажиров.

Смартфонов и планшетов еще не народилось, и Москва считалась одним из самых читающих городов. А что еще делать в часовых поездках на работу и обратно?

Я пробежал взглядом по обложкам книг, что красовались в руках каждого второго пассажира. Разнообразие удивляло, не то что в провинции. От Дюма до Купера. От Буссенара до Хаггарда. Зарубежная приключенческая литература в метро пользовалась особой популярностью. Пелевин и Акунин еще пока комсомолок тискают и не думают писать. Вот и приходится советским гражданам довольствоваться буржуйской литературой.

Я вылез из недр на Войковской и пошлепал в сторону общежития по невзрачной, но широкой старой улице с трамвайными путями в центре. Улица хорошо мне знакома. Имени Зои и Александра Космодемьянских. Такая же, как и в будущем, ничего не изменилось. Только машины и люди другие, рекламы нет да лозунги кое-где висят.

Слева за временным дощатым забором вздымалось огромное недостроенное здание из желтого кирпича. Похоже, что стройку заморозили. Здесь будет Центральная научно-исследовательская криминалистическая лаборатория МВД СССР. Головная криминалистическая контора в Союзе. В будущем — экспертно криминалистический центр МВД. Мощное учреждение с сильными кадрами и продвинутой научной базой. Но после нулевых обмельчает. Превратится в бюрократическую крючкотворную контору, где каждый боится своей тени. А их генерала Гришина с замом по тылу за махинации с госзакупками вообще арестуют и посадят.

Справа возвышалось величественное семиэтажное здание с вывеской: “Академия МВД СССР”. В будущем — академия управления МВД России. Элитное ведомственное учебное заведение, которое будет готовить руководящие кадры горрайорганов. А слушателями академии редко будут кто ниже звания майора. А в основном, полканы да подполковники. Многие мои сослуживцы уже будучи людьми взрослыми и состоявшимися отутчатся здесь в погоне за карьерой, но не каждый из них выбьется в большие начальники.

Нужное мне общежитие в трех шагах, рядом с академией. Через дорогу и чуть дальше за углом. Новенькое здание, как и сказал Горохов, а мне оно запомнилось, конечно, уже бывалой и потертой панелькой. Я вошел внутрь. В тесном холле вместо “аквариума” для вахтерши — прилавок с дежурным из числа проживающих слушателей. В этот раз дневалил аж целый майор. Завидев молодого, да еще и по гражданке, он, конечно, не оторвал задницу от стула. Смерил меня ленивым взглядом. Мельком проверил ксиву и выписку из приказа.

— Как коменданта найти? — спросил я.

Майор кивнул на правую ветку коридора, так и не удосужившись раскрыть рот. Работник ресепшена из него так себе — в частном бизнесе бы долго не протянул.

Заселился я без всяких проблем. Комната оказалась отдельной, так что радости моей не было предела. Я, конечно, не графских кровей, но жить с чужими мужиками под боком не очень люблю. А тут такие хоромы! Десять квадратов с простенькими обоями в василек, стол с тумбой. Шкаф из советской полировки и пружинная кровать, еще сверкающая “хромом” на поручнях, с белым ватным матрацем без всяких въевшихся желтых разводов. Почти что гостиница, учитывая, что в секции на две комнаты — свой санузел. Красота. Молодец товарищ Горохов, заботится о подчиненных. Ведь среди всей его группы один я “понаехал”, остальные все местные.

— Итак, товарищи! — Горохов мерил шагами просторный кабинет с сигаретой в зубах. Света отворачивала голову от едкого дыма и старалась дышать через раз. Алеша морщился и кашлял. Видно, никогда не курил. Наверное, мама не разрешала. Интересно, он женат вообще?

— Дело нам досталось громкое, — продолжал Горохов. — Уже почти два года прошло с момента происшествия. А следствие только недавно прекратили за отсутствием состава преступления. На несчастный случай все списали. Но вы правильно думаете — родственники жалобу в генеральную прокуратуру накатали. И вот дело решили возобновить и передать его нам.

— А посвежее нам ничего не могли подкинуть? — спросил я. — Два года — большой срок. Все горячие следы давно простыли.

— А кто сказал, что будет легко, Андрей? — пыхнул на меня дымом следователь. — свежие дела местные расследуют. А мы подключаться будем, когда они не потянут. Думаешь, я выбираю дела? — для виду он подождал ответа на свой риторический вопрос, а потом продолжил: — Так вот, тринадцатого августа 1978 года, в воскресенье, пятеро мальчишек в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет из рабочего городка Сорск, что в Хакасии, ушли в тайгу за кедровым орехом. Ребята крепкие. Футболом занимались, стало быть, выносливые. И в тайге частенько промышляли ягодой и орехом, как все местные, в общем-то. Несмотря на возраст, таежниками были опытными. Большинство из них — комсомольцы. Компания дружная и сплоченная, в совместных походах закаленная. Потому родители и отпускали их без опаски.

Домой они должны были вернуться в понедельник, но пропали. Через два дня сообщили об ужасной трагедии. В ночь с 14-го на 15-е августа все пятеро погибли под колесами товарного поезда.

— Как — погибли? — охнул Алеша. — Все разом?

— Да, — кивнул Горохов. — Представьте себе, якобы улеглись на рельсах зачем-то, и поезд их раскатал. Но ведь на массовый суицид не похоже. Не тот контингент. Парни на хорошем счету были и в школе, и в спортивных секциях. Расследование зашло в тупик. Ни свидетелей, ни других зацепок. Сошлись во мнении, что подростки просто уснули.

— Уму непостижимо! — причитал Алеша. — Как можно умудриться уснуть на рельсах?!

Катков расслабил галстук и вытер испарину со лба. Я смотрел на его раскрасневшееся лицо и не понимал, как он еще в милиции умудряется работать, с его-то впечатлительностью? Интересно, он на трупы хоть раз в своей жизни выезжал? Надо будет спросить. А то еще в обморок грохнется, если придется нам по долгу службы труп оформлять. Но, с другой стороны, кого попало Горохов бы не взял в свою группу.

Просто у каждого свои недостатки. Я переводил взгляд с одного на другого. Леша мягок, как кисейная барышня. Я сам слишком молод. Горохов слишком категоричен. Света… А Света слишком красива. Каждому это мешает строить карьеру, делать дело — но только не здесь, не в этом отделе. Команда собралась у нас что надо. Каждый дополняет друг друга и нивелирует недостатки сотоварищей.

— Судмедэксперты в экспертизе, — продолжал следователь, — утверждают, что смерть наступила в результате наезда локомотива. Травмы от колес получены прижизненно… Токсикологические исследования показали отсутствие алкоголя в крови погибших.

— Получается, что уснуть на рельсах они не могли, — задумчиво проговорил я. — Трезвыми это сделать нереально. Очень странная смерть. Невозможно так уснуть, чтобы поезда не услышать. И вообще, для чего устраиваться спать на рельсах?

— Я долго думал над этим делом, — Горохов потушил сигарету и тут же прикурил вторую. — Много нестыковок. Будем на месте разбираться. Но в то, что их никто не убивал — слабо верится.

Все закивали.

— Согласен, — вслух сказал я. — Если даже предположить, что они на спор легли на рельсы, и кто первый соскочит, тот слабак, все равно маловероятно, что погибли бы все пятеро. Кто-то им явно в этом помог. Но кто и зачем?

— А может, их сначала убили, — предположил Алексей, — а потом положили на рельсы?

— А то я об этом не думал? — покачал головой Горохов. — Но я уже говорил, что, согласно заключению — травмы от поезда получены тогда, когда они еще были живы.

— А если убить и сразу положить на рельсы? За пять минут? — не сдавался Алексей. — Сможет определить экспертиза их прижизненность?

— Конечно, — кивнул Горохов. — Мотор кровь не качает, там получается своя специфика образования гематом, когда сердце остановилось. Мне как-то объясняли.

— Тут три варианта, — вмешался я. — Либо их вырубили, и они были без сознания, либо их силой удерживали, что маловероятно, либо они сами легли под поезд по непонятным причинам. Это уже — в порядке бреда почти.

— Вот это мы и должны выяснить, — Горохов, на радость Свете, наконец, раздавил второй бычок о дно пепельницы, и снова к пачке тянуться не стал, — Тем более, назревает скандал. Родители погибших жалобы пишут. Их понять можно, странная смерть детей до конца так и не расследована. Если мы не докопаемся до истины — авторитет органов будет подорван. Значит, так… Вылет сегодня вечером в 22.00 часов из Домодедово. Лететь больше четырех часов. В Абакане другой часовой пояс, плюс четыре часа к московскому. Стало быть, прибудем рано утром по местному времени.

— Туда еще и самолеты летают? — удивленно вскинула бровки Света. — Надеюсь, не “кукурузники”?

— Нет, большой самолет. “Ту-154”.

Вопрос совсем не глупый, особенно, если ты всего пару раз выезжал из большого города. Но я уже заметил, как легонько приподнял бровь наш начальник.

— Это радует, — заулыбалась Света в ответ. — Трясти не будет и ветром не сдует.

— Но вот дальше, — нахмурился Горохов, сделавшись почти грозным, — придется два дня на собачьих упряжках добираться. Как у вас отношения с собаками, Светлана Валерьевна? Не боитесь? Говорят, псины чуют чужой страх.

— Как — на собаках? — вытаращила глаза Света. — А сколько там на улице градусов сейчас?

— Да шутит он, — не выдержав, кивнул я на Горохова. — Там обычный регион. Ну, может, чуточку похолоднее, чем Москва. Сибирь все-таки. И дороги, и автомобили там имеются.

Света с облегчением выдохнула и с благодарностью на меня посмотрела. Катков тоже заулыбался — видно, и он в байки начальника поверил.

— Эх, Петров, — покачал головой Горохов. — Даже разыграть не дал. Ладно. Все свободны. Сбор здесь с вещами ровно в семнадцать часов. Отсюда машина нас отвезет в аэропорт. Одежда по сезону, с собой теплые вещи с учетом сибирских морозов. Февраль, говорят, в Хакасии холодный — это уж без всяких шуток.

Самолет сел на подсвеченную фонарями единственную полосу маленького аэродрома. Прокатился еще пару минут и встал. За иллюминаторами чернота.

— Уважаемые пассажиры, — из подхрипшего динамика раздался голос стюардессы, — наш самолет совершил посадку в аэропорту города Абакана. Местное время шесть часов сорок пять минут, температура воздуха минус восемнадцать градусов.

— Нормальная такая Сибирь, — Алексей таращился в иллюминатор, пытаясь хоть что-то разглядеть. — Погода обычная. У нас даже холоднее на пару градусов, вроде, было.

— И люди здесь такие же, — заверил я его. — И выпивать с ними можно…

Но вовремя умолк — ведь, по легенде, я все это высмотрел в передаче, а там всех житейских тонкостей не расскажут. К самолету подкатил трап, и мы, подхватив чемоданы (Светин, естественно, взял я) зашагали к выходу.

Здание аэропорта оказалось, по Московским меркам, крошечным. В зале ожидания, стены которого украшали хакасские орнаменты и барельефы в рабоче-крестьянском стиле, сновали только встречающие и немногочисленные пассажиры нашей “Тушки”. Судя по всему, других рейсов в ближайшее время не предвиделось.

Мы быстро нашли нужного человека. Действительно, странно было бы не заметить единственного человека с плакатом, на котором гуашью с засохшими потеками было выведено: “тов. Гарохов”.

Шеф сделал вид, что не заметил досадную ошибку в своей фамилии. Подошел к встречающему и протянул руку:

— Никита Егорович.

Перед нами стоял невысокий, с подростковым телосложением хакас. Черные как воронье крыло волосы уже с проседью. Сеточка морщин на улыбчивом лице свидетельствовала, что дядя уже совсем взрослый. Хотя со спины показался бы пионером.

— Здравия желаю, — встречающий разулыбался, отчего его азиатские глаза превратились в щелочки.

Примерно треть окружающих нас людей была азиатской внешности. Но никого это не трогало. Только Света, хлопая длинными ресницами, с интересом оглядывалась по сторонам.

— Начальник уголовного розыска РОВД Усть-Абаканского райисполкома майор милиции Чипсараков Петр Петрович, — доложился встречающий. — Приставлен к вашей группе помощником, водителем и гидом одновременно.

Горохов недоуменно посмотрел на провожатого:

— Целого майора нам в водители дали?

— А больше некого, — улыбался Петр Петрович. — У нас в районном ОВД не все водить умеют. А если кто умеет, то с гостями московскими обращаться не обучен.

— А как с нами надо обращаться? — еще более удивленно прищурился Никита Егорович. — Мы собираемся хорошо поработать, как и вы.

Местный майор мягко усмехнулся, прощая приезжим некоторую напряженность, и ответил:

— У нас ведь как принято? Для усиления эмоций мат пихать через слово заведено. А если может сотрудник не материться, то далек от оперативной деятельности. А я и сдерживаться привык, и УАЗом могу управлять, и кое-что знаю по этому делу. На нашей земле все произошло, в районе глухой таежной станции Усть-Бюрь.

— Ясно, — кивнул Горохов и быстро представил нас Чипсаракову.

На майора он, конечно, совсем не тянул. Потертый тулупчик. Валенки шитые-перешитые, ушанка кроличья с проплешиной. Одет как все вокруг. Под тулупчиком ни намека на костюм или рубашку. В горловине выглядывает серый свитер.

Мы в дубленках, пальто и пыжиковых шапках смотрелись по сравнению с местными очень презентабельно. Не по-советски даже как-то.

Погрузились в серую “буханку” (она же “таблетка”) и выехали с парковки аэропорта.

— В гостинице “Абакан” остановились? — спросил Петр.

— Да, а как вы узнали? — Горохов с интересом разглядывал огромную статую на въезде в город — бронзовую фигуру хакасской женщины, поднимающую руки в небо в знак приветствия гостей. В правой руке она держала чашу, символизирующую гостеприимство.

— Да у нас одна гостиница, “Дружбу” еще строят. В этом году обещали запустить.

От аэропорта до города оказалось меньше километра. Всего через три минуты мы въехали в аккуратный сибирский городок, улицы которого заросли панельками и тополями, казавшимися хмурыми в долгих утренних сумерках. Потом эти тополя все вырубят и заменят на вязы. От тополя пуха много, да и ломкое это дерево. При сильном ветре буквально напополам сломаться может.

— Когда начнем? — спросил Петр. — Сегодня, наверное, с дороги отдыхать будете? В самолете сильно не поспишь.

Он сочувствующе нас оглядел. Смотрелись мы, наверное, и вправду грустно — по внутренним московским часам сейчас вообще была середина ночи.

— Некогда отдыхать, — возразил Горохов, стараясь изобразить начальственную бодрость. — Примем душ, позавтракаем и за работу. Подъезжайте за нами в гостиницу через пару часиков.

От таких слов шефа Алексей завздыхал и засопел. Он рассчитывал еще сегодня потюлениться. Любил эксперт поспать и, судя по сложению — хорошо покушать.

Гостиница наша стояла на центральном проспекте, которому, естественно, дали имя Ленина.

Мне достался номер с Алексеем. У Горохова и Светы, конечно, были отдельные.

Буханка свернула влево с федеральной трассы Абакан-Красноярск, по указателю на “Сорск”, и затряслась по разбитому асфальту.

— Сколько ехать? — спросил я Петра.

— До Сорска пару часов, потом в сторону Усть-Бюря чуть меньше двадцати километров.

Горохов развернул еще пахнущую краской карту Хакасии, прикупленную в местном книжном магазине “Кругозор”. Расстелил ее на столике в салоне буханки.

— Вот, товарищи, — он водил карандашом по бумаге. — Это небольшой тупиковый городок Сорск, ничем не примечателен, там молибден добывают. Население на комбинате работает.

— Да городом-то его сложно назвать, — вмешался Петр. — Больше на поселок рабочий похож. Но многоэтажек полно, как в городе и полагается. Население тысяч в пятнадцать примерно.

— Спасибо за дополнение, — кивнул Горохов и продолжил. — Возле города в шести километрах железнодорожная станция Ербинская. С нее ребята уехали на московском поезде до станции Усть-Бюрь, что в глухой тайге. Обратно должны были вернуться тем же маршрутом. Товарняк наезд совершил вот здесь. В пятистах метрах от станции Усть-Бюрь.

— Выходит, они почти добрались до перрона? — спросил я.

— Да. Но почему именно здесь они легли на рельсы, непонятно. Доедем до места, там посмотрим.

— Здесь ветка ж/д полотна загиб делает, — я провел пальцем по карте. — Получается, что поезд выныривает и сразу в тела утыкается. И не успевает затормозить.

Горохов пригляделся к еле заметному изгибу на карте:

— Молодец, Петров. Скорее всего, так. По карте трудно судить. На месте разберемся.

УАЗик нес нас мимо степных деревенек. Добротные дома раскинулись по левой стороне от дороги. Одно из поселений носило гордое название “Московское”. Света даже заулыбалась, сонным взглядом выловив указатель.

Дальше дорога пробежала мимо деревушки-станции Ербинское, затем мы миновали Сорк, не заезжая в него, и через полчаса выехали к таежной деревушке Усть-Бюрь.

Брусовые, потемневшие от времени дома с деревянными крышами и вросшим в землю фундаментом смотрелись архаично — этакая местная экзотика. Лишь крашенные окна и ставни свидетельствовали, что это не поселение отшельников. Печные трубы коптили небо. Вокруг раскинулся океан тайги. Подернутые инеем вековые ели величаво застыли, утыкав пространство до самого горизонта.

— Какое глухое место, — пробормотал Алексей. — А снегу-то сколько! Утонуть можно. С дороги лучше не сворачивать. И народу не видно. Тихо, как на кладбище.

— Населения в деревне немного, не больше тыщи живет, — деловито пояснил Петр. — В леспромхозе работают да пути обслуживают. В сороковых годах здесь военнопленные японцы древесину заготавливали. Многим удалось сбежать. Говорят, они до сих пор в тайге прячутся и нападают на одиноких путников.

Алексей передернул плечами, а Чипсараков хитро прищурился, довольный тем, что нагнал жути на москаля.

Буханка принесла нас к станции. Вместо здания ж/д-вокзала — подобие заброшенной сторожки. Покосившаяся дверь перечеркнута ржавым засовом с амбарным замком на конце. Под крыльцом намело сугроб. Видно, что никто сюда давно не заходил.

— Станция проходная, — пояснил Петр. — Поезд московский только минуту стоит здесь. Обычно никто отсюда не уезжает. Только путейцы захаживают да ремонтники молотками по поезду постукивают. А дальше пешком, — проводник повернулся и махнул рукой на уходящую ветку путей. — Там все произошло. Придется по шпалам идти. Снегу нынче много.

Мы оставили Свету в пыхтящем УАЗ-ике (решили, что осмотр места происшествия для психолога роли не играет), а сами выдвинулись в нужном направлении.

Морозный воздух был настолько чист и свеж, что казалось, им невозможно надышаться. Но после городов вдыхать полной грудью сразу нельзя. Голова может закружиться.

— Пришли, — Петр обвел рукой участок рельсов. — я почему помню, вот тут сосна покореженная напротив торчит. Молнией, наверное, повредило.

Мертвая сосна со сломанной макушкой и поперечным суком напоминала почерневший могильный крест. На ее ветке восседала ворона. Что-то колупала, держа в когтях, и искоса поглядывая на нас черным немигающим глазом.

— Судя по изгибу полотна, — оживился Алексей, — рельефу местности и средней скорости движения локомотива, на этом участке дороги видимость почти нулевая. Андрей был прав. Поезд не сможет затормозить даже днем. А если ночью, то и вообще машинист мог не заметить тела.

— Так и было, — закивал Чипсараков. — Поезд тряхнуло, тогда только машинист стал присматриваться и тормозить.

— Место выбрано не случайно, — продолжил Алексей. — Чтобы все произошло наверняка.

От его ленивой осанки и мечтательного вида не осталось и следа.

— Как вы могли все не понять, что это произошло не случайно? — нахмурился Горохов на Петра.

— Прокуратура так наша решила, — развел руками тот. — Причина смерти — наезд состава. Других зацепок нет. Вот и решили все списать на несчастный случай.

— Ясно. Значит, так. Я подготовлю постановление на эксгумацию. Санкцию у прокурора получим. Родственники, думаю, против не будут, ведь дело возобновляется по их инициативе. А иначе в принудительном порядке придется этот вопрос решать. Назначу повторную судебно-медицинскую экспертизу. Первичную где проводили?

Горохов говорил быстро, жестко.

— В Хакасском областном бюро СМЭ.

— Значит, повторную в Красноярск отправим. Хотя нет. Долго это все затянется. Укажу, чтобы провели ее в Абакане, но комиссионно.

— Не знаю, — пожал плечами Чипсараков. — Есть ли в этом смысл? Первичную экспертизу Кузнецов проводил. Врач высшей категории. Уважаемый судмед со стажем. Ошибки быть не должно. И потом, как мы могилы вскроем, когда земля стылая? И снегу ого-го.

— Ошибка или нет, это мы сами решим, товарищ майор. Ваше дело нам помогать. А землю углем топить будете. Костер жечь и послойно снимать. Ни разу зимой не эксгумировали?

— Да как-то не приходилось.

— Вот и потренируетесь. Подберите людей и инструмент.

Мы вернулись к УАЗу. Возле машины терся мужичок в телогрейке, собачьих унтах, поеденных молью, и с ружьем за спиной. Света стояла рядом и что-то ему объясняла. Завидев нас, мужичок поспешил прочь.

— Это местный, — увидев наше недоумение, объяснила Света. — Думал, что их участковому новую машину дали. — Света кивнула на буханку. — Подошел поздороваться.

— Местные безобидные ребята, — заверил Чипсараков. — Участкового уважают.

— Вот только ружье у этого местного явно нелегальное, — прищурилась Света.

— Откуда вы знаете? — удивился майор.

— Я ненавязчиво с ним побеседовала, он понятия не имеет, что представляет собой разрешение на оружие. И куда участковый только смотрит?

Все взгляды снова обратились к Петру.

— У нас глубинка, — оправдывался тот. — Свои законы. Среди местных жителей каждый второй — охотник. Всегда в тайге промышляли.

— Закон для всех един, — выдал заезженный постулат Горохов. — Наличие нелегального оружия — это недоработка участкового по линии профилактики преступлений.

— Так-то оно так, но что же теперь, пересажать всех? За дедовские двустволки?

— Если надо, пересажаем, — едко заметил следователь. — А где нам товарища Кузнецова найти? Привезите-ка вы его мне на беседу этого хваленого судмедэксперта.

— Не получится быстро к вам его доставить, — развел руками Чипсараков. — Он из областного бюро СМЭ в Саяногорск перевелся. Город новый, пять лет назад отгрохали. Завод самый большой алюминиевый построили, и город возле него поставили. Восемьдесят километров от Абакана.

Петр Петрович не терял присутствия духа от начальственных замашек и угроз Никиты Егоровича, а все так же спокойно, деловито обо всем докладывал. Как будто сам был не коренастым человечком в тулупе, а вековой сосной. И не собирался ни пугаться, ни стыдиться местных укладов, ни тем более перед кем-то заискивать. Не из высокомерия — просто такое казалось ему, видимо, неинтересным.

— Ясно, — Горохов повернулся ко мне. — Андрей. Сгоняй завтра в этот Саяногорск. И возьми с собой Свету. Побеседуйте с Кузнецовым обстоятельно. А мы с Алексеем эксгумацией займемся.

Нитка асфальта тянулась через холмистую степь. Минут через сорок в утренней дымке впереди показались величественные очертания Саян с вечно заснеженными вершинами. Саяногорск — третий по численности город Хакасии — раскинулся у подножия гор в живописной излучине Енисея.

Буханка въехала в ровный, выстроенный будто коробками дворов, городок с кучей уличных транспарантов типа: “Даешь стране алюминий” и “Металлург — оплот промышленности”.

Контора городского бюро судебно-медицинской экспертизы располагалась прямо в здании городского морга. Даже вход был один.

Наш водитель остался в машине, а мы со Светой вошли внутрь приземистого неказистого здания, больше похожего на склеп, чем на государственную контору.

После яркого дневного света пришлось привыкать к полумраку каземата. Стены небрежно облеплены мелкой кафельной плиткой непонятного песочного цвета. Уже затертой серыми разводами, несмотря на то, что здание новое, как и весь городок. С потолка свисала единственная лампочка на черном проводе, заляпанном известкой. Провинциальное бюро СМЭ сильно отличалось от областного.

Длинный узкий коридор уходил в обе стороны и напоминал тюремный. Пахло формалином, беломором и смертью.

Света поежилась и взяла меня за локоть.

— Есть кто? — крикнул я.

Эхо гулко пронесло голос по коридору, в конце которого, наконец, скрипнула дверь, и из кабинета вышел субъект с пожелтевшей кружкой в руке в неряшливом, помятом грязно-белом халате и домашних тапочках. Седая клочковатая щетина на его лице оттеняла мешки под глазами и отеки от явных алкогольных возлияний.

Отросшие патлы волос с проседью непослушно спадали ниже ушей. Долговязая фигура сутулилась, будто кого-то опасалась.

— Что вам угодно? — спросил судмед.

— Нам нужен товарищ Кузнецов Павел Игнатович, — я вытащил курсантское удостоверение и, не раскрывая его, сверкнул красными корочками. — Мы из милиции.

— Из области, что ли? — вглядывался в нас выцветшими красноватыми и грустными, как у бульдожки, глазами сотрудник морга, не признав в нас саяногорцев.

— Из Москвы. Вы Кузнецов?

— Я, — пробормотал врач. — Из Москвы?.. А в чем, собственно, дело?

— Где нам можно побеседовать?

— Пожалуйста, пройдемте в кабинет.

Мы последовали за ним и очутились в лаборатории для вскрытия. Посреди стоял стол из нержавейки с кровостоками и шлангом. На столе — синюшный труп какого-то мужика с уже распоротым животом, вскрытой грудиной и выпиленным фрагментом лобно-теменной части черепа. Света ойкнула и выскочила в коридор. Такой “пейзаж” мало кому понравится.

— Простите, — сказал Кузнецов, прихлебывая из кружки, — я сюда недавно перевелся. Своего кабинета нет пока. Мне его из подсобки переоборудуют. Вот приходится в лаборатории ютиться. Но если вам неприятно созерцать тело, можем в коридоре поговорить.

Судмед хитро прищурился, будто испытывал меня на крепость.

— Ничего, — я нарочно подошел к трупу поближе, разглядывая растекшееся по нержавейке тело. — Меня все устраивает. А Светлана Валерьевна, если что, в коридоре подождет.

Я глянул в раскрытую дверь.

— Ну уж нет, — Света взяла себя в руки и бочком протиснулась в лабораторию, искоса поглядывая на разделанную тушку. — Я в норме. А вы, Павел Игнатович, могли бы и предупредить, что у вас тут рабочие моменты в кабинете присутствуют.

Голос Светы приобрел железные нотки. Я понял, что сейчас она прочистит ему мозги как надо. Зря он так с нами. Внутри этой хрупкой барышни живет настоящий монстр-мозгоправ. Кому хочешь в душу залезет.

— Вы проводили в августе 1978 года вскрытие пятерых подростков, что погибли под колесами товарняка, — начал я. — У нас на руках копия вашего заключения, — Я развернул планшетку. — Экспертиза за номером 10203. Помните?

— Конечно, — закивал Кузнецов и часто заморгал, его игривый настрой сразу улетучился. — Как такое забудешь?

— Расскажите подробнее о вашем исследовании. Не было ли чего-нибудь странного в полученных травмах? Может, есть что-то интересное, чего вы не отразили в заключении?

— Ничего интересного нет, — затряс неряшливой гривой судмед. — Все написано в заключении. Полно и исчерпывающе. Как же, не отразил бы.

— Мы читали, но у нас есть сомнения по поводу токсикологической составляющей в заключении. Анализ показал отсутствие в крови сильнодействующих веществ, в том числе, алкоголя. Скажите, Павел Игнатович, вы ведь эксперт с опытом. Разве можно было так уснуть на рельсах и не услышать приближающегося поезда?

Я сам чуть повернулся, так что судмед, автоматически повернувшись за мной, смотрел теперь на разверстый труп.

— Не знаю, — бормотал Кузнецов. — Мое дело маленькое — установить причину смерти. Я все сделал согласно общепринятым методикам. Исследование провел полно и всесторонне, — бубнил эксперт фразами из методички. — Мои выводы не вызывают сомнений и обоснованы.

— Мяу, — в лабораторию важно вошел жирный полосатый кот. Раскормленный настолько, что был больше похож на беременную рысь. Он подошел к миске в углу, где краснел кусок мяса. Я отвернулся и не стал размышлять о происхождении плоти. Вряд ли коту это мясо покупали.

— Значит, ничего нового нам рассказать не можете? — я сверлил глазами Кузнецова, а тот, задрав ворот халата, вытирал им вспотевший лоб.

— Все написано в заключении, — бормотал он. — Мне нечего добавить.

— Послушай, ты! — неожиданно встряла Света.

Я с удивлением глянул на нее. Лицо каменное, взгляд холодный, как у статуи Дзержинского. В голосе сплошной металл.

— Пока ты тут нам лапшу вешаешь, наши люди эксгумируют тела. Мы проведем повторную экспертизу и лично проконтролируем ее ход. Лучше сейчас расскажи все, как было. Не усугубляй…

Я еще никогда не слышал, чтобы она так разговаривала. Неужели ее настолько разозлило то, как эксперт пытался вывести ее из игры?

— Мне нечего добавить, — вдруг взвизгнул судмед и задергался. — Если у вас нет других вопросов, прошу вас не мешать работать! Я все уже сказал.

Забавно, ведь его работа от него не убежит.

— Мы еще вернемся, — уже спокойно проговорила Света. — После повторной экспертизы…

— Ваше право, — замахал руками Кузнецов. Прошу, уходите, мне нужно работать…

— Пойдем, — Света еле заметно кивнула мне.

Мы вышли в коридор. Я недоуменно посмотрел на нее:

— Почему мы ушли? Клиент готов. Его осталось только дожать.

— Он ничего не скажет, — покачала головой Света. — Чтобы не замкнуться в себе, ему нужно немного переварить услышанное.

— Знатно ты его выбила из колеи.

— Это называется метод конфронтации. Нужно в лоб выдать аргументы оппоненту, чтобы у того возникло чувство безысходности. Сейчас пять минут ждем и возвращаемся.

— Зачем?

— Думаю, он уже будет сговорчивее.

Я повел плечами — пять минут, так пять минут, теперь уже мы ничего не теряем. Как бы не так.

Звон и грохот донеслись из лаборатории. Я рванул дверь и заскочил внутрь. На сером кафеле пола среди опрокинутых лотков из нержавейки в луже собственной крови лежал Кузнецов. Через перерезанные вены на руках красными ручьями утекала из него жизнь.

— Не надо эксгумировать тела, — прохрипел он и закатил глаза.

Я подскочил к нему и зажал запястья, но кровь сильными толчками убегала у меня сквозь пальцы.

— Скорее! — крикнул я Свете. — Позови кого-нибудь! Нужна помощь!

Та побежала по коридору, заглядывая в кабинеты. Удалось найти только молоденькую девочку-судмедэксперта. Хоть она и имеет дела только с трупами, но первую медицинскую оказывать должна уметь. По образованию врач все-таки.

Но девочка стояла, зажав рот рукой, и в тихом ужасе хлопала глазами на истекающего кровью Кузнецова.

Застыла, словно памятник, даже звуков не издавала.

— Где жгут? — рявкнул я на нее. — Бинты есть?

— Я не знаю, — пролепетала девочка. — Нет, наверное. Мертвым они ни к чему…

— Черт! В скорую звони. Быстро!

Я стянул с себя брючный ремень и попытался перетянуть запястье. Света зажала вторую руку Кузнецова. Молодец, не побоялась крови. Но тщетно. Порезы глубокие и многочисленные. Такой ощущение, что судмед рассек плоть до самой кости. Умеет, гад, с инструментом обращаться.

Рядом в луже крови сверкнул скальпель. Через несколько секунд он совсем утонул, а Кузнецов уже не дышал и обмяк. Я пощупал горло — пульса нет.

— Вот падла! — плюнул я, стаскивая с его руки ремень. — Сдох как пес. Но нам ничего не сказал. Что же он такого скрывал?

Света успокаивала врачиху и уже аккуратно вывела ее из лаборатории. Молодец. Смерти не боится. Кремень, а не девушка. Может, я что-то о ней не знаю?

— Дело сдвинулось с мертвой точки! — Горохов мерил шагами кабинет, что выделили нам в Абаканском УВД, в старом корпусе.

Комнатка убогая, с единственным оконцем на уровне колен. Дощатым полом и кривыми, обитыми непонятно какими деревянными панелями стенами. Как будто их уже откуда-то отдирали после нескольких лет службы и потом притащили сюда.

— Вся область всполошилась из-за суицида Кузнецова, — продолжал Горохов. — Молодцы, хорошо обработали, что сказать. Теперь, конечно, знаем, что в правильном направлении движемся. Но за то, что до смерти допросили — за это вам устный выговор. Как вы так его умудрились довести до самоубийства?

— Этот метод такой, Никита Егорович, — оправдывался я. — Коронации, называется. А по простому — по лбу обухом, чтоб корона слетела.

— Конфронтации, — поморщилась Света, поправив меня. — Я просто не ожидала, что “пациент” такой неустойчивый психически окажется. При беседе налицо были признаки лжи и тревожности. Но он выбрал агрессивную позицию, как защиту в разговоре с нами. Я хотела размягчить его немного и дать тревоге завладеть психикой.

— Очень хорошо это у вас получилось, — язвительно заметил следователь. — Так хорошо, что он порезал себя. Слава Богу, хоть на вас не кинулся. Ну да ладно. Победителей не судят. Тела уже в областном СМЭ. Я туда еще Алексея отрядил. Лично смотрит за ходом проведения исследований. Ждем результатов, и от них уже будем отталкиваться. А на сегодня пока все. Отдыхайте. Завтра, я думаю, предварительные результаты уже будут.

Освободившись пораньше, мы вернулись в гостиницу. Вечер обещал быть долгим. Разузнав у местных о месторасположении кинотеатра, я решил пригласить Свету в кино. Но, как назло, из СМЭ уже вернулся Алексей и коварно упал нам на хвост. Пришлось это великовозрастное дитя взять с собой. Третьим лишним. И фильм, на который мы собрались, назывался прямо в тему: “Трое в лодке, не считая собаки”.

Горохов от похода в кино отказался. Заперся у себя в номере и в сотый раз изучал материалы дела. Чертил какие-то только ему понятные схемы, отрешившись от всего мира.

Комедию про собаку, Ширвиндта и Миронова я смотрел в сотый раз. Каждый раз с удовольствием. Но на большом экране и с красивой девушкой рядом — впервые. Правда, мой романтический настрой периодически безжалостно прерывался фырканьем и гоготанием Алексея. Он тыкал пальцем в экран и, оборачиваясь, хлопал то меня, то Свету по плечу:

— Смотрите! Лодка перевернулась! Гы-гы!

Видно, в Москве мама его в кинотеатры не пускала. Алексей до сих пор не был женат, и, казалось, это не особо его заботило. На досуге он изучал миграции чешуекрылых, тектонические процессы на острове Калимантан и прочие архиважные вещи, без знания которых считать себя полноценной личностью никак было нельзя.

После фильма до гостиницы решили прогуляться пешком. Сибирский городок с тихими улочками умилял своей провинциальностью и неспешностью. Небо высыпало кристаллики звезд на бездонную черноту.

Воздух в Абакане еще чистый. Нет бесчисленных угольных разрезов, что потом превратят его в один из самых загрязненных городов России.

Мы со Светой шагали неспешно по аллее вдоль проспекта, а Алексей семенил следом, рассказывая нам интереснейшие факты о брачных играх галапагосских тушканов.

— Это тебе, Светлана! — он подскочил к нам, бесцеремонно отпихнув меня плечом, протиснулся и протянул веточку калины с гроздью замерзших алых ягод.

Где-то успел сорвать по дороге. А наш пострел повзрослел! Я недобро взглянул на Лешу. Тот, будто не замечая, что иду рядом, все теснил меня плечом подальше от Светы и лыбился, глядя ей в ясные глаза, в ожидании вздохов и ахов по поводу нестерпимой красоты его подарка.

— Не люблю калину, — поморщилась Света и не взяла веточку. — Она горькая.

Улыбка сползла с физиономии Каткова. Он часто заморгал, будто хотел расплакаться. Но тут же взял себя в руки и, отшвырнув веточку, попытался вновь натянуть улыбку:

— Согласен, горькая.

Когда он немного отстал от нас, я потихоньку спросил Свету:

— Зачем ты так с ним? Он же как ребенок. Могла бы и принять веточку.

— Вот именно, как ребенок, — прошептала Света. — Надумает себе лишнего. Лучше сразу обрубить.

— Сразу не получится, — улыбнулся я, глядя, как хмурится Катков. — Он в жизни женщин близко не видел, а тут ты всегда рядом. Скорее всего, уже всего надумал.

— Алло? Морг? Эксперта Шимченко как услышать? Да знаю я, что это бюро СМЭ. Но пока ваше название выговоришь, проще сразу по существу, — раздраженно разговаривал с телефонной трубкой Горохов на утренней планерке. — Шимченко, говорю, где? На вскрытии? А предварительные результаты по эксгумированным готовы? Отлично! Что там? Как не можете по телефону сказать? Это следователь по особо важным делам…

Из трубки Горохова раздался пикающий звук.

— Черт! — запыхтел он. — Бросили трубку, а заведующий на вскрытии. Бардак.

— Ну с одной стороны, они правы, Никита Егорович, — сказал я. — По телефону такую информацию говорить нельзя. Они же не знают ваш голос.

— Дуй, Андрей, в морг, и выясни, что там со вскрытием. Шимченко обещал сегодня в ночь все закончить. Они там консилиум целый собирали. Должны были экспертизу родить быстро. Там им уже со всех инстанций звонили. Я постарался, навел шуму.

Я поспешил в морг. Вернулся быстро. Абакан по площади небольшой город. Переплюнуть можно.

— Ну что? — уставился на меня следователь, когда я вошел в кабинет через полчаса. — Почему не отзвонился?

— Зачем звонить, когда я уже заключение забрал, — с гордостью положил на стол стопочку отпечатанных на пишущей машинке листов с синюшными оттисками печати и размашистыми подписями внизу.

— И?! — задохнулся от нетерпения Горохов.

— Сами почитайте.

Следователь судорожно долистал до выводов. Бегло рассматривал строчки, затем раздраженно отшвырнул заключение в сторону:

— Так расскажи, я в этих медицинских терминах смыслю столько же, сколько папуас в ракетном топливе.

— Убили наших ребят из огнестрельного оружия, — сказал я. — Пулевые отверстия на фрагментах костей соответствует пулям шестнадцатого калибра.

— Какого черта при первичной экспертизе этого не установили? — Горохов хлопнул кулаком по столу так, что Света и Катков, что сидели рядом, дружно вздрогнули.

— Не ко мне вопрос, — торжествующе улыбнулся я. — Боюсь, что этот секрет Кузнецов унес с собой в могилу.

— Вот паскуда! Он фальсифицировал результаты экспертизы! Но зачем? Кого он прикрыл? Вскрыл вены, потому что знал, что после эксгумации мы его припрем к стенке. Так… Нужно проверить всех владельцев подобного оружия.

— Шестнадцатый калибр — распространенный у охотничьих ружей, — задумчиво проговорил Катков. — Тяжело будет найти. Тем более, стрелять могли из незарегистрированного ружья.

— Шестнадцатый? — встрепенулась Света. — У того местного в Усть-Бюре тоже шестнадцатый был.

— Вы в ружьях разбираетесь, Светлана Валерьевна? — удивленно вскинул на нее бровь Горохов.

— Нет, он сам мне похвастался, а я запомнила. Чем еще мужику в деревне хвастаться, как не стволом?

Алексей на это только прыснул.

— Местных надо в первую очередь проверить, Никита Егорович, — сказал я. — Прошерстить всю деревню. У кого такие стволы — всех отработать, а дальше уже видно будет.

— Согласен, — Горохов поднял трубку и покрутил тугой диск пожелтевшего от времени телефона, корпус которого был перемотан изолентой. — Это Горохов. Петр Петрович, найди того участкового, кто за Усть-Бюрь отвечает. Отправь ко мне. Пусть подъедет в УВД. Срочно. Жду.

Через час в дверь кабинета несмело постучали.

— Разрешите? — в приоткрывшуюся щель заглянула одутловатая морда участкового довольно потертой наружности. Мятые старлейские погоны на лоснящемся кителе, форменный галстук набекрень, брюки давно забыли, что такое стрелки.

За такой внешний вид у нас уже бы давно взыскание влепили, но в глубинке, очевидно, это считалось нормой.

— Входи, — кивнул Горохов.

— Лебедкин Семен Афанасьевич, — топтался в проеме старлей примерно лет тридцати пяти. — Участковый инспектор.

— Усть-Бюрь — твоя земля?

— Моя.

— Бардак у тебя там, Сема. Местные с незарегистрированными ружьями ходят. А потом людей с пулевыми находят.

— Каких людей? — вытаращился участковый, дыхнув застарелым перегаром.

— Что в позапрошлом августе под колесами поезда нашли.

— Так, это самое, — Сема почесал затылок. — Их никто не стрелял. Поезд же задавил.

— А результаты повторной экспертизы говорят обратное. Да подойди ближе к столу и сам прочти выводы. Что трясешься? С похмелья? Да не боись, я не замполит, мне твое моральное разложение и внешний вид до лампочки. Ты мне вот что лучше скажи. Много там местных с ружьями шестнадцатого калибра?

— Ну точно не знаю, это обход надо будет делать и по соседям спрашивать.

— Замечательно, тогда собирайся, с нами поедешь.

— Куда с вами? — вытаращился на нас Лебедкин.

— Ну точно не в ресторан и не в театр, — саркастически прищурился Горохов. — Ясно куда! В Усть-Бюрь поедем.

Следователь повернулся ко мне:

— Скажи Чипсаракову, пусть машину заправляет. Выдвигаемся прямо сейчас.

— Так давайте я вас отвезу? — неожиданно предложил участковый. — У меня “бобик” новый почти. В прошлом году получил. Села в моем ведении отдаленные, самая глушь. Вот и выхлопотал у начальства. У нас только две машины на отдел. Одна у меня. Вас сколько человек?

— Вдвоем поедем, с вами — втроем, Светлана Валерьевна и Алексей здесь останутся, — распорядился Горохов.

— Ты что несешь? Алкаш! — участковый пятился к дальней стене, держа одну руку за спиной.

— Ну как же! Семен Афанасьевич! Ты же был там!

Тут я заметил, что кобура, которая болталась на портупее поверх шинели у старлея, расстегнута. Черт! Я выхватил пистолет, но даже не успел его снять с предохранителя.

Бах! — участковый выкинул руку из-за спины, и грянул выстрел. Звук нестерпимо ударил по перепонкам.

Балаганов, даже не успев вскрикнуть, завалился на топчан. Из дырочки на на его груди сочилась кровь, напитывая тельняшку багровыми разводами.

— Стоять! — заорал участковый, наведя на меня ствол. — Убью! Брось пистолет!

Я стискивал рукоять ПМ-а побелевшими пальцами, предохранитель не снят, но и патрон не в стволе. Щелкнуть флажком предохранителя и передернуть затвор — делов на пару секунд, но сейчас это слишком долго. За это время старлей меня пристрелит. До него всего несколько шагов. Ему и целиться даже не надо. Я посмотрел на Горохова, тот еле заметно кивнул мне, дескать, не горячись. Вот черт!

— Тихо! Сема! Не дури! — я наклонился и положил пистолет на пол прямо себе под ноги. Но хитрость моя не проканала.

— Пни ствол ко мне! — из помятого старлея Лебедкин вдруг превратился в твердого и безжалостного боевика. — Ну!

Я тянул время. Бах! Второй выстрел взрыхлил подушку рядом со мной.

— Больше просить не буду, — процедил участковый. — Следующая пуля твоя!

Я отшвырнул носком ботинка ствол от себя, но не под ноги Лебедкину, а чуть в сторону, а сам приглядывался к стулу. Если шарахнуть им Семена по хребту, когда тот наклонится за пистолетом, то у нас будет шанс. Но гаденыш оказался хитрее. Не стал подбирать ПМ, а зашвырнул его ногой еще дальше под стол.

— Зря вы в это полезли, — процедил участковый. — Кто вас сюда звал? Пацанов уже не вернуть, а мне еще жить здесь и работать. Вы сами не знаете, против кого пошли.

— Опусти пистолет, — холодно и спокойно проговорил Горохов. — Все кончено. Если убьешь сотрудников Московской спецгруппы, вашу область на рога поставят. Тебя все равно найдут.

— Не найдут! — прошипел участковый. — Будет вот как. Мы зашли к подозреваемому, а он вас застрелил из ружья. Я был на улице, услышал выстрелы, забежал в дом и пристрелил его при попытке к бегству. Все… Складно звучит, да?

— Не неси бред, Сема, — Горохов чуть подвинулся к старлею, заходя сбоку и отвлекая его на себя, я понял его намерения и сделал еле заметный шажок вперед. — Ты не сможешь замести следы. На такое громкое убийство из Красноярска особая группа приедет. Они разберутся, что к чему. Ты сам себя в угол загнал. Опусти пистолет… Как Балаганов нас мог застрелить с одноствольного ружья?

— Мне терять нечего, под вышку не пойду. А с ружьем казус я поправлю. Двустволку привезу и пальчики алкаша на ней оставлю, — участковый вытянулся в струну, как охотничья собака, и завопил: — Не подходи! Стрелять буду!

Увидел, гад, что следователь приближался к нему маленькими шажками.

Горохов остановился с поднятыми руками:

— Ты не сможешь, Сема, ты не убийца…

— Откуда ты знаешь? — морду Лебедкина перекосило, словно судорогой. — Мы убили тех парней. Мы. Вместе… Они появились не в то время и не в том месте. Теперь руки мои в крови. Я думал, убивать сложно, но это только кажется. А теперь я не дам вам загубить мою жизнь. Не для того я столько лет в системе отпахал. Уж лучше вас пришью… В погреб полезайте! Ну!

Лебедкин кивнул на дощатый люк в грязном полу в углу возле кровати.

Мы медлили. Знали, что, если спустимся в погреб, тогда нам точно хана. А так хоть есть какой-то шанс. Стрелять из ПМ в нас ему нельзя, и мы все это знали. Баллистика легко покажет, из какого ствола пущены пули.

— Что встали?! — взвизгнул старлей. — Думаете, я не выстрелю? Еще как выстрелю и сожгу дом к чертям собачьим! И никто не поймет, что у вас тут случилось. Лезьте в погреб, суки!

Бах! Очередная пуля впилась в бревенчатую стену совсем рядом с ухом Горохова. Участковый не блефовал. Терять ему нечего. Пристрелит нас, как собак безродных, хибару подпалит, а сам в бега ударится. Все лучше, чем вышка. Но хочется ему все чисто сделать. Запереть нас в погребе и метнуться за ружьем. Наверняка ствол у него нелегальный имеется, может, даже с номерами спиленными. Одна надежда, что местные выстрелы услышат. Хотя слабая, конечно. Дом на отшибе, да и в здесь в округе нередко стреляют. Охотников и браконьеров полно. Придется подчиниться, так хоть жизнь себе немного продлим и, может, что-то за это время придумаем.

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за пару секунд. Я медленно подошел к люку и потянул за железное кольцо.

Массивная крышка приподнялась. Бл*ха! Крышка-то из толстенных плах. Такую не сломать.

Из проема пахнуло сыростью и холодом. Вниз вела приставная лестница, сколоченная из старых прожилин. Спускаться в черноту пришлось аккуратно, чтобы раньше времени не свернуть себе шею. Я спустился первым. Кроме проросшей белыми тяжами картошки в углу, в яме ничего нет. Это я успел разглядеть, пока над головой пробивался свет. Спустился Горохов с лицом мрачнее тучи.

Бум! — грохнул сверху люк, выбивая на наши головы струйки песка из половых досок. Загремела цепь. Участковый обмотал проушины. Потом что-то заскрежетало. Очевидно, для надежности он подтащил кровать, поставив ее на крышку погреба. Потом хлопнула входная дверь, и все стихло.

Мы вслушивались еще минуту. Потом я вскарабкался по лестнице и попробовал надавить на люк плечом, шею пришлось согнуть буквой “зю”. Крышка не поддалась. Горохов чиркнул спичками и осмотрелся:

— Давай вдвоем, Андрей.

Я подвинулся на лестнице. Следователь взобрался рядом.

— И, р-раз! Раз! — командовал я, напирая на толстенные доски.

Крышка не поддавалась. Надавили еще. Хрясь! Треск гнилой лестницы в замкнутом пространстве показался непривычно громким. Конструкция не выдержала и развалилась. Мы свалились на картошку.

— Твою мать! — заорал Горохов. — Да чтоб он сдох! Этот Лебедкин. Чтоб у него машина заглохла и чтоб его звери в тайге сожрали!

— Тогда и нам будет крышка, — грустно констатировал я. — Отсюда без посторонней помощи не выбраться…

— Думай, Андрюша, думай, что делать теперь, — Горохов отряхнулся и снова чиркнул спичкой. — Доски сырые на потолке и затвердели как камень. Поджечь их не сможем. А если сможем, пока прогорать будут, сами задохнемся — не барские тут хоромы, быстро кислород закончится. Может, подкоп? Нет. Ногтями землю колупать, да ведь мы не Монте Кристо, чтобы двадцать лет ковыряться. Такой вариант отпадает, — сам себе отвечал Горохов, крутя туда-сюда головой в темноте.

Мы отчаянно пытались найти в потемках взглядом хоть что-то, что помогло бы нам выбраться из смертельной западни.

— Можно попробовать копать землю обломками лестницы, — я взял острый фрагмент прожилины и попытался воткнуть его в твердь стены. Хрен там! Тот не заглубился даже на сантиметр. Земля и правда стылая и твердая, будто камень.

Я со злостью откинул деревяшку. Теперь мы даже до люка дотянуться не можем. Если только встать друг другу на плечи. Но в таком положении хорошенько напереть на крышку невозможно. Попали так попали!

— Бл*ть… — Горохов яростно потер виски. — Не зря участковый так не хотел в этот дом идти. Кто ж знал, что мент в убийстве замешан. И еще неизвестно, кто с ним. Грамотно он нас повязал.

— Да, — кивнул я. — Как только Балаганов начал рассказывать, Лебедкин, сука, под шумок к стене отошел и, пока мы алкашика раскручивали, пистолет достал втихаря. Он даже затвор не передергивал. Видать, заранее патрон в ствол загнал. Еще, наверное, когда мы сказали ему, что в Усть-Бюрь собираемся. Улучил момент и приготовился к такому раскладу. Видно, не впервой ему криминалом заниматься. Как-то сразу он все ловко придумал с ружьем.

Горохов поцокал языком. Если покопаться под злостью и горечью от того, что нас заперли и собираются порешить — ему было просто-напросто обидно вот так попасться.

— Одна надежда, что ружье он это сразу не найдет. Тогда время нашей смерти будет отличаться от Балаганова, — угрюмо пробурчал Горохов. — Хоть не зря сдохнем. Нестыковка железная будет. Может, раскрутят эту шайку-лейку. Хотя — с нами уже посмертно.

— Вряд ли, — поморщился я. — Медэкспертизу опять подделают, и все шито-крыто будет.

— Вот за что ты мне нравишься, Андрюха, — неожиданно вдруг с некоторой теплотой проговорил Горохов, — ты реалист и рассуждаешь всегда здраво. И смерти, я смотрю, совсем не боишься! Как будто уже приходилось помирать-то. Не может так зеленый юнец себя вести. Есть что-то в тебе такое, чего никак не пойму. Разгадать хочется.

В такой момент вдруг нестерпимо хотелось рассказать Горохову правду. Про то, как я здесь очутился. Хоть с кем-то поделиться. Про мою прошлую жизнь, про то, что будет с великой страной. Но я сдержался. Не поверит он мне сразу, а умирать с мыслью о том, что твой шеф и напарник считает тебя сумасшедшим, как-то не хочется. Да и не сдохли мы еще, черт побери! Еще повоюем. Не знаю как, но в горло вцепиться попробую. Тому, кто откроет нам крышку.

Должны же нас сначала наружу вытащить. Иначе трупы потом совсем несподручно будет извлекать. Да и кровь в погребе ни к чему им. Значит, казнить нас, скорее всего, будут наверху, в доме. Ну, хоть это радует, не в подземелье, как крыс…

— Ты это… Андрей… — Горохов закурил, и дым поплыл по скудному пространству подпола. — Извини, что втянул тебя в такую скверную историю. Если бы не я, учился бы ты сейчас спокойно в школе милиции, девок тискал да родителей обнимал. Я-то пожил… А ты.

— И я пожил… — вдруг вырвалось у меня.

Горохов с удивлением на меня уставился. Конечно, я не видел его лица, от тлеющего уголька сигареты света почти нет, но я чувствовал это исходящее от него удивление.

— Да какой там, пожил, — отмахнулся следователь. — Не успокаивай меня. И так тошно… И холодно здесь. Как в могиле.

— Ну, мы еще повоюем, Никита Егорович, — попытался я его утешить.

— Повоюем, — мрачно ответил он. — Просто не хочется сдохнуть так бесславно. Не так я представлял свою смерть, совсем не так… Не от старости, конечно, хотел умереть, но и не в склепе в глухой тайге. Я ведь почему следователем стал, чтобы себя проверить. Доказать себе… Что не трус.

Я удивленно посмотрел на него, а потом сообразил, что он, наверное, меня и не видит.

— Ну, на труса вы совсем не похожи. — Вы что такое говорите?

— Да было дело, — произнес Горохов с какой-то горечью в голосе. — Пацаном совсем был. Школьником. Сплавлялись мы по реке с другом. Лодчонка утлая. Плоскодонка с ржавыми уключинами. А течение сильное. Закрутило нас в водоворот и опрокинуло. Одноклассник мой на дно пошел, плавать он особо умел, а я со страху вцепился в лодку, она не утонула. Не смог заставить себя в омут за ним нырнуть. Его так и не нашли, а я вот до сих пор живу. А может, мог спасти его. Не знаю… Вот до сих пор живу с этим.

— Вряд ли вы смогли бы его из водоворота вытащить, сами бы на дно ушли. А так хоть один из вас спасся…

— Ох, не знаю, Андрюха. Складно ты успокаиваешь, только во мне это всю жизнь сидит.

План “Перехват” объявлен был сразу, как только мы оказались в зоне действия рации. Горохов настоял, чтобы подняли все наряды, даже те, что были на выходном. В первую очередь наглухо перекрыли трассы союзного значения. В Хакасии их оказалось всего две: на Красноярск и в Тыву. Выставили также заслоны на других, мелких трассах: Аскизской и Саяногорской.

К штатным нарядам и кабинетным работникам, поднятым в ружье, привлекли еще и дружинников. Через три часа, благодаря такой оперативности и масштабности проводимых мероприятий участкового удалось задержать. Его заграбастали милиционеры Ширинского РОВД на границе Хакасии и Красноярского края.

Лебедкин успел сменить машину, но попал под сплошную проверку транспорта на границе. Гаишники тормозили всех подряд, выставив заслон из служебных машин и одной телеги.

Добравшись до телефона, Горохов тут же связался с Москвой. Те, в свою очередь, по нисходящей дали нагоняй Красноярску за непотребства, творящиеся в их автономной области, и велели срочно усилить группу Горохова еще как минимум пятью лучшими инспекторами уголовного розыска из Красноярска. В свете последних событий местной милиции больше веры не было. Лебедкин всех запятнал. И на следующий день оперативники из краевого главка прибыли в усиление.

После побега преступника в погонах буча поднялась знатная. Местные собрали срочное совещание и поначалу не хотели отдавать задержанного Лебедкина Горохову. Он получался кем-то вроде свидетеля. Даже, скорее, потерпевший, подвергшийся нападению. Получается, что заинтересованная сторона и дальше дело вести не может. Законом не положено. Но Горохов понимал, что если сейчас не додавит, то, возможно, местные просто спустят все на тормозах. И не такое видали, знаем.

Следователь не знал, кому из Хакасской милиции и прокуратуры можно доверять. Перестраховался, в курс дела не вводил. Неизвестно, какие еще чины к этому могли быть причастны — судя по двум жутким смертям последних дней, вполне возможно, что немаленькие. Поэтом наряду с братией из Красноярского угро прибыл начальник следственного отдела городской прокуратуры. Он быстро принял дело к своему производству.

Но мы тоже не могли сидеть сложа руки, и Горохов все-таки умудрился попасть на допрос Лебедкина.

Прокурорский из Красноярска оказался слишком молодым для такой должности. На вид лет тридцать, хотя на самом деле, может, и больше. Но фамилия самая что ни на есть пролетарская — Коновалов.

Я, благодаря пробивной настойчивости Горохова, тоже присутствовал на допросе и ловил каждое слово. Но Лебедкин замкнулся в себе, зыркал на всех исподлобья взглядом затравленной крысы и упорно молчал. Как ни старался разговорить его молодой Коновалов, ничего не выходило. У меня кулаки чесались, пока я молча смотрел, как старлей лишь зло ухмыляется на вопросы красноярца.

Час с ним провозились, но все без толку. А в конце допроса этот ублюдок даже протокол подписывать отказался. Молодой следак не скрываясь чесал репу и не знал, что делать.

— Есть у меня специалист, — Горохов подошел к Коновалову. — Разговорит вмиг нашего подопечного. Можем помочь.

Красноярец скептически поморщился:

— Не могу я вам его отдать. Не положено. Не ваша теперь подследственность.

— Так мы ж не под протокол побеседуем, — увещевал Горохов. — Неформально, так сказать. Тет-а-тет. Не боись, бить его не будем. Девушка со мной в группе. Психолог. Она допрашивать будет. Ну так что? Договорились?

— Девушка? Ну, ладно… — нехотя согласился Коновалов. — Только я рядом буду.

— Так не пойдет, — замотал головой Никита Егорович. — Ты его своим видом нервировать будешь — видишь ведь, как он уперся. У Светланы Валерьевны свои методы. Лучше нам с тобой мордами перед жуликом не светить, когда она за дело возьмется.

— Оставить его одного с этой девушкой?

— Это не совсем девушка, это Фрейд в юбке. В корень зрит и на чистую воду эго выводит.

Никита Егорович смотрел уже победоносно, теперь, мол, точно убедил, но красноярец почему-то помалкивал.

— Кто-кто в юбке? — наконец, решил он переспросить.

В советское время были репрессированы три направления современной науки: генетика, кибернетика и психоанализ. За то, что якобы противоречили марксизму. Но если первые две в это время уже все-таки были мало-мальски реабилитированы, то психоанализ еще долго будет оставаться под запретом.

Горохов, разочаровавшись в образованности и прогрессивности молодого, в ответ лишь поморщился и махнул рукой.

— Забудь. Короче, спец она умелый и ключики к самой пропащей душонке подбирать умеет. А то, что она одна будет — это не страшно. Мы Лебедкина к батарее пристегнем. Двумя наручниками сразу, если так переживаешь. На каждую руку по браслету. Распнем как Христа на кресте. Только между батарей отопления. А радиаторы здесь дюжие. Чугунные.

— Ну, не знаю, — молодое веснушчатое лицо Коновалова выражало неуверенность.

— Да не ссы ты так, — вполголоса добавил Горохов, панибратски похлопав его по плечу. — Все нормально будет. Самое худшее, что может случиться — это Лебедкин ничего не скажет. А это у нас и так уже есть, не правда ли?

— Ну ладно, — вздохнул Коновалов. — Только из уважения к вашим заслугам.

— А ты мои заслуги знаешь? — теперь уже удивился Горохов.

— А как же, — кивнул тот. — Вы разве не знали, что Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности в юридические вузы на кафедры криминалистики спустил новый дидактический материал, созданный на основе тактики расследования дела о Новоульяновском душителе? Так что ваши подвиги теперь студенты изучают.

— Ого, — Горохов аж присвистнул. — Ну вообще-то основная заслуга в поимке маньяка принадлежит не мне, а моему помощнику, Андрею Григорьевичу. — Горохов покосился на меня.

— Нет там помощника. Только ваша фамилия в методологии упоминается.

— Ладно, — Никита Егорович повернулся ко мне и хитро так улыбнулся. — Ты же, Андрей Григорьевич, не в обиде? У нас в системе всегда так. Кто выше чином, тот и подвиг совершил. Не зря у…, — Горохов многозначительно ткнул пальцем в небо, воздев глаза, — медалей и наград на целую роту хватит. Одних героев Советского союза на груди носит больше, чем их во всем Новоульяновске. Я вот думаю, если бы у Гагарина был начальник, то тоже бы звезду отхватил, сидя в кабинете. Так… Я пошел за Светой, а ты давай, коллега, подозреваемого готовь, к батарее пока пристегивай. Петров тебе в помощь.

Разговаривала Света с Лебедкиным около часа. Мы стояли под дверью в коридоре, как студенты на экзамене. Горохов попыхивал сигаретой. Красноярец мерил коридор широкими шагами, а я пялился через окно во внутренний дворик УВД. На расчерченном асфальте проходило построение роты ППС. Выделялся среди них молоденький лейтенант. Скорее всего, командир взвода. Выправка как у стойкого оловянного солдатика. На лице кураж и рвение к службе. Весь бравый такой. Напомнил мне летёха меня самого в молодости. В той жизни… Когда еще пороху не нюхал и смотрел на мир, думая, что смогу изменить его. Хорошее было время. И люди хорошие… Да и здесь не хуже. А может, даже в некотором роде лучше. Не чувствую себя я здесь чужим и одиноким.

Но меня всегда мучил вопрос — один я такой на белом свете или есть кто-то еще подобный? Мог кто-то еще перенестись из моего времени в прошлое? Вряд ли. Если бы это были случаи “серийные”, то кто-нибудь бы давно бы спалился, и контора бы давно за нами охотилась. Это же наиценнейший для них источник информации. Где, когда и что случится. Например, можно узнать, когда коммунизм случится, наконец, на всем земном шаре, и как это ускорить. Да много бы чего через попаданцев можно было бы поменять. Только мне ничего менять не хочется. Я в этом плане консервативен. Но и по течению плыть не привык. Поднимусь немного по карьерной лестнице и, чем черт не шутит, может, устрою реформу МВД или что похлеще… А может, что скорее всего, просто убийц и маньяков буду ловить в свое удовольствие. Говорят, горбатого могила исправит, но меня не исправила.

Неожиданно дверь распахнулась, прервав мои размышления. Вышла Света. Она была строга и сосредоточена. В руках держала листочек серой бумаги, на котором простым карандашом были выведены в столбик фамилии.

— Вот, — устало протянула она бумажку. — Я все записала. Это те, кто напал на мальчиков.

Коновалов выхватил листок первым, пробежался по нему, и глаза его полезли на лоб:

— Никому не рассказывайте об этом списке, — он сложил писульку в несколько раз и тщательно запихал во внутренний карман пиджака.

— А что такое? — удивился Горохов.

— Вы видели фамилии? — таращился на него молодой.

— Да, и что. Обычные фамилии, — пожал плечами следователь. — Мне они ничего не говорят.

— А мне очень даже говорят. Я срочно звоню в Красноярск. Пусть пришлют нам еще людей. Боюсь, что местные будут играть против нас…

— Погоди, — зашипел Горохов, озираясь по сторонам. — Что ты ребусами излагаешь? Скажи мне, что за птицы это такие.

Я с удивлением смотрел на все это. Кажется, сейчас обстоятельства дела сумеют меня удивить — хотя, честно говоря, сам считал, что искренне удивляться уже разучился, всякого повидал.

Коновалов подошел к Горохову и стал шептать на ухо. С каждым словом Никита Егорович становился все мрачнее. После того, как Коновалов закончил и отошел в сторону, Горохов нахмурился и проговорил:

— Надо изолировать Лебедкина. Срочно. Чтобы ни одна душа из местных с ним не смогла поговорить. Никто не должен догадаться, что мы уже все знаем. Петров, проконтролируй этот вопрос…

В Москву вернулись на следующий день. Горохов дал нам пару выходных. Я, наконец, посетил два своих самых любимых места в столице: Красную площадь и ВДНХ. Жаль, что не сезон для фонтанов. На ВДНХ они просто шикарны.

Первый наш рабочий день после выходных начался с традиционной планерки на Петровке у Горохова.

— Ну что ж, товарищи, — начал следователь, озабоченно покусывая кончик шариковой ручки, — нам поручили следующее дело. А вернее, несколько дел. Но все они схожи. История крайне запутанная, похлеще, чем убийство Кеннеди. Деревня Моховка, что в лесах Курской области, ничем не примечательна. Но за последние пять лет там пропало четыре женщины в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет. Тела до сих пор не нашли. Никаких свидетелей, никаких зацепок. Дела я уже принял к своему производству, тома из Курска спецсвязью доставили. Вот фотографии потерпевших и их анкетные данные с краткой биографией. Изучайте, — Горохов разложил перед нами снимки женщин и какие-то бумажки с машинописным текстом.

На фотокарточках стандартного калибра 9х12 — обычные советские женщины сельской выделки. В простеньких ситцевых платьях. У кого-то шаль на плечах. Глаза полны печали, будто они догадывались о своей судьбе.

— Никита Егорович, — спросил Алексей, вертя в пальцах одну из фотографий. — А разве мы работаем по без вести пропавшим? Обычное же дело.

— Не совсем обычное, — Горохов задумчиво посмотрел куда-то вдаль. — Когда в городе человек пропал, тогда обычное. Есть шанс, что он где-то спрятался и не хочет, чтобы его находили. А вот все эти бабенки пропали из одной небольшой деревушки. У всех семьи, дети. А они словно испарились. Стало быть, скорее всего, нет их больше в живых. Уголовные дела возбуждены по факту убийства. Но пока убийства эти в один материал не объединили. Наша задача доказать, что все пропажи имеют общие признаки. Ну и, конечно, найти этих женщин живыми или мертвыми, как и того, кто причастен к их исчезновению. Пока версия об убийстве остается основной.

Версия-то версией, но сведений было крайне мало. Я задумчиво смотрел, как Света внимательно разглядывала каждую фотку. А потом она подняла голову от стола и задумчиво произнесла:

— Никита Егорович, я тут странность одну обнаружила. Хотя это, может, и не странность вовсе. Возможно, эти черты присущи все жителям Моховки.

— Не томи, Светлана Валерьевна, говори уже.

— У потерпевших одежда такая простенькая, будто они крестьянки довоенных времен. На макияж и намека нет. Волосы не ухожены, собраны в пучки и узлы.

— А что в этом странного? — вмешался Алексей. — Где вы видели, чтобы сельчане из глубинки как актеры или певцы выглядели.

— Вроде, ничего странного, если такие лица на улице встретить в деревне, — объясняла Света. — Но мы же смотрим на фотографии.

Мы все втроем недоуменно на нее уставились, не понимая, в какую сторону гадать.

— Ну, на фотографиях люди, и тем более женщины, обычно стараются выглядеть получше. Как-то принарядиться, глаза хотя бы карандашом подвести, прическу навести, в конце концов.

Да, это я и сам мог заметить.

— И взгляд, — пробормотал я так тихо, что никто не услышал.

— Ну, да… Действительно странно, — Горохов задумчиво теребил пуговицу пиджака. — Ну ничего, разберемся. Так… Вылет завтра утром. В Курск. Там нас встретят и доставят до деревни. В местном райисполкоме обещали помочь с нашим расселением.

— В деревню поедем, — воодушевился Алексей. — Всегда мечтал жить ближе к природе. Как же это прекрасно — пить молоко из крынки, утирая бороду рукавом. Каждое утро выходить во двор и удивляться рассвету. Считать, сколько яблок упало с дерева.

— Ого, Алексей, да ты романтик, — удивился я. — А когда ты в последний раз был в деревне?

— Не помню, в детстве еще. Лет десять мне было. У бабушки гостил. После этого, когда в город вернулся, давление умел измерять не хуже участкового врача.

— Как голые?! — Горохов чуть не подавился. — Зима на дворе.

Мы вскочили со следователем из-за стола и поспешили к окну. Света последовала за нами, но не наперегонки, сохраняя сдержанность леди.

Мать твою компот! — Горохов таращился в окно, я выглядывал из-за его плеча. Перед нами картина маслом. По снегу чинно шествует босоногая процессия. Люди оказались не совсем голыми, как преподнес Алеша. В нижнем белье — панталонах и труселях советского калибра.

Во главе шагал бородатый старец, вылитый Лев Толстой. За ним шлепали граждане и гражданки антуража попроще, но возраста уже зрелого и вполне себе дееспособного. На мужиках трусы, на женщинах бесформенные балахоны ночных сорочек белого цвета. Ходоков оказалось около десятка. Морды у всех решительные и целеустремленные, будто за Моисеем идут, ну или в очереди за докторской продвигаются.

Мы накинули пальто и поспешили на улицу. Парад нудистов уже почти миновал наш двор, когда мы сгрудились на крыльце.

— Уважаемые! — окликнул их Горохов. — Вам не холодно? Вам снег ноги не жжет?

Вереница босопятых остановилась и повернулась в нашу сторону. Старец, а при внимательном рассмотрении, оказалось, что возраста он совсем не дряхлого, просто седая пакля на морде прибавляла ему десяток другой годков. Его голый торс крепок и напоминал зрелого ГТО-ошника. Предводитель моржей глубокомысленно произнес:

— Снег причиняет вред только тем, у кого в сердце холод.

— А что у вас за вечерний променад такой, да еще и в виде непотребном?

— Отчего же непотребном? — спокойно ответил “Толстой”. — Человек рождается таким, а все что сверху, есть порок и блажь, что отрывает нас от единения с природой-матушкой.

— То есть если голый, то святой, а если портки обувку надел, то сразу грешен стал? — саркастически выдал Горохов.

Вместо продолжения перепалки главный морж вдруг миролюбиво заявил:

— Меня Иван зовут. И то что вы видите, это не путь к просветлению, а исцеление силой природы. Вы можете тоже попробовать. Вы почувствуете, как заново начинаете жить…

— Спасибо, в другой раз. Мне бы курить просто бросить, а заново жить нет желания.

— Как знаете, но я бы не зарекался. Приходите к нам на собрание. Завтра в полдень у меня в доме. Спросите целителя Ивана. Тут все знают где я живу.

— Обязательно придем, — злорадно ухмыльнулся Горохов. — Не сомневайтесь. Мне много о чем с вами поговорить нужно.

— Если вы о пропавших женщинах, то нам об этом ничего не известно, — неожиданно выдал Иван. — Но вы все равно приходите.

Целитель развернулся и повел свой выводок дальше в ночь.

— Хм-м, — Горохов озадаченно сдвинул пыжика на затылок. — Он знает кто мы. Странно все это.

— Ничего странного, — проговорил я. — Это же деревня. Сарафанное радио работает со скоростью звука. Тут каждый знает, как зовут соседскую корову, и во сколько вчера муж у Зойки продавщицы из сельмага домой пьяный пришел.

— Какой Зойки?

— Ну, или Верки, это я так к слову. В деревне все на виду. Вы, Никита Егорович никогда не жили в деревне?

— Не приходилось как-то. Даже проездом не задерживался. Из своего родного провинциального городка еще в молодости в Москву попал, да так там остался. Прижился.

— Не зря говорят, — пошутил я. — От сумы, от тюрьмы и от Москвы не зарекайся!

Мы зашли в дом.

— Это что получается, Никита Егорович? — всплеснул руками Катков. — Они сумасшедшие?

— Не думаю, — ответил следователь. — Больше похоже на фанатиков.

— Скорее всего, — вмешалась Света, — это что-то вроде секты.

Света была права — попахивало культом и групповым помешательством. Сейчас секты не слишком распространены. Возникновение гуру различного пошиба — явление в СССР скорее экзотическое (если не считать гуру ЦК КПСС). Это потом в девяностых их станет как грибов после Чернобыльского дождичка.

Что общего между сомнительными религиозными культами, сетевым маркетингом и тренингами по личностному росту? Все они строятся по принципу секты. Во главе авторитетный лидер, чьи слова и действия не подвергаются критике и не оспариваются. Только этот лидер обладает исключительными сверхзнаниями, которые способны “перевернуть жизнь”, раскрыть глаза и дать прочие плюшки в виде вхождения в когорту избранных, успешных, у которых много баб, яхт или есть способность обрести жизнь после тотального пост-апокалиптического казуса, когда мир рухнет, и все кто не сними неминуемо сгинут.

Еще характерным признаком секты является требование к адептам (послушникам, последователям) полного самоотречения. От человека добиваются постоянной и абсолютной вовлеченности в дела сообщества.

— Поздравляю товарищи, — Горохов довольно потирал руки. — у нас появился первый подозреваемый в пропаже женщин. План такой. Завтра у него сходка. Всей гурьбой туда наведываться смысла нет. Значит так… Пойдет Светлана Валерьевна, как психолог ей нужно понять, что это за пингвины такие полярные в Мохово объявились, и с ней пойдет…, — следователь задумчиво обвел нас взглядом.

— Можно я? — будто школьный отличник, что всегда знает урок Алексей потянул руку вверх.

— Нет, Алеша. Пойдет Андрей Григорьевич, разнюхает, что да как, а от тебя какой там прок как от криминалиста? Следов на собрании искать не нужно.

— Но я могу могу помочь Светлане разобраться в устройстве этого псевдосоциума, — не сдавался Катков, уж сильно ему хотелось проявить себя, особенно перед психологиней.

— Ишь ты! Словами какими умными загибаешь. Нет, — покачал головой следователь. — Мы с тобой, Алеша, людей местных поспрашиваем, что за целитель тут нарисовался. Чем живет и чем дышит. И почему нам доблестный участковый Полищук ничего про него не рассказывал?

Выпали все так, что чуть стекла от громкого смеха в избушке медпункта не осыпались. Один из мужиков даже с ног свалился, чтобы ржать сподручнее было, и можно было по полу кататься

Только имениннику не до смеха совсем. Мычал и кулаком махал на сотоварищей, что так нещадно обсмеивали ситуацию его горькую.

Но девчушка молодец. Не смутилась, а лишь улыбнулась. Медиков трудно чем-то смутить, их с детского сада учат быть стойкими к боли чужой и своей.

Наконец, злосчастная кость под аплодисменты трактористов была извлечена из горла именинника. И тот, не веря своему счастью, заорал слова слезной благодарности, дескать, спасибо, мужики, что не дали сдохнуть и привели меня к этой распрекрасной кудеснице. Даром что врач она не совсем тот, но глубоко залазить может и жизнь через это человеческую спасти способна.

Настала очередь Алексея. Я подтолкнул его к смотровому стульчику. Он набычился и просопел:

— Вы знаете, я, пожалуй, не буду лечиться. У мне вдруг все прошло чудесным образом. Наверное, обезболивающие ваше подействовало, прямо вода живая.

— Врешь! Не пил ты! — загалдели мужики. — Пригубил только. А ну садись на стул, пусть барышня руку твою посмотрит, а потом вместе с нами будешь полноценно и не ущербно Витькин день рождения отмечать. А с одной рукой пить несподручно. Закусывать неудобно и, опять же таки, если кто на радостях в глаз заехать захочет, сдачи дать не сможешь.

— Позвольте, товарищи! — Алексей пятился к выходу. — Я не собирался пить и уж тем более с кем-нибудь драться. Конфликты нужно решать мирным путем, не зря один китаец в свое время мысль мудрую изрек, что лучшее сражение — то, которое не состоялось.

— Так никто про конфликты и речи не ведет! — голос Витьки Косого звучал на удивление звонко и громко, будто тазик медный по ступенькам скачет. — Оставь, дорогой товарищ, конфликты для начальника на работе, для тещи и прочих надзирающих органов. А в деревне драка — это так, размяться, чтобы члены тела не затекали, и трезветь быстрее помогает, когда не лезет уже ничего внутрь.

— А бывает, — добавил его товарищ, — что добрый мордобой и от скуки спасает на славу. Вон, на той неделе свадьба была у бухгалтера колхозного. Веселья — как на кладбище в полнолуние. Потому как женился он на такой же скучной особе — коллеге своей. У них кроме цифири в голове ничего веселого не бывает. И родня у них такая же пришибленная сидела. Ни в морду плюнуть, ни сплясать. Вот и пришлось мне все в свои руки брать. Вскочил я из-за стола и крикнул, что наших бьют, и сходу соседу в глаз заехал. И тут ключом живым свадьба забила, взбудоражилась. Не беда что треть посуды перебили и отцу невесту зуб высекли, да разве ж цена это за хорошую свадьбу? Такой праздник всю жизнь помнить должно.

— А ты говоришь — конфликты, — вернул себе слово именинник. — Бить и любить — одно и то же у нас. Так что садись, браток, на стул, плечо тебе волшебница лечить будет, чтобы если что, ты в общем веселье мог смело поучаствовать и зубы при этом сохранить.

От таких наставлений Алексей совсем стушевался и поглядывал на меня как затравленный ежик из тумана. Я не стал его “спасать”, а, еле сдерживая смех, кивнул ему на стул. Сам виноват, настоял на медпомощи, вот и пусть терпит теперь.

Катков вздохнул и сел на краешек стула.

— Вы, может, пальто снимете? — проговорила медичка.

Алексей снова встал, медленно снял шарф, шапку из западно-сибирского тушкана (рыжая такая, ну, точно из него сшита), затем расстегнул пальто. Стянул нехотя его с себя и, пугливо озираясь, уселся на стул.

Группа поддержки уже успела хряпнуть за здоровье именинника, за новую медаль Брежнева и чтобы наши всех победили на грядущей Олимпиаде.

Девушка ощупала плечо:

— У вас обычный вывих, нужно вправлять.

— Вправлять я ничего вам не дам, — Алексей бочком отстранился. — Не думаю, что гинекологи такие вещи делать обучены.

— Мы еще и не такое умеем, — улыбнулась девушка и неожиданно коротко дернула Алексея за руку вниз.

Щелк! Сустав встал на место, а Катков забыл даже вскрикнуть. Раскрыл рот, чтобы выдать порцию негодования, но так и застыл с удивлением, ощупывая плечо:

— Надо же… Не болит совсем. Спасибо вам. Чем я могу вас отблагодарить?

— Я буду вам признательна, если ваши друзья в скорейшем времени покинут медпункт и не будут превращать его в рюмочную.

Говорила она спокойно, привычно. Будто всего уже повидала.

— Да конечно, мы сейчас уйдем, только это не мои друзья.

— Э-э-э… Ты что такое говоришь? — именинник, услышав Алексея, хмуро на него вытаращился. — Раз городской, значит, можно не уважать нас? Так?

Хрясь! Кулак Косого заехал Каткову прямиком в глаз. Тот вскрикнул и, прикрыв его рукой, испуганно хлопал вторым, как филин на суку. Группа поддержки именинника мигом скрутила своего дебошира и выволокла его на улицу. Я помог одеться Каткову и потащил его тоже на улицу. Развеселая компашка уже опять лезла к нам обниматься, напрочь забыв про глаз Каткова. У того, буквально через несколько минут, вздулся знатный синяк.

Хорошо в медпункт сходили. С приключениями. А в деревне по-другому не бывает. Это в городе все серо и обыденно. А здесь — душа поет…

— С пропиской у меня все нормально. Сейчас документ предоставлю, товарищ милиционер, — Иван шустро скрылся в закутке за шторкой и через пару секунд вынырнул оттуда уже с паспортом.

Протянул его мне. Я развернул книжицу и пробежал взглядом. Иван Анатольевич Погибов, 1928 года рождения. Пролистал до страниц с пропиской, черный прямоугольный штампик пятилетней давности от ОВД райисполкома имеется, и адрес указан тот самый, по которому мы сейчас находились.

— И с работой у меня официальной тоже все в порядке, — продолжал целитель очень ровным голосом — еще немного, и станет издевательски ровным. — Я в школе на полставки кочегаром оформлен. Топлю с утра печь — и весь день свободен.

— А как же вы на такие средства живете? — спросил я. — Зарплата школьного кочегара, я так подозреваю, не шикарна, еще и полставки.

Кочегар-проповедник развел руками.

— А мне много не надо, сами видите, как живу. На одежду не трачусь, надеваю ее только на работу утром, не разрешили мне перед школьниками в трусах щеголять. Да и прихожане помогают. Кто молока принесет, кто яиц, а кто и мясом угостит. Так что покупаю только хлеб и соль.

— А где же вы спите? — Света обвела аскетичное жилище недоуменным взглядом. — Неужели на полу?

— А где же еще, — улыбнулся бородач. — Вообще, на земле сырой надобно, но я пока до такого уровня еще не подготовил свое тело, чтобы на снегу мочь спать. Но надежды не теряю и, возможно, в скором времени мне и дом даже не нужен будет…

Неужели он все-таки из тех, кто сам практикует то, что проповедует — а не просто несет новую порцию опиума в народ?

— Скажите, Иван, — Света сверлила его взглядом, — а что находится под полом?

— Известно что, как в каждом деревенском доме подполье. Картошку хранить.

— Можете нам показать?

— Что, картошку?

— Ее самую.

— А зачем вам? — прищурился целитель. — Нет у меня там ничего. Пусто внизу.

— И все-таки мы бы взглянули, если вы не против, — Света настойчиво гнула свою линию.

— А если против? — Иван отвечал уже с холодцой в голосе, обычные советские граждане так с милицией не разговаривают. — У вас санкция на это имеется? Чтобы обыск устраивать?

— Так это не обыск, дорогой товарищ, — вмешался я. — Вы нам добровольно покажете. А мы как бы издали посмотрим.

— Будет санкция, тогда покажу, — бородач нахмурился. — Вижу, философия оздоровления моя вас не заинтересовала совсем. Но если передумаете, то приходите.

Вроде как, завершил аудиенцию. Ну нет, играть мы будем по нашим правилам.

— Ну, вообще-то мы еще не уходим, — теперь уже холод в голосе включил я. — Судя по прописке, вы живете в Мохово пять лет. Пять лет назад и начали пропадать женщины в селе. Вы их знали?

— Знал, конечно, но это разве преступление? В Мохово все друг друга знают.

— Вас никто не обвиняет, мы хотим побольше узнать о потерпевших. Кем они были? Чем жили?

— Известно кем, в колхозе местном работали. Кто дояркой, кто зоотехником, а одна ветеринаршей была, вроде.

— Кто из них посещал вашу… э-э… организацию? — я чуть не сказал “секту”, но вовремя сдержался.

— Все.

На пару секунд воцарилось молчание. Погибов его ничем не прерывал.

— Как — все? — удивилась Света. — Вам это не кажется странным? Потерпевшие стали пропадать с начала вашего приезда, и все с вами плотно контактировали, посещая ваши собрания.

— А мне скрывать нечего, — уверенно заявил целитель, поглаживая косматую бороду. — Говорю как есть. В Мохово, так или иначе, полдеревни плотно со мной контактировали, как вы это называете. Кто-то приобщился к закаливанию, кто-то из любопытства приходил, а кто-то жён своих отвадить, как сегодня Косой, прибегал.

— И как? Вам местные мужики морду, извиняюсь, лицо, еще не начистили? — я дивился прямоте целителя.

Либо он действительно ни при чем, либо слишком уверен в своей безнаказанности.

— Многие пытались поначалу, но потом привыкли. И даже некоторые мужики стали ко мне приходить и внимать наставлениям. Плохого я еще никому не сделал. Репутацию добрую снискал, теперь только единичные казусы случаются.

— Ясно, — кивнул я. — Спасибо и до свидания.

— Надеюсь в скором времени увидеть вас на своих занятиях, — целитель хитро прищурился.

— Насчет занятий — не знаю, но то, что скоро увидимся, можете не сомневаться, — посмотрел я в ответ тоже с хитрецой, и мы со Светой вышли на улицу.

Снежок хрустел и искрился в лучах февральского солнышка. Нахохлившиеся под снегом дома ждали близкой уже весны.

На улице ни души. Будто вымерло все. Но дымок из печных труб и лай дворовых собак говорили, что деревня жива.

— Странный тип, — задумчиво проговорил я. — Будто личины примеряет. На проповедях один человек, а с нами разговаривал — совсем другой.

— В психологии это называется социальными масками, — Света многозначительно посмотрела на меня. — Не каждый человек хочет, чтобы окружающие догадывались о его истинной сущности.

— Согласен, — кивнул я. — Едва ли не половина людей, что встречались мне в жизни, не те, за кого себя выдают. Это плохо?

Как знать, может, это я вокруг себя таких собираю. Или, по крайней мере, собирал в прошлой жизни — в этой уже виден какой-то просвет.

— Это становится нормой, примерять маски. Особенно это характерно для крупных городов, где правдиво человек называет лишь свое имя, а характер, который он показывает, это лишь обманчивая внешняя оболочка.

— На хрена это надо? — удивился я. — Не все же эти масочники извращенцы и преступники? Что им скрывать?

— Не все. Человек слаб и привык скрывать свои истинные эмоции. Маски для того и предназначены, чтобы не показывать то, что сидит глубоко внутри — зачастую животную сущность, которая слишком постыдна. Если человек снимет маску и раскроет свою сущность, выставив на всеобщее обозрение, то, скорее всего это его тем или иным путем опозорит. Задача криминалиста-психолога — научиться видеть сквозь маски.

Она говорила легко и даже вдохновенно — я подумал, что пока что ей редко где удается поговорить о психологических открытиях, и в нашем небольшом “летучем” отделе она тоже нашла себе отдушину.

— И как? У тебя получается?

— Не со всеми, — улыбнулась Света и снова многозначительно на меня посмотрела. — Но с нашим сектантом, вроде, получилось… Так? И что ты о нем думаешь? Он убил женщин? Пока их связывает между собой только одно — все они были его прихожанами. Правда, в разное время.

— Насчет причастности к убийствам я пока не знаю… Это еще поработать нужно. И потом, мои догадки к делу не пришьешь, нужны доказательства повесомее. А в его психотипе я уже начала разбираться. Есть разные лидеры. Этот не фанатик, хоть попоначалу и похож на него. Он просто манипулирует людьми. Выставляет напоказ свои “экспертные знания” в вопросе исцеления, чтобы снискать признание и уважение у своих последователей. И это работает, потому как целитель из него, как из мухи вертолет. Это примерно как быть одноглазым среди слепых. Он чувствует себя полубогом среди одураченных. Всегда на шаг впереди. Его аудитория руководствуется эмоциями и чувствами, не вникая в глубь вопроса. Ясно, что закаливание действительно повышает иммунитет и снижает риск болезней, но он выдает это не за особенность человеческого организма, а за силу Земли, проводником которой он себя нарек. Его оружие — это уверенность в себе.

— Все понятно, а почему ты спросила его про подпол?

— Там на полу были щели, некоторые почти с палец шириной, — ответила Света.

— Ну и что?

— А то, что из щелей несло не холодом, а теплом. Странно, правда?

— Ну да… — я сдвинул шапку на затылок, чтобы думать легче было. — И что он там прячет в погребе? Причем в теплом погребе…

— Вот оформите обыск и проверите.

— Долго это все… Прокуроры в Мохово не водятся. Опять Никите Егоровичу в райцентр придется ехать. В лучшем случае нужная бумажка будет у нас на руках завтра-послезавтра. За это время наш “снежный человек” подготовиться успеет. Ведь он сегодня, получается, прямо от нас предупреждение получил.

— И что ты предлагаешь?

Хрусткий снег заглушал нас разговор, но я все равно немного понизил голос.

— Проверить его жилище неофициально. Без привлечения, так сказать, процессуальных методов.

— Но это же незаконно?

Я вздохнул, слишком уж Света правильная. Нельзя же так…

— Не всегда с беззаконием получается бороться только законными методами. Иногда можно использовать и тактику не совсем легальную.

— Согласна, — неожиданно для меня заявила Света (не такая уж она и “пропащая”, оказывается). — Но, допустим, мы что-то там обнаружим в этом погребе. Как привяжем потом находку к делу? Ведь проникли-то незаконно.

Я кивнул.

— Там видно будет… Главное, узнать, что в погребе, а дальше подумаем. Может, и нет там ничего, и все эти рассуждения зря…

— А если есть? Что там может быть такого? Убитые девушки? Но почему тогда оттуда тепло идет?

— Только, Света, ты, пожалуйста, Горохову об этом ни слова. Он все-таки сторонник законных методов ведения следствия и, боюсь, авантюру с проникновением в жилище не одобрит.

— Я тоже такой сторонник, — вздохнула Света. — Но тебе почему-то доверяю. Раз так считаешь, значит, так и нужно поступить. И откуда в тебе такая внутренняя сила только?

— Люди разные бывают, — пожал я плечами. — Невский в двадцать лет уже шведов на Неве крошил.

— Но тебе же девятнадцать, — улыбнулась Света.

— Так это почти двадцать, и дела расследовать все же проще, чем шведов крошить. Или нет?..

— Успокойтесь, Антонина Петровна, возможно, Погибов ни при чем, — постарался я ответить как можно ровнее.

— Вы же милиция, вот вы и проверьте! — брызнула слюной бабулька, уже переключившись на меня. — Пять лет прошло, а никому дела до Ксюшеньки нет. И не одна же пропала. Еще три бабы. Но те гулящие, говорят, были, а моя…

— Вы лучше вспомните, что дочь говорила перед тем, как пропасть? Куда собиралась?

— В лес она пошла, травки на чаек подергать. Ничего такого не говорила.

— А куда в лес? По “Дороге слез”?

— А другой дороги у нас и нету, это потом уже так ее прозвали.

— Ясно, спасибо за помощь, если что-то еще вспомните, мы в пустующем доме возле сельмага обосновались.

— Знаю я, — махнула рукой Пермякова. — Только не вспомню я больше ничего. Память не та, да и лет столько прошло… Может, чаю?

— Нет, спасибо, служба, — я брезгливо передернул плечами, как-то не сдержался, оставалось надеяться, что хозяйка не заметила.

— Андрей! Ты здесь? — над проемом погреба нависла перепуганная морда Каткова, щеки его раздувались, глаза таращились, будто он увидел призрак Анны Болейн. — Погибов идет! Скорее! Надо смываться.

— Тьфу, ты напугал! — я спешно захлопнул дверцы шкафа и тумбочки, как было, и вскарабкался по лестнице.

Захлопнул люк и накинул замок на петли. Поковырял в замочной скважине проволокой, но совладать с механизмом по-быстрому не получилось.

— Идем! — уже дергал меня за рукав Алексей. — Нет времени, оставь как есть!

Замкнуть люк не получилось, ну и хрен с ним. Приладил дужку замка к его корпусу, чтобы хотя б с виду казался запертым, и накинул сверху половик.

Конечно, Погибов поймет, что у его были гости. Такие люди всегда помнят — запирали они дверь или нет. И никогда не сомневаются, вспоминая про выключенный утюг. Чекистов в нашей стране готовить умеют. Не получилось у меня скрытно проверку провести.

Катков уже бежал к двери. Я за ним. Выскочили на крыльцо, миновали калитку и свернули в подворотню. Прижались к забору и притихли. Темнота скрыла наши силуэты, смешав с другими тенями. Вовремя. В переулке показалась полуголая фигура Ивана. Рядом с ним был кто-то еще. Поменьше и в белой легкой одежонке. Пригляделся. Вот блин! Да это ночнушка. Какая-то босая женщина шла за “пастырем” в дом. Ага. Наш гуру еще одну жертву прикатывает? Потом она тоже исчезнет с радаров, как первые четыре?

Лицо гулящей тетеньки не разглядеть, но, судя по голосам, настроение у обоих прекрасное. О чем-то даже шутят. Слышен сдерживаемый смех. Парочка зашла в дом и заперла за собой дверь.

Я вылез из укрытия и прильнул к окну дома. Стекла в инее, да еще и завешены изнутри чем-то вроде дырявой мешковины. Шторы в стиле лофт, блин. Я пытался разглядеть, что происходит внутри, но нихрена не вышло. Черт. Прислушался. Голоса попритихли. Парочка явно занималась не беседами. И где он с дамой дружит? На полу прямо, что ли? Не потащит же он ее в свой секретный погреб.

Постоял, подождал. Ничего не происходит, вроде, никто никого не убил.

— Андрей, — выбравшись из черноты, прошептал Катков. — Пойдем уже. Я замерз.

Его плечи передернулись, и он втянул голову в шею.

— Иди, — отмахнулся я. — Я еще подежурю. Что за бабу он привел? И зачем?

— Ну, ясно зачем… — оскалился в какой-то немного грустной улыбке Катков. — Он хоть и питается силой Земли, но женщин любит. Это сразу видно. Много их в его пастве.

— Вот, учись, Леха… Мужику под сраку лет и ходит как бич, а женщин у него — целая стая.

— А мне не надо много, — прошептал Алексей и вдруг заговорчески добавил. — Я одну люблю.

— Кого это? — вскинул я на него бровь. — Свету, что ли?

— И ничего не Свету! — по-детски стал отмахиваться Катков. — Какая тебе разница?

— Никакой, пока твоя любовь никому вреда не приносит. Но смотри, чтобы кукушка на этой почве не свистнула. Были у меня знакомые, что от неразделенных чувств чудить начинали. А ты человек в погонах. Самое чудное, что тебе дозволено делать, это петь в туалете. А в остальном, сам понимаешь, примером для граждан должен быть. Чтобы милицию уважали.

Я сам удивился своим словам. Никогда не был образцом поведения, но все-таки время сейчас было такое, что как-то очень хотелось честь мундира держать.

— Зря я тебе рассказал, — даже в темноте я чувствовал, как Катков покраснел.

— Да не боись ты, не выдам. Но ты, Алеша, замков воздушных не строй, реалистом лучше будь. Можно всю жизнь жар-птицу безуспешно пытаться поймать, когда вокруг столько синичек скачет.

— Синички мне не интересны, — мечтательно проговорил Катков. — А вот жар-птица…

Неожиданно брякнул откидываемый крючок. Входная дверь распахнулась. Мы прижались к стене и потихоньку отошли за угол. На крыльцо вышла гостья в сопровождении Ивана. Гуру обнял женщину и смачно шлепнул ее по заднице. Та приглушенно хохотнула, играючи вырвалась из объятий и, оглядываясь на бородача, направилась в сторону калитки. Миновала изгородь и через несколько секунд скрылась в темноте. А Погибов все стоял и смотрел ей вслед. Казалось, он чего-то ждал. Пока он тут статую изображает, нам со двора не выбраться. Ну, что ж, подождем.

— Я знаю, что вы здесь, — вдруг проговорил Иван. — Выходите…

Я аж вздрогнул от неожиданности. Твою мать! Как он нас вычислил? Катков громко сопел или “старец” следы на снегу в темноте сумел разглядеть?

В любом случае, прятаться больше не имело смысла. Я вышел первым. Лучшая защита, это сразу в морду. Поэтому я перешел в наступление:

— А прихожане знают, что у вас, так сказать, есть любимица? Или любимицы?

— А что? Законом запрещены отношения между мужчиной и женщиной? — бородач прищурился.

— Как-то странно, вы проповедуете отречение от земных благ и сами нарушаете свои заветы, — продолжал я наседать.

— Любовь не благо — она приводит к деторождению, которое никак не идет в разрез с моими убеждениями. Мы плодим себе подобных. В этом и есть предназначение человека и природы.

О как запел герой-любовничек. Оказывается, не снегом единым…

— А не боитесь, товарищ Погибов, что муж этой гулящей все узнает? Про ваши грандиозные планы на деторождение?

— Против природы не попрешь. Все мы дети Земли, — включил Иван режим проповедника, а потом сам перешел в наступление. — А позвольте поинтересоваться, зачем вы подглядываете за чужими окнами?

Ага… Значит, он еще не обнаружил, что замок в его погребке вскрыт. Предъявил нам только слежку.

— В целях безопасности той самой женщины, которая была у вас. Вы прекрасно знаете, почему мы здесь, по какому делу.

— Вы все-таки считаете, что я причинил вред тем пропавшим?

— Я так не говорил, но нам довольно-таки любопытно было наблюдать, как к вам в поздний час заявилась гостья. Смотрелось это подозрительно, после всех ваших заявлений. Мы должны были убедиться, что с ней ничего не случится. Служба такая, понимаете ли.

Если он ждет моих извинений, то не дождется. Он мне не начальство, козырять перед ним не буду.

— В следующий раз спросите меня об этом в открытую и не прячьтесь. Спокойной ночи, товарищи милиционеры, — гуру развернулся и вошел в дом.

Последнюю фразу он произнес с какой-то издевкой. Будто знал что-то о нас такое, о чем мы сами не подозревали.

Но делать нечего, мы с Катковым направились домой.

— Как он нас разглядел? — недоумевал Алексей. — И кто это женщина, что была с ним?

На этот раз я знал не больше, чем он.

— Понятия не имею, самому интересно. Жалко, в темноте лица не видно было.

Еще пару дней прошли почти впустую. Опрос местных ничего не дал. Общаясь с моховчанами, я заметил, что жители разделились на два лагеря: на тех, кто хотел прибить Ивана или просто желал ему сгинуть, и на тех, кто стал его ярым сторонником. Последних оказалось больше. Бывший КГБ-шник умел пустить пыль в глаза населению и манипулировать умами. Управлять сознанием толпы всегда легче.

Даже представители деревенской интеллигенции (пара учителей и главбух колхоза), попали под влияние гуру и после нескольких неудачных попыток моржевания постепенно втянулись и стали вдруг меньше болеть. И в один прекрасный день смогли ходить босиком по снегу без соплей и прочих ангин..

Тем временем пришел ответ на запрос. За ним Горохову пришлось снова ехать в райцентр. Вернулся он задумчивый, хмурый и явно недовольный результатом. Зашел в дом и с порога заявил:

— Странное дело с этим Погибовым. То, что такой сотрудник был в КГБ СССР — подтверждается. Но больше никакой информации про него нет. Будто не служил он вовсе. Как призрак.

— Может, гриф секретности высокий по его личному делу? — предположил я.

— Да куда уж выше. Мое руководство через Андропова вопрос решало, должны были всю подноготную прислать. А получился пшик… Ерунда какая-то…

— Действительно странно… — я призадумался. — Такое возможно, если он служил в особом отделе. Которого официально не существует.

Горохов вскинул бровь:

— Откуда у вас, молодой человек, такие познания о структуре КГБ? Если об этом даже мне до недавнего времени не было известно?

— Я просто предположил, — пожал плечами я. — Может же быть в конторе особый отдел, который занимается грязной работой? Если размышлять логически, то сотрудники там должны быть засекречены так, что даже если попадутся или раскроются, то система всегда сможет от них откреститься. Мол, знать не знаем этого гражданина. Судите его по всей строгости закона.

Так сказать, эта служба и опасна, и трудна. И вообще совсем нисколько не видна, и не старайтесь.

— Ты прав, — закивал Горохов. — Есть такие отделы. У меня однокашник генералил в конторе. Кое-что по по большому секрету рассказывал за рюмкой чая. Общались мы с ним одно время плотно, а потом он куда-то пропал. Говорят, что сбежал за границу. Такое не афишируется у нас. Может, и правда сбежал. Давно его на горизонте не видел. Но мало ли, кого я не вижу?

Никита Егорович в расстроенных чувствах пошел организовывать себе чай, а я крепко задумался.

По прошествии двух десятков лет после эпохи КГБ многое выплыло наружу. Побеги за границу перевербованных сотрудников случались в СССР. Мне об этом было прекрасно известно. Но блистать такими познаниями я не стал. А то скоро Горохов начнет подозревать, что я тоже какой-нибудь агент, и доказывай потом, что и не верблюд, и не гималайский. Но то, что Погибов бывший ликвидатор, исключать нельзя. Все ниточки к этому ведут. Он владеет рукопашкой, проницателен, умелый манипулятор, не удивлюсь, если еще и гипнозом обладает или каким нибудь нейро-лингвистическим программированием.

— Что делать будем, товарищи? — озадаченно развел руками Горохов — в одной ложка, в другой сахарница. — Какие дальнейшие планы?

— Может поисковые мероприятия организовать? — предложил Алексей. — Трупов до сих пор не нашли. По данным с вокзалов, билеты эти женщины ни на самолет, ни на поезд не приобретали. Значит, область не покидали. А скорее всего, даже район не покидали, да и куда бы им ехать?. Лежат где-то в леске прикопанные. Если запросить дополнительные силы из области, плюс общественность привлечь, дружинников и просто добровольцев, то можно масштабно прочесать местность.

— Мысль неплохая, — Горохов, однако, произнес это с укором. — Но сам подумай, Алеша, какая к черту поисковая операция среди зимы? Темнеет рано, на улице морозец и снегу по колено. Людей угробим, обморозим, и не найдем ничего. Если труп прикопанный, мы в метре от него пройдем и не заметим. Такие дела надо весной проводить. Когда снег сойдет. А до весны что прикажешь делать?

Алексей натужно молчал.

— Никита Егорович, — вмешался я. — Сегодня при работе с местным населением удалось раздобыть любопытную информацию. Один из прихожан — или как назвать его последователей — обмолвился, что завтра на рассвете их гуру отбывает в лес. На несколько дней. Как он это раньше делал. Он им об этом объявил, потому что следующего собрания не будет.

— Так что же ты молчал? — Горохов потер руки. — Кровь из носу выяснить нужно, куда этот ходок лыжи навострил. Что за дела могут быть в лесу, если ты не охотник и не грибник? Для грибочков не сезон, а без ружьишка тоже много не наохотишься.

Честно сказать, я тоже сомневался, что он там медитировал напропалую. Я оглядел ребят — лица у всех были серьезные, и все они, кажется, были готовы послушать, что я скажу.

Но мне сказать особенно было и нечего.

— Не все так просто, — поморщился я, переводя взгляд со Светланы снова на Горохова. — Как проследить за ним незаметно? Нет среди нас таких умельцев, все мы тут уж очень городские для такого случая.

— По следам пойдем, по снегу. Чуть отстанем, выйдем из зоны видимости и дистанцию держать будем, — деловито предложил Горохов.

Для него лес был еще одним квадратом, который нужно прочесать, но соваться с такими взглядами в дебри — можно не только подозреваемого упустить, а и самим сгинуть.

— Вы сами верите, Никита Егорович, что такого спеца можно просто по следам выследить? — скептически проговорил я. — Наверняка он петлю сделает и посмотрит, нет ли слежки. Или свернет за сопку и подождет.

— Ну да, ты прав, Андрей… Что же делать?

— Погибов профессионал, выследить его может тоже профессионал.

Начальник постучал пальцами по столу.

— Нам что? Чингачгука нанять? — неудачная поездка и вся эта лесная специфика просто-напросто выводили его из себя.

— Охотника. Среди местных есть неплохие следопыты. И плату возьмут небольшую. Пару бутылок водки да тушенки с десяток банок. Я тут одного уже завербовал. Но он в придачу просит еще червонец сверху.

— Если охотник и следопыт нормальный, что мы, торговаться будем? Веди его сюда. Посмотрим, что за Зверобой.

Минут через двадцать я вернулся с нашим новым помощником. Я вошел в дом первым, за мной ступала массивная фигура в видавшем виды тулупе из овчины и шапке из лохматого Дружка. Сейчас такие шапки в моде. Покупали их исключительно на рынке. Легкая промышленность еще не освоила собачье сырье. Это случится позже, и в связи с этим цена на такие шапки резко упадет и, естественно, они сразу выйдут из моды. А на смену им в девяностые придет модная норка вкупе с кожанками.

Мордатый субъект, которого я привел, топтался в пороге.

— Проходите, — кивнул Горохов охотнику, — Меня зовут Никита Егорович. У нас будет для вас ответственное поручение.

Следователь встал и, шагнув навстречу, протянул руку.

— Галина, — пробасил субъект и пожал в ответ ладонь.

Глаза Горохова полезли на лоб. Он проморгался, вглядываясь в обветренную морду охотника. Только сейчас следователь заметил отсутствие всякой щетины на мясистых щеках и подбородке гостя. Он повернулся ко мне и недоуменно пробормотал:

— Петров, ты кого привел? Это же баба…

— Вообще-то я все слышу, — голос у Галины был очень близок к мужскому. С прокуренной хрипотцой и скрипучестью.

— Никита Егорович, — заулыбался я. — Сразу вам не сказал, вы бы не согласились на помощь Галины. Я хотел, чтобы вы сами на нее посмотрели сначала. А потом уже решение приняли.

— А что? Раз баба, значит, никчемная? — Галина сдвинула густые брови, отчего стала похожа на Бармалея, не хватало только усов. — Я, между прочим, дорогой товарищ, промысловик в четвертом поколении.

— Простите, — Горохов опустил глаза, — не хотел вас обидеть, но вы точно справитесь? Объект у нас специфический, очень осторожный и подозрительный.

— Да знаю я этого Ивана, не раз в лесу возле Лешьих холмов видела. А он меня не замечал. Потому как я соболя выслеживала, и шуметь никак нельзя было.

— Замечательно, соболь и прочие белки нас не интересуют, а вот куда Погибов завтра отправится — узнать задача номер один для вас. По вознаграждению вы уже с Андреем Григорьевичем обговорили, я так понимаю?

— Да, но по деньгам маловато будет, — вдруг меркантильно заявила гром-баба.

— Постойте, — нахмурился Горохов. — разговор был про две бутылки беленькой, десяток банок говяжьей ГОСТ-овской и червонец.

— Маловато будет, — настойчиво пробурчала охотница. — Я думала, за сморчком каким колхозным проследить надобно, а тут снежный ходок, оказывается. За таким в разы сложнее, и плата должна быть соответствующая. Четвертак вместо червонца, и по рукам.

— Позвольте, барышня, — негодовал Горохов. — Вы сами только сейчас утверждали, что равных вам в делах следопытных ни в Мохово, ни в Гадюкино нет и не было. Неужели ваши навыки охотничьи зависят от зверя, которого выслеживать надо? Какая разница, суслик это или дикобраз?

— Погибов никакой вам не суслик. Волчара тот еще. А с волками сложнее. На них с загонщиками охотятся, а я одна буду. Так что четвертак, не меньше, или ищите другого простофилю. Вон, к деду Митрофану обратитесь. Он, если трезвый, белке в глаз с полста шагов бьет. Только трезвым он бывает не чаще, чем раза три в год. Может, повезет вам, и сегодня именно такой день у него.

— Вы поймите, — Горохов уже торговался из принципа, не хотелось, чтобы дремучая бабенка его, высококлассного следака, разводила на деньги. — Дело государственное, а не наша прихоть. Вы помогаете стране бороться с преступностью.

— Вот пусть эта самая страна и оплачивает, — хмыкнула Галина. — Платит же она мне за шкурки. Соболь по сто рублей, бобер — восемьдесят, а лисица по сорок. А чем босопятый хуже лисицы?

— Не будем торговаться, — вмешался я. — Мы согласны заплатить двадцать пять рублей.

Горохов сердито на меня зыркнул, дескать, не лезь супротив батьки в пекло, но, немного поразмыслив, согласился. Тем более, что денег ему никогда жалко не было. Чего-чего, а жадности за ним не наблюдалось.

— Вот и славно, — растянула улыбку Галина. — И попрошу у вас авансом червонец. Для закупки, так сказать, провианта и курева в дорогу. Завтра на рассвете подожду Ивана на окраине села и пойду за ним потихонечку.

— Только, Галина, постарайтесь, чтобы он вас не заметил, — в голосе Горохова сквозила тревога. — Есть предположения, что этот человек опасен. И, конечно же, все должно остаться строго между нами.

— Не волнуйтесь, гражданин начальник, все будет как в аптеке. Гы-гы… Если лисица меня учуять не может, то Иван и подавно. Ну так что насчет аванса?..

Патологоанатома прождали еще почти два часа. Его привезла из райцентра дежурка. Из старенькой серой “таблетки” с “люстрой” на крыше выбралось тщедушное тело. Мятый дядька неопределенного возраста с глазами Парфюмера из романа Патрика Зюскинда. На голове ужасная бесформенная ондатровая шапка, воротник пальто из искусственного чебурашки изрядно потерт.

— Здрасти! — бросил он нам и, не дожидаясь ответа, направился прямиком к трупу.

Подошел к телу, приземлился одним коленом на сугроб и, не надевая медицинских перчаток, потрогал заиндевевшее лицо:

— Замерзла мама не горюй. В морг мужика надо везти.

— Это вообще-то женщина, — скривился Горохов, внимательно наблюдая за местным трупорезом.

И то, что мы тут основательно продрогли в ожидании, никак не улучшало его настроения.

— Тем более, — ничуть не смутившись оплошности, заявил патологоанатом. — Здесь несподручно обследовать тело. Грузите, товарищи.

— Ты погоди командовать-то, — Горохов ткнул ему в синюшную морду удостоверением. — Мы тебя для чего вызвали? Чтобы на месте внимательно осмотрел тело. Может, рана какая или перелом имеются.

Ксива генеральной прокуратуры никакого эффекта на тщедушного не произвела.

— А вы мне в физиономию корочками не тычьте, — вдруг попер буром медик. — Это для людей в погонах корки ваши ценность имеют, вот им и указывайте. А я человек гражданский, маленький. Должность, знаете ли, у меня не бог весть какая.

— А ну как начальству я вашему звоночек сделаю и расскажу о халатности в рабочем процессе? — попробовал припугнуть Горохов. — Как ваша фамилия, уважаемый?

— Обрезкин, только должен вас предупредить, что при такой работе и мизерной зарплате любые оплошности мне прощаются на раз-два. Я даже сам все жду, когда уволят меня. Ан нет. Даже на нетрезвое состояние на рабочем месте глаза закрывают, — открыто заявил медик, видно, наболело уже. — И приходится мне тянуть лямку в морге и людей потрошить, почитай, уже почти двадцать годков. Некому здесь работать, я один.

Последние слова Обрезкин произнес с какой-то горечью и отстраненностью, будто задумался об упущенных возможностях, будто вспомнил, что в свое время звали его ассенизатором за неплохие деньги с возможностью калыма, но он пошел по призванию. В итоге дерьма в деятельности по призванию еще и больше оказалось.

— А мне на ваши личные половые проблемы с колокольни высокой, — Горохов убрал ксиву и придвинулся к медику, будто хотел задавить его если не авторитетом, то массой. — Назвался груздем — уйдешь под закуску. Делай свою работу как положено, дорогой товарищ.

— А я разве отказываюсь, — Обрезкин уже распалился, хоть какое-то разнообразие в жизни случилось — повздорить с москвичом, не каждый день такое приключается. — На морозе члены тела в твердь превратились. И, промежду прочим, исследованием методом пальпации не поддаются. Оттаить его надо.

— Ну ты хоть посмотри наличие ножевых, — не сдавался Горохов. — Одёжу задери.

— А я и так вижу, что ран колото-резаных не имеется. Где вы видели дырки без крови?

— Ладно, — смягчился Горохов. — Только, уважаемый, попрошу осмотреть тело немедленно, как оттает. И сообщить в дежурную часть результат, а они уже мне передадут.

— А результат я и без вскрытия вижу. Отравление шмурдяком. Все признаки налицо.

— Какие признаки, Кузьмич? — обратился к Обрезкину участковый, который, несмотря на перепалку, уже шустренько оформлял труп, дописывая протокол осмотра места происшествия, только шариковая ручка на морозце подмерзала, и ему периодически приходилось на нее дышать. Если б не эта досадная мелочь — уже бы и закончил, наверное. — Мне в осмотр внести надо. Продиктуй.

— Пиши, — голос Обрезкина вдруг стал занудным. — Визуально на кожных покровах лица трупа имеются признаки, свидетельствующие об алкогольной интоксикации, а именно, интенсивная сине-багровая окраска трупных пятен, пастозность и гиперемия кожи лица, отечность век.

— А по-русски можешь? — озадаченно пробормотал Полищук. — Ни хрена не разобрал, из всех слов только “алкоголь” понял.

— По-русски не надо, — вмешался Горохов. — Так и пиши терминами. Это тебе не Филькина грамота, а документ процессуальный, кому надо — разберутся.

— Так, Кузьмич, — участковый сдвинул шапку на затылок и наморщил картофелину носа. — Давай по слогам. Я диковинные слова не обучен писать. Я простой старшина, а не ученый. Нептун из меня никакой.

— Может, вы имели в виду — Ньютон? — поправил участкового Катков.

— Нептун, Ньютон, какая разница? — отмахнулся Полищук. — Столько этих физиков развелось, запутаться можно.

На диковинную машину сбежались посмотреть все местные зеваки, что оказались в это время не на работе и не в школе. Из соседних домов высыпали наиболее свободные слои населения: пенсионеры, ребятишки и алкоголики. Последних было не так много. Бухать в Мохово все-таки времени особо не было. После работы в колхозе местные не расслаблялись за кружкой пива, как городские, а кололи дрова, топили печи, чистили стайки, кормили скотину, таскали воду из колодца. В общем, наслаждались домашними делами, отдыхая от тяжелого трудового дня.

В усиление нашей группе дали четырех оперов из области. Предлагали больше, но грузоподъемности допотопного вертолета образца 1961-го года хватало всего на восемьсот килограмм. По пассажировместимости это восемь человек, не считая пилота.

Двоих новых оперов Горохов оставил в деревне, а двоих посадил в Ми-2. Сам тоже решил лететь вместе со мной.

— С Богом! — махнул он единственному члену экипажа, когда мы загрузились и захлопнули скошенную по переднему краю неказистую дверь.

Набожности за следователем я никогда не замечал, видно, момент истины пробрал его, и казалось, Горохов вот-вот еще и перекрестится.

Вертушка раскрутила винты и, чуть накренясь, стала подниматься. Деревня как на ладони. Внизу Света и Катков. Первая хотела тоже полететь на поиски, но Горохов оставил ее в деревне за главного. Такой расклад даже немного зацепил Алексея, в отместку (чтобы не попасть под влияние временного матриархата) он все порывался отправиться с нами, но боязнь высоты пересилила его желание. И он теперь стоял внизу и робко махал нам рукой, задрав голову так, что пыжик свалился с его макушки прямо в снег.

Машина набрала крейсерскую скорость на высоте метров семьдесят. Но даже такая высота, как пояснил нам пилот, для авиации считается сверхмалой. Горохов приказал лететь на север, где, на его взгляд (после изучения карт и бесед с местными) были наиболее густые леса. Здесь светлый березняк уже вовсю подпирала тайга.

— Смотрите во все глаза, товарищи! — скомандовал Горохов и сам уставился в заиндевевшее по контуру стекло иллюминатора с закругленными углами.

В пассажирском отсеке их было четыре — два с одной стороны, два с другой. Приданные инспектора уголовного розыска пялились влево, а мы с Гороховым сканировали правую сторону. Пилот тоже поглядывал вниз, но больше из спортивного интереса. Человек он гражданский, и Горохов не мог обязать его помогать нам в поиске, тем более у него другие задачи, от которых отвлекаться небезопасно. Пролетели около сорока минут.

— Сколько скорость полета? — спросил Горохов пилота, похлопав того по плечу.

— Сто девяносто идем, — ответил он.

— Значит, уже почти полторы сотни километров прошли. Слишком далеко мы забрались. Поворачивай. Нужно в другом направлении искать. Не мог Иван на такие расстояния уходить.

Мы сделали крюк и стали возвращаться другим маршрутом. Но кругом океан деревьев, снег и ничего подозрительного. Вот уже где-то вдалеке снова видно Мохово.

— А топлива хватит еще кружок сделать, чуть левее?

— Хватит, — ответил пилот, — у этой птички два подвесных резервных бака. Снаряжали для дальних полетов. Браконьеров гонять.

— Тогда давай чуть западнее пройдемся. Смотрите, продолжайте смотреть!

Снова отправились в глубь леса, сделали крюк в сотню километров и вернулись к окрестностям деревни. Ничего. Как вдруг я увидел среди деревьев одинокую фигуру.

— Человек внизу, — крикнул я, тыча пальцем в иллюминатор.

Все гурьбой переместились к моему стеклу.

— Снижайся! — скомандовал Никита Егорович.

— Да тут даже поляны нет, куда я сяду? — возмутился пилот. — На деревья?

— Сажай, тебе говорю!

Я всматривался вниз. Серая фигурка смотрела на вертолет и даже не думала прятаться.

— Никита Егорович, — сказал я. — Похоже, что это не наш клиент. Стоит и лупает на вертушку безбоязненно. Не скрывается.

— Разберемся, — буркнул Горохов и снова насел на пилота, предлагая ему или идти в баню, только по-матерному, или срочно изыскать возможность посадки во избежание возможного мордобития с его стороны, если перевести на казенный.

Пилот все-таки извернулся и сумел посадить машину на случайную проплешину. Шасси увязли в снегу, вертолет качнуло, а Горохов матюкнулся.

Человек, теперь уже точно было видно, что это не Иван, направился в нашу сторону. За спиной болталась двустволка. На поясе поверх фуфайки ремень с патронташем. На голове кролик с заломами.

— Так это Митрофан, — воскликнул один из оперов. — Охотник местный. Здорово, дед! Как жизнь молодая?

— Як пуля разрывная, — ответил дедок. — Живу, хлеб жую. А вы чего тут разлетались?

Оперативник протянул руку гостю. Тот тоже его узнал. Расплылся в беззубой улыбке сморщенными и пожелтевшими от крепкого курева губами.

— Мы по делам служебным, — ответил милиционер. — А ты что здесь один бродишь? Браконьерничаешь? — поинтересовался милиционер. — Да еще и трезвый, я смотрю. Как хрусталик горный.

— Не до выпивки сейчас, — скривился дед. — Галка-то примерзла, слыхал?

— Ну.

— Не могла она так сгинуть. Просто взять и окочуриться. Явно нечистый руку приложил.

— Так ты что? — усмехнулся опер, и, оглянувшись на нас, незаметно подмигнул. — Черта в лесу ищешь?

— А ты зря зубоскалишь! — прищурился дедок, обдав нас старым, въевшимся перегаром. — Ты еще на горшке сидел, когда здесь дела чудные творились. Люди пропадали, а потом находили только их одежду. А сами будто растворились.

— Ну ясно дело, — хмыкал оперативник, подводя реализм под мистику Митрофана. — Зверье их тела склевали и сожрали, а тряпье оставили. Все просто, дед.

— Только одёжа без единой дырочки была, где же ты видел, чтобы волки раздевать человека могли? — охотник посмотрел на опера с укоризной. — Или есть такой другой зверь? Что-то я не припоминаю.

Я подумал, что такого бы и Алексей в своих энциклопедиях не сыскал. Но и прекрасно знал, как любит народ додумывать, вензеля наводить на былое.

— Ну, не знаю, у нас в розыске из без вести пропавших только четыре бабы числятся, — ответил на это ерничанье опер.

— Это потому что давно было, — упорствовал старый охотник, — а сейчас опять началось. Вначале девчушки пропали, а теперь вот Галинка примерзла. Странно все это. А вы что летаете, воздух перемешиваете? Браконьеров ловите? Так вот он я. Собственной персоной. Только сегодня не свезло вам. Не стрелял я еще никого. Пустой хожу, стало быть, предъявить мне нечего, начальник.

— Да нужен ты нам, — поморщился опер.

Он пытался найти хоть какой-то способ не чувствовать себя идиотом, выстрелившим из пушки по воробьям. Строго говоря, такой сигнал подал я, но тут уж мы все в одной лодке были, точнее — в одном вертолете посреди лесной глуши.

— Скажите, уважаемый, — прокашлялся тем временем Горохов. — Вот вы рассказывали про странные пропажи людей, которые нигде не зафиксированы. Как такое могло произойти?

— Так много у нас было в деревне пришлых. Сосланных властью нашей любимой во времена лихие. Мохово и образовалось от переселенцев, вы что, не знаете? И я сам репрессированный. Ни прописки, ни прав здесь у нас не было. Было время, и за людей на не считали. Так, рабочая сила для колхоза. Это потом уже все наладилось и стали мы, как местные. Уважаемые, спокойные и оседлые.

— Ясно, — следователь сдвинул набекрень шапку, — скорее всего, пропажи людей в прошлом и дела нынешние — никак не связаны.

— Да как же не связаны?! — всплеснул руками дед, смачно плюнув, досадуя на недальновидность следователя. — Нечистый он и есть нечистый. Притаился на пару десятков годков, чтоб мы бдительность-то потеряли, а потом опять повадился людей губить. Я сам видел его.

Дед Митрофан проговорил это особенно загадочно, даже тревогу во взгляде изобразил и поежился.

— Ну и кто он? — оживился опер.

— Не помню, вот те крест, — горячо проговорил он, будто и вправду на исповеди. — Но знаю точно, что видел его, а как выглядит, не запомнил. Будто память отшибло враз. Колдовство. А вы-то как думали.

— Все просто, Митрофан, ты и про чертей как-то рассказывал, что видел. Напьешься сам до чертиков — и мерещится всякая погань.

— Не веришь, да? — охотник смерил милиционера взглядом избранного. — А люди до сих пор пропадают.

— Вот мы как раз это и выясняем, — вмешался Горохов. — Не заметили ничего странного? Сколько лет вы уже здесь охотитесь? Знаете ведь все, как свои пять пальцев, — Никита Егорович даже неловко улыбнулся, желая подбодрить и умилостивить охотника.

— Четыре.

— Что? — следователь недоуменно уставился на деда.

— Знаю как свои четыре пальца, — Митрофан снял рукавицу из овчины и с гордостью продемонстрировал нам левую кисть с четырьмя пальцами, вместо большого торчал обрубыш. — Бензопила, чтоб ей пусто было, покалечила. А еще “Дружба” называется. Сосед когда-то купил. Сколько спьяну мужиков она порезала, пока не приноровились к машине бесовской. А как приноровились, сломалась она, зараза. Так и валяется где-то у него в сарае без дела.

— Ну, хорошо, — кивнул следователь, — Пусть будет четыре. Мы обследовали эти территории, — Горохов ткнул рукой в горизонт. — Где нам еще поискать?

— А что вы ищете? — хитро прищурился дед.

Горохов, хоть и надеялся на помощь, не стал выдавать подробности нашего мероприятия, а лишь уклончиво ответил:

— Все, что могло бы указать на пропавших женщин. Все необычное и странное.

— Так это вам туда надо, — Митрофан махнул на восток. — Там Лешьи холмы. Гиблое место. И зверь там не водится, потому и охотники стороной то место обходят. Пустое оно. Да и сгинуть можно. Не раз такое было. В мое время.

— Далеко до холмов этих? — оживился Горохов.

— Да верст пятьдесят.

— Туда и обратно сотня, — задумчиво проговорил пилот. А потом еще до города тянуть… Керосина может не хватить.

— Черт! — Горохов пнул снег.

— Может, отложим на завтра, Никита Егорович? — предложил я.

— У нас договоренность была на один летный день, — запротестовал пилот.

— С начальством вашим я договорюсь, — зло зыркнул на него Горохов.

— Не выйдет, — развел руками тот. — Завтра я по плану вывожу из Березовки неходячего в область. На операцию. Дороги там плохие и на машине нельзя, растрясет.

— На какую операцию? — нахмурился Горохов.

— А я почем знаю, — пожал плечами пилот. — Я человек маленький, меня в такие детали не посвящают. Знаю только, что ждет он операции вот уже месяц.

— Месяц ждал, и еще денек подождет! — А ты, маленький человек, попробуй только не прилети в Мохово завтра. Я тебе такое устрою.

— Вы с моим начальством договоритесь сначала, а потом стращайте. Мне куда скажут, туда и полечу, — отрезал пилот.

— Сюда тебе скажут, сюда, — процедил Горохов.

— Чтобы избежать возможных недоразумений, — проговорил я. — Может, все-таки тогда сегодня попробуем до Лешьих холмов прошвырнуться?

Пилот наморщил лоб и поскреб затылок:

— Рискнуть-то можно, только придется максимально облегчить грузоподъемность.

— Балласт, что ли сбросить хочешь? — недоверчиво скривился Горохов.

— Ага, — кивнул пилот. — Вас.

— Ах ты морда вертолетная! Да я тебя сейчас!..

Пилот шмыгнул за мою спину, а я расставив руки, остановил тушу следователя:

— Никита Егорович, а ведь он прав. Дальность полета пустой вертушки увеличивается чуть ли не в два раза…

— Да? — Горохов озадаченно сдвинул шапку на затылок. Злость его пропала, а судя по сведенным бровям, в голове проносилась тысяча и одна мысль. — Ладно, вдвоем полетим с тобой, — кивнул мне следователь.

Пилот покачал головой:

— Вы, дорогой товарищ, комплекцией солидной своей на два простых советских человека тянете, лучше бы вот именно вам не лететь.

Горохов фыркнул, но пилоту не ответил, постоял, подумал. Посмотрел на приданных оперов. Те тоже худобой не отличались. Один вообще на громилу больше был похож — помесь Валуева и Горбуна из Нотр-Дам-де-Пари.

— В общем, так, товарищи, — прервал его терзания пилот. — Если лететь до холмов, то могу взять лишь одного человека. И лучше, если это будет стройный молодой человек, — пилот кивнул на меня. — А иначе возвращаюсь на базу. А насчет завтра я не уверен. Человеку операция требуется все-таки.

— Ладно, — мрачно проговорил Горохов. — Полетит Андрей Григорьевич. Только осмотритесь, что там, и назад посветлу. Никакой самодеятельности.

Последняя фраза относилась ко мне.

— Пистолет с собой? — покосился на меня следователь.

— Конечно, — похлопал я по бедру под курткой.

— Только, Андрей, если что найдете, аккуратнее, — Никита Егорович повернулся к пилоту. — А ты, морда летная, не вздумай машину садить, что бы ни случилось. Преступник особо опасный. Одному никак нельзя против него.

— А я и не сяду, — заверил пилот. — На такой маневр тоже горючки уйма уйдет. Крутанемся только над холмами и назад.

— Удачи, Андрей, — Горохов протянул мне руку. — Что-то на сердце у меня нехорошо. Не хочу отпускать тебя…

— Да суеверия это все, Никита Егорович, — улыбнулся я. — Что может с нами случиться? Мы же в воздухе будем.

Торчать в лесу и прощаться по сотому разу не было смысла, надо было лететь как можно скорее.

— Я уже достаточно пожил, — поморщился следователь. — И суеверия от профессиональной интуиции отличить смогу. Давайте, с Богом.

— Что-то вы часто вспоминать всевышнего стали, — попробовал пошутить я. — Никак в веру по-тихому обратились, или я чего-то не знаю?

— Обратишься тут с такой работой, — Горохов повернулся к охотнику. — Ну что, дед? Проводишь милицию и прокуратуру до Мохова?

— Да тут идти-то верст десять, — махнул в сторону деревушки охотник. — Но я с вами все одно пойду. Еще собьетесь с дороги и свернете не туда. Отвечай за вас потом.

— Вроде ближе деревня казалась, — озадаченно пробормотал Горохов.

Очевидно, в пылу решения стратегических задач он вообще не очень-то думал, что будет означать на практике то, что дальше он не летит. Опера вежливо помалкивали.

— Так ты бы еще из космоса на нее посмотрел, — съязвил дед. — Это сверху все близко кажется. А тут по пухляку топать часа четыре придется. Но дотемна управимся. Ботиночки только у вас, товарищи милиционеры, шибко хлипкие и подошва тоненькая. Как бы ноги не отморозили. Кто же в таких по лесу ходит? Унты или валенки надобно…

— Так не собирались мы пешком топать, — отмахнулся следователь. — Пошли уже, а то и правда замерзнем.

Мы с пилотом погрузились в Ми-2. Пропеллер раскрутился, разбрасывая вокруг клубы снега. Вереница из четырех человек поспешила убраться от нас подальше, запахивая вороты и втягивая головы в плечи.

Машина взлетела и понесла нас в сторону сизых холмов, поросших тайгой и окутанных странной дымкой.

Пилот разогнал Ми-2 до максимальной скорости. До Лешьих холмов уже рукой подать. Внизу вместо зелени елок лишь обгоревшие остовы деревьев на десятки километров вокруг. Когда-то много лет назад пожар уничтожил этот участок леса, и до сих пор местность казалась мертвой. Утыканная гигантскими пнями, словно надгробиями, она напоминала кладбище.

Поэтому Митрофан сказал, что сюда не забредают охотники. Промысла здесь нет. Из “дичи” только насекомые летом, да дятлы, что колупают мертвые гнилые стволы в поисках червячков.

Вот и сами холмы. Больше похожие на раздавленные сплюснутые горы, поросшие хилым леском. Досюда уже пожар не добрался, и зелень хвойных перемежалась белыми стволами березняка. Уже веселее.

— Давай дальше! — похлопал я по плечу пилота, перекрикивая шум винтов. — За сопками посмотрим.

— Да нет здесь ничего, — пилот дернулся, приспустив наушники.

Он явно нервничал, поглядывая на уровень топлива.

— Полукруг дадим небольшой и назад, — попытался успокоить я его.

— Пять минут, не больше! — замотал головой вертолетчик и повел машину за сопки.

Пять минут — совсем мало, но все же что-то. На своих двоих сюда не доберешься и ничего не отыщешь.

— Ого! — тут же и крикнул пилот. — Смотрите, что внизу!

Я прижался к стеклу иллюминатора. Между двух холмов в долине раскинулось одинокое подворье. Огромный дом, обнесенный изгородью, несколько сарев, и даже умело сметанные стоги сена.

— Есть! — я вытащил пистолет, снял с предохранителя и, передернув затвор, засунул его обратно в кобуру. — Сади машину!

— Не велено! — замотал головой пилот. — Ваш старший сказал, что преступник опасен. Мы возвращаемся!

— Сади, говорю!

— Не могу, у меня двое детей. Ты, что ли, их потом растить будешь?

Мне вдруг захотелось приставить ствол к затылку пилота, но фраза про детей охладила пыл. Если собой я рискнул бы не задумываясь, то чужими жизнями распоряжаться не привык.

Скорее всего, летчик действительно был прав. Но я чувствовал, что мы не просто теряем время — что подходящий и, может, единственный момент уходит без возврата.

— Ладно! Рвем когти назад! Свяжись с базой и дай мне рацию, — командовал я, не хуже Горохова.

— Рация не достанет, мы вне зоны эфира.

— Черт! Так давай скорее в эту зону!

— Обратно срежем, — кивнул пилот. — предлагаю сразу в город лететь, оттуда со своими свяжешься и подмогу заодно возьмешь.

— Добро.

Вертушка вырулила и пошла в сторону города, набирая высоту. Но подняться на крейсерскую высоту не успела. Раздался грохот и скрежет. Хлипкую обшивку пола прошила пуля и застряла в приборной панели, выбив из нее искры.

— Твою мать! — заорал пилот, отчаянно поднимая машину вверх.

Я выглянул в иллюминатор. Стрелка не видно. Сука, притаился где-то за деревом. Судя по дырке в полу — стрелял из винтовки. Хреново. Если пальнет по хвостовому ротору, то нам трындец. Будем надеятся, что не попадет.

Бах! Прогремел второй выстрел. Судя по скрежету, пуля засела где-то в обшивке. Бах! Третья снова вздыбила пол возле моей ноги. Черт! Судя по скорострельности, у гада как минимум СВД.

— Гони! — заорал я на и без того перепуганного пилота. Тот выжимал из неповоротливого Ми-2 все что мог, но вертолет вдруг качнуло, и он стал заваливаться набок.

— Блок управления поврежден! — закричал пилот. — Мы садимся!

Бл*ть! Я вцепился в сиденье. Вертолет неуклюже стал заходить на вираж, все больше и больше заваливаясь набок. Я выглянул в окно. Больше выстрелов не было. Стрелок уже понял, что мы скоро приземлился. Вернее, наверное, сказать, что рухнем.

Вот до земли двадцать метров, десять, пять.

— Ровнее держи! — заорал я, глядя как вертушка неумолимо заваливается вправо.

— Не могу! — пилот судорожно щелкал какими-то тумблерами.

Бам! Удар о землю, крен — и основной винт взрыхлил снег. Добрался до земли и откинул корпус вместе с нами вперед, разлетевшись на куски.

Машину протащило еще несколько метров, пока она не зарюхалась в сугроб.

— Сели! — выдохнул пилот и повернулся ко мне.

На его бледном лице натянута несмелая улыбка. Нет, я бы улыбаться не спешил. Бах! Пуля пробила иллюминатор и впилась ему в грудь. Прямо в сердце. Аккуратная дырочка выпустила из груди несмелую красную струйку.

Пилот сполз на пол. Я упал и откатился в сторону, вытаскивая пистолет. Вот, бл*ха, попал. Теперь я уже не сомневался, что стреляют из снайперки. Калибр похож на 7,62. Говорят, такая и рельсу перешибет, а гражданский вертолет и подавно.

Я замер. В воздухе пахло жженой проводкой. Во рту металлический привкус крови. Я потрогал лицо. Блин. Губа разбита, сам не заметил, как шибанулся при посадке.

Тишина. Чего он, сука, ждет? Когда я выберусь? Нашел дурака… Пока я внутри, меня не достать, главное — в иллюминаторах не мельтешить. Ждем-с…

Час я притворялся мертвым. Только слышно, как сердце стучит. Никого не видно, будто ушел стрелок. Но чую, что он рядом, гад. Так просто меня не выпустит.

Начинало темнеть. Это мне на руку. Может, смогу выбраться? Я осторожно приподнялся Где-то снаружи раздался треск. Что за хрень? Потянуло дымом. За стеклами заиграли отблески пламени. Вот сука! Он костер развел. И жопой чую, что прямо под топливными баками.

Не такой, видать, человек этот отставной чекист, чтоб кого-то измором брать. Действует решительно и наверняка, да заодно еще и следы от пуль заметет. Зараза!

Времени мало. Баки скоро сдетонируют. Так… Что же делать? Я ошалело оглянулся. Распахнуть дверь и перекатом уйти в сторону? Я подполз к двери. Попробовал ее приоткрыть. Твою мать! Механизм заклинило! Или злодей снаружи чем-то подпер? Дело совсем дрянь. Еще несколько минут и я фейерверком взлечу на воздух.

В голове пронеслась тысяча мыслей. Прострелить окно, выбить ногой и попробовать вынырнуть с другой стороны от двери? Но, скорее всего, этого от меня уже ждут. И стрелок выбрал такую позицию, где обзор для него максимальный. Я даже не знаю, где он притаился. Со своим Макарычем против винтовки не потяну. Это все равно что с таксой на медведя охотиться.

Но другого выхода нет. Помирать, так с музыкой… Комбат, батяня, батяня комбат…

Мне вдругвспомнилась Соня… Наверное, ее письма лежат в общаге на Войковской маленькой стопочкой. А сам я все забываю писать с мест своих командировок. И матери с отцом толком не пишу. Дурень. От этого стало совсем грустно.

Я подполз к иллюминатору и поднял руку с пистолетом, готовясь высадить стекло. Располосовать триплекс в паутину в нескольких местах, а потом ногой долбануть. Надеюсь, получится.

— У тебя две минуты! — раздался снаружи громкий голос. — Выходи через дверь с поднятыми руками! Или взлетишь на воздух.

Я сразу узнал этот голос. Только сейчас в нем не было налета философии и нравоучений. Сквозил металл и командный настрой. Это был Погибов, а я и не сомневался, это мог быть только он.

На секунду я задумался. Хочет живьем меня взять. Зачем? И откуда он знает, что я один? Может, разглядел два силуэта на просвет, когда низко летели? Значит, стрелял он откуда-то с холма, с возвышенности, скорее всего.

— Выхожу! — крикнул я и спрятал пистолет под куртку, за ремень за спину. Кобуру отстегнул и отшвырнул в сторону.

Зачем я ему живой? Подождал бы, и сгорел бы я к хренам собачьим.

— Не стреляй! — крикнул я и снова надавил на дверь.

В этот раз она поддалась. В чуть приоткрывшуюся щель я вытащил руку и помахал:

— Я выхожу.

В ответ тишина. Молчит, сука, чтобы я не услышал, где он окопался. Я открыл дверь пошире, поборов соблазн рвануть вперед и перекатом уйти в сторону. Но рисковать так нельзя. Лесок негустой, а стрелок явно матерый. Я как на ладони.

Шаг, еще шаг. Снег, казалось, оглушительно скрипит под ногами.

— Руки! — из-за дерева в двадцати шагах на меня выставился ствол.

Я поднял руки. Вслед за стволом показался сам Иван. Непривычно видеть его в одежде. Тулуп из овчины, валенки и лисья шапка. В руках СВД-шка с оптикой, как я и предполагал.

— Ты один? — Погибов шагнул вперед, держа меня на прицеле.

— Теперь — да, пилот двухсотый. Ты ему прямо в сердце попал.

— Пистолет вытаскивай.

— Какой пистолет? — пожал я плечами, не опуская рук. — Я пустой.

— На п*зди! Пистолет! Ну!

Я потянулся одной рукой за спину.

— Стой! Повернись ко мне спиной! — скомандовал Погибов. — Встань на колени, ноги скрести. И без глупостей.

Вот падла! Из такого положения не то что пальнуть, развернуться даже в его сторону не получится. Продуманный… И голос его звенел, но даже не от напряжения — от осознания собственной власти. Я для него — не противник.

Пришлось подчиниться. Я из позы досматриваемого достал макарыча и бросил его в снег рядом с собой. Естественно, такая хитрость не проканала.

— В сторону отшвырни! — крикнул Иван. — Ноги не расцепляй.

Я наклонился за пистолетом и сам чуть не завалился в сугроб от такой позы “зю”. Наконец, подхватил свой ПМ и закинул его подальше.

— Мордой вниз!

Снова пришлось подчиниться. Опустился на руки, затем на грудь. Снег обжег лицо.

Слышно, как Иван прошлепал к тому месту, где зарылся мой ПМ. Щелкнул извлекаемый магазин. Проверяет, сколько там патронов. Лязгнул затвор. Передернул его, значит, один патрон выскочил. Щелк. Вставил обратно магазин. Знакомые звуки выдавали его действия. Снова передернул затвор, загнав патрон в казенник. Семь патронов, значит, боекомплект теперь Макарыча.

Затылком я чувствовал, что в спину мне смотрит мой родной пистолет.

Я чуть приподнял голову и скосил глаза. Видел, как Иван подбежал к вертолету и отшвырнул ногами хворост, что разгорался возле топливных баков. Теперь вертушка не рванет.

— Лежи! — он увидел, что я за ним наблюдаю. — Мордой в землю, я сказал. Руки за спину. Выше заведи! Ноги скрестить!

Подошел ко мне и уселся сверху, поджав мои локти снизу коленями, а ствол уткнул в затылок. Придавил меня так, что не вздохнуть. Грамотно, сука, работает. На запястья накинул мне какую-то заранее приготовленную петлю. Затянул и перекинул веревку через шею. Подтянул кисти повыше и примотал свободный конец к моим рукам. Теперь, если буду дергаться, то придушу себя. Руки придется постоянно держать за спиной повыше. Садисткая связка. Но надежная, как калаш. Умеет пленных вязать проповедник.

— Встать! — Погибов потянул меня за ворот, помогая подняться.

По моим щекам струился талый снег.

— Шагай туда! — махнул Иван стволом в сторону, где, по моим расчетам, должен был быть дом.

Шли молча. Я все гадал, зачем понадобился ему живым. Надеюсь, он не людоед. Потому что больше ничего мне в голову не приходило.

— Скоро здесь будут наши, — попробовал я разговорить его. — Они знают, что мы полетели в сторону Лешьих холмов. Вертолет не иголка, будут искать.

— На то и расчет, — загадочно проговорил Иван. — Пусть приходят…

Подошли к дому, когда уже темнело. Огромный, из кругляка, но кривой. Бревенчатые сваи, что заменяли фундамент, видно, не справлялись с нагрузкой. Смотрелся он архаично, будто сложен без единого гвоздя, как в старину.

— Твоя конура? — усмехнулся я. — Что ты там прячешь?

— Увидишь, — Иван отодвинул меня плечом и потянул за грубо вытесанную дверную ручку.

Дверь радостно скрипнула, признав хозяина. Вошли внутрь. Пахло домашним хлебом и чем-то кислым. Робкий свет керосинки, что стояла на столе посреди просторной комнаты, еле-еле раздвинул полумрак по углам.

Я осмотрелся. Стены без всякой отделки выпирали округлостями бревен. Вдоль них стоят лавки и приделаны полки. Комната похожа на столовую. Тесаный стол длиной метра три занимал весь центр. Из этой “столовой” чернотой уходили проходы в другие комнаты. Огромная обмазанная глиной печка потрескивала поленьями.

— И нахрена тебе такие хоромы? — я с удивлением вертел головой.

Но чем больше я всматривался, тем больше понимал, что здесь явно жил кто-то еще. Простенькая посуда на полках — явно на несколько персон. Половики заботливо расстелены. По-женски. На торчащих из стены гнутых гвоздях висит нехитрая одежонка. Фуфайки и старомодные пальтишки. Судя по размеру — женские.

Иван грубо толкнул меня на лавку. Я сел. Он связал мне ноги, а руки ещё и примотал к массивной лавке. Теперь даже пошевелиться не могу.

Откуда-то из черного проема, наконец, вышла женщина. Изможденное лицо показалось знакомым. Ситцевое платье почти до пят в районе талии четко округливалось. Беременная. Она прильнула к Ивану и как-то с грустью посмотрела ему в глаза.

Тот вздохнул, нехотя оторвал ее от себя и, кивнув на меня, проговорил:

— Развяжешь его утром. Не раньше… Поняла?

— Да, — пробормотала в ответ женщина.

Она снова попыталась прижаться к Ивану, будто прощалась. Нот тот резко развернулся и зашагал прочь. Хлопнула входная дверь, и мы остались одни. Погибов, вооруженный винтовкой и моим пистолетом, с рюкзаком за спиной растаял в ночи.

Только сейчас до меня дошло, что это за женщина. Я вспомнил ее по фото из уголовного дела. Но теперь она казалась старше лет на десять. Седина, морщины на не видавшем косметики лице и потухший взгляд.

Эта была пропавшая дочь Пермяковой… Ёшкин крот! Так она живая!

— Ксения, — тихо и как можно дружелюбнее проговорил я, но женщина все равно вздрогнула. — Развяжите меня. Я не причиню вреда. Я из милиции. Удостоверение можете проверить в правом нагрудном кармане.

Пермякова бросила на меня затравленный взгляд и поспешила скрыться в темной комнате.

— Куда вы? — окликнул я погромче.

Та, ничего не сказав, исчезла в черном проеме.

— Я знаю, что вы меня слышите… — продолжал я налаживать контакт. — Ваша мать до сих пор переживает. Думает, что вы погибли. Что он с вами сделал? Похитил? Ну, ничего. Мы вернемся в Мохово. Только вам надо меня скорее развязать. Пока он не вернулся.

Переговорщик из меня никакой, вот бы сейчас Свету сюда! о я мысленно представил, как бы она вела беседу, и старался высказываться так же.

— Антонина Петровна очень обрадуется вашему возвращению. Только собака у нее и осталась. Шарик. Помните его? Старый уже, беззубый, а недавно у Сидоркиных куриц подавил. В огород, шельмец, соседский пролез и придушил. Представляете? Ваша мама боялась, что заявление соседи напишут, но вроде обошлось все… Скучает она по вам, Ксения.

— Врете! — Пермякова вдруг выскочила из комнаты. — Ей всегда было плевать на меня. И тыкала она меня тем, что в девках я ходила. А как бы я парня нашла, если сама она не отпускала меня от себя ни на шаг.

— А потом появился Иван. Да? Весь такой загадочный и умнее полдеревни вместе взятой. Поэтому вы с ним сбежали? Он обещал любить вас только одну? Только в Мохово у Погибова есть еще интрижка. И, возможно, не одна.

— Что я дура, что ли, требовать от него такое? Не одна я. Четверо нас…

— Как — четверо? Так что получается? Все женщины, которые пропали в Мохово за последние пять лет — живы? Где они?

— Ушли вчера.

— Куда?

— Не знаю, а если бы знала, то не сказала бы, — голос ее становился все выше и звонче, женщину пробирала истерика.

— Почему? Мы хотим вам помочь.

— А нам не надо помогать. Вы в нашу жизнь влезли, и теперь Ваня увез всех подальше… Потому что знал, что скоро придете. А меня бросил…

Ксения всхлипнула и шоркнула рукавом по глазам.

— А вас почему оставил?

— Сказал, что дорогу не выдержу. Ребеночку плохо будет, — женщина с неожиданной ненавистью посмотрела на свой живот.

Я-то думал, она в будущем потомке проповедника уже души не чает. Но теперь он не пускал ее за любимым… Нет, мои попытки ее понять все заканчивались тупиком.

— Успокойтесь. Иван ведь вами манипулирует, — твердо сказал я. — Вы даже у него не одна… Неужели вам не обидно? Не горько? Но вы же должны помнить, что есть совсем другая жизнь. Не в лесу. Вы вернетесь, и с вашим ребенком будет все в порядке. Развяжите меня.

— Утром только смогу, — упиралась Ксения.

Я вздохнул, уже понимая, что никакого толку не будет и мы ходим кругами.

— Почему?

— Так Иван сказал сделать.

— И опять вы его слушаете, как рабыня.

— Он заботился о нас…

— Я знаю. Знаете, почему он оставил меня в живых? Чтобы я привел сюда людей и не дал вам умереть. Как вы вообще выживали в тайге столько лет? Ребенку нужно полноценное питание, а не травки и орешки.

— У других дети растут — и ничего.

— У других?

Масштаб их иной жизни поражал все больше.

Дела… Неплохо Иван устроился. Развел гарем, детей растит. Нашел дурех, надул необустроенкам в уши, обратил в свою секту и уговорил сбежать. Пока он там в Мохово новых лохушек окучивает, они тут как затворницы жили и детей ему рожали. Вот паскудник… Но зачем ему это? Гештальт многоженства свой реализовал? При советском строе за такое по головке бы не погладили, вот и пришлось ему свое племя в лесу прятать.

Хотя причина может быть и в другом. Возможно, женщины для него — трофеи. Дурить людям головы ему нравится, сразу видно.

С ума сойти. Без Светы не разберешься. Осталось еще выяснить, куда он увел свой гарем. И чем они здесь питались? Не грибочками же…

— У них у каждой по ребенку. У меня все не получалось. Я последняя…, — несвязно всхлипывала женщина.

Были ли мы с ней сейчас в безопасности? Может быть, я думал о проповеднике слишком хорошо?

— Иван болен, — попытался я зайти с другой стороны. — Это ненормально, прятать в лесу женщин, да еще и жить с ними со всеми, как с женами. Он опасен для вас всех… Развяжи меня. Я все исправлю.

Женщина молча замотала головой. Взгляд ее потух.

— Он меня бросил… — бормотала она, покачиваясь на стуле. — Он меня бросил. Бросил…

— Ты не виновата. И если бы он тебя по-настоящему бросил, то не вернулся бы сюда. Зачем он вообще пришел? Думаю, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. А тут мы нарисовались. Он сбил вертолет, знал, что упавшую машину будут искать и найдут тебя. Он просто отпустил тебя.

Ты теперь от него свободна, — хотел я добавить, но ничего не успел.

— Я и говорю, бросил! — взвизгнула вдруг Ксения и решительным шагом направилась к столу.

Схватила самодельный кривой нож и подошла ко мне вплотную. В глазах ее стояли слезы. Губы подрагивали. Как сказала бы Света, клиент готов. Вот только что она собралась делать? Чиркнуть по моим путам или по горлу? Я даже встать не могу, так меня хитро скрутили.

Я молчал, боясь ее вспугнуть. Надеюсь, она всё-таки не к шее моей примеривается.

Женщина же смотрела на меня пустыми глазами, будто была одна и никиого и ничего вокруг не видела. Замерла на несколько секунд, тяжело дыша. Затем шумно выдохнула и резким движением перерезала путы, что крепили меня к лавке. Острый как бритва нож рассек пеньковую веревку как паутинку. Я встал и быстро, но аккуратно повернулся к ней спиной. Она разрезала веревку на запястьях и прошипела:

— Убей его… Прошу…

Я повернулся и осторожно, плавным движением взял у нее из рук нож. Она не сопротивлялась. Посмотрел ей в глаза, пытаясь разглядеть проблески рассудка:

— Почему ты желаешь ему смерти?

— Из всех нас только я любила его. Остальные лишь выживали. Пришли за ним, думали, иная жизнь начнется, чистая, беззаботная, на лоне природы. Все как он учил. На проповедях ведь именно про это пел. Но на деле получилось все наоборот. Приходил он к нам нечасто. Питались мы консервами, макаронами и крупами, что привозил он раз в полгода на лошади, когда снега не было. Если бы не огород и запасы в погребе — из того, что сами вырастили — от цинги бы давно умерли, как в старые времена. Двое из нас, Татьяна и Катерина Ивановна, захотели вернуться. Но Иван избил их. Показательно, чтобы другим неповадно было. Мы поняли, что оказались рабынями, которые должны были рожать детей хозяину… Но все равно я его любила… Любила…

Я стоял теперь с ней рядом, а она все всхлипывала, но я решил не утешать ее, и уж тем более не касаться. Ксения явно была не в себе — сначала в своей романтической страсти к проповеднику, а теперь — от разбитого сердца.

Обращаться с ней нужно было крайне осторожно, но выспросить все же стоило все, что только можно.

— Зачем Ивану дети? — тем же ровным голосом задал я еще вопрос.

— Точно не знаю. Зачем людям дети? Но он рассказывал, что в старости хочет навсегда уйти в тайгу. Не сюда, а гораздо севернее. Где самая глушь. И всех нас туда с собой забрать. Наверное, дети должны будут обеспечивать его выживание. Я не знаю…

— Ясно. Ты молодец, что решилась меня освободить, а теперь скажи мне, куда ушел Иван?

Она помотала головой — теперь медленно, как в забытьи.

— Он не говорил. Сказал только, что увел всех в укрытие.

— Пешком?

— Да, ребятишек на санях повезли… Лошадь запряг.

— Получается, что здесь недалеко до укрытия? С ночевой они не могут идти. Или я что-то не знаю?

Ксения смотрела в пол, куда-то в сторону.

— Я не знаю, — медленно проговорила она, будто споря сама с собой, — но ни палаток, ни чего-то подобного у них нет, если ты об этом. Где-то рядом должно быть укрытие.

— И что же это может быть? — задумался я.

Ответ на этот вопрос, правда, я рассчитывал не придумать сам, а услышать.

— Обещай, что убьешь его… — в голосе Ксении звучал металл, она смотрел на меня глазами, полными безумия.

Волны эмоций, страстного желания отомстить за убитые мечты то накатывали, то уходили, оставляя ее без сил, как мертвую оболочку высиженного, треснутого яйца.

— Он ответит по закону. Но на смертную казнь он уже делов наворотил. Куда он ушел?

Не мог же я вправду обещать порешить его своими руками. Закон суров, и иногда в этом и есть правда.

Ксения протяжно выдохнула, положила руку на живот и заговорила:

— Где-то в Лешьих холмах есть пещера, думаю, что там убежище. Он как-то обмолвился, что обустраивает там запасное жилище на непредвиденный случай.

— Спасибо…

Теперь я призадумался, да и Ксения уже не слушала меня. Каков план действий? Завтра сюда уже направятся нас спасать. Но есть ли еще один вертолет в области? Всяко должен быть. Хотя пешком тут день пути от Мохово. Иван добирался налегке. Он-то привычный, а мне без вертушки пешком долго идти, да и голова все еще ныла от удара в падавшем вертолёте, теперь я это замечал четче. Значит, нужно ждать помощи.

Я выглянул в окно. Начинался снежок. Это плохо…. Судя по тому, что звезд не видно и луна еле просвечивает сквозь тучки, снег будет валить всю ночь. Следы заметет — и ищи ветра в поле. Если выдвинуться сейчас, то следы от полозьев Иванова обоза еще можно найти. Наверное, поэтому Погибов и сбил вертолет. Думал, что мы, едва сядем, пойдем по следам. Логично, так бы мы и сделали. Тогда придется мне прямо сейчас выдвигаться. Найду пещеру и назад.

— Есть в доме оружие? — спросил я.

Ксения помотала головой:

— Винтовка только была, с которой Ваня ушел.

— Сиди дома и не высовывайся, завтра придет помощь. А я пока прогуляюсь.

— Мне утром корову надо покормить, — вдруг спохватилась женщина. — И воды ей принести.

— Ничего с коровкой за день не будет. В твоем положении нельзя напрягаться. Ты теперь свободна. Свободна и должна позаботиться о себе и ребеночке. Отдыхай…

Я пошарил в доме и нашел валенки. Скинул свои тонкие, как подчеркивал старый охотник, ботиночки и засунул ноги в катанки. Оказались на размер больше, пришлось выцыганить еще пару кусков ткани, обмотал стопы, как портянками, и снова надел. Теперь норм. Не замерзну. Вместо куртки напялил какой-то тулуп из овчины. Вонял он сажей и чем-то кислым. Замызганный, как роба скотника. Судя по всему, это была общая безразмерная одежда для работы на подворье. Переходящая, как все здесь.

Поборов брезгливость, застегнулся на все пуговицы. Шапку оставил свою, только уши на бобре расшнуровал и опустил, чтобы не мерзнуть.

Вооружился самодельным ножом, обернул его еще одной тряпицей и сунул в голенище валенка. К походу готов. Как говорил Горохов, с Богом…

Вышел на улицу. Полная луна хоть и не пробивалась сквозь тучки, но свет давала сносный.

Потеплело. Снежинки касались щек, щекотали нос. Тишина, лишь снег скрипит под ногами.

Вернулся к вертолету. Обшарил его и выудил увесистый фонарик из серебристого металла с длинной цилиндрической рукоятью. Щелкнул ползунком кнопки. Лучик бодренько резанул темноту. Батарейки в порядке.

Еще нашел топор. Повертел его в руках. Тяжеловат. Отбросил его в сторону. Тело невезучего летчика накрыл каким-то тряпьем и выбрался наружу.

Нашел следы Ивана. Пошел прямо по ним, ощупывая их желтым лучиком. Нужно торопиться, пока снег их не уничтожил — ямки уже начинали немного скругляться..

Широкие валенки проваливались почти до половины. Ноги вязли. Неповортливый тулуп замедлял ход. Тяжело, но зато не замерзну.

Через полчаса стало нестерпимо жарко, пришлось расстегнуться. Пот пощипывал глаза, но я настырно брел все дальше и дальше.

Цепочка следов свернула и влилась в подобие тропы, проторенной теперь уже полозьями саней. Ага. Вот и на след лошади вышел. Лес на Лешьих холмах не такой густой, и лошаденка с повозкой вполне себе протиснется.

Из осторожности, на всякий случай выключил фонарик. Следы и без него пока видно. Прошагал часа два. Вымотался, будто марафон пробежал. Не думал, что по зимнему лесу так тяжело передвигаться. Благо спортивная подготовка не подкачала.

Немного посидел на поваленном дереве, перевел дух, и открылось второе дыхание. Поднажал. Еще через пару часов вышел к холму, густо заросшему хилыми елочками. Здесь след уже начал теряться. Снег почти сравнял тропу, все-таки времени прошло немало. Черт!

Я огляделся. Пологие бока сопки выпирали каменистыми проплешинами. Очень похоже, что пещера где-то здесь. Порода соответствует. Шел уже наобум, просто высматривая любые признаки пещеры. Но в темноте нихрена не видно. Да и поросль такая, что можно в десяти шагах от пещеры пройти и не заметить ее.

Остановился и перевел дыхание, вслушиваясь в тишину. Где-то вдалеке завыли волки. Этого мне только не хватало… Я поежился и вытащил нож из голенища. Поискал глазами подходящее оружие для второй руки. Нашел увесистую узловатую палку и приспособил ее в качестве дубины. Волки поодиночке не охотятся. Против стаи так себе оружие, но на душе почему-то стало спокойнее, когда я одной рукой сжимал рукоять “дубины”, а в другой держал нож.

Порыскал по склону сопки, но бестолку. Ни следов, ни пещеры. Похоже, что придется возвращаться назад.

Так… Назад, значит. Откуда я пришел? Вроде оттуда. Следов уже и моих не видно. Снег, собака, совсем разошелся. Но, по крайней мере, теперь я знаю, где примерно искать пещеру. Вернусь в дом и дождусь помощи, а там уже снарядим отряд сюда и обшарим склоны.

Повернулся и пошел назад, коря себя и непогоду. До завтра Погибов мог придумать ещё какой-нибудь неожиданный финт, думал я, и никто ему не запретит. Как вдруг наткнулся на нечто черное и большое, заваленное ветками. Разгреб лапник. Что это? Повозка! Вернее, сани. Опа! Значит, я был на верном пути. Иван припрятал интвентарь, а лошаденку куда дел? Отпустил? Вряд ли…

Я закидал сани ветками, как было, и осмотрелся. Еле видимая цепочка припорошенных следов вела от них в сторону склона. Вот он, след!

Интересно, далеко ли пещера?.. Нужно разведать, пока есть за что зацепиться.

Осторожно ступал по следам, стараясь, чтобы ни одна веточка не хрустнула. Даже невольно задерживал дыхание. Через каждые пару десятков шагов останавливался и прислушивался. Уши “бобра” пришлось поднять и завязать наверху. Каменистый склон с ветренной стороны оголился, обнажая камни. Снега здесь и в помине не было. Все выдувало сразу. Дальше куда? Я развернулся, оглядываясь, и зацепил камень, что торчал возле ноги. Тот с шумом запрыгал вниз, потянув за собой россыпь мелких. Вот, блин… Я замер, будто хотел притвориться березкой. Постоял минуты три, прислушиваясь. Вроде пронесло.

Снова огляделся, пытаясь запомнить местность. Так, это северная сторона сопки. Ладно, теперь точно надо возвращаться. Найдем мы пещеру, никуда она не денется. Главное, холм этот запомнить. А то вокруг много таких других. Надо спускаться, путь неблизкий еще предстоит.

Спустился на сотню метров и вдруг почувствовал спиной взгляд. Что-то заставило меня броситься в сторону. Магия или просто оперская интуиция.

Бах! На том месте, где я только что стоял, пуля рассекла камень. Твою мать! Я на мушке! Вжался в землю и стал сползать вниз.

Бах! Выстрел раскатами разнесся по округе. Не понять, откуда стреляют. Но пуля взрыхлила грунт совсем рядом с моим плечом. Осколок камешка даже рассек щеку. Хотелось вскочить и побежать, но тогда — смерть. Ползти тоже долго, выцеливает меня, гад.

Я перекатом ушел в сторону и завалился за поваленное дерево. Подполз к нему ближе и прижался, как к родной жене. Стихло. Выжидает, сволочь. Луна, как назло, раздвинула тучи, словно вылезла полюбоваться на мою близкую смерть.

Снег прекратился, и стало светлее. Как же не вовремя. Мне теперь свет совсем был не нужен, а вот Иван, а в том, что это был он, я не сомневался, теперь сможет палить более прицельно. Где он, скотина, засел? Наверное, выше по склону. Услышал осыпь камней и выполз из пещеры. А тут я на голом склоне гуляю.

Так… Узнать в тулупе и в валенках он меня не мог. Значит, стреляет по всему, что движется. Хотя, наверное, догадался, что это я по следам его пришел. Больше некому. Пилот уже остыл давно.

Мерзлая каменистая земля отдавала могильным холодом, пробирало до костей. Сколько я еще так пролежу, прежде чем окочурюсь? Но высовываться нельзя. Это я точно знал. Выстрелов нет, но снайпер притаился. Пока я за бревном — живу. А вот если он сменит позицию, зайдет сзади, то мне хана.

Я чувствовал каждый свой вдох. Дыхание молодого и сильного тела, которое не желало сдаваться на милость убийце. Даже в этой жизни я уже много успел. Но не все, точно не все. Я только начал учебу и службу. Подумать только, давно ли я был занят только тем, что сдавал экзамены, заговаривая зубы Зверькову, или боролся с ребятами “на тумбочке”. Только-только родился наш спецотдел.

Нет, это было еще не все. Просто надо что-то срочно придумать…

Лежа я стянул с себя тулуп. Задача оказалась не из легких. Чуть не родил. Набил одежду ветками и прошлогодней травой и застегнул на пуговицы, соорудив подобие чучела. Тонкий свитерок на мне стал расходовать тепло со скоростью звука. Зубы предательски застучали, казалось, их дробь слышна на всю округу.

Приготовился. Раз, два, три! Выставил “Страшилу” над бревном, будто это встал человек.

Бах! Я почувствовал, как пуля прошила верх чучела. Я дернул Страшилу, будто он ощутил смертельную боль, и повалил его набок за бревно. Есть! Смерть инсценирована.

Я распотрошил чучело и спешно снова втиснулся в остывший тулуп. Теперь совсем зуб на зуб не попадал. Замер и притворился трупом. Смотрел через щелку век на небо. Время тянулось, словно эстонская улитка. Твою мать, долго он еще мариновать меня будет? Не знаю, сколько прошло, но минуты показались вечностью.

Наконец, послышался хруст. Шумели камешки под чьими-то ногами. Идет, тварь… Я даже дышать перестал, чтобы пар не шел. Не знаю на сколько меня так хватит. Черт! Надо было на живот лечь, но тогда обзору ноль.

Человек приближался. Главное, чтобы контрольный выстрел не сделал. Этот может, осторожный, гад. Хотя чего ему бояться? Он знает, что я безоружный. Да еще и, как минимум, раненый, а как максимум — убитый.

Но нехорошее предчувствие пробежало холодком по спине. Все-таки пальнет он в меня. Как пить дать пальнет. Слышно, уже совсем близко подобрался.

Так! Тогда план другой! Я должен быть раненым — и буду раненым. Отодвинул рукав тулупа и спешно прокусил себе запястье. Боль адская, будто полубеззубый бульдог пережевал мою кожу на кисти. Кровь нехотя потекла струйками на лицо. Я провел раной по щеке и лбу. Растер по кистям, по груди. Чем больше крови, тем беспомощнее я выгляжу. Теперь я совсем как расстрелянный комиссар Каттани. Живого места с виду-то нет.

Я поднял окровавленную руку над стволом и прохрипел:

— Помоги… Не стреляй…

Хруст затих, бряцанье пряжки ремешка о ложе винтовки свидетельствовало, что Иван вскинул оружие. Сейчас подождать секунды три, если не выстрелит, то еще немного поживу. В голове запульсировал обратный отсчет: Три, два, один… я зажмурился, но выстрела не последовало.

Открыл глаза и услышал, как быстрые шаги шуршат все ближе и ближе. Надо мной на фоне неба навис силуэт человека с винтовкой. Ствол смотрел прямо мне в грудь. Иван стоял на бревне и ухмылялся:

— Добегался? Какой ты неугомонный. Что с Ксенией?

Последнюю фразу он произнес с тревогой. Все-таки не совсем зверь. Радеет за своих бабенок, потому и вернулся к дому. Не оставлял ее одну до последнего. Не видел я, чтобы хозяева так любили своих рабынь. Странный он.

— Все с ней нормально, — успокоил я его. — Она сама меня отпустила.

— Как — отпустила? — морду Ивана перекосила смесь злобы и недоумения.

Он не мог поверить, что его покладистая и раболепная Ксения ослушалась. А самое главное, зачем она так сделала? Явно не из жалости ко мне, а чтобы… Отомстить?

От таких ошеломляющих раздумий Погибов на секунду потерял контроль, сдвинул ствол винтовки чуть в сторону и прохрипел:

— Почему она тебя отпустила? Что ты ей наговорил?!

— Что есть и другая жизнь… Она обиделась, что ты ее бросил. Крепко обиделась, — я старался говорить слабеющим голосом, будто мне совсем хреново и истекаю кровью, словно умирающий лебедь.

В тулупе моем в районе ребер окровавленная дырочка, сам весь в крови. На раненого, однозначно, похож.

— Я ее не бросал! — зло процедил Погибов, терзаемый муками. Похоже, что совесть, или хоть что-то подобное, у него присутствует. Только не всегда он ей пользуется. — Так было нужно… Она не дошла бы сюда. У меня не было выбора.

— Она так не считает, — продолжал я гнуть “Светину политику”. — Ты лишил ее этого самого выбора. Обидел.

— Я сделал это ради ее ребенка… Нашего ребенка.

— Зачем тебе дети, Погибов? Кого ты растишь в этой глуши?

— Не твое собачье дело! Как ты нашел меня? По следам? Да, точно… Так и есть.

— Скоро здесь будет вся милиция области. Сдавайся, Погибов. Все кончено…

— На понт меня не возьмешь, мент! Ты пришел один. Никто не знает, куда идти. Снег завалил все следы.

— Ксения расскажет.

— Не п*зди! Она не знает, где находится пещера. Ничего она не может знать. Никто не знает. Здесь сотня холмов. Обшаривать каждый склон — целая жизнь уйдет. Ты проиграл, мент. Прощай…

Иван навел на меня ствол.

— Погоди! Ксения просила тебе кое-что передать, — прохрипел я, готовясь к рывку.

— Что?

Иван инстинктивно подался ко мне, не желая пропустить ни слова.

Это был мой последний шанс.

Я рывком подался вперед. Одной рукой схватил ствол винтовки, отодвинув ее в сторону. Вторую выкинул из-за спины. Взмах ножом! Но достать лишь смог до ноги. Вонзил клинок в голень.

Бах! Грянул выстрел совсем рядом со мной, “выключив” одно ухо напрочь. Погибов вскрикнул, но устоял. Рванул винтовку на себя. Я не удержал ствол раненой рукой. Он скользнул по ладони, разорвав кожу мушкой.

Иван потерял равновесие и грохнулся на спину. Я вскочил и ринулся на него, сокращая дистанцию, чтобы не дать выстрелить ещё раз. Упал на него сверху, пытаясь воткнуть нож в грудь. Но гад увернулся, и клинок только лязгнул по камням. Даже с одной ногой Погибов бился насмерть.

Выпустив ставшую бесполезной винтовку, он тут же обвил мою шею руками и притянул к себе, одновременно прихватив руку с ножом. Словно питон, стал душить. Я больше не мог вонзить в него клинок. Пришлось выпустить нож и попытаться разжать смертельный захват. Иван пытался задавить меня лежа. Понимал, что если я встану, то ему конец.

Я вдавил подбородок себе в грудь, пытаясь ослабить давление на шею собственной челюстью. Но чувствовал, как в глазах темнеет и висках стучит. Еще несколько секунд и вырублюсь.

Рывком крутанулся и оттолкнул его локоть от себя обеими руками. Выскользнул из захвата. И впечатал кулак в его морду. Хрясь! Звук ломающегося носа возвестил, что цель достигнута, но гад даже не вскрикнул. Вязал меня длинными ручищами, пытаясь вывернуть руку на болевой.

Я ударил его снова свободной, здоровой рукой, впечатав казанки в скулу. Иван намеренно пропустил удар, пожертвовав мордой. Знал, что лежа я не смогу его вырубить, но во время удара я чуть приподнялся и дал ему возможность сосредоточиться на моей второй руке. Он вытянул ее обеими руками и, перекинув через меня ноги, завел локоть на излом. Вот я дурень! Так попасться!

Из-зо всех сил и я пытался скрутиться в сторону разрыва и не дать размокнуть мою руку. Но чувствовал, что уже скрипят связки локтя и бицепс вот-вот лопнет от перенапряжения.

Еще секунда и руке хана. Я судорожно обшаривал пространство вокруг себя. Вот он! Выхватил из темноты нож и вонзил его в плечо Ивана. Целил в шею, но в пылу боя промазал. Иван вскрикнул и расцепил захват. Я приставил нож к горлу, сжав рукоятку так, будто в ней, как в игле из яйца, была сама моя жизнь:

— Все кончено… Если хочешь жить, не дергайся.

— Лучше добей, — рявкнул он и попытался ударить меня здоровой рукой.

Я закрылся и врезал рукояткой ножа ему в челюсть. Удар получился хлесткий и отправил его в нокаут. Бывший чекист и беглый проповедник растекся безвольной тушкой на каменистом склоне, закатив глаза.

Я обшарил его карманы. Черт! Моего пистолета нет. Куда он его спрятал? В пещере оставил?

Стянул с Погибова ремень. Сложил его вдвое, чтобы конец образовал петлю. Затем продел петлю в пряжку. Расправил ее внутри, и получилось двойное кольцо, в которое я продел руки поверженного, заведя их за спину. После потянул за свободный конец ремня над пряжкой. Импровизированные наручники затянулись на запястьях. Свободный конец обмотал между кистей и заткнул за одну из петель. Получилась мертвая милицейская сцепка.

Иван очнулся. Плечо и голень у него кровили. У меня прокушеннее запястье и разодранная ладонь. Погибов смотрел на меня пустыми глазами, даже злобы не было. Будто уже умер.

— Где убежище? — спросил я его и, посадив, привалил к дереву.

— А ты попробуй найди, мент, — гримаса презрения перекосила его лицо.

Мы вычисляли его, как серийного убийцу, но кем же этот мормон оказался на самом деле?

— Ты ранен, тебя надо перевязать. Хочешь сдохнуть? Если нет, то скажи где пещера.

— Я уже сдох… Несколько лет назад. Оставь меня здесь…

— Нет, ты пойдешь со мной… Я должен тебя доставить в поселок. Ты все расскажешь. Как женщинам головы задурил, как использовал их как своих рабынь… Пока родственники с ума сходили.

Погибов только ухмыльнулся. Тонкие губы едва шевелились.

— Они сами пошли со мной. Это был их выбор… Тебе не понять. Ты работаешь на систему. Ты думаешь, что Союз вечный. Что наш строй самый верный, а путь самый правильный… Если бы ты знал, как глубоко ты заблуждаешься, мент. Ты не видел жизни. Ты марионетка. Ты одна из овечек в послушном стаде.

— Союз развалится, и коммунистический строй рухнет, — выдал я.

Иван даже поперхнулся. Вытаращился на меня и хлопал глазами, не находя слов. Очевидно, он никак не ожидал, что я соглашусь с его “антисоветчиной”.

— Откуда тебе знать? — прохрипел он.

— Знаю… — я особо не собирался откровенничать перед гуру, но даже если мне удастся доставить его живым, и он решит поведать о моих изречениях — никто не поверить полусумасшедшему “пастору”, что создал гарем в лесной глуши.

Получается, что сейчас лишь с одним человеком в мире я могу быть откровенен. С моим врагом… Иван знал, что проиграл. Возможно, ему было что сказать. Я решил воспользоваться случаем и разузнать о нем. В конце концов, любая информация поможет отыскать пещеру.

— Скажи мне, — я присел на корточки возле пленника. — Как ты таким стал?

— Каким?

— Не знаю… Зверем. А еще ты ненавидишь страну, в которой живешь.

— Ты и так знаешь кто я, — скривился Иван. — Кем я был.

— Знаю, но хочу услышать это от тебя.

— Сначала перевяжи меня, — вдруг выдал Иван. — Не хочу сдохнуть как пес.

Я насторожился. Неожиданно смерть в его планы входить перестала. Что он задумал? Но руки его стянуты надежно. Кожаный ремень и Поддубный не разорвет. Я скинул тулуп и свитер. Снял с себя рубаху. Надел всё обратно, кроме рубахи.

Ее располосовал на ленты и перевязал руку и ногу Ивана. Как мог. Криво и топорно, пофиг, главное — кровь остановить. Иван молча наблюдал за мной, стискивая зубы и играя желваками, превозмогая боль. Но ни разу не пикнул. Затем я перемотал запястье себе.

— Ты же понимаешь, что все равно долго не протянешь, — пытался я сыграть на его инстинкте самосохранения. — Скажи, где убежище, и я отведу тебя туда.

— Я покажу, где повозка и лошадь, — неожиданно заявил тот. — Вези меня к Ксении. Про пещеру забудь. Нет больше ее.

Он слишком сильно менялся. Только что готов был умереть прямо здесь, а теперь торгуется. Понял, что есть за что держаться? Или…

— Как — нет пещеры? Что ты с ними сделал, сволочь?! — я схватил его за грудки и тряхнул так, что чуть повязка не слетела.

Погибов вновь стиснул зубы и лишь ухмылялся. Хотелось задушить его собственными руками, но тогда я не узнаю правды. Где еще три женщины и, судя по рассказам Ксении, три ребенка с ними.

Мне надо, чтобы этот гад жил. А разговорит его только Света. Значит, пока выход один — тащить его в дом Ксении. И там ждать помощи.

— И где лошадь? — процедил я.

— Тут недалеко, — оскалился Иван. — В пещерке небольшой. Я расскажу где. А сани…

— Я знаю, где сани, — выплюнул я, поднимаясь на ноги.