ПЕРЕВОД ГРУППЫ: t.me/ecstasybooks

Перевод является любительским и не претендует на оригинальность.

Книга является первой в серии «Игра ва-банк». Можно читать как самостоятельный роман.

НЕСЧАСТЛИВЫЙ № 13

— Черт.

Перевернувшись на спину, я резко выдыхаю и закидываю руку за голову. Я чертовски устал, мне нужно перевести дух, прежде чем я перекину ноги через край кровати, чтобы сесть и стянуть презерватив с моего члена. Я слизываю каплю пота, оставшуюся на верхней губе, и поправляю прическу.

— Нет, — скулит Лора, выпятив нижнюю губу. Она почти растягивается по всей кровати, пытаясь дотянуться до меня, когда я встаю. — Картер, полежи еще немного.

Я показываю использованный презерватив. Этого объяснения должно быть достаточно, разве нет?

— Просто выбрасываю презерватив, Лора.

Ее светлые брови нахмуриваются.

— Лейси.

Я сдерживаю смешок. Упс.

— Точно. Прости. Лейси.

— Можем повторить это снова, — кричит Лейси, когда я в ванной выбрасываю презерватив в мусорное ведро.

Я опираюсь на стену пока спускаю воду в туалете. Можем повторить это снова. Мне нравится секс. Я люблю секс. Особенно с такими девушками, как Лора.

Блять. Лейси.

Лейси-блондинка — сенсация с обложки прошлогоднего августовского выпуска журнала Maxim. Я знаю это лишь потому, что она сказала мне об этом сегодня в баре раз тринадцать — начал считать, когда услышал слово на букву «М» из ее уст в третий раз.

Мы могли бы повторить, но мне не терпится, чтобы она ушла. Мне не терпится остаться одному. Вопреки распространенному мнению, я действительно ценю личное время. Даже если есть вариант провести его лучше — в компании тел девушек, когда-то появившихся на обложке журнала раздетыми.

Не поймите меня неправильно. Лейси из тех девушек, с кем ложишься в кровать не задумываясь, особенно если хочешь просто хорошо провести время.

ПОСТЕЛЬ > СЕКС

Зимние международные путешествия — это серьезное потрясение для организма. Особенно когда в середине декабря ты возвращаешься домой в холодную Британскую Колумбию после нескольких дней путешествий по теплой Флориде и Северной Каролине.

Британская Колумбия находится на территории с сильными морозами, обычно опускающимися ниже 0 градусов по Фаренгейту. Несмотря на то, что это очень необычно для западного побережья, фактически это еще даже не зима. Я живу в Северном Ванкувере, где обычно зима чуть больше похожа на типичную канадскую, но все равно не дотягивает до того, что есть здесь. Это похоже на плохую примету, но обычно я предпочитаю игнорировать очевидные знаки судьбы.

Все же, холодно до чертиков и у меня похмелье. В самолете я пять с половиной часов играл с товарищами по команде в настольную игру, и проиграл все партии, кроме одной. Сегодня одна из тех редких суббот, когда хоккея для нас не существует, и вместо того, чтобы провести ее дома в трениках за марафоном диснеевских мультиков и поеданием пиццы XL-размера, я морозной ночью иду на гребаную сюрприз-вечеринку по случаю дня рождения.

— Я в полном ахуе, чувак, — пробормотал я, пряча руки в карманы своего шерстяного пальто и шагая по тротуару, зубами натягивая шарф до подбородка.

— Блять, и я, — говорит Гаррет Андерсен, наш правый нападающий, в его акценте проскакивают нотки восточного побережья, как это бывает, когда он устает или пьян. Сейчас это первое. — Чуть было не свалил, но потом передумал, — он хватается за промежность. — Спасибо, но меня устраивают яйца там, где они сейчас есть.

Я понимаю его переживания. Именинница уже несколько раз грозилась кастрировать нас за гораздо более мелкие проступки. Попасть ей под горячую руку — это последнее место, где я хотел бы оказаться в двадцать пятый день рождения Кары. Она и без этого пугает, а теперь мы пропустили ту часть, когда мы выпрыгиваем и кричим — Сюрприз! Я рассчитываю на то, что она уже выпила три бокала и будет достаточно заворожена блестящим розовым подарочным пакетом у меня на предплечье, чтобы забыть, что она на нас злится.

— И мы все знаем, что ты не упустишь шанса окунуть свою палочку в кого-либо, — добавляет Гарретт, кивая головой в сторону бара через дорогу, в который мы направляемся.

Обычно я бы так и поступил, но сегодня я чертовски устал. Я уже решил смыться домой пораньше, чтобы поспать в кровати, по которой скучал последние четыре ночи, пусть и без теплого места, куда можно было бы зарыть свой член. Идея уснуть в собственной постели слишком хороша, чтобы от нее отказаться. Считайте меня сумасшедшим, но никакой секс не переплюнет хороший сон, когда он действительно нужен.

— Может быть, сегодня я буду хорошим мальчиком, — отвечаю я Гаррету, улыбаясь, когда он закатывает глаза. — Уж одну ночку я могу подержать его в штанах.

Он опережает меня, переходя улицу, когда появляется расстояние между проезжающими машинами.

— Сомневаюсь!

— Упс, — бормочу я, когда случайно прохожусь по его боку локтем, проходя мимо него к двери. Ухмыляясь, я придерживаю ее, жестом пропуская его вперед.

Бар выглядит так, как я и ожидал: чертовски розовый и битком наполненный людьми. Обычно я наслаждаюсь хаосом, но не сегодня — наверное поэтому моя спина напрягается при громком смехе, громкой музыке, ведь я просто хочу сесть в углу бара со своими коллегами и потягивать одну-две банки холодного пиво.

Помимо розового, здесь много золота и цветов. За что спасибо лучшей подруге Кары, потому что мы чуть не остались без декора, прежде чем, по словам Эммета, она все уладила. Я с ней не знаком, но она должна быть очень смелой, чтобы добровольно взять на себя ответственность за декор вечеринки, когда у именинницы свой собственный бизнес по организации мероприятий. Разочаровывание Кары — это не то, за что я хотел бы отвечать (см. вышеупомянутую кастрацию).

— Медвежонок Гэри! Картер!

В ту же секунду на меня бросается тело, выбивая воздух из легких, когда длинные конечности обвиваются вокруг меня.

— С днем рождения, Кар, — пою я, когда подвыпившая именинница соскальзывает с меня, прежде чем заключить в объятия Гаррета.

Кара смотрит на маленький розовый пакет в моих руках, подскакивая в своих высоченных каблуках.

— Оооо, дай же мне, дай мне!

— Не-а, — говорю я, отнимая у нее пакет. — Где твои манеры?

Она закатила свои голубые глаза и ударила меня бедром.

— Отдай мне мой чертов подарок, ну пожалуйста.

Я фыркаю от смеха и передаю пакет ей в руки.

— От нас с медвежонком Гэри.

Я подмигиваю Гаррету, потому что его недовольное нахмурившееся лицо говорят мне то, что я и так знаю: единственные люди, которым можно его так называть — его младшие сестры и Кара.

Кара не теряет времени и разрывает подарочную упаковку, выбрасывая ее через плечо. Открыв маленькую бархатную коробочку, она визжит. Она достает платиновую цепочку, на которой висит инкрустированная бриллиантами буква «К», и трясет ею перед моим лицом.

— Надень, надень!

Я слежу за тем, как она поворачивается, убирая свои шелковистые золотистые локоны со спины на плечо. Мои брови поднимаются в удивлении, когда я оглядываю изгиб ее позвоночника до круглой попки. Платье с вырезом на спине. Мило.

Понимаете, она девушка одного из моих лучших друзей. Я бы никогда и пальцем ее не тронул, но я не слепой и могу по достоинству оценить красивую женщину без желания, что-либо с этим сделать.

Гарретт тычет в меня локтем, отчего я съеживаюсь. Он выхватывает ожерелье с протянутой руки Кары и застегивает его на ее шее.

Она все еще визжит, хлопая в ладоши, и кидается на нас чтобы чмокнуть обоих в щеки. Взяв за руки, она ведет нас к бару.

— Вы, ребята, проведете время лучше всех, я просто в этом уверена. Мои друзья просто потрясающие, особенно моя лучшая подруга. Скорее бы вы познакомились! — она смотрит на меня взглядом, который говорит мне прекратить то, чего я даже еще не думал. — Веди себя сегодня хорошо.

Я вскидываю руки.

— Что, блять, это значит?

— Ты знаешь, что это значит. Не играйся с Лив.

— Кто такая Лив?

Она смеется.

— Оливия! Моя лучшая подруга!

— Ааа, точно, точно. Она, — мне каким-то образом удавалось избегать встреч с ней почти год, что, вероятно, к лучшему и определенно играет на руку Эммету. Он, кажется, как-то говорил, что я однажды трахну ее и разобью сердце, а это в итоге приведет к тому, что Кара бросит его, и во всем виноват буду я. Так что, думаю, мне нельзя прикасаться к ней или что-то типа того.

Меня это устраивает, по крайней мере, на сегодня. В директе моего «Инстаграма» несколько сообщений от Лейси, напоминающих мне, почему от девушек стоит отдохнуть неделю или две. Трудно забыть ее имя, когда она присылает тринадцать чертовых сообщений за один час — именно столько раз она упоминала о том, что была на обложке Maxim. Совпадение? Не думаю.

Чем больше я об этом размышляю, тем больше меня напрягает мысль о том, чтобы развлекать кого-то сегодня вечером. Мне только сильнее хочется уйти уже и вырубиться за поеданием упаковки «Орео».

Кара утанцовывает в сторону группы девушек, обещая вернуться к нам позже, а мы с Гарретом присоединяемся к остальным ребятам нашей команды, собравшейся в углу. Судя по тому, как напитки проливаются на пол, когда ребят разбивают стаканы и ржут во весь голос, они опустошили свои кошельки по меньшей мере на половину. Для моих пацанов нет ничего лучше выходного в субботу.

— Как вы двое умудрились пропустить сюрприз? — Адам Локвуд, наш вратарь, хлопает меня по руке, прежде чем поднести пиво к губам. — Везучие ублюдки.

Я ловлю взгляд бармена и говорю: — Милл Стрит, — кивнув, он начинает наполнять пивной бокал. — Застрял у мамы, — объясняю я, снимая пальто. — Даже не знаю, что хуже.

Я совершил ошибку, заехав к маме сразу после прилета. Она из тех людей, которые внезапно вспоминают обо всем, что забывали мне сказать, когда мне пора уходить, и это, конечно же, никогда не может подождать до следующего разговора. Она может говорить бесконечно. Было семь, когда я наконец ушел, а мне еще нужно было зайти домой и принять душ.

— Эх, Вуди, — я задел руку Адама. — Где твоя девчуля? — я забрал свое пиво с барной стойки, заметив, что ему не хватает рыженькой, которая обычно висит у него на руке. Вот только в последнее время она не так часто это делает. Не могу вспомнить, когда я видел ее в последний раз, если подумать.

Он проводит рукой по своим темным кудрям и прокашливается.

— А, у Корт были другие планы. Кара делает вид, что она нормально к этому относится, но я могу сказать, что она не очень этому рада.

Я не успеваю сказать, что его девушка снова не пришла на мероприятие, которое готовилось по меньшей мере два месяца, как тяжелая рука хлопает меня по плечу, и мое пиво проливается.

Я понимаю, что это Эммет в тот момент, когда он обнимает меня одним из своих удушающих медвежьих объятий. И я знаю, что он пьян, когда его невнятные слова из горячего и сильно пахнущего бурбоном рта, рассыпаются по моей щеке.

— Ты опоздал.

— Извини, чувак, — я слегка взъерошиваю его волосы, потому что это весело, подразнить такого большого, грузного парня. — Немного пьян, здоровяк?

Он шлепает меня по руке, переводя внимание на вечеринку.

— Кара уже сказала, что тебе нельзя спать ни с кем из ее друзей?

Я вздыхаю, когда запрокидываю голову назад.

— Да, — ною я. Мой взгляд осматривает бар, море движущихся на танцполе людей. — Это спорный момент. Сегодня точно не… э-э, я не… — слова замирают на кончике моего языка, когда глаза останавливаются на ней и я ощущаю дикое желание внизу живота. — Эм, не… сегодня, — подушечки моих пальцев отрываются от бокала, и я беспорядочно жестикулирую ими. — Эта штучка.

— Что?

Я смотрю на Эммета, потом снова на нее. Я забыл, о чем мы говорили. Нет ничего важнее безумно красивой, миниатюрной брюнетки, танцующей с Карой.

Если быть честным, то танец — слишком мягко сказано, чтобы описать то, как эти двое двигаются вместе. Я не знаю, как это назвать, но бог мой.

Кара обнимает свою миниатюрную подругу одной рукой, защищая ее и притягивая ближе к себе, и я больше, чем уверен, что пялюсь на их танец с открытым ртом.

Мои глаза следят за каждой линией ее тела, за каждым движением, когда потрясающая малышка отбрасывает темные волосы на плечо и облизывает верхнюю губу. Она вскидывает руки наверх, наклоняет голову в сторону, чтобы услышать то, что Кара шепчет ей на ухо. Я внимательно наблюдаю, как ее голова запрокидывается назад и она громко смеется.

Я зачарован, зациклен, одержим. Я не могу отвести взгляд, и когда Кара обхватывает подругу за талию и медленно скользит руками к ее бедрам, я сдерживаю стон, потому что я явно хочу застонать.

— Даже не думай об этом, Картер.

Мне удается отвести взгляд, чтобы посмотреть на Эммета.

— Что?

— Я сказал, даже не думай об этом, — он мотает головой. — Нет. Только не она.

Не она? Она — это кто? Кто она такая? Мои глаза снова находят ее, когда незнакомый мне мужчина притягивает ее к своей груди.

Парень? Черт.

Победный рык вибрирует глубоко в моем горле, когда я вижу, как она одаривает его смущенной улыбкой, качает головой, и губами говорит ему: — Нет, спасибо, — прежде чем она убирает его руку, поворачиваясь спиной к нему и ко мне.

И, боже, эта невероятная попка. Кремовые плечи, спускающиеся в молочный позвоночник под стробоскопом огней наверху бара. Линия ее талии переходит в сладкие очертания широких бедер. Черная кожаная юбка обнимает каждый ее изгиб так плотно, что я задаюсь вопросом, как, черт возьми, она ее надела и как, черт возьми, я буду ее с нее сдирать.

Ножницами, решаю я. Я срежу ее, а потом куплю новую.

Гарретт тянется вперед, и пальцами возвращает мой подбородок на место.

— Господи, Беккет. Ты в порядке?

Я протягиваю руку в ее сторону, одурманенный ею.

— Чувак, — это все, что я могу сказать. Разве они этого не видят?

Гарретт следит за моим взглядом и одобрительно хмыкает, но Эммет прерывает его закатыванием глаз, которое почему-то слышно.

— Серьезно, Картер. Кара накормит тебя твоими же яйцами, если ты ее тронешь.

— Я могу справиться с Карой.

Эммет фыркает, Гарретт хихикает, а Адам бьет себя кулаком в грудь, поперхнувшись. Никто не может справиться с Карой. Даже Эммет. В половине случаев сама Кара не может справиться с Карой.

Прокашлявшись, я подношу бокал к губам.

— Как ее зовут?

Эммет все еще качает головой, как осел.

— Нет. Не скажу.

Я смотрю как она убирает волосы с влажного лба, распуская темные локоны по плечам. Она дергает Кару за плечо и встает на носочки, чтобы что-то прошептать ей на ухо, прежде чем развернуться, пройтись по танцполу, покачивая бедрами взад-вперед, а затем с огромным усилием залезть на барный стул и улыбнуться бармену. Когда он подмигивает ей и протягивает пиво, она краснеет и отводит взгляд. Мило.

Меня странным образом завораживает то, как она закидывает ногу на ногу и подносит бокал ко рту, осушая почти половину за один длинный глоток, словно это обычное дело для нее, и я немного расправляю плечи, когда она начинает сканировать комнату. Она скользит взглядом по мне, потом мимо меня.

Затем возвращается ко мне.

Ее шея и щеки краснеют, когда она понимает, что я наблюдаю за ней, поэтому я одариваю ее своей фирменной кривой ухмылкой, втягивая ямочки до упора, и смеюсь, когда она мотает головой. Она быстро переводит взгляд на экран телевизора над головой и начинает делать вид, что не заметила меня.

— Сам все узнаю, — я хлопаю друзей по спине и подмигиваю им. — Я пошел.

— Хорошо. Удачи, Беккет, — Эммет топит свою раздраженную усмешку в напитке. — Я гарантирую, что она не клюнет на то, что ты предложишь. Ты никогда ее не завоюешь.

Никогда ее не заполучу? Вряд ли. Я капитан хоккейной команды и один из самых высокооплачиваемых игроков за всю историю НХЛ. Я и в магазин не могу сходить, не получив номера телефона или предложения сходить на свидание, поэтому теперь мне приходится заказывать продукты на дом.

Я кладу руку на сердце и с ухмылкой оглядываюсь назад.

— Ты знаешь мое отношение к вызовам.

Я не разбираю, что он говорит, когда отворачиваюсь, только слова похороны и яйца в супе, которые определенно пугают.

Но не настолько, чтобы остановить меня.

ПЕРВЫЙ РАЗ ВСЕГДА ОТСТОЙ

Я физически ощущаю исходящий от ее тела жар, когда подсаживаюсь. Пожалуй, румянец на щеках — это единственное, что выдает ее понимание насколько близко мы находимся друг к другу.

Она не может не замечать, но прекрасно делает вид, что меня рядом нет, а по телевизору идет очень интересная реклама. Это один из тех самых роликов SPCA² с Сарой Маклахлан и кучей милых щенков, и она делает вид, что не может оторвать взгляд. Мне достаточно одного взгляда на эту крошку, чтобы понять — она из тех, кто обычно плачет во время их просмотра. Я знаю, потому что моя мама с сестрой такие же. В прошлом году сестра украла мою карту и пожертвовала пятнадцать сотен баксов на благотворительность.

Я опускаюсь на соседний табурет, и наши бедра соприкасаются, когда я сажусь поудобнее. Девушка изо всех сил старается проигнорировать это, но все же опускает взгляд, и меня умиляет, что она становится еще краснее, чем была до этого. Я наблюдаю, как ее щеки приобретают рубиново-красный оттенок, когда она снова смотрит на телевизор.

Не знаю, в какую игру она играет, но я участвую. Я могу пялиться на нее весь чертов день.

Я ставлю локоть на барную стойку и упираю подбородок в кулак, планируя рассматривать ее великолепное лицо дольше, чем что-либо в этой жизни

Длинные густые ресницы обрамляют красивые глаза, теплые и большие, как чашка эспрессо. На щеках и изящном носу рассыпаны еле-заметные веснушки, а губы накрашены вишнево-красной помадой, которая идеально подчеркивает опущенные уголки, выражающие ее недовольство. Как бы прекрасно они смотрелись вокруг моего…

— Что?

Я с удивлением поднимаю брови на ее язвительный тон и резкий пристальный взгляд.

Она на мгновение закрывает глаза и тихо вздыхает, словно ей нужно время, чтобы перевести дух.

— Извини, — произносит она через мгновение, ежась на стуле — Я не хотела грубить. Могу я чем-то помочь?

Я подношу напиток к губам.

— Не-а.

Она поворачивается ко мне, отодвигая мои колени своими.

— Нет? Ты сюда на меня поглазеть пришел?

— Так и есть, — я вглядываюсь в глубокий вырез ее кружевного черного топа, замечая, как поднимается и опускается ее грудь. Боже, она невероятна. Я ощущаю прилив самолюбия, когда замечаю, что она тоже меня рассматривает. — Могу я угостить тебя?

Она задумывается, но быстро приходит в себя, и отрицательно покачивает головой. Предполагаю, скорее обращаясь к себя самой, чем ко мне.

— Нет, спасибо, — она подносит пиво ко рту, чтобы сделать еще один длинный глоток, высовывает язык, слизывая капли янтарной жидкости с верхней губы, когда она отодвигается. — У меня уже есть одно.

— Тогда, как только расправишься с этим, — что произойдет примерно через десять секунд, судя по тому, с какой скоростью она опустошает этот бокал.

— Я сама могу купить себе выпить, — огрызается она, прежде чем тихо добавить, — но спасибо, — что будто смягчает ее грубый тон. Ее пальцы барабанят по дереву, пока она продолжает потягивать пиво, ее глаза скользят по бару, будто я могу исчезнуть, если не смотреть на меня, и я не знаю почему, но улыбаюсь.

— Я не говорил, что ты не можешь. Просто хочу угостить тебя и сидеть рядом с тобой, пока ты пьешь.

— Верно, но ты и так это делаешь, — замечает она, наклоняя голову в сторону, настолько подозрительно осматривая меня, что я хочу сознаться в преступлении, которого не совершал.

Из меня вырывается смешок. Черт, она наверное и не знает, кто я.

— Откуда ты знаешь Кару?

— Она моя лучшая подруга, — холодно отвечает она, словно предпочитая оказаться где-нибудь еще, а не сидеть здесь и разговаривать со мной.

А, неуловимая лучшая подружка. Теперь я понял, почему Эмметт просил меня держаться подальше.

Она сканирует бар, предполагаю, в поисках Кары. Если это не так, то она просто старается не смотреть на меня. Куда угодно, только не на меня, судя по тому, как ее глаза скользят по моему плечу и изгибам тела.

— Серьезно? Как жаль, что мы не встретились раньше! Кара прятала тебя от всех, — я показываю бармену два пальца и указываю на бокал моей новой подруги. — Как тебя зовут? — я уверен, что Кара уже говорила, но тогда мне было все равно. Теперь наоборот.

Она настораживается, когда перед ней появляется новое пиво. Я знаю, что она его фанатка, так что дело видимо в том, что она действительно не хочет уделять мне время. Это только сильнее меня возбуждает.

— Это было необязательно, — бормочет она, — но спасибо.

Я пытаюсь не смеяться, потому что это не помогает мне завоевать ее доверие. Наблюдать за ее внутренним спором любопытно — она не может решить, сорваться на меня или остаться милашкой.

А я все еще жду, когда она назовет свое имя, поэтому молча потягиваю пиво, ведь если я сейчас открою рот, то обязательно ляпну глупость и все испорчу. Все считают, что я не фильтрую базар, как это делают обычные люди. Но я особенный, я — Картер Беккет.

Она снова вздыхает, будто смиряясь с тем, что я не собираюсь уходить просто потому, что она не поддается моим чарам. Не хочу признаваться, но я никогда еще так сильно не хотел остаться там, где я есть.

— Оливия, — имя мягко проплывает в пространстве между нами, и я едва слышно хмыкаю, прокручивая его в голове, сначала пробуя его на вкус там.

— Приятно познакомиться, Оливия. Если захочешь, можешь поблагодарить меня за пиво позже, — подмигиваю я и широко раздвигаю ноги, устраиваясь поудобнее.

Ее карие глаза опускаются, прослеживая движение, и она фыркает от смеха. Не думаю, что когда-либо девушка фыркала в моем присутствии. Это так… очаровательно?

— Я скорее зароюсь в гору снега у входа в бар, — еще один глоток, прежде чем она поднимает свой бокал. — Я оставлю напиток себе, потому как чего хорошему пиву пропадать, а ты примешь мое «спасибо», сказанное минуту назад.

О-о-о-о, кажется, она мне нравится. Играть с огнем всегда весело, и чем дольше я это делаю, тем больше понимаю, что Эммет был, не побоюсь этого слово, прав. Похоже, мне придется потрудиться. Я принимаю вызов. Черт знает, сколько времени прошло с тех пор, как мне приходилось постараться, чтобы затащить кого-то в постель. Не хочу, чтобы мой талант пропал даром, а нахальная брюнетка, которая все еще хмурится на меня, более чем достойный кандидат.

— Ты не знаешь, кто я, да?

Темные глаза Оливии осматривают мое лицо.

— Уж поверь, — медленно начинает она с ноткой забавы в ее голосе, когда она наклоняется ко мне, — я прекрасно знаю, кто ты.

— И кто же я, милая?

— Картер Беккет, — я не уверен, что когда-либо слышал, чтобы эти два слова произносились так прямо, и не знаю, оскорбиться или посмеяться, когда она вновь отворачивается к телевизору, словно ей совершенно наплевать на меня. — Капитан команды «Ванкуверские гадюки». И ты можешь взять это прилагательное «милая» и засунуть себе в задницу.

Пиво попадает не в то горло, и я начинаю кашлять, стуча себя по груди. Может, я и поперхнулся, но замечаю легкое понятие уголка ее рта, и это только раззадоривает меня сильнее.

— Не фанатка хоккея, да?

— Обожаю его. Играла пятнадцать лет.

Я удивленно вскидываю брови.

— Да не может такого быть, — я трогаю свой подбородок большим пальцем осознавая, что имею дело с девушкой, которая отлично разбирается в хоккее, да еще и отлично в него играет. — Домашняя лига?

Она снова фыркает. Это так мило.

— Хорошо. Я зачту это за нет, — мой взгляд скользит по ее изгибам, подтянутым икрам, черным туфлям на шпильках. — Ты же такая малышка! Как тебя там не раздавили?

— Не переживайте, мистер Беккет. Я могу за себя постоять.

— Частенько тусила на штрафной скамейке, да?

— Почти также, как и вы, — гордо отвечает она, ее шоколадные глаза блестят, когда они смотрят на мою губу, рассеченную в драке на вчерашней игре.

Мое лицо расплывается в улыбке. Чушь, что я ей совсем не интересен. Интересен, еще как.

Я подхожу к ней ближе, не в силах сопротивляться ее притяжению.

— Моя квартира тут неподалёку.

— Как удобно.

— Она всего в десяти минутах ходьбы.

Оливия подносит бокал пива к своим манящим губам.

— Так близко.

— Я могу вызвать нам Uber, если хочешь.

Она сдержала смешок, прикрываясь рукой в попытке остановить поток пива, хлынувший из ее рта. Я замер на месте, наблюдая, как она вытирает уголок рта и протирает бар вокруг себя. Удивление в ее глазах дает мне понять, где мы окажемся сегодня вечером — в моей квартире.

— О, мистер Беккет. Вы столь же наивны, как красивы, — она сочувственно похлопывает меня ладонью по груди. — Последнее место, где я окажусь сегодня, это у вас дома.

— Почему же? — наклоняюсь я, и замечаю, как ей становится трудно дышать. Она облизывает нижнюю губу, после чего я шепчу — Я хочу жестко оттрахать тебя. Может быть, посадить тебя на штрафную скамейку.

Лицо Оливии такое же милое, когда она смеется, как и ее фырчание. — Прошу, только не говори, что кто-то действительно клюет на эти фразы?

— Нет, что ты, конечно, нет.

— Так и подумала.

Я улыбаюсь.

— Обычно хватает моего имени и симпатичного лица.

Я касаюсь выбившегося из ее прически темно-каштанового, слегка карамельного локона и накручиваю его на свой палец. Какие у нее волосы… И глаза… И губы… И бедра… И сиськи… Черт, какая она роскошная.

Я аккуратно притягиваю ее к себе и улыбаюсь, когда она не сопротивляется, словно не осознавая, что поддается.

— Мы можем добраться туда и за восемь минут, если ты согласна прокатиться на спине, — мой взгляд падает на ее ноги, и я облизываю губы, когда встречаю ее невинные, широко распахнутые глаза. — Сначала ты обернешь эти милые маленькие ножки вокруг моей талии, а потом я оберну их вокруг своего лица.

Ее бросает в жар, а губы в удивлении раскрываются. Оливия резко отстраняется, создавая достаточное расстояние между нами, чтобы искры в воздухе исчезли.

Прочистив горло, она достает телефон и начинает бесцельно скроллить ленту, будто ей чертовски скучно.

— Идея — отстой.

— Не соглашусь.

Она флиртует глазами.

— Ты прав. У меня так болят ноги от всех этих танцев. Поездка на спине звучит как что-то подходящее, — улыбается она, а затем добавляет еще более искренне — Меня не интересует секс на одну ночь, Картер.

Черт, а больше то мне и нечего ей предложить.

Я прикусываю нижнюю губу, наблюдая за тем, как ее пальцы барабанят по бокалу, как она смотрит на меня каждые несколько секунд, чтобы убедиться, что я все еще наблюдаю за ней, как румянец проступает на ее щеках, когда она понимает, что это так. Язык ее тела, волнение, из-за которого она ерзает под моим пристальным взглядом, не соотносятся с ее язвительным ответами, и каким-то образом это только сильнее интригует меня.

— Так, — говорю я, еще даже не приняв решение. К черту, почему бы и нет? Если и есть женщина, которую я хотел бы увидеть снова, то это Оливию. — Зачем останавливаться на одной ночи? У меня такое чувство, что ты из тех песен, которые я бы послушал не один раз. — Я даже возможно подумаю об отмене правила не ночевать вместе. Завтра мы можем гулять весь день напролет, прежде чем мы распрощаемся. Я ударяю ладонью по дереву и киваю в направлении двери. — Красотка, пойдем.

У нее отвисает челюсть.

— Ты прикалываешься.

— Мы даже позавтракаем вместе, — одариваю я ее, как меня уверяют, своей самой очаровательной улыбкой.

Она бормочет себе под нос, когда закрывает лицо ладонями. Кажется, что-то типа чертов наглый засранец. Когда она убирает руки, по ее взгляду непонятно, что она хочет сделать — рассмеяться или ударить меня. Похоже, и то, и другое.

— Кажется, ты меня не понял, — осушает она остатки своего пива, прежде чем спрыгнуть со стула. Господи, какая она маленькая. Хоть я и сижу, но все еще выше ее. Она подходит прямо к моему лицу, я смотрю на нее сверху вниз. Как она пахнет… как свежеиспеченный банановый хлеб. Это нормально? Не знаю, но точно знаю, что хочу попробовать ее на вкус.

— У меня нет абсолютно никакого желания, — начинает она медленно, выделяя каждое слово, наверное, чтобы я точно понял, — быть еще одним пунктов в твоем списке любовниц. Я уверена, твои лохматые волосы, миленькие зеленые глаза, кривая улыбка — все это станет пропуском во многие трусики, но не мои.

Мои пальцы сами по себе обхватывают ее бедра, затягивая ее в ловушку между моих ног. Я улыбаюсь, когда наклоняю голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Так ты признаешь это. Ты считаешь меня красивым.

Оливия закатывает глаза.

— Я ни капли ни удивлена, что услышал ты только это, — она кивает в сторону. — Ты можешь заполучить любую девушку, какую только пожелаешь. Иди и найди кого-то другого для завтрака.

Нет, так не пойдет. Предложение позавтракать было исключительно для нее.

— Но хочу я тебя, — игриво хнычу я, хватая ее руку и переплетая наши пальцы. Моя рука поглощает в себе ее мягкую, теплую и крошечную ладонь, и она наблюдает за тем, как я провожу подушечкой моего большого пальца по ее кремовой коже. — Ты выглядишь и пахнешь возмутительно вкусно, а еще ты разбираешься в хоккее. Ты, по крайней мере, трижды послала меня к чертям, я и не помню, когда в последний раз меня к кому-то так тянуло.

Ее рука расслабляется, когда она делает шаг мне навстречу. Она касается моего бедра, проводит кончиками пальцев по руке, а затем по челюсти. Мы одновременно поднимаем лица, и ее глаза горят обещанием незабываемой ночи.

Ее дыхание обволакивает мои губы, и когда я облизываю их, клянусь, я чувствую ее вкус.

— Тебе хоть кто-то отказывал? — шепчет она.

Я гордо расправляю плечи.

— Нет.

Ее лицо расцветает в широкой ухмылке.

— Все когда-то случается впервые.

Я хмурюсь, когда смотрю на то, как ее рука выскальзывает из моей и она удаляется от меня.

— Что?

— Хорошего вечера, — кричит она через плечо, прежде чем протиснуться сквозь толпу и исчезнуть.

Ни хрена себе. Меня это вообще не устраивает.

Я СКАЖУ «НЕТ»

Воскресенье и похмелье созданы для двух понятий: фастфуда и сна.

Все, чего я хочу — это жирный чизбургер размером с мою голову и двойную порцию картошки-фри.

Вместо этого я сижу в «Старбаксе», и в середине декабря пью латте со льдом с такой скоростью, будто он мне жизненно необходим, и ем одну из этих нелепых «пп»-коробочек, а все потому, что «Макдональдс» откроется только через 15 минут.

Кара, моя лучшая подруга, удивленно вскидывает идеальную бровь и смотрит на мой напиток.

— Он просто ледяной, Лив.

Я хмыкаю в свою соломинку и прячу руки в рукава свитера.

— Зима близко.

— Зима уже наступила, — отвечает она, отсылка к «Игре престолов» прозвучала там, где я и предполагала — прямо в ее словах. — А ты пьешь гребаный кофе со льдом.

— Холодный латте, — поправляю ее я, ковыряясь в сыре и фруктах в своей коробочке с едой. Натыкаюсь на вареное яйцо. Серьезно, что это вообще за еда? Мне не нравится. Я ем такое с понедельника по пятницу, но точно не в воскресенье утром после того, как накануне вечером выпила пива в половину веса своего тела. Вздохнув, я защелкиваю крышку. Я сдаюсь. Я заставлю Кару зайти в «Макдональдс» по пути к ней домой.

— Мне все равно, что в твоем напитке, Олли, главное, что он, блять, ледяной.

Я люблю чай. Кара говорит, что я больная, но от кофеина у меня болит живот и тревожность. Пить кофе для меня — это что-то близкое к кошмару, но сегодня утром он мне необходим. Я уверена, что не функционирую должным образом, но и горячий кофе я не переношу, потому при заказе десять минут назад выбор был ограничен. Бариста посмотрел на меня так, будто у меня пять голов, и попросил повторить заказ.

— У меня болит голова, — протянула я, смотря на Кару щенячьим взглядом.

Она отвечает тем, что выпячивает нижнюю губу до упора и наклоняет свою белокурую голову, соревнуясь со мной в жалостливом выражении лица.

— Ой, кексик. Ты слишком сильно тусовалась.

— Ноги просто умирают, — мне срочно нужна ванна или массаж. Тут же, я закидываю одну ногу на Кару и трусь об нее вверх и вниз.

Она стряхивает мою ногу.

— Я не буду массажировать тебе ноги. Может, когда мы вернемся домой, Эм это сделает.

Я скорчила гримасу.

— Я не стану просить твоего парня о массаже ног.

— Почему? — закидывает она в рот виноградину. — У него отличные руки. Большие. Сильные, — она нахмурила брови. — Творящие чудеса.

— Этого мне лучше не знать, — бросаю я в нее свою трубочку.

Кара отодвигается, закидывая одну ногу на другую. Ее глаза пристально изучают меня.

— Поговорим о слоне в комнате?

Я потягиваю свой напиток. Боги, он восхитителен. Я могу не спать несколько дней.

— О каком слоне?

— Слон, наверное, не то слово. Как насчет шести футов четырех дюймов ³сексуальных мышц, напоминающих супергероя «Марвел» или греческого бога?

Мой взгляд скользит по кафе.

— Не вижу такого.

Она проводит языком по внутренней стороне щеки, уголки ее рта приподнимаются.

— Этот чертов слон — Картер Беккет, Лив.

— А, этот слон, — смотрю я на свои ногти. — Мы уже его обсуждали, — на самом деле, я только что избавилась от образа его раздражающего, самовлюбленного лица в своей голове.

— Во мне было три мохито и пять рюмок текилы. Я не помню ни слова.

Как такового разговора почти не было. Большую его часть Кара крепко держала меня в и уводила как можно дальше от Картера Беккета, капитана команды «Ванкуверские гадюки», мультимиллионера и редкостного плейбоя. Надо отдать ей должное, она попыталась объяснить почему мне следует держаться от него подальше, но было трудно разобрать ее невнятную речь из-за закусок, которые она запихивала в рот каждый раз, когда мимо проходили официанты.

— Ты сказала мне держать дистанцию, а я сказала, что уже установила ее между нами, — был момент, очень короткий, когда моя рука была в его руке, его пронизывающий взгляд изумрудных глаз держал меня, и я могла… обдумать это. Рассмотреть вероятность. Дать себе возможность подумать над этим. В ошибках, которые я чуть не совершила, виноват алкоголь.

Картер Беккет — это определение сексуальности. Он — это высокомерие, облаченное в дорогую одежду, плавные, точеные мышцы, очаровательная улыбка и, вполне возможно, он — лицо хламидиоза; не могу точно сказать. Я уверена, что он принимает меры предосторожности, но этот человек ходит от одной девушки к другой.

Кара облокотилась на подбородок.

— Я должна была догадаться, что ты ему понравишься.

— Понравлюсь? Не нравлюсь я ему. Он хочет переспать со мной, и ты не виновата в том, что не предугадала этого. Я полная противоположность всем женщинам, с которыми он когда-либо был.

— Неправда!

— Правда.

Кара что-то ищет в телефоне, чтобы показать мне фотографию Картера и стройной брюнетки: его рука на ее талии, она целует его в шею. И все это на прогулке на улице — очко в его пользу за то, что он ни с кем не столкнулся.

— Видишь? У вас обеих каштановые волосы!

Я закатываю глаза.

— И она на целый фут выше меня, Кэр. И, о, смотри! — я нажимаю на отметку «Инстаграма» девушки и окидываю Кару невпечатленным взглядом. — Она чирлидерша «Далласских ковбоев».

Я не собираюсь акцентировать внимание на том, что я другая, но это правда — я совсем не похожа на тех девушек, с которыми обычно фотографируют этого мужчину.

Если судить по тому, что я вижу в СМИ, Картер предпочитает девушек, похожих на Кару: ноги до небес, плоские животы, шелковистые прямые волосы. На самом деле, я убеждена, что эти двое не встречаются только потому, что они слишком похожи — болтливые, показушные и гордые. Звучит как отличный способ взорвать комнату.

— Ладно, неважно, — она отмахивается от меня рукой. — Так, ты миниатюрная, — хмыкает она на мое равнодушное выражение лица. — Ладно, маленького роста. И, хорошо, ты не модель. Но ты учитель физкультуры, а это вроде как одно и то же.

— Это и рядом не стоит.

— Но ты так же великолепна, как и они, — говорит она довольно убедительно, но она всегда была моей самой большой фанаткой.

Я тянусь через стол и дергаю ее за нос.

— Спасибо, но ты ограничена кодексом лучших подруг. Ты обязана была это сказать, — усталый вздох срывается с моих губ, когда я смотрю на людей, выходящих из кофейни, на пакеты с покупками, свисающие с их рук.

Мы с Карой под руки прогуливаемся по торговому центру. Не знаю, почему я позволила ей убедить меня пойти за покупками сегодня утром. Мне пора прекратить ночевать у нее дома после вечеринок. Она набросилась на меня еще до того, как я вспомнила свое имя, не говоря уже о том, где находится мой позвоночник, вот так я оказалась здесь — в торговом центре в воскресенье утром, и, что хуже всего, без моего похмельного «Макдональдса».

Я же говорила — плохие решения, подпитываемые алкоголем.

— Я голодна, — ворчу я, скрестив руки на груди, пока пальцы Кары летают по экрану ее телефона. — Хочу чего-то нормального.

— Самое время, детка, — она убирает телефон в сумочку и встает. — Эммет проснулся и заказывает пиццу на обед.

Внутри меня словно включаются лампочки игрового автомата. Возможно, это мой желудок.

— С беконом?

— С двойным беконом.

Кара объявляет наше прибытие домой так же, как она объявляет свое прибытие в любом месте: с размахом.

Она широко раскидывает руки, как только мы входим в дом, бросая все шесть своих пакетов с покупками на пол, когда она кружится.

— Мы дома, детка! Лив нужен массаж ног!

— Не нужен, правда, — отвечаю я, пытаясь скинуть ботинки. Я люблю Эммета, но было бы немного странно, если бы парень моей лучшей подруги делал мне массаж ног. Я и так не могу нормально надеть свой чертов носок. Он болтается на ноге, и я скачу по коридору на одной ноге, пытаясь его поправить, навстречу запаху пепперони и бекона.

Ненавижу носки. Ненавижу ботинки. Ненавижу зиму.

Я мечтательно вдыхаю носом аромат и свободной рукой поглаживаю живот.

— Так вкусно пахнет, Эм. Иди к мамуле.

Мне удается засунуть палец в носок, натянуть его на пятку с «ага», но я неправильно стою — мягкая шерсть на скользком, блестящем мраморе оказывается ужасной идеей. Я падаю, ругаясь и размахивая руками в поисках чего-нибудь, за что можно уцепиться.

Этим оказываются сильные руки. Очень мускулистые. Крепкие. О-о-о-о, эти предплечья чертовски хороши. Они обхватывают мою талию, подхватывая меня прежде, чем моя задница успевает упасть на пол, и когда они поднимают меня на ноги, я чувствую как тепло разливается по всему телу. Я смотрю вниз на невероятно большую руку, обнимающую мой пресс и придерживающую меня, как дрожь предвкушения пробегает по моему позвоночнику от слов, прошептанных мне на ухо.

— Привет, мамуля.

Моя рука медленно скользит по его предплечью, замечая резкий контраст моих и его пальцев. Там, где я молочная и мягкая, он исключительно золотистый и твердый.

Горячее дыхание скользит по моей шее, и я закрываю глаза, когда вокруг меня вихрится соблазнительный аромат с нотками цитруса, смешанного с лаймом и мускусным кедровым деревом.

Я точно знаю, чьи руки обвиваются вокруг меня, чьи руки прижимают меня к себе, чьи губы касаются моей челюсти. Я все это знаю, но это не останавливает меня от того, что я делаю дальше.

Когда мое тело все еще остается в его объятиях, я поворачиваю голову в замедленной съемке. Очень медленной. Я не уверена, что моя челюсть когда-либо свисала так низко. Там бы поместился весь кулак. Мой брат поспорил со мной, когда мне было девять лет, и я проверила это, чтобы доказать, что он не прав.

Когда я вижу эти глубокие зеленые глаза, эту беспорядочную копну каштановых волос, эту раздражающую, сексуальную, однобокую ухмылку, я совершаю единственное логичное действие: начинаю кричать.

Я отпихиваю от себя Картера Беккета и бегу через всю кухню так быстро, что у меня подкашиваются ноги. Эммет бросается ко мне, приподнимает, обхватывая рукой за талию, и умирает от смеха, а я так сильно ударяюсь, что хочется просто опуститься на пол и плакать в тишине и покое, вместе с моей пиццей разумеется.

— Жаль, что я не сняла это, — хрипит Кара, смахивая стекающие по ее щекам слезы. — Картер, держу пари, что это впервые, когда девушка так сбегает от тебя. Боже! — она жестикулирует между мной и Картером куском пиццы. — Это просто лучшее, что можно было увидеть.

По мне пробегают мурашки, когда я беру тарелку и собираясь идти выбрать кусочек, безуспешно пытаясь притвориться, что Картер Беккет не стоит у меня над душой, и не наблюдает, как я выбираю.

Я чувствую тепло его тела, когда он нависает надо мной, а его ладонь лежит на столешнице рядом с моей, прижимая меня к себе. — Коротышка, поторопись и выбери уже? Большой человек голоден.

— Я выбираю ломтик, где бекона больше всего. Не торопи меня, здоровяк.

Его глаза сияют. Он опускает голову, касаясь своим дыханием открытого участка моей кожи в районе ключицы, и бормочет: — Я и не думаю торопить тебя. Все, что я хочу сделать, это растянуть удовольствие, Оливия.

— Да ради Бога! — я поворачиваюсь к Каре и Эммету, упираясь кулаком в бедро. — Кто из вас забыл сказать мне, что он придет?

Кара вскидывает руки вверх.

— Я понятия не имела.

Эммет захихикал.

— Конечно, блять, не имела она понятия. Я написал те… — его слова замирают под ладонью Кары.

Эта женщина любит драмы, и я могу предположить, что именно поэтому она согласилась снова поместить нас с Картером в одну комнату. Или она просто очень хочет увидеть, как я динамлю его разочек или еще два. Предполагаю, что надо дать людям то, что они хотят.

Картер наблюдает за мной, ожидая моей реакции, поэтому я делаю самый большой укус, на который только способна, и смотрю ему прямо в глаза, прежде чем проскочить мимо него и сесть на диван. К несчастью, через пятнадцать секунд он опускается рядом со мной и ухмыляется.

Его глубокие ямочки невероятно очаровательны. Я их просто ненавижу.

Он толкает меня в плечо своим.

— А у меня бекона больше.

— Нет, — я наклоняюсь, чтобы осмотреть его тарелку. Ну, чтобы проверить? — Да блин, — бормочу я, когда вижу, что он прав.

Он тихо хихикает, кладет свой кусочек ко мне на тарелку, заменяя его одним из моих, где бекона меньше. Это милый жест, и именно поэтому у меня возникают подозрения. Вчера он купил мне пиво, и делая это, он будто надеялся, что позже мой рот окажется на одной из частей его тела.

— Это просто кусок пиццы, Оливия. Если ты не хочешь, то его съем я.

Я прижимаю свой кусок к груди.

— Отвали, Беккет.

Проходя мимо, Кара бросает упаковку соуса мне на тарелку. Я поливаю всем содержимым два своих ломтика. Картер наблюдает за каждым движением, и под его пристальным взглядом мое лицо краснеет.

— Могу я тебе помочь? — наконец спрашиваю я.

Он слегка улыбается половиной рта.

— Нет. У меня все хорошо.

Пока я доедаю свои два куска, он проглатывает четыре, возвращается на кухню, берет еще два и съедает их.

— Ты медленно ешь, — замечает он, наклоняясь вперед, чтобы опустить свою тарелку на журнальный столик. Я стараюсь не замечать, как под рубашкой проступают мышцы его широкой спины, но, боги, я все вижу.

Я хочу сказать ему, что это не я ем медленно, а он пылесос, но слова застревают у меня в горле, когда он поднимает мои ноги к себе на колени и стягивает с меня носки. Его большие пальцы впиваются в мои ступни, и я очень благодарна Каре за то, что вчерашнее утро мы провели в спа-салоне.

Картер поглаживает малиновый лак на моих пальцах.

— Миленько.

— Что ты делаешь? — наконец спрашиваю я, а потом постанываю, когда он нажимает на особенно больную точку.

От звука Картер закрывает глаза, и начинает массажировать это место сильнее.

— Кара сказала, что тебе нужен массаж ног. Вот я и делаю тебе массаж ног.

Стоит ли мне ответить: — Благодарю, не нужно? — вероятно. Но вот в чем дело: у него большие руки, широкие пальцы, сильное прикосновение, а я слишком много выпила прошлой ночью, а значит, слишком много танцевала. И его прикосновения чертовски приятны. — Господи Иисусе, — непроизвольно завываю я, наклоняясь к нему. — Спасибо.

— Да не за что. Если ты любишь массаж, мы можем вернуться в мое…

— И ты все испортил, — я вырываю ноги из его волшебных рук и подбираю их под себя. — Зачем тебе нужно было портить что-то настолько хорошее?

Его взгляд оглядывает меня сверху вниз, и наоборот.

— Я жажду разрушить тебя, и поверь, это будет прекрасно, — на мое ошеломленное выражение лица, Картер смеется, ловя джостик Xbox, который Эммет бросил ему. — Ты часто краснеешь, Оливия.

Кара фыркает из другого конца комнаты.

— Я уверена, тебе трудно это понять, но она не заинтересована, Картер.

Он пожимает плечами.

— Сомневаюсь, но ладно.

Они с Эмметом садятся играть в НХЛ, вероятно потому, что, когда они не играют в хоккей, им нужно делать это виртуально. Несмотря на то, что Картер сосредоточен на игре, он не перестает болтать.

— Любишь снег, коротышка?

— Не очень.

— Почему?

— Потому что мне приходится носить носки.

— Весна или лето?

— Лето.

— Сладкое или соленое?

— Сладкое.

— Как ты вчера добралась до дома?

— Я спала здесь.

Картер ухмыльнулся, и у меня возникает желание ощутить его.

— Если бы я знал, что ты ночевала здесь, я бы вернулся сюда, а не поехал домой. Мы могли бы поговорить еще немного.

Неужели это правда? Неужели он не помнит девушку, которую прижимал к себе через полчаса после того, как я ушла? Он не мог забыть ухмылку, которую бросил мне, подмигнув при этом и наклонив голову. Это могла быть ты, вот что говорил этот взгляд; я уверена в этом.

— Ну, твои руки были заняты невысокой хорошенькой блондинкой.

Он впервые отрывает внимание от игры, и переводит его на меня.

— Не такой красивой, как ты.

Это должно быть комплиментом? Девушка, с которой я переспал прошлой ночью после того, как ты мне отказала, не дотягивала до тебя, но я все равно ее трахнул? Он такой блядушник, мне не хочется стать еще одной хоккейной зайкой, которую он использует, поэтому я в отвращении закатываю глаза.

— Она не поехала со мной домой, Оливия.

Я фыркнула в недоверии. И вообще мне наплевать.

— Сомневаюсь, но все равно.

— Похоже, ты ревнуешь.

— Поверь мне, это не так.

— Не мог заставить себя сделать это, когда смотрел на тебя всю ночь, — он забивает гол и бормочет о, да, черт возьми под нос, пока Эммет проклинает все, а потом заявляет, что ему нужна еще пицца.

— Мне наплевать.

Картер кладет джойстик на колени и поворачивается, и с нечитаемым, почти пустым выражением наблюдает за мной. Не нравится мне это. Из-за его взгляда у меня опускаются плечи, мне хочется спрятаться. Если я не могу прочитать его, то я не хочу, чтобы он прочитал меня.

— Думаю, так и есть, — наконец отвечает он хриплым шепотом.

Его пальцы скользят по моему бедру, по рваному разрезу на колене… Его прикосновения на моей коже так нежны, что я не уверена, что это действительно происходит. На мгновение я наслаждаюсь ощущением его теплых, мозолистых рук. На мгновение я хочу большего.

На мгновение. А потом я включаю свой мозг.

Какого черта я здесь делаю? Почему я развлекаю этого эгоистичного придурка? Я могла бы сидеть дома, без лифчика и дремать.

— Мне пора идти, — говорю я. — Спасибо за обед.

— Что? Уже? — в отражении двери во внутренний дворик Кара сердито угрожает Картеру пальцем.

— Мне нужно заглянуть к Джереми, — это полуправда. У меня есть пара часов, прежде чем мне нужно будет куда-то идти.

Я целую в щеку Кару и обнимаю Эммета, игнорируя Картера. Это бессмысленно, потому что он встает и идет за мной по коридору, наблюдая, как я натягиваю сапоги до колена.

— Кто такой Джереми? Это твой парень?

Я колеблюсь, потом вру.

— Да.

— Ты заскочешь к брату? — кричит Эммет из коридора. — Скажи Джеру, что я буду в сети в десять вечера, если он захочет поиграть!

Вот дерьмо. Эммет. Он серьезно?

Я виновато улыбаюсь Картеру сквозь зубы.

Он скрещивает руки на широкой груди и в удивлении вскидывает темную бровь.

— Ты маленькая грязная лгунья.

Да, что ж, так и есть. Я невинно поднимаю плечи и опускаю их, натягивая пальто. Картер хватает меня за воротник и притягивает к себе. На мгновение я пугаюсь того, что он попытается меня поцеловать, а еще сильнее того, что я его не остановлю, но вместо этого он застегивает пуговицы моего шерстяного пальто.

Картер Беккет застегивает мое пальто.

— Могу я взять твой номер?

Я моргаю и смотрю на него.

— Э-э… — я хочу сказать — нет. Я не уверена почему не получается.

Он видит в моей нерешительность возможность, и начинает подкрадываться ко мне, с каждым шагом продвигаясь вперед. Я прижимаюсь к входной двери спиной, когда грудь Картера касается моей, пульс зашкаливает. Господи, он потрясающий. Теплый и крепкий, широкий и сильный. И высокий. Черт, он такой высокий. Моя вагина начинает танцевать, будто думает, что сейчас ей что-то перепадет. Но это не так.

Его ладонь скользит по моему боку, и мое сердце бьется чуть быстрее, когда он вытаскивает мои волосы из пальто и кладет их мне на плечо.

— Вот что я тебе скажу, коротышка. Я дам тебе свой номер. Я никогда не даю его девушкам. Ты будешь первой, — в его глазах светится самодовольство, он думает, что это сработает. Это меня точно зацепит. — Потому что ты особенная, Оливия.

Вот оно. Это действительно его лучший подкат? Как, черт возьми, этому человеку удается уговорить стольких девушек переспать с ним?

Положив ладонь на его ключицу, я слегка надавливаю, достаточно, чтобы он отступил на шаг, и следую за ним. Когда я флиртующе улыбаюсь ему, его улыбка растет, как и ямочки с морщинками.

Сейчас он крайне самоуверен.

Не могу дождаться, когда лишу его этого.

— Да… — я провожу кончиком пальца по горловине его рубашки. Моя ладонь огибает его затылок, когда я направляю его лицо к своему. Он кладет руки на мои бедра, крепко меня обхватывает, а мои губы касаются его уха, и меня бесит что он так приятно пахнет. Какая-то безбашенная часть меня хочет лизнуть его, как чертово мороженое. — Я скажу нет.

Я смотрю на то, как самодовольная улыбка исчезает с его прекрасного лица, которое скрывается за захлопнутой мною дверью.

Черт, это было приятно.

ЭТО МОЕ ЛИЦО?

Обычно, я отлично живу со своим маленьким ростом.

В кабинете я держу табуретку на случай, если она мне понадобится, а дома, чтобы дотянуться до чего-то, что лежит на верхних полках, забираюсь на кухонную столешницу. Проблема в том, что после стольких лет я порой все еще забываю об этом. Я потянула мышцы бесчисленное количество раз, пытаясь дотянуться к полкам, вставая на цыпочки и дотрагиваясь чуть выше, пытаясь превратиться в Человека-паука и потянуть волейбольную сетку, чтобы снять ее.

Сегодня один из тех дней, когда я противостою волейбольной сетке. Звуки, которые я издаю, весьма непристойны, очень похожи на те, что я издаю, когда остаюсь в своей спальне наедине с вибрирующим карманным парнем. Я постоянно смотрю в сторону своего кабинета на другом конце спортзала — эта чертова табуретка придерживает дверь, чтобы я не забыла ее взять.

Я забегалась и совсем забыла, что сегодня последний день перед школьными рождественскими каникулами, и меня ждут две недели отдыха, когда причин носить лифчик практически нет.

— Мисс Паркер-р-р, — весело пропевает мое имя, никто иной, как один из моих учеников-старшеклассников, который остался здесь, чтобы побесить меня, чему я совершенно не удивлена. — Хотите потусоваться в эти выходные?

Я мельком взглянула на блондина, стоящего в дверях мужской раздевалки.

— Брэд, прекрати приглашать меня на свои вечеринки. Я твой учитель.

— Да, самый лучший учитель, — уверенной походкой идет Брэд в мою сторону. Он странным образом напоминает мне Картера Беккета, и я вздрагиваю при мысли, что в будущем станет еще одним самонадеянным придурком больше. Откуда в людях столько уверенности? — Я бы с удовольствием покуролесил с вами. Как и все остальные, — он кивает в сторону раздевалки, облизываясь. Не знаю, специально он или нет. Наверное, все мальчишки — наглые маленькие поросята.

У меня возникает необъяснимое желание ударить его коленом по уязвимому месту, но я сопротивляюсь, сосредоточившись на текущей задаче: вытащить эту дурацкую веревку из дурацкой петли, чтобы снять эту дурацкую волейбольную сетку и не вспоминать о ней до следующего года. Мгновение спустя Брэд оказывается за мной, его грудь прижимается к моей спине, пока я пытаюсь не задохнуться в его одеколоне. Один брызг — это нормально; семь возвращают меня к первой любовной интрижке в восьмом классе, когда я впервые поцеловалась. Это было опьяняюще, но не из-за прекрасного поцелуя, а из-за дешевого одеколона парня. Его было так много, что у меня закружилась голова.

Брэд избавляет меня от страданий, дергая за верхнюю веревку, и я смотрю, как одна сторона сетки опускается к земле.

— Спасибо, — бормочу я, складывая сетку, и направляясь к другой стене спортзала. Он проходит мимо меня и прислоняется к шесту, который все еще прикреплен к оставшейся части сетки. — Брэд, сними ее, пожалуйста.

— Разве вы не хотите сначала хотя бы попытаться?

— Нет, не хочу, потому что это бессмысленно, не думаешь? — я скрещиваю руки на груди, когда выпячиваю бедро. Я немного вредная, что, признаться, делает меня идеальным учителем физкультуры в средней школе. Мои ученики отлично справляются с моим нахальством, а я с их. — Снимай.

Брэд ухмыляется и опускает сетку.

— Ну и дела. Жесть.

Он идет за мной в кладовку, чтобы придержать дверь, пока я убираю сетку.

— Знаете, мой день рождения третьего января. Когда мы вернемся с рождественских каникул, мне будет восемнадцать.

А мне все еще будет двадцать пять, я буду его учителем, и мне это будет совершенно неинтересно.

— Рада за тебя. С наступающим днем рождения, — я захлопываю дверь, задвигаю замок и направляюсь в свой кабинет, бросив через плечо: — Счастливого Рождества, Брэд.

Но Брэд не понимает намеков. Он вообще редко что понимает. Вот почему он громко вздыхает, следуя за мной, как потерявшийся маленький щенок.

— Вы когда-нибудь перестанете играть в недотрогу?

— Ты мой ученик?

— Да.

— Тогда нет.

— Хорошо, — кричит он из дверного проема. — Но через шесть с половиной месяцев я больше не буду вашим учеником!

— Даже тогда, Брэд, — шепчу я, скорее для себя, потому что надеюсь, что он уже исчез. Но беглый взгляд на него говорит обратное. Наоборот, его голубые глаза возбужденно скользят вниз по моему телу. Я ставлю руки на бедра. — Ты сейчас серьезно? Убирайся отсюда и возвращайся в январе без всего этого флирта-со-своим-учителем-физкультуры. Это раздражает, неприятно и крайне неуместно.

Его ухмылка говорит мне, что он не намерен менять свои взгляды или взрослеть на каникулах.

— Пока, мисс Паркер-р-р, — поет он и исчезает за углом с группой своих друзей.

Мальчики-подростки. Всегда думают головкой в штанах, а не головой на плечах. Потом они вырастают в мужчин, которые делают все то же самое.

Я запихиваю ноутбук в сумку, натягиваю пальто и достаю телефон, прежде чем запереть дверь и выйти из спортзала в коридор.

Я пролистываю свои текстовые сообщения. Они относительно неважны, как это обычно бывает. Одно от мамы, желающей мне хорошего последнего рабочего дня перед каникулами. Другое от брата, умоляющее меня приготовить его любимый черничный пирог на Рождество в сопровождении эмодзи молящихся рук. И от моей племянницы Аланны — куча глупых эмодзи и «Я люблю тебя, тетя Олли». Ей всего семь лет, но бабушка и дедушка балуют ее до чертиков — скорее всего, потому что они видятся раз в пару месяцев — поэтому на день рождения они подарили ей iPad, и каждый день она пишет мне сообщения. Я не против — от сообщений «Я люблю тебя» у меня замирает сердце.

Я останавливаюсь на сообщениях от Кары, которые все начинают приходить в тот момент, когда звонит последний школьный звонок. Я даже не успеваю прочитать их, как мой телефон звонит.

— Как ты это делаешь? — спрашиваю я, зажимая телефон между ухом и плечом, пока достаю ключи от машины из сумки. — Как ты понимаешь, когда я держу телефон в руке?

— Называй это близнецовой связью, — просто отвечает Кара.

— Мы не близнецы. Мы даже не родственники.

— Мы — сестры по духу, Лив, и ты это знаешь.

Я забираюсь в машину, включаю зажигание и слушаю, как двигатель кряхтит, прежде чем заглохнуть.

— Черт побери, — простонала я, делая еще одну попытку.

— Тебе нужна новая машина.

— Нет, не нужна. Красная Ронда отлично работает, не так ли, девчонка? — похлопываю я по приборной панели, молюсь и снова завожу машину. Двигатель ревет, и я с облегчением опускаюсь на свое место, ожидая, пока машина прогреется.

— Ты вгонишь старушку-Ронду прямиком в могилу, — смеется Кара. — В любом случае, у меня есть лишний билет на сегодняшнюю игру. Хочешь сходить? После пойдем куда-нибудь выпить.

Хоккейная игра? Напитки?

Как объяснить, что это опасная идея, не говоря, что это опасная идея. Я начну первая: мне придется весь вечер делать вид, что не замечаю Картера, а это трудно — он капитан команды и все такое. Позже на него наверняка будет вешаться девушка или две, и это будет меня раздражать, хотя я уже знаю, что он бабник. К тому же он, скорее всего, даже не вспомнит моего имени, что разозлит меня еще сильнее. Как долго я могу сдерживаться, чтобы не врезать самодовольным засранцам?

— Я очень устала, — отвечаю я Каре.

Не совсем правда, но я никогда не отказываюсь от возможности поскорее снять лифчик, надеть свои самые грязные спортивные штаны и свернуться калачиком на диване с хорошей развратной книгой или смотреть «Нетфликс» четыре часа подряд.

— Да ладно, Ол, — ноет она. — Разве ты не помнишь, как весело мы провели прошлые выходные? Ты же в отпуске! Давай тусить!

Помню ли я, как мне было весело? Что именно? То, что я пристала к Каре, потому что быть приличным человеком пять дней в неделю — это утомительно, и мне отчаянно нужно было развеяться? Или Картера Беккета, который сказал, что хочет грубо оттрахать меня, а потом позавтракать вместе? Может быть, двухчасовой сон после пиццы и Картера, а затем три часа просмотра «Бруклина 99» в тысячный раз после того, как я вернулась домой от брата в воскресенье вечером.

Наверное, это было своего рода веселье.

— Ливви? Ну, пожалуйста, детка. Ради меня, — я слышу, как она надулась. — Я буду твоей лучшей подругой.

— Ты уже мой лучшая подруга, — говорю я, но, когда она хнычет в трубку, я вздыхаю. — Какая же ты смешная.

— А ты слишком мягкая. Ты должна научиться отказывать мне время от времени, — ее пронзительный визг раздается у меня в ухе, прежде чем она делится планами на сегодняшний вечер, а затем быстро бросает трубку, прежде чем я успеваю передумать.

— Не понимаю, почему полы такие липкие, игра ведь еще не началась. — Я сморщила нос на звук отлипающих от пола конверсов. — И тут особенно.

Я просматриваю арену, пока мы идем по ряду к своим местам. Мы садимся прямо за скамейкой запасных — полагаю, это приятный бонус любовных отношений Кары с одним из заместителей капитана команды — слабо верю в то, что пятьсот человек прошлись здесь, прежде чем найти свои места. В связи с этим возникает вопрос — какого черта моя обувь ко всему прилипает?

— Полы всегда отвратительны, — Кара откупоривает большую банку пива и отдает ее мне. — Вот почему я больше не ношу каблуки.

— Должно быть, тебе было очень трудно принять это решение, ведь каблуки «отлично» подходят для хоккейных матчей.

Она дает мне легкий щелбан, и я посмеиваюсь, зачерпывая горсть попкорна из огромного пакета в красно-белую полоску на ее коленях.

— Картер спрашивал о тебе на этой неделе, у Эма, — говорит она это так непринужденно, будто это совершенно обычное дело, когда сексуальный парень из НХЛ интересуется тобой.

Я постукиваю себя по груди, когда попкорн застревает у меня в горле.

— Извини, что?

— Картер, — повторяет она, разрывая пакетик «скиттлз». Она высыпает в рот по меньшей мере треть упаковки и жестом указывает на лед. — Беккет.

Я смотрю туда, наблюдая, как «Ванкуверские гадюки» выходят на домашний лед для разминки, и мне требуется немного времени, чтобы обнаружить невероятно большую фигуру того самого мистера Беккета. Он запрыгивает Эммету на спину, обхватывает его руками, и их неистовый смех разносится по льду, прежде чем Эммет скидывает его на лед. Любопытное зрелище, потому что «гугл» возможно подсказал мне, что Картер выше Эммета на дюйм.

— Нет, ну я знаю, кого ты имела в виду, — я отвожу взгляд, пока он не увидел меня. Естественно, это бессмысленно. Я сижу за скамейкой запасных — он в любом случае увидит меня. Наверное, я рассчитывала на то, что он меня не запомнит. — Я, наверное, не так услышала. Мне показалось, ты сказала, он спрашивал обо мне.

— Именно это я и сказала. Вообще-то, он несколько раз спрашивал, — она разрывает пакет с лакрицей и, прежде чем развернуть его полностью, отгрызает кусочек. Держу пари, у нее на коленях целая закусочная. — Видимо, чем-то ты его зацепила.

Я перестаю крутить прядь волос, перекрывающую движение крови в моем пальце, и резко прикладываю прохладную банку пива к быстро краснеющему лицу.

— Что?

Кара лениво пожимает плечами.

— Что я могу сказать? Моя девочка произвела на него большое впечатление.

Я прыснула от смеха, а потом стала вытирать капли разбрызганного пива с подбородка.

— Просто потому, что ему никогда раньше не отказывал? — да еще и два дня подряд. Совру, если скажу, что это не весело — повергнуть в шок человека, когда он не получает, чего хочет.

— Что-то вроде того.

— Ради Бога, через двадцать минут на нем висела другая девушка.

— Он с ней не переспал, что странно. Эммет вызвал нам «убер», а Картер уехал сразу после, один.

Я презрительно махнула рукой. Разве Картер не сказал мне то же самое? Да. Поверила ли я ему? Нет. Верю ли сейчас? Нет. В любом случае, это не имеет значения. Он — Картер Беккет, миллионер, капитан хоккейной команды. Я — Оливия Паркер, бедная школьная учительница. Между нами пропасть. Черт, мы даже не на одной орбите.

Даже если бы и были, секс на одну ночь и полигамия — не в моем вкусе, как и риск подхватить венерическое заболевание, если мы окажемся слишком близко и случайно начнем танцевать без белья. Я уже упоминала, что под воздействием алкоголя принимаю не самые лучшие решения.

Я не уверена, что мне нравится сама концепция отношений. Кара неустанно пытается свести меня с куда более милыми, по ее мнению, коллегами Эммета. Однажды я застала ее за составлением моей анкеты на сайте знакомства. Думаю, мне понадобится немного времени, чтобы с кем-то познакомиться, и я убеждена, что это произойдет, когда будет суждено. Я никуда не тороплюсь, и меня устраивает мое одиночество. Я лучше подожду того, с кем у нас будут схожие взгляды на жизнь. Меня не интересуют свидания для галочки, и уж тем более секс только ради классных ощущений.

Для этого и существуют парни на батарейках — мой живет в ящике у меня дома. Если быть откровенной, я достала его, как только я вернулась домой в воскресенье днем после того, как ошарашила Картера. И да, я думала о его дурацком, сексуальном лице, пока баловалась вибратором. И мне не стыдно.

Никто никогда не узнает.

Глаза Кары сужаются, словно она пытается понять, что за чертовщина сейчас творится у меня в голове. Даже я не уверена в том, что происходит, поэтому переключаю внимание на происходящее передо мной.

Несмотря на то, что арена крытая, воздух слегка охлаждается, когда игроки носятся по льду, разминаются, скручиваются, забивают шайбы своему вратарю. Здесь все выкручивается на максимум: лезвия резко стучат по льду, композитные клюшки шлепают о резиновые шайбы, прежде чем запустить их в воздух, ощущается аромат маслянистого попкорна, мигают лампочки и слышны неразборчивые разговоры вокруг нас.

Из-за всего этого я скучаю по хоккею. Есть что-то особое в катании по свежему отшлифованному льду, в холодном воздухе, хлещущем по щекам, в выбросе адреналина на пути к воротам, с шайбой на кончике клюшки. Я выхожу на лед каждую неделю с хоккейной командой моей племянницы, но это совершенно другое, особенно учитывая разницу в возрасте в восемнадцать лет и тот факт, что в основном я пытаюсь командовать кучкой семилетних детей.

Кара глубоко вздыхает и привлекает мое внимание.

— Так все это время он смотрел на тебя.

— Он не смотрел, — пробормотала я, упираясь ногами в стекло, чтобы смотреть на свои ботинки, а не искать на льду мужчину, о котором идет речь.

— Смотрел, трусиха. Может, я и была именинницей, но очень трудно не заметить, на кого весь вечер смотрит самый известный мужчина в комнате.

Мое лицо краснеет, и я ненавижу это. Последнее, что я хочу делать, это краснеть из-за мужчины, который, возможно, путает имена людей. Я хочу чувствовать, что важна для мужчины, а не то, что он пытается залезть ко мне в трусики, потому что я первая девушка, которая не упала к его ногам и это вызов для него.

Совру, если скажу, что на секунду мне не захотелось принять предложение Картера в прошлую субботу. Я давно не практиковалась, а это, знаете, приятно, когда случается отличный секс. По словам Кары, хоккеисты потрясающе выносливы и могут продержаться всю ночь. А такой опытный, как он, должен быть просто восхитительным в постели. Настолько, что потом я буду в коме день-другой, понимаете? Мне бы не помешало наверстать упущенное.

Но я никогда не узнаю. По крайней мере, не должна. Верно?

Нет. Нет, Оливия, черт возьми. Последнее место, где я хочу оказаться, это на вершине списка глупых поступков.

— Уверена, он быстро забудет меня, если уже не забыл, — неуверенно отвечаю я наконец Каре.

Тело с грохотом ударяется о стекло передо мной, и сердце уходит в пятки, когда я вскрикиваю. Я ударяю Кару по бедру, впиваясь в него ногтями, пульс бешенно стучит в ушах.

— Господи, — бормочу я, прикрывая рукой свое колотящееся сердце.

Кара фыркает от смеха.

— Ага. Быстро забудет. Конечно, — она поддразнивает меня локтем, а затем указывает на человека, постукивающего по стеклу. — Кажется, это твой поклонник.

Я знаю, кто это. Я чувствую его присутствие. Мой живот скручивается, а пульс отдает в бедра. Почему? Понятия не имею, но знаю, что этот парень — ходячий секс на коньяках, и теперь злюсь, потому что мне придется пойти домой и получить еще один неполноценный оргазм, пока я буду думать об этом раздражающем сексуальном мужчине, пытающегося привлечь мое внимание.

Рот Кары расплывается от удовольствия.

— Ты не посмотришь, да?

Я хмурюсь и качаю головой.

— Нет. Нельзя.

— Оливия! — кричит Картер Беккет. Это лишнее. Ради Бога, я прямо перед ним.

Опять это чертово постукивание. Чем дольше я его игнорирую, тем громче он стучит. Это не прекращается и раздражает, и все вокруг меня гудят от волнения, пытаясь понять, почему он привлекает мое внимание и, почему, черт возьми, я его игнорирую.

Им не понять. Сильнее всего меня отталкивает то, как он беспечно коллекционирует женщин, но на этом все. Я боюсь, что он может очаровать меня. Если кто-то и может это сделать, то только он.

— Лив, Лив, Лив, Лив, Лив, Лив, — повторяет Картер, стуча на каждое произношение моего имени.

— Что? — агрессивным шепотом отвечаю я, наконец-то поворачиваясь в его сторону, вскидывая руки вверх.

Его улыбка широкая, красивая, сексуальная, вызывающая. Облокотившись на бортик, он смотрит на меня через свою клюшку, крюк которой упирается в стекло.

— Привет.

Боже правый, я не могу. Что происходит?

Картер наблюдает за тем, как мои щеки краснеют только из-за него одного. Я могу сколько угодно притворяться отстраненной, но он не дурак. Он знает, что мне нравится то, что я вижу, а вижу я его, сексуального верзилу в своем снаряжении, улыбающегося, как глупый идиот, как развлечение и самовлюбленность сверкает в этих поразительные изумрудные глазах.

Картер знает, что он делает со мной, это меня и сведет в могилу.

Он наклоняется ближе, и я ненавижу себя за то, что делаю шаг вперед, как будто хочу быть рядом с ним, как будто у нас есть общий секрет.

Уголок рта Картера приподнимается, демонстрируя ухмылку, обычно лишающую девушек трусиков, когда он подбородком опирается на руку в перчатке.

— Я собираюсь забить для тебя гол, — в его низком тембре звучит уверенность, высокомерие, от которых у меня в животе все сжимается от предвкушения. Подмигнув и двигая бедрами, он отъезжает назад, опускается на колени, раздвигая ноги и надувая большой розовый пузырь жевательной резинки, не сводя с меня глаз.

— Ты выглядишь так, будто сомневаешься, — бормочет Кара, размахивая горстью m&m’s.

Мне удается оторвать взгляд от Картера. Это сродни подвигу, потому что он продолжает смотреть на меня, а я молча раздеваю его глазами, гадая, насколько велика палка в его штанах. Готова поспорить, она огромная, как и он сам.

— А?

— Я сказала, что ты выглядишь так, будто думаешь о том, чтобы согласиться на его предложение о сексе.

Любой намек на желание отдает кислинкой во рту, и я морщу нос, скрещивая руки.

— Я не вызов, и я не хочу стать следующей девушкой в новостях, которая оказалась в грязных отношениях с капитаном Сифилисом.

Половина попкорна Кары падает на пол, когда она сильно смеется.

— Знаешь, на самом деле он тот еще задрот и очень милый, когда не пытается залезть к тебе в штаны.

— Ну да, наверное, я не знаю, — я опускаюсь обратно на свое место и кладу ноги на стекло так, чтобы они скрыли лицо Картера. Он выглядывает слева из-за них, все еще улыбаясь как осел. — И что случилось со всеми твоими предупреждениями? Большую часть своего дня рождения ты провела, убеждая меня, что он — плохая идея, и говорила мне, чтобы я не велась на него. Ты говоришь неоднозначные вещи, и это сбивает с толку.

— О, он — это определенно плохая идея. Я безумно его люблю, но, если бы была одинокой женщиной, я бы, наверное, хотела оторвать ему член и запихнуть его в глотку, — она показывает на свою промежность, а затем делает вид, что засовывает воображаемый член себе в рот.

Она слегка улыбается.

— Но потом он делает что-то подобное, — она бросает кусочек попкорна через стекло, и Картер ловит его языком, без единого следа розового шарика жвачки, прежде чем он пропевает «спасибо», а затем резко сталкивается с Эмметом в медвежьем объятии. Они вместе падают на лед, а когда, наконец, встают на ноги, Картер бьет его клюшкой по попе. — Клянусь, иногда мне кажется, что у меня есть дети.

Я неконтролируемо хихикаю, и радуюсь тому, что разговор к началу игры уже позади. Находиться здесь несложно, потому что Кара сидит рядом и кричит при каждом действии. Она ничего не знала о хоккее до встречи с Эмметом. Теперь же, я уверена, она станет одной из тех сумасшедших хоккейных мамаш, которые орут на судей, пока неизбежно не получат красную карточку.

— Да ладно, судья! — она стучит кулаком по стеклу. — Разве у тебя нет жены, чтобы пойти домой и трахнуть ее? Хватит трахать моих парней!

Картер перепрыгивает через борт, улыбаясь мне, прежде чем повернуться и сесть на скамейку.

Две минуты спустя он становится в линию для штрафной шайбы, наклоняется, клюшка у коленей, поднимая идеальный хоккейный зад в воздух. И улыбается мне.

Он проезжает на коньках мимо скамейки. И улыбается мне.

Набирает воду в рот. И улыбается мне.

Все, на чем я могу сосредоточиться, это его огромное, широкое тело, плавно перемещающееся по льду. На его быстрых маневрах ногами, когда он несется по льду, с шайбой на его клюшке. Он постоянно кричит, привлекает внимание, управляет своей командой, шутит с игроками с обеих сторон.

А когда этого не делает, то смотрит на меня.

В середине второго периода Картер требует шайбу у красной линии, ударяя клюшкой по льду. Он взлетает, как молния, обводит защитника, встает на одну ногу и пускает шайбу в полет. Я замираю, когда шайба проносится мимо головы вратаря, и его ловец на долю секунды задерживается. Звучит финальный звонок, а я уже намокла.

Я имею в виду, что? Нет. Это лед. Это лед мокрый. Я не… нет. Это… это смешно.

Я сжимаю бедра, наблюдая, как Картер с победным криком вскидывает руки вверх, когда эхо разносит звук по арене и тела его команды сталкиваются с ним. Он проносится мимо скамейки запасных, отдавая пятюню каждому игроку, разбрызгивая лед в воздухе, когда останавливается.

И его сияющий взгляд встречается с моим.

Его клюшка поднимается в замедленной съемке, указывая на меня. На меня. Картер Беккет направляет свою чертову клюшку прямо на меня.

И он подмигивает. Он, блять, подмигивает.

Для тебя, — произносят его идеальные губы.

О. Нет.

Камеры поворачиваются в мою сторону, меня ослепляет белыми огнями, когда я сажусь на свое место, пытаясь спрятаться за своими ладонями.

Но Картер не закончил. О нет, конечно же, нет. Он не был бы Картером Беккетом, если бы закончил на этом.

Он запрыгивает на скамейку, прижимает перчатки к стеклу, ухмыляясь мне, как назойливый сексуальный засранец.

— Тебе это нравится, Оливия? — кричит он. — Это для тебя!

Но самое худшее, конечно же, самое страшное?

Мое краснющее лицо на гребаном большом экране.

НАДУВНОЕ ЭГО

Я в эйфории от победы, парю в воздухе и чувствую себя непобедимым. Но в этот раз ощущения немного сильнее — пьянящее, затягивающее чувство, голод, который я хочу утолить, и, черт возьми, я в кои-то веки знаю, как именно хочу его утолить.

Очевидно, Эмметт не разделяет мою радость.

— Лив выколет тебе глаза, — говорит он, вытираясь полотенцем.

Похоже на то, на что она способна. Но все равно я спрашиваю: — Почему?

— Как ты думаешь, почему?

На это есть множество причин. Кажется все, что я делаю, выводит ее из себя. Но если бы мне пришлось сделать предположение, наиболее близкое к действительности…

— Потому что я вывел ее на большой экран?

Он подмигивает, указывая на меня пальцем.

— Бинго.

Я улыбаясь развожу руки в стороны.

— Я лишь показал миру, какая она красивая.

Адам фыркает и проходя мимо бьет меня по ногам своим сырым полотенцем.

— Хорошая мысль. Прибереги ее для того момента, когда она будет выкалывать тебе глаза. Может, это спасет тебя.

Эммет качает головой, но смеется.

— Ты также раскрыл всему миру ее имя.

— Да ладно, — я ставлю руки на бедра. Если я не могу назвать ее имя в интервью после игры, когда меня спросят кто она, тогда на какой хрен оно мне все нужно? — Какой девушке это не понравится?

Я пытаюсь заработать очки в свою пользу, и считаю, что начало неплохое. Я почувствовал ее ярость на расстоянии. Почему она разозлилась? Потому что я неумолим и свожу ее с ума? Возможно. Но думаю, что дело скорее в том, что она хочет меня и бесится с этого. Ирония судьбы — ее злость только сильнее меня заводит.

— Это та девушка, которая отказала тебе в прошлые выходные? — вскакивает на ноги Гарретт, натягивая брюки.

Эммет ухмыляется.

— Дважды.

— Она мне не отказала, — я взъерошиваю мокрые волосы полотенцем, а потом надеваю шапку.

— Дважды, — тычет он двумя пальцами мне в лицо.

— Мы только узнаем друг друга, — я пожимаю плечами. — Поэтому она немного нерешительна.

— Чувак. Когда ты предложил ей свой номер, она заявила, что откажется, а потом захлопнула дверь перед твоим носом.

Гарретт заржал, переставая при этом застегивать рубашку.

— Не может быть. Она продинамила тебя? Вот прикол! Ты наверняка потом ночь не спал.

Ладно, это было действительно забавно. Как только я отошел от шока, я не мог перестать улыбаться.

Оцепенение от шока. Вот что эта женщина делает со мной. Ошеломляет, блять. Я не имею ни малейшего понятия, почему. Она чертовски красива, но мне не в первой.

В ней есть что-то, что меня зацепило — может это нахальство или сарказм. Есть в ней и мягкость, и что-то глубоко внутри, что она пытается спрятать. Ставлю на то, что она выплескивает весь этот огонь, чтобы ее стойкость не разрушилась как песочный замок. Она из девушек типа «все или ничего». Наверное, поэтому секс на одну ночь — не в ее вкусе.

Мне все равно. Я просто пытаюсь сделать себя в ее вкусе.

Может быть, поэтому, когда наша команда заходит в бар, я первым делом смотрю на эту роскошную гриву мягких, темно-шоколадных локонов с оттенком карамели. Она похожа на гребаное мороженое, и все, чего я хочу, это попробовать ее на вкус.

Я пытаюсь протиснуться сквозь толпу, но люди тянут меня назад, хлопают по плечу, пытаются завязать разговор. Я благополучно их игнорирую, потому что все, что я слышу, это препирательства Кары и Оливии.

— Просто притворись, что этого не было.

— О-о-о-о. Притворись, что этого не было. Круто. Круто, круто, круто. Да, отличный совет, Кэр, — выскользнула Оливия из-за стола и спрыгнула на пол. — Я сделаю вид, что Картер Беккет не назвал мое имя по телеку. Я сделаю вид, что он посвятил гол не мне на глазах у всей Северной Америки.

Кара удивленно поднимает брови, на ее губах появляется улыбка, говорящая о том, что она такая же обожает Оливию, как и я.

— Хорошо, тигренок. Куда ты?

Оливия ставит перед собой руку, прежде чем уйти.

— Нужно еще выпить, блять.

Черт, она мне нравится. Нравится смотреть, как она уходит…

Я буквально склоняю голову набок, наблюдая за тем, как подпрыгивают ее бедра, когда она двигается через бар. У нее убийственные изгибы и нереальная, аккуратная задница. Плотно прилегающие к ее телу, словно вторая кожа, джинсы, прекрасно демонстрируют то, что надеюсь, ожидает меня однажды.

Эмметт упирает мне локоть в ребро.

— Веди себя хорошо.

Я определенно мог бы, но это не в моем стиле.

— Я постараюсь, — я глажу Кару по голове в знак приветствия, проходя мимо нее.

— И тебе привет, говнюк! — кричит она мне вслед. Вот уж действительно милый ротик.

Боже, я мог бы простоять здесь всю ночь, упиваясь видом Оливии: локти на барной стойке, задница плавно покачивается вперед-назад, пальцы барабанят в такт музыке.

Воздух вокруг нас наполняется электричеством при очередном моем шаге навстречу, и на мгновение позвоночник Оливии выпрямляется, а затем его пробирает дрожью.

Мое дыхание обдает ее шею, и ее кожа покрывается мурашками, когда я спрашиваю: — Замерзла?

Она разворачивается так быстро, что спотыкается о табуретку, когда наши взгляды наконец встречаются. Она тянется ко мне, зрачки расширены, и я бросаюсь вперед, чтобы ухватить ее рукой за талию. Она смотрит на меня, ее пальцы обхватывают мои предплечья, крепко сжимая меня, когда ее грудь быстро вздымается. Я еще не готов к тому, чтобы меня послали, поэтому свои наблюдения за тем, как она реагирует на меня, я оставлю при себе.

Хотя я наслаждаюсь тем, что вижу.

А под этим я подразумеваю то, как эти глубокие карие глаза прочерчивают горячую дорожку по моему лицу, опускаются вниз по моему телу, до самых ног, а затем медленно, чертовски медленно проделывают обратный путь наверх. Она прикусывает нижнюю губу, схватившись за мое предплечье, и впивается в него ногтями, наклонившись ближе.

— Ты закончила? — наконец спрашиваю я.

Оливия поднимет лицо вверх, откидываясь назад, между нами почти полтора фута разницы⁴. Ее глаза скачут между моими, брови едва хмурятся.

— Ты закончила, Оливия? — я повторяю, отпуская ее талию, скользнув рукой по ее бедру, прежде чем убрать ее пальцы с моего предплечья. Она оставила следы, но я не возражаю. На самом деле, мне это нравится. Я позволю ей вырезать свое чертово имя на моей коже, если это даст мне то, чего я хочу, а хочу я ее. — Рассматривать меня?

Ее губы открылись, голова вздрогнула.

— Я… я… что? Я не… рассматривала тебя… что?

Ну, разрази меня гром и скажи мне, что я Дед Мороз. Это впервые. Она точно знает, как подкормить мое эго, когда ему это не нужно.

Но когда ее взгляд останавливается на моей самоуверенной улыбке, она вырывает свою руку и поворачивается обратно к бару, снова игнорируя меня, будто это ее должностная обязанность. Если бы это было так, она была бы профессионалом. Я бы нанял ее и чертовски хорошо заплатил.

Опираясь на барную стойку, я соприкасаюсь с ее плечом, потому что выводить ее на эмоции — это весело. Кроме того, мне нравится прикасаться к ней. Она хорошо пахнет, и она нежная.

Оливия смотрит в мою сторону, и я улыбаюсь. Она награждает меня ее фирменным закатыванием глаз, прежде чем отходит от меня в сторону. Это здорово — это дает мне возможность разглядеть ее. Не то чтобы я не делал этого уже тысячу раз за сегодняшний вечер — трудно отвести взгляд, когда она сидит с таким видом, будто хочет сорвать с меня всю одежду. Если она думает, что я не заметил, то она ошибается.

Я не могу не осматривать ее тело. В этом наряде она бесподобна: обтягивающая майка, кремовая кожа, выглядывающая над поясом рваных джинсов, клетчатая рубашка, низко завязанная вокруг бедер, и, вишенка на торте — конверсы на ногах.

Я слежу за положением ее бедер, когда она выпячивает одно из них, и мой взгляд падает на ее шикарные сиськи, когда она скрещивает на них руки. Я бы не отказался от них сегодня вечером.

Когда она осуждающе поднимает одну бровь, я улыбаюсь.

— Что? Тебе можно смотреть, а мне нет? — я подпираю подбородок кулаком. — Это называется двойные стандарты, Оливия. Гендерное равенство и все такое.

Ее губы поджимаются, словно она изо всех сил старается не улыбнуться. Я бы хотел, чтобы она улыбнулась. Я застал ее за этим занятием с Карой во время игры, и это озарило светом все пространство. Хотел бы стать причиной ее улыбки.

Она все еще молчит, поэтому я продолжаю на нее смотреть, наблюдая за тем, как она извивается под моим пристальным взглядом. Она совсем не похожа на тех женщин, которыми я обычно окружен. Эти женщины любят красоваться. Каждый взгляд, брошенный в их сторону, только разжигает их интерес. Оливия, похоже, хочет спрятаться под барный стул и умереть, что просто безумие — она должна купаться в таких взглядах везде, куда бы она ни пошла.

Протягивая руку, я касаюсь пальцами манжета мягкой фланелевой рубашки, обернутого вокруг ее пояса, наслаждаясь тем, как ее мышцы сжимаются от близости моей руки.

— Как это работает — твой наряд в прошлые выходные был невероятным, но в этом ты выглядишь еще лучше? — взявшись за оба рукава, я притягиваю ее к себе. Она охотно повинуется, думаю я, ее пальцы скользят по моим предплечьям. — Клетчатая рубашка, рваные джинсы и конверсы. Серьезно, — простонал я, откидывая голову назад. — Ты произведение искусства. Я мог бы просто забрать тебя домой и обнимать всю ночь напролет на своем диване. Как это называется «Нетфликс энд чилл»⁵? — я наматываю рукава на кулаки и делаю к ней шаг, наклоняя шею до тех пор, пока кончики наших носов не соприкасаются. — Давай, Оливия. Ну же, попробуем.

Она смотрит на меня из-под невероятно густых ресниц, и это только усиливает действие трахни-меня-взгляда. Я касаюсь уголка ее рта, как раз в том месте, где он изгибается.

— Если бы я не знал тебя, я бы подумал, что, закусывая губу ты отчаянно пытаешься сдержать улыбку. Ну же, Лив. Выпусти ее наружу. Пусть этот плохой мальчик засияет.

Улыбка Оливии расплывается по ее лицу, скорее всего, сама по себе. Она издаёт милейшее хихиканье, прежде чем прикрыть рот ладонью.

— О, черт — шепчет она, отворачиваясь.

К несчастью, в этот момент подходит бармен и ставит перед ней два стакана пива. Ее лицо озаряется, когда она тянется к заднему карману, но я кладу купюру и хватаю пиво, с легкостью стирая все следы улыбки с ее прекрасного лица.

— Эй! — хмурится Оливия. — Что ты делаешь? Это для меня и Кары.

— И ты получишь их обратно после того, как уделишь мне время.

— Я ничего тебе не должна, и уж точно обойдусь без того, чтобы ты платил за мои напитки, — кулаки упираются в бока. Ее карие глаза опасно щурятся. Оливия удивительно яростно заявляет. — Знаешь, у меня так то есть работа.

— За твою работу платят тринадцать миллионов в год?

— Меня не впечатляет твоя зарплата.

Кажется, ей действительно наплевать. Тем не менее, она тянется к напиткам, подпрыгивает и трется об меня, когда я держу их над ее головой.

— Чем ты вообще занимаешься? — мои плечи напрягаются от вопроса, потому что обычно я его не задаю. Как правило, обычно я спрашиваю о том, насколько грубо, как быстро, сверху или снизу.

Оливия что-то бормочет, что я не могу разобрать, но Боже, задница и сексуальность определенно часть этого. Хотелось бы заполучить и то, и другое.

— Просто забей. Я отнесу напитки за столик, — она беспомощно вскидывает руки вверх, словно закончив общение со мной.

Но я-то не собираюсь оставлять эту женщину в покое. Вот почему я отстаю от нее всего на шаг, когда она идет обратно к столику.

— Ты назвала меня бабником? — спрашиваю я, оказываясь рядом с ней, ссылаясь на конец ее разговора с Карой.

— Я бы никогда тебя так не назвала, — настаивает она, выхватывая пиво у меня из рук.

— Да, — Кара с улыбкой принимает свой напиток. — Она назвала тебя Мистером Бабником.

Оливия прячет свою виноватую улыбку за своим бокалом.

— На самом деле все еще непристойнее.

Я легонько щипаю ее за локоть.

— Ты маленькая вредина, не так ли?

— Это я то? Ты буквально никогда не отстаешь.

— Я как щеночек, — говорю я ей.

— Раздражаешь, необучаем и требуешь много внимания?

Я наклоняюсь к ней, понижая голос.

— Невероятно милый и люблю внимание.

Еще одно хихиканье, искреннее, милое и легкое, заставляет меня улыбнуться.

— Это вторая, — замечаю я.

— Что вторая?

— Вторая улыбка, которую я получил от тебя сегодня вечером.

Она удивленно поднимает брови, когда она делает глоток.

— М-м-м. Мы ведем счет?

— Ведем. Я нацелился на десять.

— Ну, удачи, приятель. Это был последний.

— Посмотрим, — бормочу я, глядя на Эмметта. Его глаза загораются, когда он подходит к нам и видит Оливию.

— Олли! — он подхватывает ее, выдергивая прямо из-за стола, и обнимает, чему я завидую, потому что сам бы хотел так сделать. Я бы взглянул на нее в моих объятиях… Он смачно чмокает ее в щеку, прежде чем вернуть на место, и она заваливается набок, хватаясь за мое бедро, чтобы удержаться.

От близости ее руки меня накрывает страстным желанием, которое переходит к моему члену, и мне требуется все самообладание, чтобы аккуратно помочь ей восстановить равновесие, положив руку ей на поясницу вместо того, чтобы предложить пойти и выпустить это напряжение, которое вибрирует между нами уже неделю, занявшись сексом.

— Олли? — спрашиваю я и наблюдаю за тем, как она краснеет, когда Кара начинает пересчитывать ее прозвища на пальцах.

— Да, знаешь, Лив, Ливви, Ол, Олли, Олли Уолли. И, конечно, мое любимое, — она откидывает голову и стонет. — О, мисс Паркер-р-р.

Миниатюрная женщина рядом со мной краснеет, когда прячет лицо за руками.

Я провожу большим пальцем по нижней губе, наблюдая за ней.

— Мисс Паркер, так Вы учительница?

Она прочищает горло, закрывая лицо руками, и смотрит на стол.

— Нет?

— В средней школе, — уточняет Кара. — Все эти мальчики-старшеклассники хотят оказаться между ее пышными бедрами.

— Ни один ученик никогда не окажется между… — она снова закрывает лицо.

Господи, она именно та училка, ради которой я бы пошел на все, будучи старшеклассником. Нереальная, с идеальной, круглой задницей и язвительным, саркастическим характером.

— Я согласен, Олли, — моя рука нежно сжимает ее бедро, ее губы открываются при нервном вздохе, широко раскрытые глаза смотрят на меня, и нас инстинктивно притягивает друг к другу. — Помимо очевидного, тебе нужен мужчина, который знает, как о тебе позаботиться, — мои пальцы проходят по ее бедру, а ее пальцы обвиваются вокруг моего бицепса, обхватывая его, чтобы удержаться в вертикальном положении. — Тот, кто знает, как попасть во все нужные… точки.

Между нами повисает тишина, пока я держу ее взгляд, интригу, которая танцует в нем, даже если она не хочет признавать, что это так.

— Окей, — начинает Эммет. Уголком глаза я вижу, как он водит пальцем между нами. — Что здесь происходит?

Оливия моргает, заклинание разрушается, когда она качает головой и отодвигается назад, забирая с собой свое тепло.

— Ничего, — настаивает она в то же самое время, когда я заявляю: — Олли играет в недотрогу.

Кара окунает начос в сметану и направляет ее на меня.

— Это не игра. Ее действительно сложно заполучить.

Оливия пихает меня в плечо.

— И не называй меня Олли. Мы едва знакомы.

— Верно. Ладно, — я выскальзываю из-за стола и развязываю галстук на шее, снимая его и убирая в карман пальто, которое висит на стене. Оливия наблюдает за всем этим с прищуренным взглядом, словно хочет знать, что я делаю и куда иду, и я хотел бы увидеть выражение ее лица, когда я отвернусь и уйду.

— Вы принимаете заявки сегодня вечером? — спрашиваю я диджея в углу бара. — Мне нужно кое с чем помочь.

Он смеется, и сделав заказ я возвращаюсь к столику.

Оливия смотрит, как я расстегиваю несколько пуговиц на рубашке и закатываю рукава до локтей. Я протягиваю ей руку.

— Ну, пойдем.

— Прости?

Я жестом указываю ей за спину, поманив ее руками.

— Пойдем. Пойдем.

Ее щеки пылают от гнева.

— Я уже сказала тебе, что не пойду с тобой. Ты невероятен.

Мои ладони шумно ударяются о стол, медленно скользят по дереву, голова опускается так, что наши глаза оказываются на одном уровне.

— Да, ты ясно дала это понять. Мы едва знакомы, как ты уже сказала, так что мы начнем, — я снова маню ее пальцами. — Потанцуй со мной.

— Но я… я… — она поворачивает голову, ища помощи у своей подруги. Кара пожимает плечами. — Я не танцую, — пролепетала Оливия.

— Врешь. Я смотрел, как ты танцевала всю ночь напролет в прошлые выходные. Поверь мне, — я потираю усталые глаза рукой, бормоча половину следующих слов. — Не мог оторвать от тебя своих чертовых глаз.

— Она предпочитает быть наполовину пьяной, прежде чем начать вилять своей задницей, Картер, — говорит Кара, разгрызая начос. — Сегодня она только на втором бокале.

— Ладно, значит, ты не танцуешь, — Я наматываю на кулак рукав ее клетчатой рубашки, слегка потягивая его. Давай, Лив. Я бросаю на нее горячий взгляд, приглашая. — От вызовов ты тоже отказываешься?

Вот она зубами прикусывает нежную нижнюю розовую губу, и ухмылка озаряет все ее лицо.

Она скользит своей крошечной рукой по моей, и я знаю.

Она моя.

МЕНЯ ЛЕГКО РАЗОЗЛИТЬ

Я бы хотела, чтобы это не было так приятно: моя рука в его руке. Длинные, широкие пальцы переплетаются с моими. Он хватает меня за руку, вытягивает с места и ведет нас сквозь толпу на танцполе. Разница в размере наших рук поражает, и я ловлю себя на мысли о том, что размышляю, для чего он мог бы использовать эту руку.

От этой мысли по позвоночнику пробегают мурашки — по этой причине я изначально не хотела соглашаться на танец. Не знаю, почему мне приятно, когда он касается меня, или почему меня постоянно привлекает его широкая, глупая улыбка, то, как он расслаблен, уверен в себе и держит себя в руках. По какой-то причине я боюсь, что, если мы пробудем наедине слишком долго, я подпущу его к стенам, недостаточно крепким чтобы его сдержать.

Его место по другую сторону реальности — в отношениях без эмоциональных привязанностей. Привязаться — это последнее, что кто-либо захочет с мужчиной, не желающим остепениться.

Картер прочищает горло, привлекая мое внимание. Я смотрю на его спину, широкие плечи, а потом он поворачивается.

— Мадам, — он очаровывает меня улыбкой, кивает и притягивает к себе. Мои пальцы сжимают его, я осторожно кладу свободную руку на его плечо. Его глаза блестят, морщинка собирается между бровями, когда он смотрит на меня, и на мгновение я задумываюсь, не смущен ли он так же, как я. — Так нормально? — его тихие слова скатываются вниз по моей шее, когда теплая ладонь касается моей поясницы.

У меня перехватывает горло от его прикосновения к обнаженной плоти над моими джинсами, и я киваю.

— Угу.

— Что ты думаешь о моем сегодняшнем голе?

— Это был красивый гол, — признаю я со вздохом. Он стал центральным нападающим в восемнадцать, а звание капитана получил в двадцать два года. Сегодня он один из самых высокооплачиваемых игроков в истории. Картер — настоящий феномен в хоккейном мире.

Его лицо светится от гордости.

— А речь?

— А что с ней?

Его лицо опускается, кончики пальцев крепко вжимаются в мою кожу.

— Я говорил о тебе.

От страха у меня скручивает живот, как тогда, когда я увидела свое лицо на большом экране.

— Ты о том, когда мое лицо оказалось на большом экране из-за тебя? Когда все вокруг начали гадать, кто я такая и решил ли ты, наконец, остепениться? Или, когда «Спортснет» заявили, что я весьма симпатичная, но не дотягиваю до типичных моделей в купальниках, которых ты трахаешь?

Он опускает веки, голос становится хриплым.

— Ты могла бы стать моделью в купальнике, если бы захотела.

Он даже не догадывается.

— Я знаю, это комплимент, но он только сильнее раздражает меня. Для тебя это явно просто игра, ведь я отказала тебе в прошлые выходные. Я человек, у меня есть чувства и нет никакого желания оказаться той, кого обсуждают на федеральном телевидении, — тепло разливается по моему затылку, когда я отдергиваю руки и вырываюсь из его хватки. — Не все из нас жаждут внимания, Картер. Некоторые из нас активно избегают его.

Я делаю еще один шаг назад. Я уже готова поблагодарить его за танец и уйти, когда он хватает меня за руку.

— Эй, — он нежно притягивает меня к себе. — Прости, Оливия. Я не хотел расстраивать тебя. Наверное, я просто рад был снова увидеть тебя и хотел, чтобы ты это знала. Широкие жесты — это как бы моя фишка, и… — он запускает пальцы под шапку, чтобы почесать голову. — Я понятия не имею, что сейчас делаю.

Я тоже. Итак понятно, что это не его обычное поведение — он бы явно был увереннее.

Картер нервно сглатывает слюну, когда он опускает взгляд на наши соединенные руки, а затем снова поднимает его, задавая немой вопрос: Продолжу ли я танцевать с ним? Когда я делаю осторожный шаг вперед, его лицо озаряет улыбка, и он притягивает меня к себе. Мое тело замирает, когда я в его объятиях, музыка сменяется, а вокруг нас разносятся знакомые мягкие звуки гитары.

Усмешка слетает с моих губ, когда Джон Майер начинает петь о женщине по имени Оливия.

— Ты заказал эту песню?

Его язык высовывается из уголка рта в виноватой, но гордой улыбке, и вместо ответа он притягивает меня еще ближе, пока наши тела не сливаются воедино. Мои глаза закрываются, когда он опускает рот к моему уху, и желание, слово иголками активизирует все мои нервные окончания, когда он обнимает меня за плечи и таким мягким и низким голосом мурчит слова песни в мое плечо.

— Черт, я слушаю эту песню на повторе уже неделю. Тебе нравится Джон Майер?

Мои руки скользят по его широким плечам, касаясь выпирающих мышц, и я провожу ладонью по его шее, испытывая сильное желание запустить пальцы в каштановые волны, торчащих из-под его плаща.

— Люблю его.

— Какая твоя любимая песня?

Я ухмыляюсь.

— У меня их две.

— Назови сначала свою самую любимую.

Мое лицо краснеет, когда я пытаюсь спрятаться от его взгляда.

— Slow Dancing in a Burning Room — медленная, грустная песня. Два человека, которым не суждено быть вместе, вроде нас. Это точно не закончится чем-то хорошим. Мы сгорим в огне, а сейчас — просто отрицаем неизбежное.

Я не уверена, что Картер смотрит на это с той же точки зрения, потому что он просто издает довольный звук и бормочет: — Хорошая песня. А вторая?

— Bigger Than My Body.

Я защелкиваю челюсть на его мгновенную реакцию — так плохо он пытается сдержать этот чертов смешок, когда его огромное тело трясется от смеха под моими руками.

Мои глаза сужаются.

— Заткнись.

— Я не могу… — смеется он, — я ничего не могу с этим поделать! — он наклоняется вперед и взрывается смехом, припадая лбом к моему плечу, его руки полностью обхватывают меня; он прижимается ко мне пока смеется.

— Это не слезы в твоих глазах сейчас, — говорю я, когда он отстраняется, нефритово-зеленые глаза слезятся.

Он вытирает лицо о плечо, делая глубокий вдох.

— Ты сама себя виновата. Олли, ты же знаешь, что ты крошечная, да?

— Я не… — я задираю нос. — То, чего мне не хватает в росте, я компенсирую харизмой. — Так, во всяком случае, говорит мой отец, и я с ним согласна.

— Ни хрена ты не компенсируешь, — Картер хмыкает, весело глядя на меня. — Какого ты роста?

— Пять и три⁶, — вру я, не задумываясь.

— Врешь, — он усмехается, бронзовая кожа вокруг его глаз морщится. Он отстраняется, чтобы взглядом измерить мое тело. — В тебе пять и один⁷.

Я раздраженно рычу.

— Черт возьми.

Снова этот смех, и я не уверена, почему мне так нравится он, или блеск в его глазах, когда Картер кружит меня, прежде чем прижать обратно к своей твердой груди.

— Итак… — неуверенность в его голосе напоминает мне, что он не привык вести светские беседы. — Ты преподаешь в средней школе.

— Да.

— Сколько тебе лет? Ты не похожа на выпускницу колледжа.

— В октябре мне исполнилось двадцать пять, — Кара увезла меня на четыре дня в Палм-Спрингс за счет Эммета. Было трудно объяснить, почему после длинных выходных, которые начались с больничного в четверг, в понедельник я вернулась на работу загоревшей.

— Двадцать пять? Ты еще ребенок!

— Нет. Твой день рождения в феврале, так что тебе даже не три… — я складываю губы в трубочку, когда осознаю, что сказала, и Картер довольно ухмыляется. — Вот дерьмо.

— Вы прогуглили меня, мисс Паркер.

— Нет, — конечно да. Просто нездоровое любопытство.

— Что еще ты нашла?

Кроме подтверждения того, что его улыбка ослепительна и у него есть ямочки?

— Что тебе ОЧЕНЬ нравятся женщины.

Картер мягко смеется, на мгновение заглядывая мне в глаза.

— Чему ты учишь?

Он игнорирует мои находки, и я вспоминаю, почему говорила себе держаться от него подальше, не раскрывать душу. Опасно открываться тем людям, которые ценят это лишь до тех пор, пока не появится следующий человек. Странный холодок пробегает по моей шее, и когда я пытаюсь отодвинуться назад, чтобы оставить между нами хоть немного пространства, Картер притягивает меня назад, наклоняется и… оставляет мимолетный поцелуй на макушке моей головы.

— Оливия? — он дотрагивается двумя пальцами до моего подбородка, закрывая мой зияющий рот. — Что ты преподаешь?

Я стряхиваю голову, чувствуя, что горло сжалось. Я не знаю, как простое прикосновение его губ все так затуманивает.

— Только не смейся, — предупреждаю я. — Я преподаю физкультуру.

Его идеальный рот нахмурился.

— С чего бы мне над этим смеяться? Это же круто.

— Серьезно? Мой брат всегда говорит, что это не настоящий предмет.

— Твой брат звучит как придурок.

— Иногда, — я смеюсь. Джереми старше меня на четыре года, и мы профессионально собачимся. Он бы сошел с ума, если бы увидел меня сейчас, но я не собираюсь ему говорить. Он до сих пор не написал мне о том, что Картер посвятил мне гол, значит он каким-то образом пропустил это. И слава богу! Джереми — его большой поклонник, но он совершенно не хотел бы, чтобы я была одной из девушек, которая уедет с Картером.

По иронии судьбы, когда Джереми было двадцать два от него забеременела незнакомка после секса на одну ночь. Это оказалась судьба. Знаете, такая, настоящая сказка, в стиле типичного романа. Они полюбили друг друга, поженились, и в начале этого года у них родился второй ребенок. В девяноста девяти процентах случаев в реальной жизни так не бывает.

Я улыбаюсь Картеру.

— Он не такой уж и плохой. Джереми просто любит задирать меня.

В его взгляде что-то есть, какая-то незнакомая мне нежность, которая заставляет бабочек в моем животе порхать от уязвимости. Это нежность появляется, когда он наблюдает за мной.

Моя ладонь прижимается к его шее, и я накручиваю прядь волос на кончик пальца.

— Что? — шепчу я.

Он скользит рукой по всему моему телу, по изгибу бедер, и, наконец, обхватывает мою челюсть. Его большой палец касается моего подбородка, линии нижней губы, и мои колени подкашиваются.

— Мне нравится, когда ты улыбаешься, — пробормотал он. — И смеешься. От этого мне тоже хочется улыбаться.

Я не знаю, что на это ответить. Он совсем не тот человек, каким его рисуют СМИ, и даже не тот, каким он был в прошлые выходные. Он сбивает меня с намеченной траектории, а я не привыкла к хаосу; мой мир слишком тонко сбалансирован.

— Итак, тебе двадцать пять, рост пять футов один дюйм⁸, есть брат, пятнадцать лет играла в хоккей, преподаешь физкультуру, любишь сарказм и дерзость… — он делает паузу, чтобы усмехнуться, когда я начинаю смеяться. — Что еще? Ты занималась каким-нибудь другим спортом?

Я отрицательно мотаю головой. У меня было довольно привилегированное детство: у моих родителей было достаточно денег, чтобы отдать нас во внеклассные занятия по нашему выбору. Мой отец до сих пор рассказывает людям, что я ходила на курсы актерского мастерства и поэтому стала такой драматичной, но на самом деле я все свободное время занималась спортом. Я преуспевала в любой физической активности, но хоккей был моим любимым видом спорта. Забавно, если учесть, что моя любовь к этому виду спорта началась с того, что в четыре года мой брат пристегнул ко мне огромную вратарскую экипировку и засунул меня в хоккейную сетку на нашей подъездной дорожке, где он продолжал выпускать в меня шайбу за шайбой, пока мама с криками не выбежала из дома.

— Софтбол, футбол, волейбол…

Меня перебивает смех, которым Картер заливается, запрокидывая голову назад, и я хмурюсь, когда он прижимается лбом к моему плечу.

— Волейбол, — он задыхается. — Ты играла в волейбол.

Мои брови сводятся.

— Волейбол — прекрасный вид спорта. Я тренирую команду девочек-старшеклассниц.

— Это потрясающе, — он опять плачет? — Так круто, Ол, — он двигается назад, вытирая глаза. Он снова, блять, плачет от смеха. — Наверное, я просто… — он бросает знающий взгляд. — Знаешь…

Я вырываюсь из его объятий, чтобы скрестить руки.

— Нет, я не знаю. Просвети меня.

Снова раздается смех, и все, на чем я могу сосредоточиться, это ямочки на его щеках, и то, как блестят его глаза. Он кладет руку на живот, и все его тело вибрирует, когда он безуспешно пытается взять себя в руки.

— Ты вообще достаешь до сетки? — задыхается он.

— О, просто умора, — я двумя руками отталкиваю от его крепкой груди, и он хватает мои запястья. — У меня сильные ноги. Прекрасно справляюсь, не переживай.

Он притягивает меня к себе, прикусив нижнюю губу. Его рука погружается в мои волосы в тот самый момент, когда мои пальцы обвиваются вокруг шелковистых локонов на его шее, и он хмыкает. — М-м-м. Маленькие мощные ножки.

— Ты невероятно раздражаешь, — я дрожу от восторга, дыхание перехватывает, когда его ладонь скользит по моему бедру.

Картер сжимает мою челюсть, его большой палец проводит по моей щеке, а его полузакрытый взгляд опускается к моим губам.

— И все же мне кажется, что я тебя завоевываю.

Мое дыхание сбивается.

— Ты мне не нравишься.

Его язык касается почти зажившей трещинки на нижней губе, мои глаза следят за этим движением. Его дыхание теплое, оно смешивается с моим, и на мгновение я пробую его на вкус. На мгновение я хочу большего.

— Может, я не нравлюсь тебе, но твоему телу точно да. То, как твои пальцы сейчас цепляются за мои волосы, говорит само за себя.

Мои глаза расширяются, когда я осознаю, насколько близко мы стоим, наши тела переплетены, его рот в дюйме от моего. Что еще хуже, мы все еще танцуем медленный танец под песню, которая давно закончилась, а вокруг люди танцуют под другую музыку.

— Ох, — мои руки падают с его плеч, с его волос, и я отшагиваю от него. — Ох.

— Эй, — он тихонько хихикает. — Иди сюда, — его пальцы переплетаются с моими, и он легонько подтягивает меня к бару, где он достает табурет и быстро усаживает меня на него, прежде чем занять место рядом со мной. — Ты сейчас себя накрутишь.

— Я не собираюсь накручивать себя, — возможно, я собираюсь.

— Ты вот-вот накрутишь себя, Олли. Мне не нужно знать о тебе все, чтобы понять, что ты из тех людей, чей мозг постоянно работает, размышляет обо всем на свете.

— Это не… — я заправляю волосы за ухо, взгляд прикован к лежащей в дюйме от моей руке Картера. — Все давит на меня.

— Что давит?

Все. Желание поддаться, желание сопротивляться. Желание соответствовать всем женщинам, которые были до меня, и тем, которые будут после. Желание быть другой и не похожей на всех, но в то же время быть как они.

Все смотрят на нас, потому что рядом со мной Картер. Абсолютно все. Болельщики на арене, спортивные телеканалы, здесь в баре — его товарищи по команде. Куда бы я ни посмотрела, все смотрят на нас, ожидая, что мы будем делать дальше. Я не знаю, как объяснить это.

Мой взгляд медленно поднимается и встречается с его, и каким-то образом он читает мои мысли.

Он кивает в направлении двери.

— Хочешь уйти отсюда? — как только я открываю рот, он закрывает его ладонью. — Только не ко мне домой. Пойдем поедим чего-нибудь.

— Я ела на игре, — пробурчала я.

— Не ела, врунишка. Кара проглотила половину закусочной, а ты съела одну горсть попкорна. Я не сводил с тебя глаз всю игру, мне потом за это влетело.

— Да не делал ты этого, — размышляю я.

Он усмехается, проводя пальцем по моей руке.

— Тренер сегодня сказал, что они платят мне тринадцать миллионов не за то, чтобы я строил глазки симпатичным брюнеткам, — он хватает мои руки, притягивая их к своей груди. — Давай. Поешь со мной чего-нибудь, пожалуйста. Это не обязательно должно быть что-то странное. Мы можем съесть хоть шаурму из ларька, мне все равно. Здесь шумно, а мне нравится разговаривать с тобой.

Хм.

— Пожалуйста, Олли. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — он нежно тычет меня щеку на каждое «пожалуйста». Он берет мой подбородок, слегка покачивая его. — Пожалуйста.

— Такой надоедливый, — ворчу я, отмахиваясь от его руки.

Он упирается подбородком в кулак и вскидывает брови.

— Раздражает или восхищает?

— Определенно раздражает, — со вздохом опускаются мои плечи, и, словно почувствовав, что я сдаюсь, Картер вскакивает со своего табурета, ударяя кулаком в воздух.

— А-ха! Я ее, блять, расколол! — он обхватывает меня за талию, крутит в воздухе, опускает на ноги и… покрывает поцелуями все мое лицо. Он переплетает наши пальцы, притягивает меня к себе, прежде чем я успеваю осознать, что произошло. — Я обещаю, Олли, ты об этом не пожалеешь.

Я едва пытаюсь сдержать вырывающееся из моей груди хихиканье. Мне нужно взять себя в руки, прежде чем идти куда-то с этим человеком.

— Я не пойду с тобой домой.

Он протягивает мизинец в знак обещания.

— Я даже не буду просить.

— Хорошо, но сначала мне нужно в туалет.

Он быстро целует меня в щеку.

— Я пойду возьму наши пальто.

Я умываю свои розовые щеки прохладной водой в раковине ванной, пытаясь утихомирить разгорающийся в них огонь. Не получается. Я чувствую жар во всем теле. Мои женские части возбуждены, мое влагалище потирает свои метафорические руки, потому что ему сегодня немного перепадет. В данный момент это весьма вероятно. Картер зашел так далеко — он определенно может зайти еще дальше. Эта мысль одновременно пугает и возбуждает.

Мне не требуется много времени, чтобы заметить Картера, когда я выхожу из уборной, учитывая его размеры и харизму. У него еще нет наших пальто.

Зато у него есть клубничная блондинка с ногами от ушей, приклеенная к его боку, ее блестящие черные ногти медленно спускаются по его спине. Он прислоняет ухо к ее рту, когда она приподнимается на своих высоких каблуках, что-то шепча ему, и мой желудок непроизвольно сжимается от улыбки, которой он ей улыбается.

Моя почти совершенная ошибка и заблуждение обжигают, как пощечина. Когда я забираюсь на заднее сиденье такси, он выбегает из двери бара, выкрикивая мое имя.

Слишком поздно. Я, черт возьми, достаточно уважаю себя, чтобы не стоять там и не поддаваться этому плейбоевскому дерьму, на которое я точно не подписывалась. Может, он и не пойдет сегодня домой со мной, но он определенно уйдет в чьей-то компании.

И, откровенно говоря, то, с кем спит Картер Беккет, не имеет для меня никакого значения. Пусть хоть сам себя трахает, мне насрать на это.

СОБАКИ > ДЕВУШКА НА РОЖДЕСТВО

Рождество я люблю и ненавижу.

Это было мое любимое время когда я рос. Да, это был не просто праздник, это был целый чертов сезон.

Он начинался в ноябре, когда воздух в Ванкувере остывал настолько, что мой отец включал печь. Рождественская музыка из стереодинамиков в нашей гостиной по всему дому, начинала играть сразу после Дня памяти павших¹⁰. Мы едва успевали снять украшения к Хэллоуину, как мама доставала с чердака все коробки с надписью «Рождество».

Она начинала марафон праздничной выпечки с шоколадных шариков, с начинкой в виде арахисовой пасты, хоть и прошлым Рождеством она клялась, что начнет позже. Чем раньше она начинала, тем больше мы ели, а за две недели до Рождества она паниковала, сходя с ума от того, что ей нечем было нас удивить.

Но больше всего я любил первое воскресенье декабря. Мы были занятой семьей, всегда в движении — я и моя сестра даже в детстве профессионально занимались спортом. Но в этот день мы каждый год исправно освобождали свое расписание. Мы начинали с завтрака в нашей любимой закусочной, и я всегда брал панкейки с «Орео». Потом мы отправлялись на елочную ферму, где пробирались через заснеженные и не очень поля в поисках идеальной рождественской елки.

У папы был пунктик на рождественской елке. Она должна была быть не менее девяти футов в высоту и достаточно широкой, чтобы вокруг нее могли поместиться мы все. Она должна была идеально вписываться в пространство у главного окна в нашей гостиной. Ему хватало нескольких минут, чтобы сказать елке «нет» и отправиться искать дальше. Мы с сестрой всегда соревновались кто быстрее найдет идеальную елку — ту, которая впечатлит нашего отца. В один год он купил две, потому что сказал, что мы нашли две идеальные.

Когда мне было десять лет, он показал мне, как пользоваться пилой, и мы вместе спилили елку. Я помог ему донести ее до грузовика, и мы вместе затащили ее в пикап.

Когда мы возвращались домой с елкой, мама включала рождественские мелодии, готовила бутерброды, и мы вчетвером вместе украшали елку. Потом мы ложились на диван с кружками горячего шоколада и подносом рождественских лакомств и смотрели Санта Клауса. Когда я был маленьким, всегда мечтал, чтобы папа стал Сантой, как это сделал Тим Аллен в фильме. Он обещал взять меня с собой на Северный полюс, если это когда-нибудь случится.

Я любил все, что было связано с Рождеством.

Но семь лет назад мы потеряли моего отца, и Рождество навсегда изменилось.

Заглушив двигатель у дома моего детства, я смотрю на невзрачный дом. Там нет ни единого огонька или украшения, указывающего на время года, и я знаю почему. Каждый год я предлагаю маме развесить их, даже умоляю ее, но она лишь грустно улыбается и предлагает сделать это в следующем году.

Все же, она пытается подарить нам пазлы Рождества, которое мы по ее мнению хотим, даже несмотря на то, что эти усилия обостряют непрекращающуюся боль в ее груди. Она притворяется, что каждое Рождество без моего отца рядом с ней, ее не убивает. Я ненавижу наблюдать за ней в таком состоянии, видеть ее такой сломленной, когда она заслуживает столько любви.

— На что ты смотришь?

Усталый, тихий голос справа от меня заставляет меня подпрыгнуть, потому что я забыл, что приехал не один. Я улыбаюсь своему другу, его бледно-голубые глаза медленно перемещаются по машине, словно он пытается увидеть то, что вижу я, хотя и не может.

— Откуда ты знаешь, что я на что-то смотрю, старик?

Хэнку восемьдесят три года, он начал терять зрение в пятнадцать лет из-за наследственной болезни Лебера. Сначала болезнь забрала его левый глаз, а через несколько месяцев видеть перестал и правый. Хоть он и видит тени, он официально признан слепым с шестнадцати лет.

Хэнк постукивает двумя пальцами по месту между глазами.

— Третий глаз. Некоторые люди называют это материнской интуицей.

— Ты не мать, — напоминаю я ему, если он вдруг забыл.

Он смеется и глубокие морщины преображают его обветренное лицо, он проводит рукой в перчатке по своему рту.

— Мать разрешила повесить гирлянды в этом году?

— Нет, — я вздыхаю и выхожу из машины под падающий снег. Открыв заднюю дверь, я с заднего сидения выпускаю Дублина, собаку-поводыря Хэнка, а потом обхожу машину, чтобы помочь Хэнку.

— Знаешь, это тяжело, — тихо начинает он, беря меня за руку, чтобы я подвел его к Дублину. — Жить без своей половинки. Справлять праздники без них. Новый год и дни рождения. Черт возьми, даже слушать вечерние новости без них тяжело. Все тяжело, Картер.

Конечно, мне это известно. Я наблюдал за тем, как год за годом страдает мама. А Хэнку знакомо это чувство, потому что четырнадцать лет назад от рака умерла его возлюбленная, с которой он был со школы, так же как семь лет назад умер мой отец. Так мы с Хэнком познакомились — в худший день моей жизни.

Я стряхиваю снег с пальто, прежде чем войти в дом и снять ботинки. Дублин терпеливо ждет рядом с Хэнком, пока я помогаю ему снять пальто. Я улыбаюсь, глядя, как пес переминается с лапы на лапу, ожидая пока ему разрешат побежать на кухню. Он самый очаровательный золотистый ретривер в мире, но, вероятно, самая плохо обученная собака-поводырь.

Возможно, дело не в дрессировке, а в том, как Хэнк забивает на правила с ним. Дублин всегда готов прийти на помощь, когда нужен, но Хэнк не любит держать его в рабочем режиме слишком долго. Он говорит, что собакам нужно позволять быть собаками. Хэнк довольно-таки самостоятелен, и предполагаю, что он завел Дублина скорее ради уюта и эмоциональной поддержки.

Хэнк задирает нос вверх и принюхивается к аромату.

— Если ты думаешь, что попробуешь эту индейку раньше меня, Дубс, то ты ошибаешься, здоровяк, — он опирается на трость и похлопывает собаку. — Ладно, приятель. Можно.

Дублин проносится по старому паркету, проскальзывает мимо кухни, а затем дает задний ход и исчезает внутри. Из комнаты доносится смех, и я слышу, как мама и сестра приветствуют своего любимого пса и говорят ему, какой он очаровашка.

Мгновение спустя появляется моя мама, прокрадываясь в гостиную на носочках, ее щеки красные, лицо сияет ярче, чем полуразвалившаяся рождественская елка в углу гостиной. Она быстро окидывает взглядом меня и Хэнка, пока приглаживает ладонями свои каштановые волосы, делает шаг вперед и наклоняется в сторону, заглядывая за нас.

— О, — она хмурится. — Вас двое?

— Нас двое? Ты еще кого-то ждала? — я притягиваю ее к себе и обнимаю. Она пахнет корицей и сиропом, беконом и индейкой, как и каждый год — это признак того, что рождественское утро начнется отлично, хотя она и вздыхает на мой вопрос.

— Нет, только вас, — она кладет руки мне на плечи и поднимается на носочки, целует меня в щеку. — Счастливого Рождества, милый, — она обнимает Хэнка. — Счастливого Рождества, Хэнк. Я так рада, что ты приехал.

— Где бы мы с Дублином были, если бы не встречали Рождество с двумя самыми красивыми женщинами Ванкувера? И с этим чурбаном, — добавляет он, тыча пальцем в мою сторону. — Спасибо, что пригласила меня, Холли.

Моя младшая сестра заходит в гостиную, облокачивается на кухонный дверной косяк, и улыбается фирменной улыбкой Беккетов, которой наградил нас отец.

— Мама надеялась, что ты удивишь нас своей девушкой, — Дженни закинула в рот шоколадный шарик с арахисовым маслом. — Цитирую: «Разве это не лучший подарок на Рождество?»

Мой взгляд скользит влево и оказывается на маме, я мотаю головой и удивленно поднимаю брови. На ее лице появляется смущенно-виноватая улыбка с капелькой надежды, но она все равно поглаживает меня по плечу.

— О, не смотри на меня так, Картер. Я знаю этот взгляд. Я придумала этот взгляд! Ты что-то скрываешь.

— Я ничего не скрываю, — я обхожу ее и обнимаю Дженни, заключая ее в своеобразную ловушку, из которой она безуспешно пытается вырваться. — У меня нет девушки.

Дженни ударяет меня в живот, из-за чего я ойкаю, и я отпускаю ее. Она перекидывает свою косу через плечо.

— Я так и сказала. Никто никогда не захочет с тобой встречаться.

Я фыркнул от смеха.

— Деточка. Я — лакомый кусочек. Каждая хочет от меня что-то получить.

Она закатывает глаза, обнимая Хэнка.

— Да, и это алименты, — она громко смеется мне в лицо, а затем визжит, когда я бросаюсь на нее, и падает на пол, чтобы спрятаться за Дублином.

— Ну, раз уж твоя сестра заговорила об этом… — мама сдвигает очки на нос, сохраняя надежду в голосе, пока она раскачивается назад-вперед на носках. — Кто та девушка, с которой тебя сфотографировали?

— Какая девушка? — я направляюсь на кухню, где нахожу тарелку с разными рождественскими лакомствами. Я кладу в рот шоколадный шарик с арахисовым маслом и быстро съедаю сахарное печенье со снеговиком. — Их много, — бормочу я, откусывая и проглатывая кусочек. — Ты знаешь, как я отношусь к этому.

— Картер, ради всего святого. Сначала жуй, потом говори! Ты прекрасно знаешь, о ком я.

Я пожимаю плечами, хотя точно знаю, о ком она говорит. Она ставит руки на бедра и поджимает губы.

— Хватит вешать мне лапшу на уши. Прошло уже две недели с того момента, как вас сфотографировали. Медленный танец в баре в прошлые выходные и на вашем благотворительном вечере два дня назад, — она приподняла бровь. — Это настолько в твоем стиле — ждать, пока мы с сестрой уйдем, чтобы устроить себе свидание.

Ну, все было не так. Я увидел Оливию после того, как они ушли.

Она тычет в меня обеими руками.

— И, ты посвятил ей гол!

— А-а-а-а, ей.

— Да, ей. А потом в интервью после матча сказал, что это Оливия.

— Точно, — я тыкнул ее в нос. — Это Оливия.

Ее челюсть подрагивает, глаза вспыхивают чем-то опасным и пугающим, прежде чем она протягивает руку вперед и дает мне щелбан прямо между глаз.

— Ауч! За что?

— Я знаю, что это была Оливия, потому что именно это ты сказал в своем интервью, умник! Я хочу знать, кто такая Оливия, — ей удается замолчать достаточно надолго, чтобы сделать глубокий вдох, и когда она продолжает, то говорит это спокойным голосом. — Ты никогда не делал этого раньше, не посвящал гол девушке.

— Неправда, — я указываю на двух единственных девушек в моей жизни, хоть и подумываю о том, чтобы добавить к ним еще одну. Почему подумываю? Потому что женщины чертовски сложны, и вот эти две доказывают отлично это доказывают. — Я посвятил вам двоим много голов.

Мама бросает в меня полотенце для рук, когда я тянусь за очередным печеньем.

— В последнее время ты действуешь мне на нервы, Картер Беккет.

— Я всегда это делал, мам.

Я внимательно смотрю на нее и замечаю, что она успокоилась. На ее лице застыло разочарование, она грустно опустила уголки рта, и потушила искру в глазах. Мне не нравится, что я каким-то образом разрушил то мимолетное счастье, которое она сегодня испытала.

Я подначиваю ее плечом.

— Ты же не думала, что я приду сюда с девушкой?

Ее щеки вспыхивают, и она отмахивается от меня.

— Конечно, нет, — ее взгляд переходит на стол в столовой, затем обратно на меня. Я иду за ней, вижу тарелку на пятого человека, когда нужно только четыре.

— Ох, мам, серьезно.

Она вбегает в столовую и быстро собирает посуду, столовые приборы громыхают о тарелки.

— Тут ничего нет. Ничего. Я не знаю, о чем думала. Я подумала, может… — она снова расстраивается. — Ничего. Пятое место было вообще-то для собаки.

Дженни подходит ко мне сзади и треплет за ухо.

— Может, ты уже найдешь себе девушку? Хватит разбивать мамино сердце. Я уверена, что найдется кто-то, кто обратит внимание на все твои огромные недостатки трахальщика.

— О, Дженни, — мама прижимает руку ко лбу. — Может, ты перестанешь называть своего брата трахальщиком?

— Он предпочитает, когда его называют дамским угодником, — подхватывает Хэнк.

— Именно так, — отвечаю я. — Хоть кто-то меня понимает!

— Дамский угодник — это просто более аккуратное название трахальщика.

Дженни хмыкает и выводит Хэнка из кухни, оставляя нас с мамой наедине.

— Знаешь, Картер, я никогда ничего не говорила о твоем выборе… о… — она разводит руками, то приближая, то отдаляя их от лица, словно пытается придумать как помягче сказать, что ее сын спит со всеми подряд. — делать то, что ты делаешь с таким количеством разных женщин, — наконец, формулирует она. — Но меня ужасно расстраивает, что ты упускаешь что-то невероятное, что-то особенное, — она приподнимает одно плечо, улыбаясь так, словно смущается, грустит и ностальгирует одновременно. — Что-то вроде того, что было у нас с твоим отцом.

Осторожно взяв ее за руку, пока она не продолжила, я притягиваю ее к себе, обхватываю ее руками и крепко прижимаю к себе.

— Как ты сегодня, мам?

— Я в порядке, — дрожащий вдох, за которым следует хриплый выдох намекают на то, что она врет. — Я скучаю по твоему отцу, Картер. Мне так его не хватает.

Мои веки опускаются, словно это облегчит боль. Не облегчит. Боль моей мамы — моя собственная боль.

— Я знаю, мам, — я прижимаюсь губами к ее волосам, сжимая ее немного крепче. — Я тоже скучаю по нему. Ты достала корзины в этом году, — добавляю я шепотом, глядя на большие синие рождественские корзины, стоящие у лестницы.

— Я не смогла их открыть, — признается она. — Просто сидела и смотрела на них. Но… это же прогресс, верно? Даже если он маленький?

— Это прогресс, мам.

Когда мы молча стоим на кухне, прижимаемся друг к другу, играют рождественские песни, я даю ей единственное обещание, которое могу сдержать.

— Если я найду что-то похожее на то, что было у вас с папой, последнее, что я сделаю — позволю этому уйти от меня.

ДВОРЕЦ УТЕХ КАРТЕРА

Этот дом словно со страницы журнала — когда кто-то говорит, что мечтает о доме, обычно он имеет в виду что-то подобное. Смотришь, и кажется, что не так уж эта мечта далека от реальности.

Он расположен на севере Ванкувера, в коттеджном поселке закрытого типа, у него даже есть собственная подъездная дорожка размером со школу, в которой я работаю. Двухэтажный дом простирается у подножия горы Фромм. Сочетание серого и темно-синего камня с деревянными перилами делает этот дом произведением искусства, а темно-зеленый лес, усыпанный снегом, горы и миллиард звезд на фоне превращают его во что-то поистине сказочное.

— Ты здесь всю ночь будешь стоять или все же зайдешь?

Я отрываю взгляд от пейзажа и делаю вид, что у меня в животе не порхают бабочки от одного лишь вида Картера, стоящего на крыльце, облокотившись на столб, руки в карманах, на лице улыбка, его взгляд на мне.

Не уверена, что он когда-то нравился мне так сильно, как сейчас. На нем темные приталенные джинсы, расстегнутая рубашка в темно-зеленую и синюю клетку с закатанными рукавами. Каштановые волосы беспорядочно лежат на голове. Он до боли красив в своей небрежности.

Он кивает головой на входную дверь.

— Кара и Эм оставили тебя здесь на произвол судьбы.

— А ты решил меня спасти?

Картер расплывается в улыбке, когда я делаю несколько шагов к нему навстречу. Он выпрямляется, опираясь на столб.

— Не-а. Скорее я тот, от кого тебя надо спасать.

— Ах, да. Большой, плохой Картер.

Он поднимает руку, демонстрирует свой бицепс, чмокает его и играет бровями.

— Я большой, да.

Я поднимаюсь на крыльцо и наслаждаюсь тем, как блестят его глаза, когда оказываюсь рядом.

— Но ведь ты не настолько плохой?

— Очень плохой, — шепчет он.

— Правда? — я провожу кончиком пальца по воротнику его рубашки. — Фото с Олафом на твоей щеке говорит обратное.

Его взгляд темнеет.

— Не напоминай мне, что на прошлой неделе на твоей щеке был мой номер.

Мои пальцы обвиваются вокруг его рубашки, притягивая его ближе, и я шепчу: — Первое, что я сделала, когда вернулась домой — все смыла.

В его горле раздается животный звук, его глаза сужаются, и я с усмешкой отступаю назад, оглядывая крытое крыльцо.

— Этот дом — невероятен.

— Я знаю, — он тянется к моему платью под распахнутым пальто. — Как и это платье, — он проводит рукавом по моему животу. — Мы подходим друг другу.

— Похоже, что да, — я не скажу ему, что выбрала это платье лишь потому, что цвет напомнил мне его глаза.

— Пойдем, — он приобнимает меня и ведет к двери. — Пока ты не замерзла и нам не пришлось раздеться, чтобы согреть тебя теплом наших тел и объятий.

— Картер Беккет не обнимается, — отвечаю я, с любопытством осматривая большое фойе. Внутри дом такой же величественный, как и снаружи, и все кажется… правильным. Здесь по-домашнему уютно и тепло, будто здесь особенно классно спрятаться в снежную бурю, развалиться на диване в пижаме и кружкой горячего шоколада перед классическим диснеевским мультфильмом вместе с самыми дорогими людьми.

— Я бы пообнимался с тобой.

Я ставлю руки на бедра.

— Ты времени не теряешь, да?

Картер смеется и прячет лицо, одна рука за головой. Вместо ответа он начинает снимать с меня пальто, а я перекладываю контейнер из левой руки в правую, когда он снимает рукав.

— Что это? — спрашивает он, забирая у меня контейнер, когда вешает пальто.

— Ничего особенного. Это каштаны в беконе и остро-сладкой глазури. Они… — я останавливаюсь на полуслове, наблюдая, как он со вздохом наслаждения съедает один них.

— Как же вкусно, — бормочет он, облизывая нижнюю губу от остатков соуса.

— У тебя пропасть вместо желудка, да?

Однобокая улыбка Картера разжигает огонь в моем животе, а следующая фраза лишь подливает масла в него.

— Детка, я могу так всю ночь.

Я прочищаю горло, пытаясь сбросит возбуждение.

— Это для хозяина дома. Кара сказала, что вся еда уже приготовлена, но я подумала, что все равно принесу что-нибудь в благодарность за то, что меня пригласили.

— О. Ну, спасибо. И добро пожаловать, — он берет меня за руку и тащит за собой по коридору.

— Что? — мой взгляд снова перемещается по фойе, и на этот раз я всматриваюсь в лица на фотографиях. Хотя на большинстве из них он намного моложе, я все равно узнаю его. — Это твой дом?

— Ага. Такой же ослепительный, как и я, не находишь?

— Он… Он прекрасен. Почему ты не сказал мне, что это твой дом, когда приглашал меня?

— Разве не сказал? — он пожимает плечами и снова берет меня за руку, потягивая. — Ну что ж. Давай…

— Секунду.

Тело Картера замирает, и он смотрит на землю. Выражение лица у него осторожное и нервное. Он медленно поворачивается в мою сторону, как будто точно знает, к чему все идет.

— Я думала, у тебя квартира в центре города. Ты обещал донести меня туда на своей спине за восемь минут.

— Точно. Я так и сказал.

— Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься… — он потирает затылок. — У меня действительно есть квартира в центре города. Просто я там не живу. Я живу здесь.

Я сморщила нос.

— Тогда зачем тебе квартира?

Я вижу, что он не хочет отвечать, а может просто не знает как. Он напоминает олень, выбежавшего на дорогу.

Я в ожидании поднимаю брови и перевожу взгляд на Гаррета, который спускается по лестнице.

— Картер? Зачем тебе квартира, если ты там не живешь?

— Квартира? — повторяет Гарретт, обнимая меня и хлопая Картера по спине, когда подходит к нам. — Ты имеешь в виду дворец Картера для… — резко замолчал он, глаза расширились, взгляд мечется между нами.

— Дворец Картера для чего? — настаиваю я.

— Молчи, — негромко предупреждает Картер. — Не смей.

Между нами повисает тишина и напряжение.

— Утех, — едва слышно шепчет Гаррет. — Дворец утех Картера, — он прячется от угрожающего взгляда Картера, а потом бежит по коридору, бросая через плечо. — Извини, ладно? Я не умею врать, когда на меня давят! Не бей!

Прижав руки к груди, я смотрю Картеру в глаза. Он одновременно напуган и ему весело. Ему не должно быть смешно. Он должен быть только напуган, потому что прямо сейчас я хочу надрать ему задницу.

— Просто из любопытства, что ты собирался мне ляпнуть, если Гарретт случайно бы не выдал твой Дворец утех для особенных друзей?

— Они не мои особенные друзья. Они мне даже не друзья. Ты — мой друг. И ты особенная.

О, ради всего святого…

— Картер.

Он скорчил лицо.

— Может, я сказал бы, что продал ее?

— О, так ты бы соврал?

— Что? Фу, — вздыхает он. — Нет, я бы не стал врать.

— Значит, ты бы признался, что у тебя есть квартира в центре города для быстрых потрахушек после игр?

— Нет, я… — он потирает лицо двумя руками. — Это похоже на ловушку. Тебе бы не понравился ни один из этих ответов, — его грудь вздымается от глубокого вдоха, и он медленно опускает ее на выдохе. — Я бы рассказал, что ты первая женщина, которую я пригласил в свой дом, не из числа семьи или девушки друга; сказал бы, что счастлив, что ты здесь, а не там, и что сегодня вечером я смогу узнать тебя получше.

Я знаю, что он делает. Он пытается отвлечь меня от негатива, превратить свой гребаный поступок во что-то хорошее, потому что я — особенная, ведь я оказалась тут, в доме. Похоже, у него отлично получается видеть во всем хорошее, даже если сейчас это нужно для того, чтобы выйти из сложного положения. Но, к сожалению, я никогда не была оптимистом. Я и не пессимист, или, по крайней мере, таковым себя не считаю. Наверное, я реалист — смотрю на все с двух сторон, или, обычно, пытаюсь.

Он засовывает мой контейнер под мышку и берет меня за руки, становится ближе.

— Ты можешь забыть обо всех этих предвзятостях сегодня? Одна ночь, Олли. Я знаю, что у меня не ангельская репутация. Давай притворимся, что ничего этого нет, и насладимся нашим свиданием.

— Это не свидание, — напоминаю я ему.

— И мы притворимся, что ты не ревнуешь.

Вздох. А у него так хорошо получалось.

Я щелкаю его по ключице, прежде чем пройти мимо него.

— Беккет, отвали.

Его искренний смех раздается позади меня, и из того, что он бормочет себе под нос, я слышу только слова задница и платье.

Я резко оборачиваюсь.

— Что ты сказал?

Он улыбается мне дьявольской улыбкой. В его мускулистом теле нет ни капли невинности.

— Я сказал, ты потрясающе выглядишь в этом платье, — это и близко не похоже на то, что он сказал.

Длинные пальцы переплетаются с моими, и он тянет меня за собой.

— Давай, коротышка. Пойдем выпьем.

Я не могу придумать более ужасной, глупой, безумно заманчивой идеи.

Поэтому, естественно, я иду за ним.

На этой кухне можно умереть от счастья.

Не знаю от чего — может от темно-синего кухонного гарнитура, кирпичной стены, двойной духовки, блестящих мраморных столешниц или от вида камина из каменной кладки в гостиной. Я уверена лишь в одном: если бы я испустила последний вздох, стоя прямо здесь, это было бы неудивительно.

— Ты будто в раю.

Передо мной появляется шипучий красный напиток с клюквой и лаймом, и я, не теряя времени, подношу бокал к губам, с удовольствием потягивая сладкий напиток богов.

— Спасибо, — бормочу я Картеру, когда он опускается на локти рядом со мной у барной стойки. — Клянусь, я сохранила эту же самую кухню на «Пинтерест» в подборке для дома мечты.

— Что такое «Пинтерест»?

— Что такое… — вздохнула я и покачала головой. — Неважно.

Прежде чем я успеваю осознать, как улыбка Картера теряет уверенность, он открывает ящик. Он вынимает небольшой коричневый пакет, и прочищает горло.

— Эм, возможно, это немного странно, но у меня для тебя есть кое-что…

— Оливия!

Картер захлопывает ящик, пакет остается внутри, его щеки пылают, когда Адам прижимает меня к себе, а я умираю от любопытства.

— Картер сказал, что ты придешь, но никто не поверил.

Гарретт поднимает руку.

— Я поверил в то, что ты здесь будешь. Ставил на это сто баксов, — он вытаскивает из джинсов пачку денег, веером разбрасывая их перед лицом. — Спасибо, что пришла.

Эммет вытаскивает одну купюру и сует ее мне в руку.

— Олли заслуживает одну из них, ведь это благодаря ей у тебя их столько.

Кара крадет купюру.

— А мне одну, потому что это я ее привела.

— Чертовы проценты, — ворчит Гарретт, убирая свои деньги, пока никто не забрал еще пару купюр.

Кара похлопывает Адама по плечу.

— Ты знал, что ты любимый вратарь Лив?

Его лицо озаряется, он выпрямляется и гордо проводит ладонью по своей груди.

— Правда? Я?

— Да, — я не обращаю внимания на шокированный взгляд Картера, в его глазах читается обида. — Ты непоколебим как кирпичная стена. — Я также считаю, что Адам — самый милый человек в лиге. Каждый раз, когда ему делают комплимент в послематчевом интервью, он стесняется и отворачивается от камеры.

— Олли пятнадцать лет играла в хоккей, — говорит ему Картер.

— Правда? — Адам оглядывает меня с ног до головы. — Хочется думать, что была ты вратарем, но ты чертовски маленькая, — он поджимает губы. — Прости. Крошечность — это не плохо, просто…

— Не очень хорошо для вратаря, понимаю. Я пыталась им быть целый год, когда мне было восемь, — я морщу нос. — Это ужасно. Я не справляюсь с чувством вины, которое приходит после проигрыша. Слишком чувствительна и не могу отделить себя от неудачи — я плакала всю дорогу домой, потому что винила себя.

Адам кивает и кивает на Картера, Гаррета и Эммета и остальных членов команды, сидящих по разным углам дома.

— Некоторые поражения тяжелее других, но справиться с ними всегда проще, когда рядом эти ребята, готовые поддержать меня.

— Твоя девушка здесь? Мы не знакомы.

— О, э… — Адам почесал свой затылок. — Нет, сегодня она не в настроении. Может быть, в следующий раз. Ты ей понравишься.

Ты возненавидишь ее, губами говорит Кара через его плечо, и взгляды всех остальных, включая Картера, говорят мне то же самое.

— Я буду с нетерпением ждать нашей встречи, — я подталкиваю Гаррета. — А как насчет тебя? Кто-нибудь особенный?

— Не-а, — он слегка улыбается и подмигивает мне. — А что, ищешь кого поцеловать в полночь?

Картер усмехается, размахивая руками.

— Ты не можешь в полночь целовать мою спутницу!

— Ради Бога, Картер, это не свидание.

— Ты не можешь целовать девушку, которую я не звал на свидание, но мы на самом деле с ней на свидании, в полночь!

Я закатываю глаза и прячу улыбку за рукой.

Гарретт наклоняется ко мне, приближая рот к моему уху.

— Раскрывая все карты, я поставил пятьсот баксов на то, что ты поцелуешь его в полночь.

Прежде чем я успеваю ответить, из столовой доносятся аплодисменты, и Гарретт хлопает в ладоши.

— Да ладно, Лив. Давай поиграем в бир-понг¹¹, — он тащит меня в переполненную комнату, где на роскошном столе из спилов клена стоят красные стаканы и мячики для пинг-понга. — Ты можешь быть моим напарником. Мы заставим Картера и Адама рыдать.

Картер идет позади нас, засунув руки в карманы, и смотрит на руку Гарретта, обхватившую мое бедро.

О, Боже. Мистер Беккет ревнует.

Его взгляд переходит на меня, и уголок его рта подергивается в ухмылке. Он подлетает ко мне, пока Гарретт и Адам наливают пиво по шести стаканам, расставляя их в форме треугольника на противоположных концах стола.

Его горячий взгляд обжигает каждый участок моего тела, которого он касается.

— Хочешь сделать игру интереснее?

Мои пальцы проскальзывают по его пуговицам.

— Что предлагаешь?

Он переводит взгляд на мои губы.

— Если я выиграю, то получу твой полуночный поцелуй.

Мне перехватывает дыхание, Кара довольно хихикает. Прошло пару лет, но в университете мы были королевами бир-понга. Нас никто не мог победить.

— А если выиграю я?

— Не выиграешь. У меня слишком серьезная мотивация.

Надо отдать ему должное, его упорство восхищает. Я провожу пальцем по его торсу и останавливаюсь чуть выше пояса джинсов. Единственный выпитый напиток дал мне прямо в голову, потому что я всерьез думаю о том, что позже, вероятно, засуну туда всю руку. — Не смеши меня.

Его зеленые глаза искрятся от восторга.

— А чего ты хочешь?

Если быть честной, я бы хотела, чтобы мне помассировали ноги и вежливо проводили в новый год, но просьба, которая вырывается у меня изо рта, намного скромнее.

— Ты сводишь меня на Холодное сердце 2, — я умираю от желания посмотреть этот мультфильм, а он скорее умрет, чем окажется в общественном кинотеатре с девушкой, на мультике с диснеевскими принцессами.

Все вдруг вздыхают, словно знают что-то, чего не знаю я.

Кожа вокруг глаз Картера морщится, его широкая улыбка показывает ямочки.

— Договорились, — его пальцы заправляют за уши мои распущенные локоны, рука скользит к моему затылку, притягивая меня ближе. — Шучу, Ол, — он касается нежным, едва уловимым поцелуем моей челюсти, теплое дыхание опускается по моей шее, заставляя меня трепетать. — Я люблю Диснеевские мультики, так еще и пойду с тобой на свидание, — он отходит от стола с мячиком для пинг-понга в руках и добавляет: — Теперь я выиграл независимо от исхода этой игры.

Картер хорош, как и ожидалось. Адам и Гарретт тоже.

Но я лучше.

Когда мы с Гарретом выигрываем первую партию, Картер быстро объявляет, что это только первый раунд из трех. А когда мы выигрываем и вторую игру, это вдруг становится вторым раундов из пяти.

Когда во время третьего раунда я попадаю первым мячиком, Гарретт поднимает меня, а толпа, которую мы собрали вокруг нас, кричит.

— Я никогда не видел, чтобы Картер проигрывал в чем-либо столько раз подряд, — шепчет Гаррет, опуская меня на землю, его рука на моей спине.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с прикованным к нам разъяренным взглядом Картера, его челюсть нервно дергается. Непонятно на что он так реагирует — на проигрыш или на то, что Гарретт так откровенно флиртует со мной все это время.

Шарики для пинг-понга летают по воздуху, пока мы набираем очки в течение еще пары минут, алкоголь разбрызгивается по всему столу, пока, наконец, с каждой стороны не остается только по два стакана.

Напряжение растет, следующий ход за Картером, поэтому Эммет подзывает меня.

— Эй, Олли, погоди! Ты что-то уронила!

Я оставила все в пальто, поэтому в замешательстве смотрю на него. Он поднимает брови, и я перевожу взгляд на его палец, указывающим на пустое пространство, он хитро подмигивает мне.

Сообщение получено.

Слушайте, я женщина. Может, я и маленькая, но то, чего мне не хватает в росте, я компенсирую бедрами и формами. Говорят, у меня убийственная попка, о чем Кара часто напоминает мне легким похлопыванием по ней, когда проходит мимо.

Я немного стесняюсь мягкости своих форм, сочности попы — всего того, что появилось из-за бесконечного скроллинга десертов на «Пинтересте» и вдохновляющих видео в «Инстарамме», и попытками это все воссоздать. Но для большинства мужчин эти сочные формы неотразимы.

А что насчет Картера Беккета? Он определенно входит в это большинство.

Я замечаю, как он наклонился над столом, его взгляд мечется между стаканом, на который он нацелился, и мной. Когда я улыбаюсь, он мягко и мило улыбается в ответ. Мне даже слегка неловко за то, что я собираюсь сделать.

Слегка.

Повернувшись к нему спиной, я наклоняюсь к полу, задерживаясь там на достаточно долгое мгновение, чтобы услышать то, что я хочу услышать.

Пинг… пинг… пинг… пинг.

— Черт!

Адам сбивает со стола шарик для пинг-понга.

— Беккет, ты издеваешься? Ты отвлекся на задницу!

Он протирает лицо руками, а затем указывает на меня.

— На потрясающую задницу!

Укатившийся от Картера мячик катится к моим ногам, и его я поднимаю.

— Есть!

Адам со стоном ударяется лбом о стену, а Картер хмурится с самым сексуальным выражением лица, которое я когда-либо видела. Алкоголь подначивает меня поцеловать его прямо сейчас.

Эммет хлопает меня по руке, завывая от смеха, а Гарретт хватает меня за лицо и смачно чмокает в лоб. Он выпивает свой шот, а затем растирает мои плечи, подсказывая мне на ухо дальнейшую стратегию.

— Не торопись. Сделай глубокий вдох. Не спеши с броском. Мы близки к победе. Любой стакан, Лив, любой стакан.

Он отходит, и Кара бросается к нам, шлепая меня по заднице.

— Давай, детка!

Я смотрю на стакан, в который хочу попасть, и занимаю позицию. Я в себе уверена, и знаю, что это оправдано.

— О, Картер? — зову я, и его рот искривляется, когда он наблюдает за мной. — В университете я выиграла сто восемь игр, — я бросаю мяч, самодовольная ухмылка расцветает на моем лице, когда я слышу, как он опускается в стакан, и толпа вокруг нас взрывается аплодисментами.

Адам опускается на пол, Картер хватается за край стола и раздраженно рычит, опускает голову, а Гарретт кружит меня в своих объятиях.

Пьяная я понимаю, что чувствую к Картеру, гораздо больше, чем просто сексуальное влечение, и не знаю, что с этим делать. Мозг говорит мне бежать, прекратить это, пока оно не стало чем-то большим, потому что этот мужчина сломает меня. А сердце считает: к черту, давай попробуем.

Не знаю, кто из них победит, но моя смелая сторона закидывает две руки на его шею и говорит: — Каково это, проиграть, большой парень?

Что-то опасное и первобытное вспыхивает в его глазах, его ладонь скользит по моей ключице, а пальцы нежно обхватывают мое горло.

— Поверь мне. Тут я точно не проиграл.

ФИНАЛЬНЫЙ ОТСЧЕТ

— Тебе надрала задницу.

— Девчонка.

— Маленькая девчонка.

— Три раза подряд.

— Каково это, Картер?

Я тычу рукой в лицо. Не уверен, в чье, потому что в последние тридцать секунд передо мной оказались лица всех друзей. Сразу после того, как задница Оливии исчезла за дверью ванной.

— Заткнись. Нет, никто мне не надрал задницу. Я чувствую себя прекрасно. Я не… она не…блять, — я поднимаю руки вверх, пожимаю плечами и сдаюсь. — Хорошо, но является ли это техническим проигрышем, если…

— Да.

Я хмурюсь.

— Хорошо, но говорить хором было необязательно, — я смотрю на Кару. Она рассматривает свои острые красные ногти. — Ты знала.

Ее голубые глаза встречаются с моими.

— Знала что, говнюк?

— Что она победит.

— Да, знала. Конечно, я знала. Она четыре года была моим напарником в бир-понге. Эта девчонка и стоя на голове сможет выпить пива с бочонка! — она покровительственно похлопывает меня по груди. — Обойдешься без поцелуев.

— Я еще как зацелую ее на последнем ряду кинозала.

Кара захихикала.

— Ты думаешь, я позволю тебе остаться с моей подругой в темноте наедине? Я так не думаю. Мы с Эмом пойдем с вами.

— Нет, не пойдете.

— Нет, пойдем, — она указывает на Адама и Гаррета. — Мальчики, вы с нами?

Гарретт застонал.

— Я обещал сводить сестрёнок на этот мультик в Рождество.

— Отлично, значит ты в деле. И…

— Никто с нами не пойдет, — прорычал я. — Ты мне доверяешь, — Может, если я скажу это уверенно, Кара в это тоже поверит.

Кара истерически смеется. Кажется, этот припадок никогда не закончится. Она бьет себя по бедрам и вытирает слезы.

— Картер, я люблю тебя, но доверить тебе лучшую подругу — это последнее, что я сделаю.

Я раскидываю руки.

— Ну, какого хрена? Почему бы и нет? — по правде говоря, я бы тоже не доверил. Не то чтобы у меня были плохие намерения, просто я как бы… не знаю их, по крайней мере после того, как провел с ней немного времени.

— Я не хочу быть грубой.

— Просто скажи уже, Кара. Я взрослый парень.

Она вздыхает.

— Если бы в словаре было определение «блядуна», ты бы с гордостью стал его примером. Если Оливия решает встречаться с тобой, целовать тебя, и дальше по списку, так это потому, что у нее есть чувства к тебе, и она хочет их исследовать. Ты же, делаешь все это ради забавы; с людьми, которых не знаешь; с теми, кто ничего для тебя не значит. Я не осуждаю — если тебе этого хочется, пожалуйста, иди и делай. Я скорее о том, что сейчас ваш взгляд на отношения отличается. Если ты оставишь прежний подход, велика вероятность, что Оливия в итоге пострадает.

— А если нет? Если я не планирую… — Боже, я даже не могу закончить предложение. Одна только мысль о чем-то большем, чем секс на одну ночь, покрывает мою кожу мурашками, и сжимает горло.

Что, если я все испорчу? Что, если у меня не получится? Что, если я сделаю ей больно?

— Почему он так выглядит?

— Я не знаю. Он похож на грустного, потерянного щенка.

— По мне, у него скорее запор.

Адам положил руку мне на плечо, притянул меня ближе.

— Оставь моего братана в покое. Он просто влюбился, вот и все.

Влюбился? Мое горло снова сжимается.

— Пффф. Нет, не влюбился, — ведь так?

— Влюбился, Картер. Вот почему в последнее время ты уходил из бара один.

— Может, мне нужен был перерыв. Я устал.

— Вот почему на прошлой неделе ты купил Оливии булочек с корицей и чизкейк, а еще уговорил ее разрисовать лицо. Именно поэтому ты стоял и обнимал ее, когда она дрожала от холода во время зажжения елки, и именно поэтому ты пригласил ее на вечеринку к себе домой, хотя у тебя дома никогда не появляются девушки на одну ночь. Оливия что-то значит для тебя, и ты, мой друг, влюбился.

Ни хрена себе. Возможно, он прав.

Что, черт возьми, делать с этой влюбленностью?

Ты идешь за ней в ванную, вот что ты делаешь с этой влюбленностью.

Ну, я туда не зашел. Она уже внутри, а я жду здесь, чтобы сделать ей сюрприз.

Дверь открывается, и Оливия выскальзывает наружу, опустив голову.

— Он просто мужчина, — бормочет она про себя. — Безумно красивый и раздражающий мужчина.

О, мне определенно нравится, к чему все идет. Мои руки, то есть одна из них, обхватывает ее талию, а другая закрывает рот, чтобы сдержать ее крик, и я завожу ее обратно в ванную, защелкивая дверь на замок.

— Боже, Картер, — она ударяет меня по плечу, когда я отпускаю ее, смахивает мягкие каштановые локоны с лица. — Почему ты всегда ко мне подкрадываешься?

— Если бы ты смотрела, куда идешь…

— Не сваливай вину на меня!

— Вина подразумевает чувство вины за что-то неправильное, а я не думаю, что есть что-то неправильное в том, что мы сейчас здесь. А теперь вернемся к тому, что ты говорила о том безумно красивом мужчине.

Надо начать считать, насколько часто она закатывает глаза или ставит руки на свои сочные бедра. Они привлекают мое внимание ко всем правильным частям ее тела, но приводят меня к совсем неправильным идеям, что с ними делать.

Ее глаза самого теплого оттенка коричневого с крошечными вкраплениями золотого, они напоминают мне расплавленный шоколад. Когда она смотрит на меня из-под густых темных ресниц, я представляю — я сверху, наши глаза прикованы друг к другу, пока я подвожу ее к краю обрыва, прежде чем неизбежно столкнуть нас обоих.

И эти бедра, черт возьми, эти бедра. Широкие и полные, ведут к тоненькой талии и спускаются к прекрасной округлой попке. Все, чего я хочу, это схватиться эти бедра, оставить на них отпечатки своих пальцев, прижать ее к матрасу и войти в нее, наблюдая за тем, как она едва дышит от удовольствия, когда мое имя слетает с ее губ.

— Я также сказала раздражающий, — наконец отвечает она, снова обретая уверенность. — Или у тебя включился избирательный слух? Эй, — она щелкает перед моим лицом, затем указывает на свое. — Беккет, я здесь.

— Просто любуюсь твоим платьем, — я делал это по меньшей мере сотню раз за сегодняшний вечер. Этот глубокий лесной зеленый цепляет каждый изгиб, не оставляя пространства для воображения. Я, пожалуй, лишь не знаю, покраснела ли ее кожа там. Надеюсь, однажды выясню.

— Поэтому ты заманил меня в ловушку?

— Нет, я заманил тебя в ванную, потому что добровольно, если бы я предложил, ты бы со мной не пошла, — я прислонился спиной к раковине и кивнул головой на свободный край ванны. — А теперь садись, поговорим.

Она садится, всячески пытаясь привлечь внимание к своей заднице, а я улыбаюсь ее босым ногам и сверкающим золотым ногтям. Она сняла каблуки примерно через три секунды после первого раунда бир-понга, и думаю, больше она их не наденет.

— Не нравится быть слишком далеко от земли, да?

Когда она хихикнула, её нос сморщился самым очаровательным образом.

— Ненавижу каблуки, и точка. Я пыталась быть стильной, но ведь на самом деле, большую часть рождественских каникул я проторчала в свитере. Жаль, что я не надела его сегодня, ну хоть каблуки сняла.

— Если хочешь переодеться, у меня есть несколько свитеров. Могу проводить тебя наверх и показать, где они.

— Как мило с твоей стороны. Полагаю, они в твоей спальне?

— Да. Они будут тебе велики, поэтому мне нужно будет помочь тебе, чтобы убедиться, что они хорошо на тебя сядут.

— Конечно же.

— Мы же не хотим, чтобы они случайно слетели с тебя.

— Боже, конечно нет. Это будет катастрофой. Я окажусь в одних лишь трусиках.

Я провожу рукой по челюсти и пожимаю плечом.

— А потом мне придется заключить тебя в объятия и унести обратно в спальню, чтобы никто тебя не видел, — честно говоря, у меня мурашки по коже от одной лишь мысли об этом. Наверное, нам стоит остаться в спальне, где мы будем безопасности. Я встаю, протягиваю ей руку и издаю протяжный вздох. — Давай, Ол. Пойдем.

Широкая улыбка расцветает, освещая каждый уголок ее лица, острые скулы, нос, дугу верхней губы, и когда она отмахивает мою руку, я смеюсь и сажусь рядом.

Оливия наблюдает за тем, как я опускаю свою руку рядом с ее, и когда мой мизинец скользит по ее, она не отстраняется. Вместо этого она облизывает губы.

— Гарретт поставил на то, что мы поцелуемся.

— Да, я знаю. Я так не думаю.

Её глаза светятся.

— Вы, мистер Уверенность, не поставили на то, что получите полуночный поцелуй? Почему вдруг?

— Потому что я не делаю ставок против себя, но и проигрывать не люблю. Я никак не могу понять тебя. Сначала ты повела себя совсем не так, как я привык. Ты отказала мне, послала меня, захлопнула дверь перед моим носом, и вообще не хотела проводить со мной время. Но я уже понимаю тебя лучше! Например, твои эмоции — ты больше улыбаешься мне и чаще смеешься над моими шутками, но я также хорошо замечаю, когда ты в замешательстве. Ты понятия не имеешь, что сделаешь в следующую минуту, так и у меня нет ни одной чертовой догадки.

— И в чем же я запуталась?

Я пожимаю плечами.

— Во мне. Может быть, тебе интересно, какая версия меня настоящая, и можно ли эту версию любить.

Оливия крепко держится за край ванны, глядя на свои пальцы ног.

— Хм…

Я подталкиваю ее плечо своим.

— Я попал в точку или я не понимаю, что между нами происходит?

Она моргает.

— Я тебе не нравлюсь, Картер.

— Думаю, наоборот.

Ее глаза расширяются и взгляд мечется между моими двумя, и она смеется измученным, разочарованным смехом.

— Ты даже не можешь произнести слова.

Я сглатываю напряжение в горле, которое скорее похоже на страх, и снова пытаюсь произнести эти слова.

— Ты мне нравишься, Оливия.

Что-то в выражении ее лица меня настораживает. Оно нежное, но недоверяющее, потерянное, но умоляющее. Ей нужны ответы, но она не уверена, что поверит им.

— Откуда ты знаешь, что я тебе нравлюсь?

— Помимо того, что я задерживал дыхание всякий раз, когда Гарретт прикасался к тебе?

Она качает головой.

— Ты ревновал?

— Я никогда раньше не ревновал, поэтому не могу сказать наверняка, но в какой-то момент я думал обезглавить правого нападающего своей команды, так что, думаю, да, я ревновал.

Ее теплый взгляд держит мой, в полной тишине. Целую минуту.

— Мне жаль, — пробормотала она. — Я бы никогда специально не поставила тебя в такое положение. Но ты должен понимать ироничность ситуации, нет? Однажды ты видел, как другой мужчина держал меня за руку. Дважды мы были вместе в баре, где ты проявлял интерес, и дважды на тебе оказывались руки других женщин, — она поднимает руку, останавливая меня, прежде чем я успеваю возразить ей. — Это случается само по себе, я знаю. Но это происходит потому, что ты сам выбрал такой образ жизни, Картер. Со сколькими женщинами ты спал с тех пор, как мы познакомились?

— Ни с одной, — отвечаю я честно, не задумываясь.

Она в недоверии фыркнула.

— Чушь.

— Зачем мне врать?

— Чтобы затащить меня в постель, — в воздухе между нами повисла тяжелая тишина.

— Мне еще никогда не приходилось врать, чтобы затащить женщину в постель, — я понимаю, как это звучит, только тогда, когда это вылетает из моего рта, но к тому времени Оливия уже вскочила на ноги и на полпути к двери. Мои пальцы обхватывают ее запястье, чтобы остановить ее, — Погоди. Останься, пожалуйста, — я раздраженно провожу рукой по волосам. — Слушай, я не знаю, как говорить о таких вещах, мне трудно, потому что я не умею фильтровать слова, прежде чем они покидают мой рот, но, если ты дашь мне еще минуту, я постараюсь.

Я жду, пока она сядет обратно, а затем пытаюсь снова.

— Я имел в виду, что никогда не врал о количестве женщин, с которыми спал. Это не было секретом из-за моего образа жизни. Женщины всегда знают, чего от меня ожидать. И ты, скорее всего, тоже знаешь. Я уверен, именно по этой причине ты боишься меня как чумы. Зачем мне сейчас врать? Это никак не поможет нашим с тобой отношениям. Просто в списке моих минусов появится еще и «лжец».

Она прикусила губу.

— Я не… я не веду список или что-то типа этого.

— Врушка. Ты вела список против отношений со мной с момента, как я подошел к тебе.

— Ну, если честно…

— Да, я предложил тебе поехать ко мне в квартиру и потрахаться, я знаю. Не лучшее первое впечатление. Если бы я мог, я бы вернулся в прошлое.

— Зачем?

Я раздвинул ноги, оперся локтями на ляжки.

— Чтобы ты забыла о моем дерьмовом прошлом, и мы смогли пойти дальше.

Она очень сильно смутилась. И не нашла дерзкого ответа. Может, я сломал ее?

— О чем ты вообще говоришь?

Я жестикулирую рукой между нами.

— Об этом. О нас с тобой, — я провожу рукой по воздуху, изображая стрелу. — Вперед.

— Есть ли мы, Картер? В будущем?

— Я… — мои плечи сводит от напряжения, а тело зудит от желания двигаться, бежать, прежде чем я уйду в более глубокий разговор. Но вместо этого я беру ее маленькую руку в свою, провожу большим пальцем по нежно-розовому лаку на ее ногтях. — Мне кажется, да.

— Тебе кажется, да, — медленно повторяет Оливия. Ее взгляд осторожно поднимается и встречается с моим. — У меня нет времени на — «мне кажется, да». И нет сил ждать, пока ты выяснишь, чего ты от меня хочешь. Особенно когда чертовски велики шансы того, что выяснишь ты это только через пару недель, когда я уже буду в полной заднице, потому что ты поймешь, что не хочешь отношений.

Мое выражение лица, должно быть, показывает все разочарование, которое я испытываю, потому что ее теплая рука обхватывает мою щеку, направляя мой взгляд обратно к ней.

— Мне жаль. Я не хотела показаться грубой. Просто я не уверена, что ты понимаешь, Картер. Между нами пропасть.

Мой взгляд скользит по ее лицу, по высоким скулам, по изящным веснушкам на носу. Она до боли красива.

— Правда? — наконец спрашиваю я.

— А разве нет? Мы хотим разных вещей.

— А что, если нет?

— Ты можешь честно сказать мне, что тебе нужны серьезные отношения? Потому что мне не нужны отношения на одну ночь, Картер. Я не создана для этого, и у меня нет желания тратить свое время на то, у чего нет будущего.

— Не знаю, — признаю я. — Знаю только, что приятно находиться с тобой рядом. Разве ты этого не чувствуешь?

Между нами повисает тишина, и в моих ушах стучит пульс, пока я жду, что она подтвердит, что тоже чувствует это.

Она смахивает с моего лба кудряшку и улыбается.

— Да. Но на данный момент, Картер, я думаю, это все, в чем мы с тобой сходимся. Есть ли в этом смысл?

Я медленно киваю, облизывая губы.

— Ты об отношениях, которые я возможно захочу с тобой начать, а ты возможно согласишься?

Из ее горла вырывается немного тревожный и раздраженный смешок.

— Ты понимаешь, что говоришь об этом как о пробном варианте отношений? Отношения — это то, что два человека пробуют вместе, да. Но я не пробник, чтобы ты выяснил, действительно ли отношения — это то, чего ты хочешь. Сначала реши чего хочешь, а потом бегай за девушкой.

— А что, если единственное, чего я точно хочу, это тебя?

Она провела большим пальцем по вмятине на моем подбородке.

— Иногда хотеть чего-то недостаточно.

Следующие два часа я пытаюсь притвориться, что мой взгляд не прикован к Оливии.

Я наблюдаю за тем, как она так легко подружилась с моими друзьями. Я наблюдаю за тем, как она снова надевает каблуки, чтобы через две минуты сбросить их на моей кухне. Я смотрю как она танцует, пьет, играет в игры, и я смотрю как она, блять, смеется. Черт, как же прекрасна, когда смеется — голова откинута назад, глаза закрыты, молочная кожа краснеет, а распущенные локоны каскадом спадают по спине.

Я потираю грудь, пытаясь избавиться от стягивающего ее напряжения, когда один из моих товарищей по команде касается ее поясницы, и наклоняется, чтобы прошептать ей что-то на ухо. Вся эта ревность, которую я испытываю сегодня, выбивает меня из колеи — я не знаю, как с ней справиться.

Но Оливия ловит мой взгляд, улыбается, когда отходит от него в сторону, и я понимаю — невозможно не ревновать, когда дело касается её.

Потому что я могу постараться, быть лучше ради для Оливии. Я хочу сделать это для Оливии.

Быть может, поэтому меня охватывает дикая радость, когда Райан Сикрест говорит нам, что до полуночи осталось всего две минуты, хоть я и проиграл наше пари.

Быть может, поэтому мое лицо расплывается в улыбке, когда я отхожу от своего места у стены, поймав дико встревоженный взгляд Оливии. Она смотрит на меня, потом на Кару, потом в коридор. Я вижу страх, вижу, как она крутится, подняв руки вверх, словно не знает, что делать. Она начинает идти в сторону коридора, но Кара хватает ее за руку и одергивает назад.

Шоколадные глаза Оливии останавливаются на мне.

И вдруг оказывается, что до полуночи осталось всего тридцать секунд.

И я начинаю двигаться.

А она все еще в шоке, ноги замерли на месте, глаза — огромные блюдца, которые становятся только круглее с каждым моим шагом, который съедает расстояние между нами.

Пятнадцать секунд.

— Картер, — шепчет Оливия, ее пальцы ползут по моим запястьям, когда я беру ее лицо в свои руки. — Что ты… что ты делаешь? — ее глаза скачут между моими, полные губы раскрываются, чтобы позволить ее языку высунуться, провести по ним, готовясь, потому что она точно знает, что я собираюсь сделать.

Десять.

— Я… Картер, я…

— Расслабься, Олли, — я провожу пальцами по ее мягким локонам, и когда я сжимаю рукой ее челюсть, клянусь, я слышу, как колотится ее сердце.

Пять.

Мой большой палец проводит по ее нижней губе. Ее глаза мерцают.

— Можно?

Четыре.

Три.

Два.

Один.

— Да.

— Я ВЫЙГРАЛ, ПЛАТИ — ГАРРЕТТ

Часть меня считает, что в момент, когда наши губы впервые, наконец, соприкасаются, ничего не происходит. Часть меня считает, что все как всегда — ни искры, ни страсти нет. Часть меня считает, что в животе что-то замирает, словно на дно с бешеной скоростью опускается якорь, ведь я возвращаюсь к мысли — любви, как у моих родителей не существует, и мне такой никогда не найти. Часть меня считает, что ее это устраивает, как и все предыдущие годы жизни.

Часть меня хочет сказать, что так все и происходит.

Но это не так. Я не могу этого сказать.

Потому что мое тело оживает, когда я притягиваю Оливию к себе, ее руки скользят по моим рукам, плечам, а пальцы погружаются в мои волосы, когда наши губы, наконец-то блять, соприкасаются. Мой мир взрывается красками, мои руки на ее лице вдруг начинают дрожать от возбуждения и нужды. Я хочу большего. Мне нужно больше. Я не понимаю, как насытиться этим, ею, нами. Она — наркотик, на который я подсел с первой же дозы.

Ее губы со вздохом приоткрываются. Сладкий аромат ванили и шоколада умоляет мой язык дотянуться и попробовать ее на вкус.

И я это делаю. Мы сталкиваемся в горячем, мокром прикосновении, которое вызывает из меня стон, и я погружаюсь в ощущения, в ее огонь, который подталкивает меня к черте, после которой нельзя будет отступить назад.

Все вокруг нас затихает до фонового мягкого кипения. Бешеный стук моего сердца в груди заглушает все остальное. Все это не имеет значения. Все, кроме женщины в моих объятиях. Все, кроме того, как ее рот свободно движется вместе с моим, когда я проглатываю ее каждый стон.

Оливия толкает меня вперед, и я подчиняюсь ей, пока не упираюсь в стул. Когда я приземляюсь на него, она приземляется вместе со мной, забирается ко мне на колени. Ее пальцы перебирают мои волосы, она крепко держится за них, будто не собирается отпускать, и это именно то, что я чувствую по отношению к ней.

Только когда мои руки проскальзывают вниз по ее спине и крепко обхватывают ее талию, заставляя Оливию слегка прикусить мою губу, я вдруг осознаю, что в комнате воцарилась тишина. Вокруг нас только тихий гул толпы. Я открываю один глаз, и первым вижу удивленное и раздраженное лицо Кары. Рядом с ней Эммет — он выглядит слегка испуганным. Вероятно, боится он за меня, потому что его девушка может надрать мне задницу. Адам показывает мне два больших пальца вверх и широко улыбается, а Гарретт начинает свой выигрыш.

Мои руки скользят по всей длине рук Оливии, пока не находят их в моих волосах. Я переплетаю наши пальцы и опускаю наши руки, целуя ее еще один раз.

И еще разок.

Ладно, и еще один. Просто чтобы убедиться, что она, черт возьми, на вкус как грех, самый сладкий.

— Олли, — шепчу я, когда она пытается поцеловать меня в четвертый раз. Ей еще не хватило, что прекрасно, ведь мне тоже. — Олли, на нас…

— Это было чертовски крутое шоу, — выкрикнул кто-то. — Я на пятьсот баксов богаче!

Чертов Гарретт.

И глаза Оливии раскрываются и она издает звук, нечто среднее между вздохом, хныканьем и мольбой.

— Оу, — она откидывается назад, прикасаясь дрожащими пальцами к губам. Ее лицо ярко пылает, когда она пытается слезть с меня. — О Боже.

— Эй, — проводя ладонью по ее спине, я сдерживаю ее. — Все в порядке. Это просто поцелуй. Ничего особенного.

Это не помогает. Ее взгляд бегает, а потом опускается, когда она нервно сглатывает — так тяжело, что я слышу это.

— Извини, — шепчет она, и прежде, чем я успеваю спросить, за что, она соскальзывает с моих колен и исчезает в коридоре вместе с Карой.

— Не лезьте не в свое дело, — бросаю я без особого энтузиазма всем остальным, пересекая комнату, Эммет идет за мной по пятам.

— Ты, блять, поцеловал ее, — шипит он.

— Она сказала, что можно, — шиплю я в ответ.

Он толкает меня в плечо.

— Она тебе нравится?

Я упираюсь локтем ему в ребра.

— Да, блять, еще как.

Эммет шикает на меня, зажимает рукой мой рот и прижимает к стене. Он подносит к губам палец, а потом отпускает меня и указывает на лестничную плошадку, откуда доносится голос Кары.

— Он тебе нравится, — обвиняет она.

— Конечно, он мне нравится, Кара. Он очаровательный и смешной, из-за него я улыбаюсь, что раздражает. Кажется, я схожу с ума, потому что влюбляюсь в Картера Беккета.

Еще как влюбляется. Очаровательный? Есть. Смешной? Чертовски. Заставил ее улыбнуться? Лучший комплимент. Эммет закатывает глаза, а я радостно стучу себе по груди.

Оливия продолжает.

— Что, черт возьми, со мной не так?

Ай. Больновато. Неужели я настолько плох? Глупый вопрос, если подумать. Я не тот, с кем можно строить отношения.

Но может быть… может быть, с ней я смог бы. Во всяком случае, я хочу попробовать.

Их голоса затихают, и когда я высматриваю их из-за угла, я хмурюсь. Они ушли, и я не знаю куда.

Через пять минут Кара возвращается. Одна.

— Она ушла? — черт. Я как-то все испортил, да?

Кара раздражена.

— Какова твоя конечная цель, Картер?

— Конечная цель? — что, черт возьми, это значит? Я хотел поцеловать Оливию, и я это сделал. Мне нравится она, я нравлюсь ей. Почему все делают из мухи слона?

— Да, Картер, конечная цель. Какой у тебя план?

— Я хочу… — я почесал голову. Я хочу увидеть ее снова. Я хочу сводить ее на этот чертов диснеевский мультик. Я хочу поцеловать ее еще пару раз. Быть может, пообниматься с ней у меня на диване, пока мы перед камином смотрим телевизор, а я играюсь с ее волосами, потому что они мягкие и приятно пахнут.

— Ты даже не знаешь, чего ты хочешь.

— Это неправда. Я хочу Оливию.

— Ты хочешь каждую девушку.

— Это не тоже самое, Кара. Не с ней.

Эти интрижки никогда не были про желание. Это были попытки утолить жажду, временно заткнуть пустую дыру в моем сердце. Потому что, по правде говоря, я обещал маме не упустить любовь, как у нее с отцом, но большая часть меня знала, что мне такой не найти, да мне не хотелось этого. Любить кого-то настолько сильно, значит быть слабым, значит рисковать частью себя. Частью, которую ты не можешь себе позволить потерять.

С Оливией пустота не причиняет такую сильную боль. Не знаю почему, но это так. И одна лишь мысль об этом до чертиков пугает меня.

Не знаю, что Кара видит во мне, но это смягчает ее суровые черты и пробуждает ее большое сердце, которое она часто скрывает. Вздохнув, она говорит мне, что Оливия пошла наверх, в ванную, перевести дух и просит меня дать ей пару минут.

И я даю. Я даю ей пять минут, потом десять. Чем дольше я жду, делаю вид, что прислушиваюсь к разговору, тем больше меня мутит. Когда я в пятый раз просто так открываю холодильник, Адам вздыхает.

— Просто сходи за ней, чувак.

С шестью упаковками пива под мышкой я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я проверяю каждую комнату на этаже, и хмурюсь, когда никого не нахожу. Часть меня думает, что она ушла, прокравшись через парадную дверь, но потом я вспоминаю, что видел ее каблуки на полу кухни.

Сквозь щель в двери в конце коридора льется золотистый свет и чувствуется тонкий аромат горящего вишневого дерева. Я открываю дверь и медленно захожу в свою спальню.

В самой комнате той, кого я ищу, нет, но через стеклянные двери лоджии пробивается холод. От дуновения ветра шевелятся занавески, и я иду на запах огня, на лоджию. Там, на гамаке рядом с камином лежит девушка, которую я ищу. Она свернулась калачиком под одеялом.

Оранжевое пламя разгорается вокруг нее, освещает мягкие линии ее лица, нежный вздох ее груди, припухлость губ. Она глубоко дышит. Подложив руки под подбородок, Оливия крепко спит, и от этого сладкого зрелища в моей груди что-то щемит.

В моем доме никогда не было женщины, от которой я чего-то хотел. Я никогда не позволял женщинам расслабляться на моей территории настолько, чтобы они засыпали. Мне никогда не приходилось прилагать столько усилий, чтобы подавить тоску, от которой я практически чешусь, так сильно я хочу улечься с ней рядом, притянуть к своей груди и просто, блять… быть.

Так было до Оливии.

Когда я опускаюсь на подушку рядом с ней, я думаю о том, разделится ли моя жизнь на до и после Оливии. Может, это уже произошло. Эта мысль радует меня настолько же, насколько пугает. Стоит ли оно того?

Оливия слегка вздрагивает, пальцы ног прижимаются к моему бедру, и холод ее кожи обжигает меня через толстую ткань джинсов. Накрыв ее ноги пушистым одеялом, теплым от огня, я сжимаю ее пальцы, пытаясь их согреть, прежде чем зима западного побережья нанесет необратимые повреждения самым милым пальчикам, которые я когда-либо видел.

Она подгибает ноги, и мурчит, потягиваясь руками после сна как котенок. Ее темные ресницы трепещут и открывают глаза цвета кофе. Когда она понимает, что не одна, она со стоном опускает голову обратно на подушку, зарываясь лицом в ладони.

— Пожалуйста, скажи, что ты не застал меня спящей на балконе твоей спальни.

— Я не застал тебя спящей на балконе в моей спальне.

Она смеется и садится.

— Я не шарилась или что-то типа того.

— Так как же тогда ты оказалась в моей спальне, а потом на моем балконе, и свернулась калачиком под моим одеялом, которое, кстати, лежало на моей кровати?

— Я… Я…

Я поднимаю бровь, и ее шея и щеки краснеют.

— Я не рыскала в твоих вещах, — заверяет она, и делает большой вдох. — Я чувствовала слишком много всего сразу и не могла нормально думать, поэтому пришла сюда, хотела побыть в тишине. Мне стало любопытно, свет был включен. Твоя спальня оказалась не такой, как я ожидала, а потом я наткнулась на камин, угли были еще горячими, и этот чертов вид, Картер, он невероятный. Я просто залипла на него, надеюсь, ты не разозлишься на меня за то, что я нарушила твое личное пространство и заснула в нем.

Разозлюсь на нее? Я не злюсь. Я просто глазею на нее, наблюдаю за тем, как она не прекращает говорить, но при этом так невероятно выглядит. Ее внешний вид так дико противоречит острому сарказму, который уживается в ней с чрезмерной заботой о том, что подумают другие.

По-чесноку? Она мне безумно нравится.

Я беру ее за руки, и замечаю, как она перестает тараторить, и вот-вот расплачется от страха.

— Эй, коротышка. Вдох выдох. Не извиняйся, — я рукой охватываю потрескивающее пламя, море звезд на ночном небе, бесконечную череду черных сосен, что ведет к вершинам горы. Четыре года назад я купил этот участок земли именно из-за этого вида. — Я понимаю. Когда смотришь на все это, невозможно не забыться. Сразу понимаешь, насколько мы все маленькие, и как мало значим мы и все наши проблемы. Когда мне нужно подумать или нужен покой, тишина, я люблю оказываться здесь. Это идеальное место, чтобы забыть, кем мир считает Картера Беккета, и вспомнить, кто я на самом деле, или кем я хочу быть.

Когда мой взгляд спускается со звезд, он находит Оливию, внимательно наблюдающую за мной. Интересно, что она видит, когда смотрит на меня. Видит ли она что-то за образом, который я так небрежно сам для себя создал? Думаю, да. Но меньше я уверен в том, что ее решения не продиктованы этим образом.

Она молча кивает на пиво, я киваю в ответ, наблюдая, как она открывает для нас две бутылки. Она потягивает пиво, а потом спрашивает: — Почему ты пришел за мной?

— Потому что я всю ночь не мог выбросить тебя из головы. Если честно, я не переставал думать о тебе с тех пор, как ты ушла от меня, когда мы должны были пойти поужинать, тогда в баре.

Молчание.

— Знаешь, что меня в тебе пугает, Картер?

Наверное, все, но, надеюсь, что-то, что я могу исправить.

— Что?

— То, что я не знаю, искренен ли ты, или просто очень сильно стараешься залезть ко мне в штаны.

— Ты в платье, — дразню я с наглой ухмылкой, протягивая руку вперед, чтобы потянуть за волнистый подол рукава, обнимающего ее изящное запястье. Ее не впечатлённое выражение лица говорит, что сейчас лучше не шутить.

Если отвечать коротко и ясно — и то, и другое. Я искренне забочусь о ней и хочу проводить с ней время, но я также бросился бы к ее ногам, если после этого она бы позволила мне уничтожить ее тело. Потому что я бы с удовольствием это сделал.

В самом хорошем смысле, естественно.

— Ты заставляешь меня думать. — Возможно даже слишком. — У меня в голове все перемешалось.

Она закатывает глаза.

— Потому что ты не привык, что нужно добиваться?

Господи. Я, блин, понимаю, что никто не доверяет мне Оливию. Она в том числе, ведь я трахаюсь со всеми подряд слишком часто. Никто не думает, что я могу измениться, захотеть чего-то большего и относиться к девушке как джентльмен.

Я осушаю пиво, ставлю пустую бутылку на стол и тру лицо руками. Я не знаю, что делать, и это нервирует. На льду я никогда не сомневаюсь в себе. На льду я руковожу, и для того, чтобы заслужить уважение и доверие команды ко мне как к капитану, я чертовски много работал. Я делаю все возможное, чтобы их не подвести, но сейчас я будто подвожу себя. Я не знаю, каким должен быть мой следующий шаг. Как, черт возьми, сделать так, чтобы она доверяла мне? Доверяла настолько, чтобы дать мне шанс хоть на что-то?

Оливия прикасается к моему колену, чтобы привлечь мое внимание.

— Прости, Картер. Моя болтливость — мой защитный механизм.

Я киваю.

— Я заметил. И я понимаю это.

— Я действительно имела в виду то, что сказала до этого. Ты мне нравишься. Я просто…

— Не доверяешь мне, — закончил я за нее. — А с чего бы тебе? Зачем кому-то мне верить? — последнее я не планировал озвучивать .

Взгляд Оливии загорается и опускается на пол. Затем она протягивает руку, робкие пальцы обхватывают мои.

— Мне очень жаль, Картер.

Мне приятна ее искренность, но ей не за что извиняться. Виноват лишь я сам. Эммет всегда говорил мне, что мое дурачество однажды мне аукнется. Я всегда думал, что говорил о случайной беременности одной из поклонниц, хотя я и всегда очень осторожен. Противозачаточные и презерватив, или я в этом не участвую. Я и подумать не мог, что он говорил о единственной женщине, с которой я захочу большего, не согласится на отношения со мной из-за моего прошлого.

Но вот она здесь, уже призналась в своих чувствах ко мне, и единственное, что стоит на нашем пути — это не самая лучшая история моих отношений с женщинами, вернее, их отсутствие этих самых отношений.

Так что, думаю, мне нужно постараться, чтобы ее мнение изменилось. Я должен дать ей повод доверять мне, даже если это займет у меня весь чертов год. Сначала я стану ее другом, действительно хорошим.

Для нее.

Для Оливии.

МАТРАС ОПРЫ И НЕОЖИДАННЫЙ «УПС»

— Полагаю, это значит, что целоваться на последнем ряду в кино нельзя, да?

От ее тихого хихиканья я улыбаюсь.

— Нам совсем не обязательно туда идти.

— Что? Ничего подобного! «Холодное сердце 2»? Мы идем, — я роюсь в кармане, достаю телефон и открываю приложение кинотеатра. — Давай выберем дату прямо сейчас. Я куплю билеты.

— Но…

— Послушай, — перебиваю я её. — Олли, ты хочешь сказать, что никогда не сможешь мне доверять или все же допускаешь такую вероятность в будущем?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ну, ты точно проиграл три подряд…

— Я тебе поддался, — вру я, и закрываю ладонью ее рот, когда она пытается возразить мне. — Ладно, через два дня у меня выезд с командой, так что сходим, когда я вернусь.

Она оттягивает мою руку, цепляется за пальцы, когда опускает ее на колени и прижимается ближе ко мне, пытаясь заглянуть в мой телефон.

— Кому-то не терпится пойти, — бормочет она, затем тыкает на дату. — Можем в пятницу, если у вас нет игр.

— Я свободен. Это последняя неделя, когда у нас есть игры в ближайшем будущем. После нее у нас пятидневный перерыв. — Выходные будут загружены по особым причинам, которые Кара и Оливия узнают завтра.

— Но это будет вечер пятницы, так что если ты… занят, то я совершенно… — ее рот закрывается, когда я нажимаю кнопку «купить».

Улыбаясь, я касаюсь ее носа.

— Это свидание, коротышка. Теперь выпей еще пива и расскажи мне, где в Онтарио ты провела свое детство.

Оливия прижимается ко мне с тоскливым вздохом.

— Я из Мускоки.

— А, край деревушек, — я смотрю на горизонт. — Неудивительно, что ты здесь уснула.

— У нас нет гор, но это… вау, — она будто застревает где-то далеко в мечтах, с восхищением смотря на небо. — Я впервые вижу настолько много звезд, совсем как дома.

— Как ты оказалась в этих краях?

Она опускает пиво, покачивается из стороны в сторону, и ее лицо загорается, будто она готовится рассказать мне свою любимую историю.

— Итак, мой старший брат, у нас разница в четыре года, — она дотрагивается до моей руки, — приехал сюда учиться и решил, что больше никогда не вернется домой. Когда я окончила школу, я приехала сюда провести лето с ним и его девушкой — она была беременна, хотя изначально это был просто перепихон на одну ночь. Теперь они женаты, — она пожимает плечами и раскидывает руки. — Ну там, настоящая любовь, все вот эти сказки. В любом случае, не суть.

Я могу слушать ее весь день.

— Я приехала сюда, и, честно говоря, влюбилась. Абсолютно во всё. Я два месяца ходила в походы, исследовала местность, и мне не хотелось уезжать. В сентябре я уже собиралась в Торонто, но Кристин, моя невестка, она потрясающая, работала в местном университете, подергала за нужные ниточки и помогла подать документы в приемную комиссию. По счастливой случайности за день до этого кто-то забрал документы, и я поступила. На следующий день я прилетела домой, собрала вещи и через три дня приехала сюда с папой. Мое соседкой по комнате стала Кара, так все и началось. Обратной дороги не было. Она бы не позволила мне уехать.

Я смеюсь и беру ее руку, прижимаю наши ладони. Они так сильно отличаются в размерах…

— Я представляю, как Кара сядет на ближайший рейс. Она притащит тебя сюда за волосы, если ты попытаешься ее бросить.

Оливия морщит нос, хихикнув.

— Мама несколько раз пыталась. Она до сих пор притворяется, что злится на меня за то, что я уехала. Мне было семнадцать, и я была тихим домашним ребенком. Мысль о переезде в Торонто для учебы и о том, что родители будут далеко, приводила меня в ужас. А тут я внезапно собираю вещи и переезжаю на другой конец страны.

Она берет меня за руку. Не знаю почему она так оживляется, когда рассказывает историю, но мне это нравится. Она будто расслабляется, чему я безусловно рад.

— Мама отказалась прощаться, когда мы уезжали, не посмотрела на меня, не обнимала, ничего. Но потом она бежала за машиной по улице, крича отцу, чтобы он остановился. Она рыдала в моих объятиях двадцать семь минут, прежде чем отпустила меня. Папа засекал.

Я корчу рожицу, которая заставляет ее хихикать еще сильнее.

— Очень похоже на мою маму. Они никогда не должны встретиться. Нельзя помещать двух сумасшедших мам в одну комнату.

— Сумасшедшие мамы — самые лучшие.

Я вздыхаю.

— Никто никогда не будет любить тебя так, как сумасшедшая мама. — Или поддерживающий отец. Знаете, такой «я твой самый большой фанат». У меня был такой, и мне его не хватает.

Полтора часа спустя пиво закончилось, и Оливия что-то радостно мычит рядом со мной, на ее лице постоянная едва заметная улыбка.

— Кажется, вечеринка закончилась, — пробормотал я после того, как какое-то время хлопали дверцы машин, и друзья перекрикивались между собой прежде, чем рассесться по такси.

Оливия делает длинный выдох и кладет голову мне на колени. Я без лишних мыслей запускаю пальцы в ее волосы. Они мягкие, шелковистые и очень густые. Я накручиваю один локон на указательный палец и стараюсь не думать о том, каково это — намотать их все на кулак, пока я зарываюсь в другую часть ее тела.

Я стараюсь не думать об этом, но я мужчина, а она — чертовски красивая женщина.

— Я не хотела тебя сюда затаскивать, — говорит она мне.

Я улыбаюсь ей, испытывая сильнейшее искушение наклониться к ней, просунуть язык в ее рот, попробовать ее на вкус еще раз.

— Это лучший способ встретить новый год.

— Я не готова уходить, — признается она, зевая и потягиваясь.

Потрясающе, потому что я не готов смотреть, как она уходит.

— Тогда не надо. Оставайся на ночь.

Оливия без колебаний вскидывает руку вверх и щипает меня за первый кусочек моего тела, до которого она может дотянуться своими грязными маленькими пальчиками. Этим кусочком оказывается мой сосок.

— Ай, хулиганка, — я закрываю ладонью свой пострадавший сосок. Оливия ни капли не сожалеет, поэтому очень скоро я нападаю на нее, щекочу ее, пока она визжит от смеха, который переходит в хрип. Она извивается на моих коленях и умоляет меня остановиться, слезы вот-вот потекут по ее щекам. Я держу ее запястья над головой и опускаю свое лицо, пока кончики наших носов не соприкасаются.

— Никаких щипаний, — шепчу я.

Я успею лишь подумать, что хочу сделать это, как она наклоняет свой подбородок и соприкасается с моими губами. Едва. Только прикасается. Но этого достаточно, чтобы по позвоночнику пробежали мурашки от возбуждения, и я вспоминаю, как сильно мне нравится её целовать. Как она отличается от всех остальных женщин, которые были до.

Я притягиваю ее к себе, наблюдая, как одеяло сползает к ее ногам, когда она поправляет платье на бедрах и дрожит. Я беру ее за руку и веду ее в спальню, закрывая за нами дверь лоджии.

— Представь, что это вечер с подругой. Мы посмотрим фильм, и ты можешь уснуть в моей кровати. Я лягу на другую.

Я тяну ее к кровати с балдахином, наслаждаясь тем, как она шаркает ногами, идя за мной, делает вид, что ей все равно.

— Давай, Олли, — я похлопываю по матрасу. — Попробуй.

Ее широко раскрытые глаза прыгают между мной и кроватью. Я тянусь к ней и прижимаю ее ладони к матрасу, накрываю ее руки своими.

Мои губы касаются ее уха.

— Это «Гипнос». Опра спит на таком.

Где-то глубоко в ее горле раздается стон, который я надеюсь однажды услышать, когда мы будем кувыркаться вместе. Желательно, голые и в этой самой кровати. Она смотрит на меня, облизывает губы, и прикусывает нижнюю.

— Но… у меня нет… пижамы, — сомневается она. — И зубной щетки.

— Я принесу и то, и другое, — говорю я с улыбкой, наблюдая за тем, как ее пальцы перебирают мягкое постельное белье, как ее грудь опускается на матрас, когда моя рука нежно проводит по ее пояснице. — Утром я приготовлю тебе завтрак, и, возможно, мы сможем… еще… поговорить.

Она приподнимается и упирается в матрас коленями.

— Что ты мне приготовишь?

— Вафли. Французские тосты. Бекон. Яйца. Я приготовлю тебе индейку, если захочешь, только ложись в эту чертову кровать.

Оливия корчится от смеха, сжимая одеяло. Я хватаю ее за бедра и бросаю на кровать. Она с криком и хихиканьем переворачивается, ложится на спину и устраивается посреди кровати.

— О, да, — стонет она. О, нет. Мой бедный член. Он буквально скачет за молнией моих джинсов, ведь она стонет на моей кровати. Раскинув руки, она протягивает: — Это потря-я-я-ясающе.

Конечно потрясающе. Этот матрас вышел мне в пятнадцать тысяч, включая налоги. Вы не ослышались. Пятнадцать гребаных штук за матрас, но он стоит каждого потраченного цента.

Руки в кармане, я наблюдаю за ней с улыбкой, запоминая ее, пока она катается по нему. Ее не беспокоит ни то, что дергается дверная ручка, ни то, что Кара зовет ее.

— Ливви? — Кара сильно стучит пять раз подряд, затем два раза послабее. — Ты там, детка?

— Ага.

— Ага? Ну, выходи оттуда. Мы едем домой.

Оливия садится и смотрит на дверь. Она поворачивается на меня, будто не знает, что, черт возьми, делать, словно хочет, чтобы я принял решение за нее. Очевидно, что я не могу этого сделать. Если бы это был мой выбор, я бы продержал ее здесь все каникулы. Все это время мы были бы голыми, пробовали некоторые гимнастические упражнения.

Я вздохнул, провел рукой по волосам, пытаясь избавиться от этих мыслей.

— Если ты не хочешь оставаться, все в порядке.

Ее губы раскрываются, голова наклоняется в сторону, изучая меня.

— Вообще-то я… — уголок ее рта приподнимается. — остаюсь.

Я хлопаю в ладоши и кричу беззвучное «да!», прежде чем нырнуть в кровать, обхватить ее руками и заключить ее в объятия, пока она дико смеется. Наконец я вскакиваю и бегу через всю комнату к комоду, откуда достаю футболку и треники. Я вопросительно показываю на штаны — она в них утонет. Она гримасничает и отрицательно мотает головой.

— Какого хрена? Картер Беккет, ты там? — Кара дергает ручку. — Картер, немедленно открой эту гребаную дверь! Эм, выбей ее! Держи свой член подальше от моей лучшей подруги!

Бросив футболку Оливии, я поворачиваю замок и распахиваю дверь, показывая на свое тело.

— Я полностью одет, и мой член в штанах, там, где ему и место, большое спасибо.

Кара выглядит одновременно и не впечатленной, и шокированной. Эммет, наоборот, широко улыбается, когда заглядывает в комнату. Он начинает смеяться, когда видит Оливию на кровати. Он явно пьян.

— Боже мой! — кричит Оливия, стоя на коленях по центру кровати и прижимает мою футболку к своему телу. — Кара, смотри! Он дал мне футболку, чтобы я в ней спала. Она мне как платье!

У Кары в шоке открывает рот, взгляд мечется между нами. Она сдается и поднимает руки вверх.

— Что, блять, здесь происходит?

— Я просто собираюсь поспать, — Оливия сбрасывает футболку и зарывается в одеяла. Ее голова исчезает между подушками, в итоге видны остаются лишь ее руки, которые она держит высоко в воздухе. — Я выгнала Картера Беккета из его собственной кровати. Кто-нибудь, сфотографируйте это! Не думаю, что такое случалось раньше!

Не случалось. С Оливией много такого, чего мне до этого не хотелось делать.

Оливию подкидывает от тяжести тела Эммета, когда он плюхается на матрас. Они прижимаются друг к другу, он держит свой телефон над их головами, делая снимки, пока они хихикают, как пара дурачков. Я бы тоже туда хотел заползти.

Зачеркнуть. Я действительно хочу туда заползти. И вышвырнуть моего лучшего друга к чертям собачьим.

Кара тычет пальцем мне в лицо, и смотрит, как всегда, своим страшным взглядом.

— Я слишком пьяна, чтобы кричать на тебя. Если ты причинишь ей боль, будь готов съесть свой собственный член. Слышала, он огромный, так что супер, что у тебя нет проблем с аппетитом, — ее безумные глаза перемещаются между моими. — Понял, Картер?

Я обещаю: — Торжественно клянусь, что не причиню вреда Оливии Паркер.

Она похлопывает меня по груди и отворачивается к кровати, где все еще прыгают ее лучшая подруга и парень.

— Порой мне кажется, что у меня есть дети, — она подходит, стаскивает Эммета с кровати и целует Оливию в щеку. — Веселись, будь аккуратна и не принимай глупых решений.

Оливия отдает ей честь.

— Так точно, мам.

Кара закатывает глаза, но смеется, проходя мимо меня, а Эммет закрывает дверь, насупив брови. Через минуту входная дверь открывается и закрывается, оставляя дом в непривычной тишине.

Никогда не думал, что окажусь сегодня здесь, наедине с Оливией, в своей кровати.

Ее кудри спутались, а одеяла сбились вокруг ее талии. Она похожа на антихриста, сидя так в кровати, с этими темными волосами, взглядом, платьем, что так резко контрастируют с мягким белым постельным бельем. В моей голове роятся только ужасные, грязные, откровенно пошлые мысли. Антихрист.

— Ты выпросила пижаму и собираешься спать в платье?

Он медленно, по-дьявольски улыбается, когда соскальзывает с кровати.

— Я ждала пока Кара уйдет, чтобы снять его.

Я будто проглотил язык, когда вижу, как она уверенно идет ко мне… И проходит мимо.

— Хорошо. Я… — я показываю пальцем в сторону двери. — Дам тебе немного личного пространства.

Я тянусь к ручке, когда рука Оливии сильно давит на дерево и захлопывает дверь, как только она открывается. Волосы на моем затылке встают дыбом, когда она щелкает замком, и я понятия не имею, что делать. Я стою здесь как осел, уперевшись взглядом на запертую дверь, потому что сейчас я не могу смотреть на эту женщину, ну, если хочу удержать себя в штанах. Я в двух секундах от того, чтобы повалить ее на кровать и сорвать с нее это платье.

Комната наэлектризована, будто вот-вот ударит молния.

Я делаю глубокий вдох и с облегчением выдыхаю, когда слышу захлопывающуюся дверь ванной. Опустившись на край кровати, я пялюсь в потолок, пытаясь держать себя в руках.

Я поправляю выпуклость в штанах, что больно, и пытаюсь избавиться от возбуждения разговором о чувствах.

— Эй, Олли, — тихо зову я. Я мотаю головой и провожу руками по лицу. — Я думаю, нам стоит поговорить о… — Господи, как же тяжело. — Ты мне нравишься, — пролепетал я, по меньшей мере, второй раз. Я разговариваю с дверью. — Я подумал… может, мы могли бы… я мог бы… может, ты научишься доверять мне, ну, дашь мне шанс, если я покажу тебе… что ты можешь мне доверять… — когда я заканчиваю, это едва слышный шепот, потому что понятия не имею, какого хрена я делаю.

Тишина.

А потом: — Завтра.

Я вскакиваю на ноги.

— Что?

— Мы поговорим завтра. После того, как ты приготовишь мне индейку на завтрак.

ДА!!! Я смотрю вниз на главную часть своего тела. Он не опустится в ближайшее время, ведь как и я, очень рад.

— Слышишь, приятель? — нетерпеливо шепчу я ему. — Мы, блять, продвинулись!

— Картер? — зовет Оливия. — Можешь помочь?

Перебежав через комнату, я останавливаюсь, держа руку на ручке. Я уже собираюсь спросить, одета ли она, но тут она открывает дверь, хватает меня за руку, втягивает внутрь, и я готов умереть, когда она говорит.

— Мне нужно расстегнуть молнию.

Блять. Блять, блять, блять, блять.

— Картер, — Оливия переплетает наши пальцы. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, если хочешь помочь.

О. Точно. Я смотрю на свои ноги. Я смеюсь. Очень нервно. Провожу рукой по груди, прежде чем наконец поднять голову и покрутить пальцем в воздухе.

— Повернись, красотка, — приходит и уходит уверенность.

Когда в зеркале наши глаза встречаются, она мне улыбается. Так мило и немного сонно, видимо, от алкоголя, который она выпила и сна, в котором она, вероятно, нуждается. Когда ее зубы прикусывают в нижнюю губу, я улыбаюсь. Она маленькая дразнилка, и я уверен, что она это понимает.

Я смахиваю ее шелковистые, распущенные локоны со спины, укладываю их на плечо, а затем провожу пальцем по ее шее до платья, прямо там, где…

— Ол. Здесь… здесь нет молнии. Твое платье… — я тяну за мягкую ткань глубокого лесного зеленого цвета, наблюдая, как она легко стягивается со спины, открывая безупречную, кремовую кожу, скрывающуюся под ней, — тянется.

— О, точно, — она соблазнительно смотрит на меня. Она не забыла о том, что у нее нет молнии. Ее рубиново-красные губы раскрываются изумлении. — Упс.

Упс…

Упс?

В этот самый момент я замечаю красный атласный бюстгальтер на углу столешницы в ванной.

О, блять.

Вернее, блять, упс.

Меня ждет огромный гребаный упс.

СУДНЫЙ ДЕНЬ

Я уверена, что не совсем осознаю, что происходит.

Отчасти из-за алкоголя, но в основном из-за необъяснимого абсурдного влечения к мужчине, который сейчас стоит позади меня, и не может оторвать глаз от представшего перед ним зрелища.

То есть — меня без лифчика, просящей его снять с меня платье.

И на случай, если он не совсем понимает, чего конкретно я хочу, я кладу его руки на свои бедра, провожу ими вверх к талии и прикусываю нижнюю губу.

— Думаю, тогда ты можешь просто стянуть его.

Кто я? Я не знаю. Наверное, девушка, которая собирается взять быка за рога. Или, точнее, Картера Беккета. Я собираюсь оседлать Картера Беккета.

Как я уже сказала, я не уверена, что осознаю происходящее. Возможно, утром я пожалею. Наверное, это то самое глупое решение, о котором предупреждала меня Кара перед тем, как уйти.

Но дело в том, что… я хочу его. Он мне нравится, хоть я и знаю, что не должен. Ведь это закончится только одним: я с разбитым сердцем и разочарованием, скорее всего буду рыдать и есть Биг-Мак или огромную упаковку печенья. Вполне возможно, что все и сразу.

Хотелось бы, чтобы все и сразу.

Наверное, я решила, что справлюсь с возможными последствиями, ведь вот она я, в ванной Картера, прошу его меня раздеть.

Может, причиной стало его грустное выражение лица, когда он говорил о том, что никто ему не доверяет. Может, причиной стало то, что он попросил меня остаться, пообещав мне просмотр фильма и завтрак. Может, причиной стало то, что он сидел рядом, разговаривал со мной, и словно зачарованный слушал, что я говорю. Он не был Картером Беккетом, высокомерным феноменом хоккея и дамским угодником. Он был просто… Картером.

И он нравится мне таким, когда все его защитные механизмы отключены, что, готова поспорить, мало перед кем случается. Может, из-за этого я почувствовала себя особенной. Может, это придало немного достоверности его словам. Может быть… может быть, я доверяю ему немного больше, чем несколько часов назад, когда входила через парадную дверь.

Не знаю. Единственное, в чем я уверена — я не могу больше сопротивляться этому. Я устала.

Картер крепко держит меня за талию, сжимает ее, и я удивляюсь тому, как легко он может довести меня до предела, да еще и так хищно и одурманивающе. Он едва меня дотронулся, а я уже жажду, когда это произойдет снова.

Он грудью касается моей спины, и я чувствую тяжесть сомнений в каждом его вдохе, когда наши взгляды замораживаются в отражении. Я откидываю голову назад, и когда мои пальцы скользят по изгибу его шеи, он наклоняется и улыбается мне.

— Можно тебя поцеловать? — спрашивает он, и когда я киваю его рот тянется к моему. Поцелуй нежный и мягкий. Он дразнит меня и, мы будто пробуем друг друга на вкус. Это затягивает, я хочу большего. Больше этого, больше его.

Я погружаю пальцы в его шелковистые кудри, притягиваю его ближе, и когда наши языки играют друг с другом, я смеюсь.

Его большая рука скользит вверх по моему животу, касается груди, а потом нежно обхватывает мою шею. Он слегка сжимает пальцы и держится за меня, словно мой рот — это объект его исследования.

Когда он отстраняется, он приподнимает мое лицо. Мы встречаемся взглядами и в его читается что-то одновременно темное и пьянящее — это убаюкивает меня фальшивым чувством безопасности. Я хочу, чтобы он овладел моим телом, и хочу притвориться, что он знает, как сберечь меня.

— Посмотри на себя, — пробормотал он. — Ты такая маленькая и хрупкая. Боюсь тебя сломать.

— Я не хрустальная, Картер. Не нужно быть со мной нежным. Лучше наоборот.

Через секунду моя задница оказывается на тумбочке, ноги обхватывают его узкую талию, мои локоны намотаны на его кулак, он притягивает меня к себе. Его рот находится так близко к моему, что я не могу определить, кому принадлежит каждый неровный вздох, когда мы вдыхаем друг друга.

Грубые пальцы скребут мое бедро, проскальзывают под подол платья, поднимают его вверх, пока оно не оказывается на бедрах. Я вся дрожу, когда он обхватывает рукой мою голую талию.

Горячий взгляд Картера опускается на мое тело, и у него перехватывает дыхание.

— Черт, — хрипит он, глядя на влажное пятно в центре моих трусиков. Он переводит взгляд на меня, когда медленно проводит большим пальцем по сплетению нервных окончаний в моей промежности, что уже судорожно сжимается от желания. Когда я издаю стон, его рот обрушивается на меня.

Он прижимается ко мне, медленно лаская, отчего моя голова откидывается назад, открывая ему шею, а его рот скользит по моей коже. Горячие, влажные поцелуи заставляют мои бедра приподниматься, отчаянно нуждаясь в том, что потереться о него. Он трется в ответ, руки проскальзывают под меня, сминают булки моей задницы, и он притягивает меня ближе. Я хочу, чтобы все эти слои одежды исчезли.

Он нежно покусывает мою челюсть, пока его губы не находят мое ухо.

— Если мы это сделаем, Оливия, назад пути не будет.

Не понимаю, о чем он. Что значит назад пути не будет? Если мы это сделаем, это станет началом чего-то. Чего-то сокровенного и дикого, быть может, даже чего-то большего, но, скорее всего, это станет началом конца.

Ропот печали отдается в моей груди, напоминая мне, что это не я. Ведь я хочу гораздо большего, чем мимолетная ночь и прощание. Ровный, но быстрый стук сердца просит меня отказаться от сопротивления хотя бы на эту ночь, принять ее такой, какая она есть: одна ночь страсти с мужчиной, о котором я не перестаю думать.

Но глубоко внутри, под всем этим скрывается часть меня, которая очень сильно боится и комплексует. Эта часть сравнивает себя с каждой женщиной, держащей его руку на фотографиях. Вероятно, завтра, когда я протрезвею, эта часть меня возьмет верх и отчитает пьяную меня за решение, которое приведет меня на эмоциональное дно.

Но энергия между нами гудит, как напряжение по проводам, что соединяют нас и лишает меня возможности мыслить ясно. Я знаю, чего хочу, и хочу я — этого мужчину внутри меня, на мне, чтобы он взял меня, обладал мной, снова и снова.

Возможно, именно поэтому из моих уст вырывается: «Если ты меня хочешь, значит получишь».

Одним махом я оказываюсь на ногах, прижатая спиной к телу Картера, мое платье в углу ванной комнаты, рядом с идеальным стеклянным душем. Грубые руки скользят по моим рукам, обхватывают бедра, ногти впиваются в плоть, а его взгляд обжигает меня, как раскаленные угли.

Мягкие губы Картера осыпают нежными поцелуями мое плечо и спускаются вниз по позвоночнику. В это же время он цепляет мои трусики большими пальцами и медленно опускается на колени, увлекая за собой красное кружево.

Его теплое дыхание скользит по задней поверхности моего бедра. Я зажмуриваюсь и крепко держусь за край столешницы, когда одна его рука проскальзывает между моих ног и оказывается там, где чувствуется биение моего сердца.

— Ты нервничаешь, — бормочет Картер, когда он проводит рукой по моему животу, что вздрагивает от прикосновения.

Нервничаю, пьяна от животного возбуждения, сконфужена щедрой порцией искренних чувств, которые пугают меня до чертиков… Все это бурлит внутри меня, хватает за сердце и словно кулаком сжимает его.

— Чертовски восхитительна, — звучит его восторженный шепот, когда пальцы скользят по влаге между моими бедрами. Он встает, целует меня в шею и удерживает взгляд. — Безупречна, — рука на моем животе поднимается вверх, пока не касается упругого соска на одной из моей груди. Его зубы царапают мое ухо. — Насколько ты мокрая?

— О Боже, — закатываю я голову со стоном и вздрагиваю, когда он смеется. Ответ — насквозь мокрая, и он это знает. Мы оба чувствуем это: огонь и влагу, которая там скопилась. — Дотронься меня, — умоляю я. — Картер, прошу.

Его прикосновение задевает ту часть моего тела, где я хочу прочувствовать его сильнее всего, и он обхватывает меня полностью, с мыслью «моя», что я читаю в его глазах.

— Посмотри на меня, — когда я делаю это, он проводит пальцами по моим скользким складочкам, прежде чем погрузить один внутрь. — Блять, — когда я выкрикиваю его имя, он прикусывает мое плечо. — Такая мокрая киска.

Его пальцы обхватывают мое горло, когда он входит в меня — мучительно медленное погружение, которое заставляет меня умолять о большем, о более быстром, о более сильном. Жар распространяется по моей груди, заливает щеки, а в животе разгорается пламя, из-за которого все чешется и кипит, словно я вулкан, который вот-вот начнет извергаться.

Мне сводит дыхание, когда он просовывает второй палец. Внутри все сжимается самым приятным образом, а его рука уверенно движется, пока он шлепает меня по заднице.

Рука Картера на моей шее сжимается, в его груди раздается рык, когда я откликаюсь на все, что он делает, в том числе и его слова, которые опускаются по моему горлу, когда он овладевает моим ртом.

— Хорошая девочка.

Все внутри меня закипает, выплескивается наружу. Картер прижимает меня к своей груди, отпуская мою шею, чтобы разобраться с тугим сплетением нервных окончаний в расщелине между моими бедрами. Он улыбается, когда его имя срывается с моих губ.

Не раздумывая, он наклоняется и обхватывает мои колени, перекидывает меня через плечо, игнорируя мой вскрик. Когда он направляется в спальню и обхватывает мою задницу рукой, а потом скидывает меня на кровать. Он улыбается, когда я хихикаю, его руки расползаются по постельному белью, когда я со стоном зарываюсь головой в мягкие подушки.

— Я хочу остаться в этой кровати навечно.

Он снимает рубашку как футболку, вылезает из джинсов и подползает ко мне. Он целует уголок моего рта прежде, чем я успеваю восхититься его прекрасным телом.

— Так и сделай. Думаю, я могу оставить тебя себе навсегда.

Я подавляю чувство, которое разгорается в моей груди и пылает в животе, глубоко внутри меня, потому что это опасная вещь — думать, что он на самом деле имеет в виду. Возможно, я все еще слегка пьяна, но после сегодняшнего вечера я на сто процентов уверена, что Картер Беккет — мужчина, в которого я могу влюбиться.

Я не девушка на одну ночь, я уже говорила об этом. Для меня секс — это следствие чувств. Возможно, я забыла сказать, что чувства я испытываю редко — благословение это или проклятие, я еще не решила. Я ищу настоящую связь, а ее трудно найти. Это также говорит о том, что за свои двадцать пять лет я занималась сексом только с двумя мужчинами, что сильно отличается от количества половых партнеров Картера.

— Эй, — он проводит рукой по моей щеке, привлекая мое внимание. — Ты где там? Явно не тут. — Его теплые губы скользят по моей челюсти. Он зарывается лицом в мои волосы. — И почему, черт возьми, ты всегда так хорошо пахнешь? Как банановый хлеб только что из печи. Так бы и проглотил.

В моем животе порхают бабочки, а область между бедер сводит от желания.

— Единственная проблема: я не знаю, с чего начать. Хочу быть везде и сразу. Например… — он проводит рукой по моей шее, кончики пальцев скользят по моей груди. Я покрываюсь мурашками, когда он касается большим пальцем моего соска. — Тут.

Мои губы с дрожащим выдохом раскрываются на то, как он смотрит мне в глаза и проводит по соску языком.

— Но я также хочу быть… — Картер прерывается, как и его губы, которые медленно мучительно движутся вниз по животу, где он целует мой пупок. — Здесь.

Меня трясет от нетерпения, все нервы к черту, и в моем горле раздается стон, когда его рот неторопливо спускается по моему телу. Он делает паузу, чтобы присосаться к косточке на бедре, что оставляет засос, а затем поднимает мою ногу, чередуя влажное скольжение языка и прикосновение губ, когда он направляется к промежности.

— И здесь, — шепчет он, останавливаясь на пересечении моих бедер. — И блять, — это дыхание, трепещущее дыхание, которое охватывает мой клитор, и я не могу дышать: — Здесь, Оливия. Вот где я хочу быть больше всего.

Я со стоном откидываю голову назад, когда он прижимает язык к моему основанию и одним томным движением лижет снизу верх. Кончик его языка обводит мой клитор, а потом засасывает его. Мои пальцы перебирают его шелковистые волосы, когда он закидывает мои ноги себе на плечи. Он зарывается лицом между моих ног и делает то, что обещал: пожирает меня.

Он буквально ест меня как зверь, который голодал несколько дней. Он горячо касается меня языком и обжигающе целует, когда я прижимаюсь к нему и вжимаюсь тазом в его лицо.

— Блять, — стону я, по моему телу разливается жар. Моя спина выгибается, и я задыхаюсь, когда он вводит в меня два пальца. — Картер, я… я… я не могу.

— Можешь.

Он неумолим. Он дикарь, который в одобрении рычит, когда наблюдает за тем, как я становлюсь все ближе к оргазму, и когда достигаю его, зажимаю рот рукой, чтобы подавить стон.

Картер оттягивает мою руку и прижимает мои запястья над головой, нависая надо мной. — Еще раз закроешь рот руками, и я привяжу их к кровати. Я хочу слышать, как ты выкриваешь мое имя, когда кончаешь со мной внутри тебя. Поняла?

Говорить не получается, поэтому я киваю.

Картер ухмыляется, ползая по моему телу. Он придерживает меня за подбородок.

— Нечего сказать, Ол? Кажется, я сломал твой механизм.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и расслабляюсь. Я целую его губы, а затем всю линию его челюсти до уха.

— Ты еще не поломал меня, но надеюсь, что, скоро сделаешь это, если я буду хорошей девочкой.

Его взгляд темнеет.

— Черт, я хочу дать тебе все, что ты захочешь.

Я прижимаюсь к нему губами.

— Уничтожь меня, Картер.

Наши рты сталкиваются в неистовой страсти: зубы скрежещут, языки скользят, а прикосновения даже слегка болезненны. Я спихиваю его на матрас и облокачиваюсь на его бедра, потому что мне нужно мгновение, чтобы как следует полюбоваться произведением искусства — его телом. Он широкоплечий и крепкий, под золотистой кожей проступают твердые, напряженные мышцы. Я провожу кончиком пальца по рельефной дорожке его торса, вокруг пупка, и двигаюсь по мягким каштановым кудрям, что исчезают под поясом его боксеров.

— Ты такой красивый, — бормочу я.

— Я? — он проводит ладонями по моим бедрам и обхватывает меня за талию. В его взгляде есть что-то непонятное и в то же время такое открытое, такое уязвимое, будто он хочет, чтобы я это увидела, но не знает, как мне это показать. Он проводит по моей губе мозолистой подушечкой большого пальца, его взгляд следит за этим движением и возвращается к моему. — Ты, блять, безупречна, Олли.

Тяжелый, быстрый стук в моей груди заставляет сжаться все, в том числе и мое горло, когда мной снова овладевает страх. Я не знаю, что здесь делаю, почему отдаюсь ему. Если бы не огромное желание отпустить контроль и прочувствовать его нужду во мне, перемешанное с алкоголем, что ослабило наши правила, я могла бы остановиться. Нам нужно поговорить, но, когда все, что я вижу — его тело, я сверху и этот головокружительный взгляд в его глазах, я не помню, как разговаривать.

— Эй, — шепчет он. — Что случилось? Если хочешь остановиться, мы остановимся. Мы обнимемся и посмотрим фильм. Я не против, — его лицо подтверждает искренность слов, но жар тела выдает, как сильно он надеется, что я не попрошу его останавливаться.

Он обхватывает мою челюсть, и когда наши глаза встречаются, я бормочу: — У меня был секс только с двумя людьми, — и поскольку я не могу замолчать, я добавляю: — Я сплю только с теми, кто мне не безразличен.

Я чувствую себя такой незащищенной, жду его оценки. Не знаю, о чем он думает, и это только сильнее раздражает меня.

— Мне жаль, что я не могу сказать то же самое, — наконец говорит он. — Но я буду честен, если бы я занимался сексом только с теми, кто мне дорог, я бы потерял девственность лишь сегодня, в свои двадцать семь.

Конечно, это не может быть правдой. Не может быть, чтобы я была единственной, которая когда-либо…

— Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств. Никогда, Олли. Я просто хочу, чтобы ты подумала… подумала о том, чтобы дать мне шанс. Дай мне шанс. Это все, чего я хочу, Ол. Шанс с тобой, — он нежно целует костяшки моих пальцев. — Мы можем поговорить об этом утром, — он притягивает меня к себе в объятия, укрывая нас одеялами и утыкается лицом мне в шею, бормоча: — Банановый хлеб.

— Картер, — Я растеряна, а это совсем не то, чего я хочу, когда настолько возбуждена. — Что ты делаешь?

— Обнимаю тебя, — очевидно, и он прекрасно с этим справляется. Чему я удивлена, ведь, я почти уверена, что это впервые. — Я никогда раньше не обнимался, — как я и думала. — Думаю, у меня это чертовски хорошо получается, — и здравствуйте, высокомерие.

— У тебя отлично получается. Но что ты делаешь? — и почему его штурмовик прямо сейчас не вторгается на мою территорию? Судя по тому, как он тычется мне в зад, я предполагаю, он очень сильно хочет оказаться внутри меня, примерно настолько же, как я сама.

— Прекратить… остановится? — я сдерживаю улыбку от его нерешительности. — Разве ты не этого хочешь?

— Когда это я просила тебя остановиться?

— Ты сказала… я… ну, вроде ты… не просила.

Я кладу руку на его ключицу и толкаю его назад, когда заползаю на него. Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь его стоном и тем, как грубо он обхватывает меня. Я отодвигаюсь настолько, чтобы он увидел мокрое пятно, которое осталось на его серых боксерах от меня, прямо там, где он так и хочет выбраться на свободу.

— Ты сказал, что хочешь услышать, как я выкрикиваю твое имя, когда кончу. Так ты доведешь меня до оргазма или нет? Если ты не готов к такому испытанию, я могу справиться сама.

Рыча, Картер переворачивает меня на спину и прижимает к матрасу. Он опускает голову и зубами касается моего горла.

— Болтливая девчонка, — прорычал он. — Ты хочешь, чтобы с тобой разделались, да? Если ты действительно этого хочешь, я могу сделать так, что ты не сможешь выйти отсюда.

— Докажи это.

Я оказываюсь на руках и коленях, не успев понять, как оказалась в этом положении, когда ладонь Картера резко приземляется на мою задницу. Я содрогаюсь от вспышки боли и удовольствия, что отдает между ног.

— Боже, эта киска, — он слезает с кровати и подтягивает меня к краю. Я слышу, как его боксеры падают на пол, но все, что я чувствую, — это его пальцы, которые погружаются в меня и я отчаянно вдыхаю воздух, подаюсь вперед, цепляясь за простыни ногтями. Он вытаскивает их, оставляет на моем бедре мокрый след и переворачивает меня на спину. Все связные мысли стремительно покидают мой мозг при виде того, как он стоит там совершенно голый и трогает свой член.

— О. Мой. Бог, — я не уверена, что уничтожить это подходящее слово для того, что Картер собирается со мной сделать. Уничтожить полностью — да. Даже, скорее, разорвать. Он с таким видом наблюдает за мной: с этой самоуверенной, кривой ухмылкой на его лице, когда он смотрит мне в глаза. Когда он начинает идти ко мне, толстые, мускулистые бедра двигаются при каждом шаге, я пытаюсь проглотить весь свой чертов язык.

Я отползаю назад, когда его колени ударяются о матрас, и он начинает приближаться ко мне, с этой штукой между его ног, что волочится по постельному белью. Кроме дикого стука моего сердца, единственное, что я могу слышать, это неторопливость, с которой он скользит по кровати, словно пытаясь предупредить меня о неминуемой гибели.

— Я… Я… — ради всего святого, что, черт возьми, я пытаюсь сказать? Я перестаю пытаться что-то сказать и развожу руки в стороны, показывая его огромные размеры, а затем делаю крошечную букву «О» указательным и большим пальцами. Моя голова яростно мотает головой, я невинно и с искренней обеспокоенностью пожимаю плечами. — Оно не вместится.

Усмешка Картера слишком пугающая, а я как краб продолжаю отползать. Моя рука соскальзывает, и я начинаю падать с кровати, ноги оказываются в воздухе. Он ловит меня прежде, чем я успеваю каким-то образом положить конец этому путешествию на небеса/в ад, которого я так жду несмотря на то, что у Картера между ног чертова ракета, которая разнесет мою вагину в пух и прах.

Он берется за мои лодыжки, затаскивает меня под себя, и мой пульс расцветает в нижней части живота, когда он пялится на меня, а его член касается моего набухшего клитора. Он ласкает мое бедро и опускает таз — медленное движение, которое вытягивает весь воздух из моих легких.

Он берет в кулак мои волосы и приближает наши лица. Его рот накрывает мой, и горячее касание его языка совсем не ослабляет страх от его последующего обещания. — Мы его уместим.

Он раздвигает мои ноги и проводит головкой члена по телу, размазывая мою влагу с промежности. С кривой ухмылкой он спрашивает: — Последние слова?

Я качаю головой.

— Хорошо, тогда держись.

Его улыбка сползает, изумрудные глаза сверкают такой темной, такой дикой жаждой, что, когда он врезается в меня резким толчком, весь мир перед моими глазами темнеет. Мой рот открывается, и Картер проглатывает мой крик, прежде чем он успевает вырваться наружу.

— О Боже, — кричу я, разрывая рот. Мои ногти впиваются в его плечи, держась за него, пока он заполняет меня. — Подожди, Картер, пожалуйста.

Он замирает внутри меня, его рука обхватывает мое горло, тело дрожит, будто он боится, что если он не будет держаться за что-то, то не сможет себя контролировать.

Но он такой большой, такой толстый, такой тяжелый, и каждому его дюйму во мне будто так тесно, а я уже растянута до предела.

Он прижимается своим лбом к моему, грудь вздымается, каждый его вздох вырывается через губы.

— Прости.

Боль ослабевает, и опьяняющее чувство наполненности распространяется по мне как пламя, мою кожу словно лижет жар. Я прикусываю губы и стону, приподнимаясь с кровати, отодвигая Картера немного дальше, пока привыкаю к его размерам. Мои ногти царапают его руки, глаза закатываются, когда его бедра начинают двигаться — медленное движение, которое ослабляет узел каждого нервного окончания внутри меня, пока все они не начинают растягиваться.

Он просовывает под меня руку, приподнимает меня. Его тревожный взгляд мечется между моим телом и глазами — он ждет указаний, разрешения, контроля. Контроль, который я готова дать.

В его груди раздается рычание, когда он опускает меня на матрас и делает именно то, о чем я просила: трахает меня.

Его кожа стучит о мою, когда он входит в меня, так глубоко, что, клянусь, я чувствую его в животе. Он груб. Его прикосновения словно огонь, который полыхает везде, где касается, и это клеймит меня как что-то, что принадлежит ему.

Каждый толчок его таза посылает искры в мой клитор. С каждым погружением его член оказывается тверже и глубже предыдущего, пока я не чувствую себя невесомой. Я — это просто кости и сплошное удовольствие, что пронизывает меня с головы до ног, воспламеняет меня изнутри.

Пальцы Картера путаются в моих кудрях, впиваются в бедро, удерживая меня на месте, пока его тело доминирует над моим.

— Блять, — рычит он, прижимаясь лицом к моей шее. — Мне так нравится трахать тебя, — он влажным поцелуем скользит по моему рту. — Я хочу большего, Олли. И дойду до этого.

Не знаю, что еще я могу ему дать, но тут он поднимает мою ногу и закидывает ее на плечо, хватается за изголовье кровати, и на его лице появляется дьявольская, плутовская ухмылка, когда он вбивает в меня ВСЁ.

— Таблетка, — хрипит он. — Ты…

— Да.

— Могу я…

— Боже, да.

Он довольно рычит и начинает двигаться быстрее, когда наконец я выкрикиваю его имя, снова и снова, ладони скользят по его спине, ощущая узловатые мышцы, которые так свободно двигаются. Мои руки находят его упругую задницу, прижимают его ближе, когда ближе уже некуда, пока я непроизвольно молю его трахать меня сильнее.

Его глаза блестят.

— Сильнее? Разве мы это не обсуждали? Я хочу оставить тебя себе, а не сломать.

Я ударяю его ладонью о ключицу, толкаю на матрас, и погружаюсь в него на всю длину прежде, чем он успевает возразить. Я откидываю голову назад с необузданным криком удовольствия, а Картер шипит подо мной, поднимая меня и снова насаживая на свой член, снова и снова.

Он приподнимается и берет мою грудь в рот. Пока я скачу на нем, он посасывает и покусывает ее, и я почти выдергиваю волосы прямо с его головы. Взгляд, который он бросает на меня, поглаживая мой клитор, провоцирует мой глубокий оргазм, и я кончаю прямо на его члене.

— Еще один, — рычит он, отрывая меня от себя. Он переворачивает меня на живот, притягивает мою голову и рывком поднимает мою задницу в воздух, прежде чем снова войти в меня. — Ты кончишь еще один раз.

Еще один? Я не могу. Моя грудь опускается на матрас, каждая косточка в теле ноет, но Картер снова поднимает меня, его горячее дыхание скатывается по моей шее, из-за чего по позвоночнику пробегают мурашки.

— Мы закончим, когда я скажу, что мы закончили.

— Картер, — стону я.

— Мне так нравится, когда ты произносишь мое имя, — его влажный рот скользит вверх по моей шее, зубы касаются моего уха. — Теперь прокричи его.

Его бедра ударяются о мою задницу, когда он подается вперед: один раз, два, еще три раза, и когда он нащупывает ту самую точку, которую я никак не могу отыскать, каждое нервное окончание во мне шипит и дрожит. Я срываю с кровати простыню и делаю то, что он просил: выкрикиваю его имя.

Картер взрывается внутри меня. Он зарывается своим криком в мою шею, прижимает мое тело к своему, в то время как мои колени дрожат, а руки не слушаются. Когда он вытаскивает из меня член, я чувствую себя такой пустой.

Он обхватывает меня рукой за талию и прижимает к себе, когда падает на матрас, и наши тела, блестящие от пота и усталости, прижимаются друг к другу.

Я кладу ладонь ему на грудь и ощущаю ровный стук его сердца. Картер накрывает мою руку своей, тепло распространяется по всему моему животу, ползет вверх по груди к тому жизненно важному органу, который я должна оберегать.

— Могу я оставить тебя себе? — спрашивает он.

— Да, — мое сердце замирает от этого простого, сказанного без раздумий ответа, и только когда Картер приподнимает мой подбородок и захватывает мой рот поцелуем, оно снова начинает работать.

Именно в этот момент я понимаю, насколько сильно я влипла.

Я НЕ ФАНАТ КАРМЫ

— Вот черт! Блять… Нет, нет нет.

Я приоткрываю один глаз, и сквозь дымку сонного утра пытаюсь распознать голос Оливии, которая явно паникует. Не совсем понимаю почему. Злюсь, но лишь отчасти, хоть она и прервала лучший сон в моей жизни. Самый лучший сон. Оливия подо мной, надо мной, ее губы, руки, идеальная грудь. А злюсь я лишь отчасти, потому что мой сон стал реальностью.

Я переворачиваюсь на спину и вслепую провожу рукой по пустой половине кровати. Она все еще теплая, и на простынях остался запах Оливии. Аромат свежего печенья. Я хочу съесть ее прямо сейчас.

— Вернись в кровать, Олли, — говорю я низким после сна голосом. Я очень широко зеваю, будто втягиваю в себя тонну воздуха, тру глаза. Когда я слышу громкий стук, за которым следует череда ругательств, я, наконец, с трудом, но сажусь.

Оливия в том виде, в котором она мне чертовски нравится — совершенно голая, завернутая в кучу из одеяла и одежды, лежит на полу у моей кровати.

Я тянусь к краю и с улыбкой смотрю на нее.

— Детка, что ты там делаешь? — черт, я устал.

Она раскрывает губы, явно не ожидая того, что я уже проснулся, а ее руки безуспешно пытаются прикрыть обнаженное тело. Не думал, что она будет такой стесняшкой, когда протрезвеет, но вообще, это, наверное, ожидаемо.

Дотягиваясь до края кровати, я упираюсь ладонью в холодный деревянный пол и протягиваю к ней руку, надеясь притянуть ее обратно. Для того, чтобы мы снова потрахались пока она не уснет. Впереди целый день, у меня нет тренировок — мы можем проваляться еще пару часов.

Клянусь, прошлой ночью, когда мой меч, скованный на небесах, находился глубоко внутри самой потрясающе прекрасной женщины, с которой мне довелось провести время вместе, я прозрел. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, и сегодня утром я придерживаюсь того же мнения. Надеюсь, она примет это, потому что я почти уверен, что теперь у нее появилась еще одна тень.

И эта тень — я. Я собираюсь приклеиться к ее ноге, как возбужденный, некастрированный пес на очень долгое время. Может, навсегда. Понятия не имею. Знаю только, что не отпущу её.

Но она отползает назад, сжимает зубы, хмурится.

— Я не твой ребенок.

Так, я понял, Оливия не человек-утро. Может, ей нужен кофеин.

— Хочешь кофе?

Упс. Неправильный вопрос.

Я сопротивляюсь желанию спрятаться под одеялом. Вместо этого я показываю ей суровую версию моей невозможно очаровательной улыбки, которую, как я думаю, она любит и ненавидит. Похоже, это не производит желаемого эффекта.

Когда я забираюсь обратно, Оливия вскакивает на ноги и стаскивает с меня одеяло. Она оборачивается им, словно собирается на костюмированную вечеринку. Она сойдет за греческую богиню с вероятностью в сто процентов.

Испуганными широкими глазами Оливия смотрит на…

Мой член. Этим утром он особенно рад ее видеть, отдавая ей приветственный.

— Доброе утро, — смеясь говорю я. Я вращаю бедрами, заставляя его танцевать. — Весь я счастлив видеть всю тебя.

Боже, как же сложно ее расколоть сегодня. Она даже не улыбается этими пухлыми розовыми губками, лишь проводить ладонью по лицу.

Я вскидываю бровь.

— Ты ведь знаешь, что он хорошо исследовал твой дворец прошлой ночью?

Оливия сегодня издает много звуков. Этот, к примеру, изнеможденный вздох, который она издает прямо перед тем, как убегает в ванную и захлопывает за собой дверь.

Но я не стесняюсь и не очень люблю границы, поэтому я выскальзываю из кровати и прохожу прямо через эту дверь.

Я провожу рукой по своему торсу, слегка почесывая его, прежде чем сжать своей член, когда наблюдаю за красивой девушкой, завернутой в простыню. В одной руке у нее платье, в другой телефон, а ее огромные карие глаза устремлены на меня и становятся только шире с каждым моим шагом.

— Что ты делаешь? Мы должны быть в кровати, обниматься, — или трахаться. — И это… — я провожу пальцем по ее ключице, пока не дохожу до сжатой ладони, которой она прижимает простыню. — Мне все равно, куда это приведет, лишь бы, блять, оно было.

Я срываю простыню, она падает к нашим ногам, и, Господи Иисусе, разве могут ее глаза стать еще больше?

Я беру ее двумя руками за задницу, поднимаю к себе, она обхватывает ногами мои бедра, а затем я прижимаю ее к стеклянной дверце душа. Я сдерживаю стон, позволяя ему лишь прорычать в моей груди. Она уже мокрая, ее тепло прижимается ко мне.

— Тебе придется отменить все свои планы, — мой рот исследует ее шею, поднимаясь по ней медленными, влажными поцелуями. Я покусываю ее подбородок, маленькую ямочку, прямо в самом его центре, что мне очень нравится. — Ты остаешься со мной на целый день.

Рот Оливии открывается, словно она собирается что-то сказать, возможно, возразить мне, как она любит. Но меня сейчас не интересуют слова, поэтому я проглатываю их прежде, чем она успевает их произнести. Она прижимается к моему телу, закидывает руки мне на шею, а ее пальцы зарываются в мои волосы. Она двигает бедрами, выгибает спину, пытаясь стать ко мне еще ближе.

— Че-е-ерт, — ее невнятный крик разбивается о мой горячий язык.

— Идеальная, — бормочу я сквозь поцелуи. — Господи, Лив, ты просто идеальна.

Ее дыхание замирает, и вдруг она ладонями упирается мне в грудь, пытаясь оттолкнуть меня.

Я в замешательстве, как и почти каждый раз, когда дело касается ее, потому что я не могу понять, что у нее на уме.

Но, подождите. Может быть, мы просто…

— Мы что, все усложняем? — спрашиваю я с хитрой ухмылкой, пробираясь к ней. Я в игре. Я в игре, пока она — часть этой игры. Если Оливия хочет дразнить меня, я буду дразнить ее в ответ.

Скорее всего, аккуратно. Но не слишком.

— Что? — она качает головой, закрывает глаза, и поднимает ладони вверх в попытке удержать меня на расстоянии. — Нет, Картер. Остановись. Пожалуйста.

Остановиться? Что? Нет. Я не хочу. Но я останавливаюсь, и улыбка исчезает с моего лица.

— Почему? Ты в порядке? — я медленно осматриваю ее. Чем ниже взгляд, тем жарче мне становится, когда осматриваю ее. — Я был груб?

Я дотягиваюсь до ее правого бедра, к четырем округлым синякам, идеально повторяющих кончики моих пальцев. Я разворачиваю ее тело, и нахожу на ее спине отпечаток своего большого пальца. А еще на ней куча крошечных фиолетовых засосов. Из меня вырывается рык льва, которому втайне нравятся все эти отметины. Моя, — кричит мозг, и мой член подпрыгивает в знак согласия.

Оливия отдергивает мою руку.

— Нет, ты не… — она останавливается, закрывая лицо, прежде чем поднять платье и протиснуться мимо меня, натягивая его через голову. — Мне нужно идти.

Оливия отказывается надевать бюстгальтер, вместо этого застегивая его на запястье, прежде чем начать рыскать по полу в поисках трусиков, которые я стянул с нее прошлой ночью. Я не тороплюсь сообщать ей, что они лежат в кармане моих джинсов, которые наполовину торчат из-под кровати.

Я почесываю голову и поглаживая свои яйца, она на четвереньках, ее круглая попка поднята вверх. Я спрашиваю ее: «Идти куда? У тебя есть планы? Я думал, ты останешься на завтрак».

Оливия игнорирует меня, бросая поиски своих трусиков со стоном и поднятыми вверх руками. Она направляется к двери, распахивает ее и несется по коридору, а я, черт возьми, растерян.

Я накидываю треники и бегу за ней, спускаясь следом по лестнице.

Обхватив ее локоть, я притягиваю ее к себе.

— Ты скажешь что-нибудь? — ее взгляд устремлен на мой торс. — Или, может, посмотришь на меня? — я разочарованно вздыхаю и запускаю пальцы в волосы. — Черт, Олли, я сейчас в таком замешательстве.

— Мне нужно идти, — это все, что она шепчет.

— Куда, блять, идти? — это звучит гораздо громче, чем я планировал, потому что я сейчас на взводе. Оливия вздрагивает. Я вдыхаю, пытаясь успокоиться, и потираю ее руки. — Извини. Я просто немного запутался. Ты сказала, что мы поговорим о нас, и…

Она стряхивает мое прикосновение.

— Это ты сказал, а не я.

Я моргаю. Она все еще не смотрит на меня.

— Ты-ты-ты… — Господи, неужели это действительно происходит? Я заикаюсь? — Ты согласилась! Ты сказала, что мы поговорим после завтрака!

— Мы оба выпили слишком много, — ее оправдание довольно слабое, и она это знает. — Я не думаю, что мы понимали, что делаем.

Чушь собачья.

— Посмотри на меня, блять, если ты собираешься мне врать, Оливия.

Она поднимает глаза, и мне не нравится, что я вижу. Они красные, ее нижняя губа дрожит. Что, черт возьми, происходит? Все так просто — причин плакать нет, ведь я, блять, прямо тут, хочу ее так сильно с самого первого момента, как увидел ее.

Олли ничего не говорит, но по тому, как быстро поднимается и опускается ее грудь, я понимаю, что эта ситуация ее достала. Так какого черта она втягивает нас обоих в это, когда очевидно, что ни один из нас этого не хочет? Я не тупой. То, что я чувствую, взаимно.

— Так это все? Просто очередной секс на одну ночь? Спасибо за секс, увидимся примерно никогда?

— Это то, чего хочешь ты, — пытается сказать она мне, прижимая к груди телефон.

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу. Если бы знала, ты бы не поворачивалась ко мне спиной сейчас и не уходила бы отсюда, утверждая, что это был просто секс, который ничего не значит ни для меня, ни для тебя. Это чушь. Мы оба это знаем, — я не боюсь спорить с ней. Я готов делать это весь чертов день, если считаю, что она не права, а сейчас она не права.

Она обходит меня и идет на кухню, надевая каблуки, которые она там оставила.

— Мне нужно идти, Картер.

— Нет, не нужно. Ты уходишь от разговора. А вот он я, хочу поговорить о том, что, черт возьми, между нами происходит, а ты пытаешься сбежать.

— Ничего между нами…

— Не смей, блять, говорить, что ничего между нами не происходит! — снова кричу я, и я ненавижу это. Я легко завожусь, и сейчас я действительно на взводе. Я громкий и требовательный, и мне нравится контролировать ситуацию, а сейчас я только и делаю, что теряю контроль. Эта девушка, по какой-то гребаной причине, владеет мной, и я отказываюсь позволять ей принимать неправильное решение за нас обоих.

Поэтому я иду к ней, подталкивая ее к стене. Ее глаза расширяются, нижняя губа дрожит. Я хватаю ее за бицепсы, заставляя посмотреть на меня, пока пытаюсь ровно дышать.

— Прекрати. Перестань притворяться, будто ты не напугана до безумия, будто это не было единственным, что сдерживало тебя все это время. И это не мое эго говорит, между прочим. Это мой мозг, потому что я вижу то, что находится прямо передо мной. И это ты — красивая, саркастичная, умная, сильная, чувствительная и чертовски испуганная тем, что чувствуешь к тому, к кому никогда не хотела и не собиралась испытывать чувства.

Телефон выскальзывает из ее дрожащих рук и падает на пол. Я подхватываю его раньше, чем она. Мое лицо освещает экран, но не только мое. Снова и снова, фотография за фотографией, где я рукой обнимаю очередную женщину, направляюсь в свою квартиру, в отели.

Я не уверен, что это самое страшное. Возможно, самое страшное — это сегодняшний заголовок.

ГОД НОВЫЙ, А КАРТЕР ТОТ ЖЕ: ДВЕНАДЦАТЬ САМЫХ ГОРЯЧИХ ДОСТИЖЕНИЙ КАРТЕРА БЕККЕТА И ЧЕГО НАМ ОЖИДАТЬ ОТ НЕГО В ЭТОМ ГОДУ.

Я смотрю на Оливию. Она потрясена, сочувствует мне, боится — все это тяжело, и все это лишает ее улыбки и направляет ее взгляд вниз.

— Это не я, — я поднимаю ее подбородок, перехватывая ее взгляд. — Я не обязательно должен быть таким.

Ее голос ломается, когда она наконец произносит.

— Как ты можешь обещать это? Мы едва знаем друг друга. Вчера вечером ты признался, что не знаешь, нужны ли тебе отношения. Господи, Картер, посмотри на это! — она показывает на свой телефон. — Я не могу конкурировать с этим, даже в своей голове, а это самое важное. Ты можешь считать меня сильной, но я честно признаюсь, я слишком неуверена в себе, чтобы притворяться, что все эти шикарные женщины, с которыми ты был, не приводят меня в ебаный ужас; что я не буду постоянно ждать, что вот-вот наскучу тебе, — она прижимает кончики пальцев ко лбу, как будто у нее болит голова. — У тебя есть квартира для перепихонов.

Технически, она у меня есть не по этой причине. Но тут важнее то, почему я до сих пор не избавился от нее, но вряд ли эта мысль мне сейчас сильно поможет.

— Ни одна из этих женщин ничего для меня не значит, Оливия.

— Я так увлеклась тобой прошлой ночью, настолько потеряла контроль, что мы даже не подумали о презервативе. Это так безответсвенно.

Я потираю шею.

— Сюда девушки не приходят, Оливия. Никогда. Я не врал, — может быть, это плохое оправдание, но у меня нет ни одного презерватива в доме. В квартире, конечно, их полно. Один у меня в бумажнике, но он был здесь, на столике в прихожей, а в самый разгар… — Ты не на таблетках? — черт. Разве я не спрашивал ее об этом?

— Я пью их, но… — она прервалась, когда ее взгляд остановился на бугорке между моих ног.

— Я чист, — шепчу я. Если я и звучу побежденным, то это потому, что так оно и есть. Она никогда не примет мое прошлое. — Это был первый раз, когда я… — первый раз я кончил без презерватива, но я не продолжаю эту мысль вслух. — Я постоянно проверяюсь, — мое горло сжалось и пересохло. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты мне нравишься, и ты призналась, что я тебе тоже.

— Ты мне нравишься. Мне нравится то, что ты мне показал, чему я научилась, но есть и другие вещи, которые я видела… — она зажмуривает глаза и качает головой. — Я бы хотела забыть обо всем остальном и прыгнуть в эти отношения. Но я не знаю как, Картер, потому что, когда я смотрю вниз, я не вижу дна. Я не хочу беспорядочного и пугающего. Я хочу стабильного и уверенного.

Стабильного и уверенного, понял. Я могу быть стабильным и давать уверенность. Я могу разобраться в этом.

— Слушай, я знаю, что не подхожу на роль парня, но я могу попробовать. Правда могу. Я постараюсь. Я… я…

Она кладет руку мне на грудь, останавливая меня.

— Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня, Картер. Это, мы… Это была ошибка.

Ай. Я отступаю назад, потираю ладонью грудь, пытаясь успокоить острую боль, которая там возникает. Взгляд Оливии смягчается, когда она смотрит на меня.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль.

— Мне так не кажется, — огрызаюсь я в ответ, потому что мне чертовски больно.

— Мне жаль. Правда.

— Тебе не нужно извиняться. Ты просто должна мне доверять.

Она закрывает глаза и опускает плечи.

— Я хочу, но не знаю, как, — она берет меня за руку и прижимает ее к моей груди. — Мы не подходим друг другу.

— Откуда ты это знаешь? С тех пор, как я встретил тебя, мне все казалось правильным. Это было нелегко, но казалось правильным.

Было бы наивно с моей стороны думать, что это будет просто, вступить нам в какого-то рода… отношения. Но после прошлой ночи я думал, что она даст мне шанс. Я думал, что она хотя бы подумает над этим. Подумает о том, чтобы дать мне шанс. Я, блять, пытаюсь. Я решил, чего я хочу. Разве с этого момента не должно стать легче?

Я понимаю её нерешительность, страх. Как я могу не понимать? СМИ не врут — моя репутация такая, какой ее описывают. Оливия может бояться. Я сам напуган. Я в неизведанных водах. Я боюсь причинить ей боль. Я боюсь, что не знаю, как быть парнем. Я боюсь, что это может… сработать. Я боюсь, что она может стать моим навсегда. Господи, это пугает.

Но прямо сейчас я больше всего боюсь, что она выйдет за дверь и никогда не вернется.

— Я не знаю, — признается она. — Я ничего не знаю, кроме того, что слишком боюсь входить во что-то, что закончится моим разбитым сердцем. Это словно вбежать в горящее здание, Картер. Мы слишком разные, и единственный исход этого — огонь, который сожжет все.

— Порой отличия — это хорошо, — тихо возражаю я. — Мне нравится разное.

Уголок ее рта приподнимается в грустной улыбке, и я понимаю. Оливия уйдет, даже если часть ее умоляет остаться, даже если я тоже умоляю ее не уходить.

— Мы не должны были заниматься сексом, — шепчу я. Она сказала мне прошлой ночью, что не может доверять мне настолько, чтобы двигаться дальше, и все же, когда на пару часов исчезли все ограничения, все неуверенности, опасения — надежды в моей голове решили, что все это способно исчезнуть навсегда. Но страхи не исчезают по щелчку. Даже я это знаю.

— Нет, — соглашается она, сжимая мою руку. — Мы не должны были этого делать. И мне жаль, потому что инициатором была я. Я получила то, что так хотела, но запрещала себе. Ты бы никогда не подтолкнул меня к этому.

И тогда мы не были бы здесь. Она бы не уходила от меня, пытаясь установить как можно большое расстояние между нами. Расстояние слишком большое, такое, которого я совсем не хочу. Если я дам ей побыть одной, она одумается? Даст мне шанс?

— Это навсегда? — спрашиваю я, когда она засовывает руки в пальто. — Прощай?

Она поднимает голову, мокрые глаза ищут мои, когда между нами повисает тяжелая тишина. Все, что я слышу, это быстрый стук моего сердитого, разбитого сердца и шаги Оливии. Она не хочет, чтобы это было навсегда, как и я, но по ее глазам я вижу, что так, по ее мнению, и должно быть, поэтому, прежде чем она успевает ответить, я опережаю ее.

— Если ты сейчас уйдешь, это не изменит моих чувств к тебе, и твои чувства ко мне тоже не изменятся. Я знаю, ты надеешься, что они исчезнут, и тебе не придется иметь дело с моим образом жизни, но это не так. Бегство от того, чего ты боишься, ни к чему не приведет.

Я возвращаюсь на кухню, открываю ящик, который вчера так быстро захлопнул, когда Адам подскочил к Оливии, чтобы обнять ее. Я достаю небольшой сверток коричневой бумаги с маленькими белыми звездочками и бантом, завязанном на крошечном колокольчике. Я пять раз пытался упаковать подарок сам, пока наконец не попросил сестру о помощи.

Я подхожу к Оливии, что стоит в дверях. В мое горле ком, когда я в последний раз любуюсь ей. Даже когда она уходит от меня, она все равно прекрасна.

— Тебя подвезти? — спрашиваю я.

— Спасибо, но я вызвала «Убер».

Я киваю, когда она открывает дверь и выходит на крыльцо.

— Олли?

То, как она сдерживает себя, говорит о том, что сейчас ей требуются все усилия, чтобы не сорваться.

— Чтобы не было недомолвок, это ты сейчас уходишь. Я не этого хочу.

Я кладу маленький подарок в ее руки.

— Счастливого Рождества и Нового года.

ПОДПИТАТЬ МОИ СТРАХИ

Сегодня один из тех дней, когда я совершенно не знаю, что делаю со своей жизнью. Все как будто висит в хрупком равновесии, раскачиваясь взад и вперед от моей нерешительности. Мои желания склоняют чашу весов на одну сторону, а мои страхи — на другую. И то, и другое тяжело, и я не могу справиться ни с тем, ни с другим. Наоборот, кажется, что все вот-вот зашатается и рухнет, а потом вспыхнет и сгорит.

Вот только я думаю, что, возможно, все уже разгорелось.

Я могу продолжать винить алкоголь за принятые решения, но правда ясна — я дала слабину. Я исследовала мужчину, которого медленно узнавала, заглянула за его занавеску и сознательно поддалась. Я поддалась магнитному притяжению, необузданному желанию и истинной связи, и позволила своему телу и сердцу вести меня.

Не то чтобы в тот момент все страхи просто растворились. Они этого не сделали, они всегда были где-то рядом. Я просто решила, что оно того стоит, что он того стоит, закрыла глаза и прыгнула. Когда я засыпала с его телом, прижатым к моему, что согревало меня, я убеждала себя дышать и, что утром мы вместе во всем разберемся.

Но когда теплое солнце коснулось моей кожи и разбудило меня, мое сердце забилось от страха перед рукой, лежащей на моем животе, и лицом, уткнувшимся в мою шею. Грудь сжалась, живот запульсировал, но я закрыла глаза и прогнала страх, который велел мне бежать.

Я вывернулась из его объятий и играла на своем телефоне, пока ждала, когда он проснется, и первое, что увидела, когда открыла «Инстаграм» — его улыбающееся лицо, когда он подводил стройную брюнетку к дверям высотки, его рука на ее заднице. Я совершила ошибку, отыскав статью, в которой были описаны двенадцать лучших перепихонов Картера за прошлый год. Девушек оценили по таким банальным фактам, как их черты лица, телосложение, стиль и работа.

Страх прошептал, что я никогда не смогу быть равной им.

Страх напомнил мне, что у него есть отдельная квартира, куда он приводит девушек на одну ночь.

Страх кричал мне в лицо, что меня не хватит, чтобы заинтересовать такого мужчину, как Картер.

Страх говорил мне бежать, уйти до того, как он причинит мне боль.

Страх — забавная, непостоянная штука. Он существует для того, чтобы защитить вас, не дать вам пострадать, это яркий неоновый знак, который предостерегает вас от чересчур близкого знакомства, он говорит вам, когда нужно отступить, пока не стало слишком поздно. Но он заставляет вас застрять, завязнуть в одном месте, как ноги в болоте. И что происходит в конце концов? Вам все равно больно. Иногда, как сегодня, вы можете причинить боль тому, кто вам дорог.

Дело в том, что мне позволено бояться. Мне позволено сомневаться, и я, черт возьми, могу сказать: «Нет, это не для меня» или «Нет, я не готова». Но Картер стоял там, умоляя меня остаться, поговорить, дать ему чертов шанс, доказать, что он может быть другим. И вместо того, чтобы сесть со своим страхом, поговорить с ним, я дала ему крылья, привязала себя к нему и наблюдала, как он тащит меня за собой. Я позволила этому страху управлять мной, и я ненавижу это.

Но сейчас я не знаю, как этого не делать.

Я не знаю, как рисковать своим сердцем ради мужчины, который никогда не был заинтересован в отношениях. Я не знаю, как открыться настолько перед тем, кто, вероятно, в конце концов, не сможет ответить взаимностью, чтобы сохранить мое сердце.

Я просто… не знаю. Такова жизнь порой.

Я смахиваю слезу со щеки, как только она падает, потому что, несмотря на всю нерешительность, она все равно кажется мне неоправданной. Но каждый раз, когда я читаю записку в своих руках, у меня снова и снова щиплет глаза. Это случается часто, потому что я до сих пор не отложила маленький листок картона, на нем аромат кедрового дерева и цитрусовых. Аромат, который я не готова потерять.

Поэтому я в седьмой раз перечитываю записку.

Оливия,

Счастливого Рождества и Нового года.

Я знаю, что этот год будет самым лучшим, потому что я встретил тебя.

Картер ♥︎

Что добило? Крошечное сердечко, нацарапанное рядом с его именем.

Комок в горле опускается к груди, отчего все вокруг становится тесным и неуютным. Я кладу ладонь на место, что болит, желая, чтобы эта боль прошла, но этого не происходит.

Сдавшись, я любуюсь цепочкой из розового золота в своей руке, позволяя ей скользить сквозь пальцы, как текущей воде. Это не ожерелье, а ремешок для моего школьного пропуска. Хрупкая цепочка через каждые несколько дюймов прерывается маленькими кольцами, инкрустированными бриллиантами, на клипсе висит свисток из такого же розового золота.

Мой большой палец методично проводит по словам, выгравированным на круглой подвеске, соединяющей цепочку с зажимом. На одной стороне написано «Мисс Паркер». Я переворачиваю его на ладони и сквозь быстро возникающие слезы улыбаюсь словам на обратной стороне: «Самая сексуальная учительница в мире».

Но моя любимая часть? Крошечная подвеска в виде хоккейного конька, который болтается рядом со свистком. Этот подарок продуманный и практичный, красивый, а я ушла, оставив его одного в самом начале нового года, хотя он лишь просил меня остаться, довериться ему.

Это не вопрос доверия к его намерениям. Возможно, я не знаю всего его, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он не врет. Если бы он врал, он бы, наверное, лучше разговаривал с женщинами, а точнее, со мной. На самом деле, если бы он врал, есть большая вероятность, что я оказалась бы в его постели в ту самую ночь, когда мы впервые встретились.

Когда он говорит мне, что попытается, я ему верю. Проблема в том, что я не знаю, можно ли верить в то, что он сможет, что он действительно все обдумал, что за последние двенадцать часов случилось что-то, что кардинально изменило его, что сделало его внезапно готовым к отношениям.

Я не хочу быть девушкой, чье лицо попадет в таблоиды, разлетится по социальным сетям. Не хочу быть той, на которую навесят ярлык и осудят, когда Картер передумает. Сердечную боль и так трудно пережить даже наедине с собой. Я не хочу делать это так публично.

Чудо — это уже то, что мой брат Джереми каким-то образом не узнал, что мы с Картером проводим время вместе. Меня застукали, когда я прижалась к нему на благотворительном празднике, сфотографировали танцующей с ним в темном баре, мое лицо было на гребаном большом экране на хоккейном матче с пятнадцатью тысячью болельщиков, и почему-то единственными, кто узнал об этом, оказались несколько моих учеников, которые быстро поверили мне, когда я сказала, что он мой друг. Джереми ни на секунду не поверит в эту чушь.

Экран моего лежащего на кровати телефона загорается, и я тяжело сглатываю, когда на экране появляется лицо Кары. Она захочет подробностей, которыми я не готова делиться. Поделиться — значит признать, как глубоко я уже влипла, как действовала из страха, и что я не уверена, что смогу все исправить, потому что не уверена, что достаточно смела, чтобы даже просто попробовать.

Кара никогда ничего не боится. Она знает, чего хочет, и добивается этого без раздумий. Хотела бы я быть настолько уверенной в себе.

Я прочищаю горло и подношу телефон к уху.

— Приветики.

— Привет, привет, привет, детка! — слишком радостно для конкретно этого утра. — Ты все еще у Картера? Мы идем к вам. Накинь что-нибудь на себя, — прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, она хмыкает и продолжает. — И не пытайся сказать мне, что ты не играла с ним в грязные игры. Твои намерения были написаны на твоем лице, когда ты прыгала в его постели, говоря о том, что ты «просто собираешься поспать», — клянусь, я вижу, как она ставит воздушные кавычки вокруг этих последних слов.

Смех, который я выдавливаю из себя, довольно жалок. Несмотря на то, что мой отец настаивает на том, что я очень драматична и из меня получилась бы хорошая актриса, я считаю, что из меня бы вышла дерьмовая актриса. Я испытываю серьезные чувства, а их трудно проглотить.

— Я дома, Кэр.

Она молчит так долго, что я смотрю на свой экран, чтобы убедиться, что звонок все еще идет. Так и есть. Приглушенный звук, когда она направляет Эммета ко мне домой, а не к Картеру, доносится до того, как она злобно спрашивает.

— Что он натворил? Его заднице — кабзда, Лив, я убью его. Клянусь, я сделаю это. Я сяду в тюрьму за тебя.

Ее жесткий, защищающий характер — это то, что делает ее таким хорошим другом и человеком, которого классно иметь в арсенале. Но я не уверена, что она должна быть сейчас в моем. Она никогда не оставит меня, потому что она всегда была моим поддерживающим плечом, а я ее, но она не будет подтрунивать надо мной и говорить, что я была права, если считает, что я не права.

— Картер ничего не сделал.

— Если ты пытаешься защитить его от моего гнева…

— Я ценю твою жестокость, Кара, но я клянусь, что Картер не сделал ничего плохого.

Снова тишина, за которой последовали нежные слова. Кара может превратиться из разъяренной и грозной в нежную и любящую, когда включается ее инстинкт большой мамочки.

— Тогда почему ты грустишь? Я слышу это по твоему голосу, а я уверена, что Картер планировал оставить тебя на весь день. Мы с Эмом слышали что-то об индейке на завтрак.

Я искренне смеюсь, пусть и недолго.

— Он обещал индейку. И фильмы, и обнимашки, и разговоры.

— Но ты не с ним.

— Нет.

— Бояться — это нормально, Олли, — тихо заверяет она меня, точно читая меня как и всегда. — Мы все иногда чувствуем себя так. Мы с этим справимся, хорошо? На что бы это ни было похоже.

Мое сердце ненадолго замирает в груди.

— Спасибо, Кэр, — я прочищаю горло и пренебрежительно машу рукой. — В любом случае. Хватит обо мне и моих самовнушенных проблемах. Что случилось? Зачем ты хотела приехать?

Она мгновенно оживляется, и это ощущается даже через телефон.

— Думаю, тебе придется открыть свою входную дверь и узнать это.

Звонок обрывается в тот же момент, когда раздается стук в дверь.

Ладно, это вовсе не стук. Я уверена, что в дверь врезалось целое тело.

Я сползаю с кровати, натягиваю рукава толстовки на ладони и натягиваю треники, прежде чем отправиться в коридор.

Как только я открываю дверь, в меня врезается тело. Длинные конечности обхватывают меня и уносят прямо на пол, и я чуть не утопаю в светлых локонах Кары.

Она отодвигается назад, на ее лице выражение абсолютного счастья, словно она кричала и прыгала все это чертово утро.

Кара сует мне в лицо свою руку, вызывающе огромный и совершенно потрясающий бриллиант прижимается к кончику моего носа.

— Привет, подружка невесты!

«ОРЕО», РОДСТВЕННЫЕ ДУШИ И КАК Я ОБЛАЖАЛСЯ

Я ужасный актер. Последние несколько дней только подтверждают это. Я понятия не имею, как избавиться от того, что чувствую: от растерянности, от гребаных страданий. Я будто потерянный щенок, уверен, что и выгляжу также.

Отчасти потому, что Гарретт постоянно тычет меня в щеку и говорит об этом каждый раз, когда застает меня хмурым. Признаться, в последнее время это происходит довольно часто. Вчера он назвал меня депрессивным мудозвоном. Адам просит его быть со мной поласковее, но в основном я его игнорирую. Я не знаю, как говорить с ними о том, что чувствую. Я думаю, они все ожидали, что я буду просто двигаться дальше. Честно говоря, я тоже надеялся, что продолжу жить дальше.

В отношениях нет ничего хуже, чем чувствовать себя настолько одиноким, а именно это я сейчас ощущаю, когда Оливия пытается отгородиться от меня.

Но мне не нужно быть специалистом в этой сфере, чтобы знать, что отношения — это сложно. Достаточно посмотреть на моих товарищей по команде. Эти парни не готовы остепениться и отказаться от своей свободы. Они не могут найти партнера, которому будет важна их личность, а не их деньги. Тех, кто женат или состоит в серьезных отношениях, и при этом хранят верность, немного. Иногда кажется, что плохих примеров больше, чем хороших.

Завидую Эммету, который сейчас с улыбкой смотрит в телефон. Наверное, я мог бы хотеть того же, что и он — чтобы вся моя жизнь вне льда крутилась вокруг девушки, которая делает меня счастливым, с кем я могу быть самим собой.

Но потом я замечаю Адама, который в десятый раз за сегодняшний вечер проверяет телефон, хмурясь, когда не находит там сообщений от своей девушки. Той самой девушки, которая больше месяца пропускает все домашние матчи. Девушка, которая встретила Новый год в одиночестве, потому что ей не хотелось приходить на вечеринку. У Адама было то же, что и у Эммета сейчас, а теперь кажется, что у него этого просто… нет.

Я подначиваю его локтем, когда он убирает телефон.

— У вас с Корт все в порядке?

— А? — он вздыхает, проводя рукой по волосам. — Честно говоря, мужик, я понятия не имею. Она закрылась в себе. Ничего не хочет и почти не отвечает на мои сообщения, когда меня нет дома. Помнишь, она сказала, что не в настроении для твоей вечеринки? Когда я вернулся домой, она была пьяна в стельку, раздевалась где придется.

Блять.

— Ты говорил с ней об этом?

— Пытался. Она сказала, что я раздуваю из мухи слона, и ушла спать в свободную спальню. На следующее утро она ушла от разговора.

Не знаю, что ему ответить. У меня нулевой опыт серьезных отношений, это и так понятно. По сути, я трахался все свои 20+. Меня не заботило ничего, кроме резинки, которая должна была быть надета на член, прежде чем засунуть его в какое-нибудь горячее и влажное место. Мне нечего добавить. Наверное, мне лучше держать рот на замке, потому что если я что-нибудь скажу, то, скорее всего, это будет «бросай ее».

Поэтому вместо этого я говорю ему, что сочувствую.

Вот почему я не вступаю в отношения. Они сложные и запутанные, и кажется, что девяносто девять процентов времени люди в них несчастны, ревнуют, злятся или беспокоятся.

Кроме моих родителей. Я соглашусь на что-то вроде того, что было у них.

Потому что их любовь была чистой. Она не была уродливой, не увязла в бесконечных обидах или токсичности. Мама говорила нам, что сглаженные углы приходят со временем, что поначалу ничего не бывает идеальным, и даже если потом все кажется идеальным, это не так. Но для меня или любого стороннего наблюдателя? Все выглядело идеально.

До моего отъезда я наблюдал за тем, как отец кружил маму на кухне ежедневно. Я слушал их истории, их смех. Они сильно любили друг друга, и это чувствовалось. Я всегда ощущал это настолько же сильно, насколько видел.

Но последние семь лет моя мама живет с разбитым сердцем. Хотя, не думаю, что слово «живет» здесь подходит. Скорее, выживает. Она выживает, и делает это с трудом.

И это ужасно. Я не могу представить, как можно любить кого-то настолько сильно, а потом потерять его и не знать, как жить дальше. Я не хочу испытывать такую боль. Порой, я едва удерживаю маму на плаву.

Или пример Адама, одного из моих лучших друзей и самого доброго парня, которого я знаю. У него самое большое сердце, а он выглядит так, будто тоже потерял вторую половинку, хотя они с девушкой все еще вместе.

Так что, возможно, то, что Оливия ушла от меня, это к лучшему. Чувства уже есть, и они сильнее, чем я предполагал. Мне осталось только влюбиться или, черт возьми, что там еще бывает в отношениях, чтобы неизбежно стать таким же, как Адам, или, что еще хуже, как моя мама.

Я не хочу быть раздробленным, я хочу быть целым. И, возможно, быть целым в одиночку лучше.

Эта мысль отдает тревогой в животе, будто мое тело ее не принимает, говорит мне сопротивляться, но мой мозг не знает, что мы это умеем. К тому моменту, когда мы с ребятами возвращаемся в наш номер, чтобы поиграть в «Call of Duty» и готовиться ко сну, я не знаю, стал ли я ближе к тому, чтобы забыть Оливию, или каким-то образом сильнее влюбился в ту, которую не видел и не разговаривал с ней несколько дней.

— В последнее время ты прямо нападаешь на «Орео», а, приятель? — глаза Адама блестят, когда он смотрит, как я разрываю упаковку и запихиваю две печеньки в рот, одновременно с этим натягивая на себя треники.

Мы сегодня надрали задницу в Калгари. Моей заслуги в этом нет. Я заработал шесть штрафных минут, получил от тренера выволочку за то, что был дерьмовым лидером, и теперь, когда у меня есть пиво и тарелка начос, я планирую набить рот сахаром и развалиться на диване.

— Не могу остановиться, не хочу останавливаться, — бормочу я, разглядывая печенье. Сегодня в сливочной помадке. Я люблю разные, все вкусы хороши. Кроме морковного торта. Я люблю морковный торт, но в печенье? Нет, блять, спасибо.

— Он заедает свои чувства, — Гарретт похлопывает меня по животу. — Не так ли, здоровяк?

Я прерываю его ударом из дзюдо, когда он тянется к моей пачке, а затем уворачиваюсь, когда он пытается броситься на меня, пытаясь выхватить печенье руками.

— Убирайся отсюда, — я вытягиваю ногу, ударяю Гарретта в живот, удерживаю его на расстоянии.

— Поделись, — скулит он. — Я тоже хочу.

— Ни хрена ты не получишь. Ты сказал, что я заедаю свои чувства.

Он пожимает плечами.

— Ну, так и есть. Ты ходячая депрессия, и сегодня слопал почти всю упаковку. Так что дай мне одну, пока они не закончились.

Закатив глаза, я подбрасываю печенье в воздух, наблюдая, как Гарретт жадно ловит его ртом, словно собака ловит кость. Эммет смеется, садится на диван и достает телефон.

С ним все немного странно. Он сказал, что нам с Оливией не стоило заниматься сексом, и я это знаю, но иногда верная мысль приходит задним числом. В остальном, он был сдержаннее обычного. И это парень, который после нашего дебюта в НХЛ и тонны выпивки носился со мной по центру Ванкувера. Он совсем не сдержанный.

— Эмми! — у меня кружится голова от голоса Кары, доносящегося из FaceTime с телефона Эммета. Она закутана в одеяло, как мать Тереза. — Я скучаю по тебе, — бормочет она. — Покажи мне свой чл…

— Я с ребятами, — резко прерывает ее Эммет. — Пожалуйста, не продолжай эту фразу.

Кара обижается, но быстро загорается, когда видит меня.

— Ты ужасно играл сегодня, приятель. Держись подальше от штрафной скамейки.

Я показываю ей средний палец и разворачиваю еще одну упаковку «Орео».

— Что делаешь, детка? — Эммет проводит рукой по рубашке, потирая торс. Думаю, это стратегический ход, потому что он улыбается Каре и играет бровями.

Она начинает обводить контур губ указательным пальцем, и наступает долгое молчание, прежде чем она прерывает его и качает головой.

— У нас с Ливви ночевка, мы будем пить вино.

Мое сердце замирает, когда я слышу ее имя, и моя рука на пути ко рту тоже, мой язык, заполняясь слюной, ожидает, глазурь и, надеюсь, изображение Оливии. Вместо этого я вижу журнальный столик, заваленный винными бутылками, пустыми контейнерами из-под еды на вынос и вредностями.

Хитрая улыбка ползет по лицу Кары, прежде чем она переводит камеру на потрясенную брюнетку.

— Передай привет, Ол!

Волосы Оливии собраны в пучок, немного более лохматый, чем тот, который всегда носит моя сестра, и который, как я ей говорю, напоминает птичье гнездо. На ней самая грязная толстовка, которую я когда-либо видел, вся в пятнах краски и дырах, но она все равно чертовски красива.

Ее широко раскрытые глаза смотрят на мои, щеки пылают, рука замерла в воздухе, держась за…

Чертов «Орео».

Эта женщина — моя чертова родственная душа.

Оглушительная тишина. Никто не говорит ни слова, все наблюдают за тем, чем все это закончится.

Гарретт вскрывает пакет «Доритос» как в замедленной съемке. Его взгляд мечется между мной и экраном телефона, он подносит чипсы ко рту со скоростью улитки. Из-за медленного хруста я думаю о всевозможных видах насилия, и Адам вздрагивает, пытаясь сдержать смех. Эммет пытается скрыть фырканье кашлем, тело сотрясается, пока он, наконец, перестает сдерживаться.

Эммет и Адам громогласно хохочут, а Оливия прячет нос в воротник толстовки, опускает взгляд и печенье. Я вижу, как она отстраняется от экрана, и мое сердце замирает на каждый дюйм, на который она отдаляется от меня, хотя на самом деле ее здесь нет.

— Мне нужно в туалет, — тихо врет она. На ней свободные треники, низко висящие на бедрах. Она встает и подтягивает их, пряча полоску нежной кожи кремового оттенка, что мне так нравится. Она исчезает, а я задумываюсь о том, когда увижу ее снова.

Камера переключается обратно на Кару, она корчит рожицу — широко раскрывает глаза и гримасничает.

— Блин, она меня потом за это убьет.

Гарретт запихивает в рот горсть чипсов и пожимает плечами.

— Ну, ты же говорил, что хочешь ее видеть.

Видеть ее? Она даже не может посмотреть на меня. Это совсем не похоже на воссоединение, о котором я мечтал.

Все в этом «встрече», блять, отстой.

Я несусь со льда на своих коньках еще до того, как прозвенел финальный свисток, и сбрасываю перчатки, как только вхожу в раздевалку.

— Черт! — срывая шлем, я направляюсь к раковине, где включаю воду и жду пока она станет ледяной, чтобы обрызгать ею потное лицо. Моя кожа словно горит, и от напряжения у меня на спине и груди будто завязываются узлы.

— Беккет!

Я опускаю голову, когда слышу свое имя и человека, который его выкрикнул. Я сжимаю раковину так крепко, что белеют костяшки на пальцах, хотя я знал, что меня это ждет.

— Сюда. Сейчас же!

Я плетусь за тренером через раздевалку, мимо настороженных взглядов моих товарищей по команде, пока мы не заходим с ним за угол, создавая ложное ощущение уединения. Они не видят нас, но я опыту знаю, что они услышат каждое слово этой словесной взбучки.

— Что, черт возьми, на тебя нашло? — гневно смотрит на меня тренер, с красным раздраженным лицом. — Нам осталось двадцать минут до конца игры, а ты снова провел пять из них на чертовой штрафной скамейке!

Я знаю, что лучше не вешать голову от стыда, с тренером это не прокатит. Признать свои ошибки и не повторять их — вот что мне нужно сделать.

— Этого больше не повторится, сэр.

— Скажи это своей гребаной команде. Ты их лидер, а ты их подводишь. Мы пропустили гол из-за того дерьма, что ты там устроил!

Его гнев оправдан. Сегодня я витал в облаках. Сегодня я был рассеян, даже больше, чем всю неделю. Увидеть Оливию по видеосвязи два дня назад, как она долго не могла оторвать свой взгляд от меня — это выбило меня из колеи сильнее, чем мне бы хотелось признать.

Я приложил достаточно усилий, чтобы отвергнуть каждую женщину на афтерпати после игр. Я так старался, был так хорош, в надежде, что она смотрит, что она увидит, как я меняюсь, и ее страх исчезнет. Это не работает, и тот факт, что она так сильно меня отвлекает, несмотря на расстояние, окончательно мутит и запутывает все мысли в моей голове.

Одна ночь. Одна чертова ночь с этой девушкой, и я, блин, разбит. Почему, черт возьми, я не могу избавиться от этого?

Я не знаю, что тренер видит на моем лице, но, вероятно, там поражение, потому что его взгляд смягчается.

С тяжелым вздохом он проводит рукой по лицу.

— Послушай, Картер, я вижу, что с тобой что-то происходит. Это не ты. Обычно ты более уравновешенный на льду, чем сейчас. Ты никогда не подводишь команду, но в последнее время… в последнее время твоя голова не на месте, — он похлопывает меня по плечу, будто это может меня утешить. Не утешает. — Ты должен взбодриться.

Я, блять, пытаюсь.

— Не знаю, что ты там поменял, свой распорядок дня или что-то еще, но что бы это ни было, вернись к тому, что делал раньше. Это работало на тебя. Найди Картера Беккета, которого мы все знаем и любим.

Но что, если я не люблю эту версию себя? Что если я больше не хочу быть тем Картером Беккетом?

Но все хотят именно этого, поэтому я это им и даю.

Я возвращаюсь на лед во втором и третьем периоде, и беру себя в руки. Мне удается не попасть в штрафной бокс, забить гол и отдать голевую передачу, что приводит нашу команду к очередной победе. После игры тренер счастлив, чего не скажешь обо мне, но это не важно.

— Картер! Мы можем взять у тебя интервью?

Я собираюсь проигнорировать толпы репортеров, ожидающих нас в коридоре, на нашем пути в раздевалку после окончания игры, но тренер обхватывает мой локоть, и останавливает меня.

— Он с удовольствием поболтает. Не так ли, Беккет?

Сдержать недовольный стон становится почти невозможно, так как мне в лицо тычут диктофоны и камеры, лишая меня возможности уединиться.

— В первом периоде у тебя были трудности, Картер, — говорит один из репортеров. — Похоже, тебе пришлось нелегко.

Проведя рукой по своим мокрым от пота волосам, я вздыхаю.

— Да, в последнее время я чувствую себя не в своей тарелке. Я немного не в себе, — ложь легко слетает с моего языка. — Но я пытаюсь взять себя в руки, — добавляю я с вымученной улыбкой.

— Ты собрался во втором и третьем. Что изменилось?

— Эм, я…

— Это Оливия?

Моя рука замирает на линии челюсти при упоминании ее имени.

— Простите?

— Оливия. Та девушка несколько недель назад. Вы посвятили ей свой гол и в тот же вечер вас видели танцующими вместе. Похоже, она была с вами на сборе средств для проекта «Семья», но с тех пор ее никто не видел.

Моя челюсть сжимается.

— В чем вопрос?

— Вы расстались? Вы встречались? Или она была просто очередной…

— Я не буду говорить об Оливии.

— Назовите ее фамилию? Кто она для вас? Чем она занимается?

— Невероятно, черт возьми, — я зажмуриваю глаза, мрачно смеюсь. Сделав шаг вперед, я возвышаюсь над репортером, у которого хватает наглости продолжать давить на меня. Мне не нравится, когда на меня давят, и то, как он отступает на полшага назад, сигнализирует, что он наконец-то понял. — Личная жизнь Оливии — не ваше собачье дело. Упомяните ее имя, и я гарантирую, вы узнаете, что кусаюсь я также сильно, как лаю.

Толпа расступается, когда я направляюсь в раздевалку.

— Интервью окончено.

Но на этом моя война не заканчивается. На деле же, с каждым мгновением мое разочарование, мой гнев, мое гребаное замешательство усиливаются. Я ненавижу это, и я не знаю, как это изменить.

Это не я, тренер прав. Мне нужно что-то сделать, чтобы исправить это, и сделать это быстро. Поэтому я сразу же, как захожу в бар, направляюсь к Каре.

Но Эммет опережает меня, кружит ее. Она берет его лицо в свои руки и целует его. Они вместе чуть больше года, а искра еще не пропала. Я думаю, они из тех счастливых пар, которые никогда не потеряют ее, из тех, где все становится на свои места с самого начала.

Кара откладывает телефон, прежде чем они вдвоем идут к барной стойке, и я проскальзываю на ее место. Я не очень горжусь собой, когда беру ее телефон, чтобы подсмотреть в нем номер Оливии. Возможно, удача наконец-то на моей стороне, потому что на экране уже открыта переписка со жгучей брюнеткой.

Кара: У тебя свидание с завтраком, или как?

Оливия: Да. Разве это настоящее свидание, если оно не заканчивается завтраком?

В моих ушах стучит кровь, а слова перед моими глазами вызывают в груди боль, когда я, наконец, осознаю — она движется дальше. Дальше от того, что у нас было, чем бы оно ни было, если вообще было. Потому что оно никогда не было чем-то, да? Это была просто неоспоримая химия и физическое влечение, в сочетании с глупой мыслью, что я действительно хочу отношений, что Оливия и я можем быть вместе, и это будет классно.

Какого черта я вообще решил, что это хорошая идея?

Тренер был прав. Этот новый я не работает. Мне нужно вернуться к старому Картеру Беккету. Тому Картеру сейчас было бы наплевать на это. Он бы похоронил свои чувства в чем-то горячем и влажном.

И именно это я и собираюсь сделать.

Я осматриваю бар, окидывая все эти взгляды, полные надежды, что у нас что-то получится, пока не нахожу то, что ищу.

Высокая. Блондинка. Худая. Машет мне пальцами, покачивая одним бедром в платье, которое больше похоже на остатки неудачного швейного проекта.

Полная противоположность Оливии.

— Мистер Беккет, — она проводит блестящим черным ногтем по моему галстуку, прежде чем обнять меня за плечи и запустить пальцы в мои волосы. — Разве вы не красавчик?

Мои глаза закрываются на то, что я собираюсь сделать, будто они не хотят видеть это разрушение.

— Хочешь убраться отсюда?

— Чем займемся?

Господи, у меня нет времени на это дерьмо.

— Ты знаешь, чем.

Она наматывает мой галстук на кулак и притягивает меня ближе. Аромат ее духов удушает.

— Я сделала новую татуировку, — шепчет она.

— Круто, — мне, блять, все равно. — Не могу дождаться, чтобы увидеть ее.

Еще одна. Очередная Бренди, Мэнди, или гребаная Кэнди. Я не знаю, да и не особо парюсь об этом. Все, что я знаю — я трахал ее раньше, и это было неплохо. Надеюсь, достаточно, чтобы сбросить меня с этих адских американских горок, на которых я застрял, потому что я больше ни секунды не хочу кататься на этом гребаном аттракционе.

— Поехали, — я ненавижу себя в секунду, когда шлепаю ее по заднице, и еще сильнее, когда беру ее за руку в ее и тащу за дверь.

Эта зима проверяет меня на прочность. Горы снега и ледяной воздух, обжигающий щеки, что совсем не похоже на зиму западного побережья. Отчасти я наверняка под влиянием зимнего блюза, о котором все говорят, но когда я иду за руку с Кэнди Бренди по тротуару, я понимаю, что дело скорее в неправильной руке.

Все кажется неправильным.

Я не имею ни малейшего понятия, что сейчас делаю, почему я решил, что это поможет мне справиться с тем, что я чувствую. Неудивительно, что Оливия не верила, что я изменюсь, что я стану другим. Это лишь доказывает, что я все тот же парень, что забивает на свои проблемы. На меня обрушивается чувство, что мой отец был бы очень сильно разочарован во мне.

В поле зрения появляется моя квартира, и я чувствую, как при виде камер меня охватывает паника. Они жаждут увидеть, кого я приведу домой сегодня вечером. Я так устал от того, что мои фотографии повсюду распространяют, что моя личная жизнь выставлена на всеобщее обозрение. Я больше не хочу быть таким беспечным, безрассудным человеком. Я хочу быть постоянным. Человеком, на которого кто-то может положиться. Я хочу быть человеком, на которого я могу рассчитывать.

Я запускаю пальцы в волосы, потягивая их за концы, и останавливаюсь.

— Какого черта я делаю?

Брэнди/Мэнди проводит ладонью под воротником моего пальто, ресницы трепещут.

— Меня, примерно минуты через две.

Я мотаю головой, ощущая как все внутри сжимается от напряжения. Упираясь ладонями в холодную кирпичную кладку витрины магазина, перед которым мы остановились, я делаю один глубокий вдох за другим. Я прижимаюсь лбом к стене, пару раз легонько стукнувшись об нее для более сильного эффекта. Может, это вобьет в меня хоть немного здравого смысла.

— Мне жаль. Я не могу этого сделать.

— Что? Ты сам захоте…

— Это была ошибка, — я беру ее за руку и веду обратно по улице, к бару. — Пойдем. Я отведу тебя обратно.

Она едва поспевает за мной, и когда она смотрит на меня краем глаза, я вспоминаю, почему она зацепила меня. Потому что, хотя она едва знает меня, она видит во мне человека, а не только билет в богатство.

— Ты в порядке?

— Я… я… я не знаю. Я облажался.

— Ты можешь это исправить?

— Я не знаю, как исправить свое прошлое.

Она ухмыляется.

— Плейбойские похождения дают о себе знать?

— Да, — я со стоном закрываю глаза, когда позади выкрикивают мое имя, и слышу людей, пытающихся догнать нас, вижу вспышки фотокамер. — Чертовски безжалостно, — бормочу я.

— Картер! Сюда!

Как только мы доходим до бара, перед глазами все становится абсолютно белым. Я ослеплен вспышками камер.

— Первая девушка, с которой тебя видели в этом году! Оливии больше не будет?

— Кто эта прекрасная девушка?

Защищая глаза от яркого света, я тянусь к двери.

Вот только Мэнди хочет поговорить.

— Сэнди, — говорит она им с ослепительно улыбкой, махая в камеру. Хм. Я был близок. — Через — и. Сэнди с и. — Да емае.

Я дергаю ее за руку.

— Пойдем, — мне нужно пойти домой и прикрутить себе голову, пока она не взорвалась.

— Значит, слухи не были правдой? — кричит репортер. — О тебе и Оливии? Она была не более чем еще одной…

— Хватит! — рычу я, поворачиваясь к камерам. По моей коже будто ползут мурашки, костяшки пальцев сгибаются, а в груди бушует ярость такой силы, что я не знаю, как с ней справиться. Она сотрясает все мое тело, пытаясь вырваться, и я ей позволю, если они хоть еще раз произнесут ее имя. — Хватит об Оливии! Перестань произносить его своим чертовым ртом!

Сэнди пихает меня в дверной проем.

— И чтобы вы знали, — кричит она, — здесь ничего не происходит. Он вел себя как джентльмен и проводил меня обратно в бар. Найди настоящую работу.

— Э-э… — я моргаю, глядя на нее. — Спасибо.

— Без проблем. А теперь извини, меня зовут на мартини, — она уходит, оглядываясь через плечо. — О, и Картер? Ты не можешь исправить свое прошлое, но, если ты хочешь другого будущего, все, что тебе нужно сделать, это выбрать его.

С другого конца бара я чувствую на себе тяжесть взглядов всех присутствующих. Я не смотрю на них. Не думаю, что способен сейчас выдержать их разочарование, когда я и без этого погряз в ненависти к себе. Я направляюсь прямо к запасному выходу, холодный воздух на этот раз стал желанным спасением. Прислоняюсь к стене и просто дышу.

Я слышу щелчок двери и, не открывая глаз, понимаю, кто это. Они оставили меня наедине с моими мыслями лишь на мгновение.

Когда я наконец открываю глаза, сочувствие в их взглядах, повергает меня в замешательство.

— Она на свидании, — слова звучат более отрывисто, чем нужно.

Лицо Кары искажается.

— Что? Лив?

Я киваю.

— Я видел твой телефон, — признаюсь я, морщась, когда ее сочувствие переходит в гнев. — Она сказала, что тоже собиралась позавтракать с ним.

— Ах ты, блять… — она вздыхает, доставая телефон из сумочки. — Картер, клянусь, — она показывает мне экран телефона, на котором фотография Оливии и маленькой девочки, удивительно похожей на нее. Девочка улыбается. — Вот с кем у нее свидание. С ее семилетней племянницей. Они завтракают, потому что она взяла ее к себе на выходные.

Меня окатывает волна облегчения, в груди становится чуть менее тесно.

— Она ни с кем не встречается?

— Нет, придурок. Она зациклилась на тебе и пытается справиться со своими сомнениями и неуверенностью в себе из-за публичной жизни, которую ты ведешь.

Я повесил голову.

— Теперь она будет меня ненавидеть.

— Почему? — Гаррет хмурит брови. — С той девушкой у тебя ничего не было. Мы все слышали, как она это прокричала. Стоило ли тебе с ней уходить? Наверное нет, потому что ты и сам знаешь, что не этого ты на самом деле хотел.

Адам поднимает плечо.

— Важно то, что ты остановил себя, прежде чем сделать то, о чем потом пожалеешь.

— Теперь она никогда не доверится мне. Все считают, что я недостаточно хорош для нее.

Эммет поднимает руку, качая головой.

— Не совсем так. Сомневались ли некоторые из нас, в том, чтобы подпустить тебя к ней? Безусловно, признаю это. То, что происходит, не совсем в твоем стиле, по крайней мере, когда речь идет о женщинах. Мы лучшие друзья почти десять лет, и ты ни разу не искал чего-то серьезного.

Я потираю затылок.

— Ты едва говоришь со мной в последнее время. Я думал, ты на меня злишься.

— Я не злюсь на тебя, чувак, и даже не думал, что ты недостаточно хорош для Оливии. Совсем наоборот. Я просто чувствую себя между двух огней. Это отстой, потому что я люблю вас обоих, и вам одинаково больно. Я понимаю, почему она боится, и в то же время вижу, как сильно она тебе нравится. Я хочу, чтобы вы были счастливы, и думаю, что будет здорово, если бы будете счастливы вместе, но не собираюсь подталкивать Оливию к тому, к чему она не готова, — его плечи поднимаются и опускаются. — Это отстойно для всех.

— Тогда помоги мне, — умоляю я. — Я тут как бы пытаюсь. Я ненавижу чувствовать себя таким. Я решил, чего хочу. Разве этого недостаточно, чтобы стало легко?

Кара на мгновение задерживает на мне взгляд, и начинает громко смеяться.

— Я безумно тебя люблю, Картер, но неужели ты настолько наивен, когда речь идет об отношениях? Все не встанет на свои места лишь потому, что ты решил, что хочешь ее.

— Но у вас же все так и было.

— Без обид, но, если Эм был хоть наполовину как ты, я бы, наверное, заставила его потрудиться немного больше. Но то, что мы влюбились с самого начала, не значит, что нам не было трудно. Нам приходилось выбирать друг друга каждый день, откладывать в сторону наши разногласия и работать сообща, идти на компромиссы, строить совместную жизнь. Может показаться, что все просто встало на свои места, но мы упорно работали над этим, и в любых хороших отношениях так и будет. Ты берешь две жизни и объединяешь их. Это требует много работы и сильной приверженности к общей цели. Ты хочешь этого?

— Да, — странно, что может сделать простое слово из двух букв, произнесенное с такой уверенностью. Тяжесть уходит. Приходит осознание. Да, я хочу выбирать Оливию, снова и снова. Я хочу работать для нее, для нас. Я хочу стать лучше, не только для нее, но и для себя.

Кара берет меня за руку и тянет обратно через бар.

— Тогда давай вернем тебе твою девушку, мистер Беккет.

ПОЩАДИ МОЕ СЕРДЦЕ, НЕ ЖАРЬ ЕГО КАК БЕКОН

Что? Почему? Им только-только исполнилось семнадцать лет, а их личная жизнь лучше моей.

Черт возьми, это урок физкультуры в выпускном классе. Им обязательно целоваться?

— Серьезно, — простонала я, проводя ладонью по лицу. Выглядит так, будто они друг друга вот-вот засосут. — Ладно, милочки, достаточно.

Я упираю кулаки в бедра, пока Люси и Джин игнорируют меня. Уверена, они меня услышали — я вижу, как они хитро улыбаются, но мои подопечные любят выводить меня из себя. Я сама в этом виновата. Я слишком дружелюбная и мягкая со своими учениками, и порой это оборачивается против меня. Не сосчитать сколько раз я уже пыталась пресечь эти публичные проявления отношений, особенно на смешанных занятиях, где бывают и мальчики, и девочки.

— Нет. Не-а, не-а, не-а, не-а, — я хлопаю в ладоши пятьсот раз, пока они не прекращают. — Вы на уроке! Вам семнадцать! Вот вам идея: подождите, пока закончится урок.

Они отлипают друг от друга громко смеясь. Люси проводит тыльной стороной запястья по своему рту.

— Простите, мисс Паркер. Вы самый классный учитель школы.

Я угрожаю ей указательным пальцем.

— Не пытайся задобрить меня этой лапшой про классного учителя, — пихаю ей в руки набор надувных ограждений, и говорю: — Поставь их вдоль красной линии, будь добра.

— О, черт, — Джин со стоном откидывает голову. — Только не челночный бег.

— Да, челночный бег. Это урок физкультуры, мисс Росс. Вы здесь по своей воле.

Она скрещивает руки и хмурится, стуча кроссовком по полу.

— Люси заставила меня.

— О, чего не сделаешь ради любви.

Люси устанавливает ограждения и бежит обратно, отбрасывая свои прямые, иссиня-черные волосы на плечи.

— Вы в порядке, мисс Паркер? Выглядите немного, не знаю… — она окидывает рукой мое лицо. — Грустной, в последнее время.

— Я? Грустная? Нет, я в полном порядке. Супер-пупер порядке, — супер-пупер порядке, дамы и господа.

Пол подходит, опускает локоть на плечо Люси.

— Да, что случилось? Вы почти не смеялись над моими шутками.

— Может, стоит поработать над материалом?

Он усмехается.

— Я смешной просто пи… — его рот захлопывается, глаза расширены и устремлены на меня, а я смотрю на него, нахмурив брови. — Пипец. Смешной просто пипец.

— Ну да, ну да, — меня перебивают распахивающиеся двери спортзала, я провожу рукой по глазам и вздыхаю, когда великолепная, длинноногая блондинка влетает в помещение. Все взгляды устремлены на нее, когда она снимает свои огромные солнцезащитные очки. — Ради всего святого. Кара! Ты не можешь просто ворваться сюда! — я размахиваю руками. — У меня урок!

Она взмахивает рукой.

— Урок окончен.

— Что? Нет! Нет, урок не окончен, — я кручусь вокруг, указывая на своих учеников, вся двадцать одна пара глаз прыгает между мной и Карой. — Останьтесь!

Кара тяжело вздыхает и откидывает голову.

— Ну же, мисс Паркер. Это последний урок. Позвольте этим детям повеселиться. Побудьте крутой.

— Я крутая! Я веселая! У нас здесь очень весело! — я оглядываюсь вокруг в поисках подтверждения. Не получив его, я вскидываю руки вверх. — Ладно. Идите. Но все, кто завтра опоздает, будут делать берпи.

Прижав руки к груди и нервно постукивая одной ногой, я смотрю за тем, как все мои ученики приветствуют мою лучшую подругу. Я бы хотела сказать, что это происходит впервые, но это не так, и это не последний раз. Кара сама устанавливает себе расписание, а мой директор в нее влюблен, поэтому она слишком часто приходит в спортзал.

Кара одаривает меня тем, что она считает очаровательной улыбкой и направляет обе руки в сторону моего кабинета.

— Пройдите в мой кабинет, мисс Паркер.

— Это мой кабинет, — ворчу я, а затем бросаюсь вперед в безуспешной попытке опередить ее.

Она опускается на мой стул, покачивается взад-вперед, локти на столе, пальцы сцеплены перед лицом.

— Чем я обязана такой чести?

— Ты невероятно раздражаешь, знаешь?

Она улыбается.

— Знаю, но я подумала, что мне пора нанести рабочий визит. К тому же эти дети меня любят.

— Потому что каждый раз, когда ты появляешься, они освобождаются от урока.

— Из меня вышел бы отличный учитель, — ее глаза сверкают, и то, как они задерживаются на мне, меня нервирует. Кара всегда видит меня насквозь. — Какие у тебя планы на эти выходные?

— Эти выходные?

Она кивает.

— Эти выходные. Ты не сможешь игнорировать его, ты знаешь. Он будет там.

Я опускаюсь на стул напротив своего стола, закидывая ноги на подлокотник.

— Кому, черт возьми, удается организовать такую сумасшедшую вечеринку всего через две недели после помолвки? — я не упоминаю, что завтра вечером у нас с Картером должно было состояться свидание в кино.

Кара улыбается, осматривая свои ногти.

— У меня есть связи.

Ее связи — это собственное ивент-агентство. Ее не остановить, когда она планирует вечеринки, или когда ей нужно что-то, чего у нее нет, скажем, за такой короткий срок отыскать место, которое сможет обслужить сто человек. Она знает, как быть настойчивой. И речь не о кокетливости, речь об абсолютном ужасе.

— Вообще, он шафер, так что на свадьбе вы будете идти к алтарю вместе.

Я мямлю ругательства в ответ, отчего Кара улыбается.

— Да ладно. Что у тебя на уме? Ты так много держишь в себе. Давай, поговори со мной.

Мои зубы прикусывают нижнюю губу.

— Я знаю, что у них с этой Сэнди ничего не было, и знаю, что он может быть с кем хочет, ведь это я ушла. Но все равно страшно, понимаешь? Он хотел с ней переспать. Это был его рефлекс, — мой голос понижается. — А что, если он всегда будет пытаться причинить мне боль, когда будет злиться на меня? Но ведь это я первая причинила ему боль.

— Похоже, в последнее время вы оба принимали некоторые решения, основанные на страхе.

— Это похоже на замкнутый круг. Как карусель, которая не останавливается. Я хочу слезть, но не знаю, как остановить ее.

— Нет, ты знаешь. Тебе нужно решить: оставить все как есть или двигаться вперед, — она идет к доске, висящей на стене, и берет маркер. Я следую за ней. — Итак, вот что мы будем делать, — она пишет Картер Беккет в верхней части доски, подчеркивает три раза, затем рисует фигурку с гигантским пенисом. Мне нужно это немедленно стереть. Она заканчивает рисунок сердцем слева и хмурым лицом справа.

— Мы не составляем список его минусов и плюсов.

— Считай это списком симпатий и антипатий, — она показывает на рисунок. — Начнем с минусов…

— Он плейбой.

— Страх… перед…обязательствами, — пишет она совсем другое.

— Он высокомерный, дерзкий и вспыльчивый, — но как только кончик маркера Кары касается доски, я останавливаю ее. — Подожди. Думаю, мне это даже нравится. Он… гордый. Харизматичный. Уверенный в себе. Я думаю, это хорошие качества. Хотела бы я быть такой же уверенной в себе, как он, — тогда бы мы, скорее всего, не влипли в это все.

— Хм. Интересно.

Я пихаю ее локтем, пока она что-то пишет под сердцем.

— Сотри улыбку со своего лица или я ее сотру.

— Очевидно, что физически он тебя очень привлекает.

Я киваю, соглашаясь.

— Я хочу облапать этого мужчину с головы до ног.

— И у него хорошее чувство юмора, — предлагает Кара.

Я киваю головой, проводя ногтем по нижней губе.

— С ним я много смеюсь, и он такой, огромный дурила. С ним мне хорошо. Он ужасно честный и мне нравится его запах, и то, как он играет с моими волосами. И когда он смотрит на меня… когда он смотрит на меня, кажется, что кроме нас нет никого. Мне нравится, как он смотрит на меня. И мне нравится, что его дом — это его убежище, что он любит смотреть на звезды и горы, и забывать о шуме города. У него самая красивая улыбка и самые очаровательные ямочки, и он был так мил с детьми на благотворительном вечере, и так был рад пирогам в лицо, и он хороший друг, и… — я наконец делаю вдох и замечаю мягкую улыбку на лице Кары.

— Держу пари, он хорошо обнимается. Он такой большой и крепкий, и личного пространства для него не существует.

По всему моему телу распространяется тепло, когда я вспоминаю, как Картер прижимал меня к себе после каждого нашего раунда. Как его руки обнимали меня, как он зарывал лицо в изгиб моей шеи, как его губы снова и снова касались моей кожи, а его рука оказывалась на моем горле, когда он держал меня в том самом месте, которого так жаждал. Я все бы отдала, чтобы оказаться сейчас там, и нигде больше.

Кара берет в руки брелок с хоккейными коньками, что висит на шнурке со свистком, и указывает на доску после того, как внимательно рассматривает его. Под сердцем она заполнена полностью и, как ни странно, под хмурым лицом нет ничего.

— Похоже, у тебя есть ответ.

В горле образовался ком, а по позвоночнику пробежала дрожь. Я разжимаю руки.

— Я знаю, что он есть. Но от этого мне не становится менее страшно. Его прошлое было его настоящим всего месяц назад. Мои страхи логичны и оправданы, ведь так?

Кара не отрывает от меня своего сочувствующего взгляда. Мы молчим.

— Я понимаю, Лив. Я понимаю, к чему ты клонишь, потому что по этой же самой причине я так долго прятала тебя от него. Невозможно игнорировать знаки предостережения, особенно когда они попадаются постоянно, куда бы ты ни посмотрела. Картер всегда отвечал за свои решения и никогда не скрывал их от публики. А теперь ты думаешь, что это не может быть правдой. Что ты стала очередной девушкой, которая ничего не значит. Что он собирается тебя заполучить и бросить, когда ему надоест. Но он уже тебя завоевал, и он все еще тебя хочет. Вы нравитесь друг другу. Здесь нет никакой проблемы, кроме той, что вы позволяете страху перед неизвестным диктовать вам как жить. Оправданы ли твои страхи? Безусловно. Но только от тебя зависит, сможешь ли ты их преодолеть, выйти за пределы зоны комфорта и остаться там, если ты хочешь попробовать отношения с Картером. Что скажешь?

Я опускаюсь на стул, накручиваю волосы на руку и смотрю на свои кроссовки.

— Я не могу перестать думать о нем. С ним все кажется естественным, и он подталкивает меня к тому, чтобы я открылась ему. Он такой напористый, но со мной он всегда чертовски терпелив, — я перевожу взгляд на Кару. — Думаю, я бы очень хотела, чтобы мы оба дали этому шанс, если он все еще хочет этого.

Кара фыркает и достает свой телефон. Она показывает мне свой экран, и я вижу «Самый раздражающий мужчина в мире» в верхней части диалога с крошечной фотографией Картера. Я бросаю взгляд на сообщения по всему экрану.

С Олли все ок? Не хочу, чтобы она расстраивалась из-за той девушки.

Она ненавидит меня?

Как ты думаешь, она захочет поговорить в ближайшее время?

Может, отправить ей цветы? Розы? Подсолнухи? Мне кажется, она любит яркие цветы.

Думаю, я скучаю по ней, переживаю. Отстой.

— Думаю, он все еще хочет попробовать, Лив, — она облокачивается на стол и касается моего ботинка носком своей туфли. — Я горжусь тобой. Идти за тем, чего ты хочешь, для некоторых звучит легко, но реальность такова, что порой это чертовски страшно сделать. Я думаю, что твой уход дал тебе возможность сделать шаг назад и разобраться в чувствах и чего ты вообще хочешь.

Прозвенел школьный звонок, говорящий об окончании очередного рабочего дня. Кара накидывает свою сумочку, и бросает мне мою сумку и пальто, прежде чем я успеваю ответить.

— Ты уже выбрала платье для субботы?

— Нет, — простонала я, когда мы вышли из спортзала. — Я два раза на этой неделе была в торговом центре и ничего не нашла.

— Хорошо, идем в торговый центр. Тебе нужен мой опытный взгляд.

— У меня нет времени на поход в торговый центр в стиле Кары. Я должна быть дома к пяти. Джереми оставляет Аланну.

— О, Ливви, дорогая. Мы освободимся через полчаса. Обещаю.

Мы вышли через семнадцать минут.

Кара привезла меня в магазин, вальсируя подошла к вешалке, выбрала платье за девять секунд, запихнула меня в примерочную, а затем заставила всех сотрудников посмотреть, насколько охренительно я выгляжу. Честно говоря, мне нечего было возразить, поэтому весь поход занял семнадцать минут.

Теперь она пригласила себя ко мне на ужин, ссылаясь на то, что хочет наиграться с моей племянницей перед сном. Аланна ночует у меня, потому что завтра день «приведи ребенка на работу», и она умоляла меня взять ее с собой в школу, хотя на самом деле она не мой отпрыск. Она сказала, что хочет покомандовать большими детьми.

— Я быстро, — обещает Кара, подъезжая к своему дому. — Нужно кое-что захватить. Зайдешь поздороваться с Эмом?

— Если ты быст…

Она захлопывает дверь, жестом приказывая мне следовать за ней, и я со вздохом тащусь за своей властной лучшей подругой через входную дверь.

Я должна была догадаться, что это ловушка.

Потому что, когда она проталкивает меня в коридор и уходит на кухню, вместо Эммета передо мной оказывается невероятно большой мистер Беккет. Он застыл на месте и с отвисшей челюстью смотрит на меня из-за полуоткрытого холодильника.

— Эй! Привет! Оливия! — кричит он. Интересно, понимает ли он это. — Х-хорошо, — бормочет он. — Ты хорошо выглядишь! — все еще кричит. Он захлопывает дверцу холодильника и опускает локоть на столешницу, почти промахнувшись мимо подбородка, когда пытается подпереть его ладонью.

Я смотрю на свой наряд. Я все еще в кроссовках, леггинсах Lululemon, которые Кара подарила мне на Рождество (кто, черт возьми, может позволить себе потратить сто с лишним долларов на леггинсы), и в толстовке с названием хоккейной команды моей племянницы.

Мои волосы собраны в беспорядочный хвост, заправлены под кепкой, и выгляжу я так, будто весь день вела уроки физкультуры, что я и делала. Картер выглядит так, будто пролежал весь день на диване, и все равно будто сошел с обложки GQ. Его серые тренировочные штаны низко висят на бедрах, подчеркивая, как я знаю, слишком впечатляющую комплектацию, а его футболка обнимает каждый мускул его безупречно рельефного торса.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать обмахивать свое разгоряченное лицо веером.

— Ой! — в комнату вбегает Кара. — Картер! Совсем забыла, что ты здесь! — улыбается она подозрительно коварной улыбкой.

— Ага, — размышляет Эммет. — Забыла, — он очень точно расставляет воздушные кавычки. — Мы заказываем пиццу. Вы будете?

— Не могу остаться, детка, — говорит ему Кара, и это хорошо, потому что я не в состоянии говорить что-либо. — Отправь немного к Лив. Мы поедим там.

Мы с Картером продолжаем пялиться друг на друга. Я не могу отвести взгляд, да и не очень хочу.

Пока Кара не берет меня за руку и не начинает тащить меня через комнату.

Я неловко улыбаюсь, и машу Картеру рукой.

— Пока, — шепчу я.

Все его лицо расплывается в улыбке.

— Подожди! — обе руки поднимаются вверх, а его тело делает странное вращательное движение, как будто он понятия не имеет, что ищет. Затем он бежит в гостиную и возвращается через мгновение, тормозя носками, с двумя упаковками печенья в руках. Дрожащей рукой он протягивает их мне. — «Орео».

Боже, какой же он милый.

Я всячески пытаюсь игнорить то, что переходит от кончиков его пальцев к моим, когда мы соприкасаемся, но это невозможно. Этот человек — провод под напряжением, и все мое тело пылает от желания, когда он рядом.

Он выбегает вперед нас на улицу в своих носках, которые теперь наверняка промокли от снега, и открывает для меня пассажирскую дверь. Когда мы выезжаем с подъездной дорожки, он наблюдает за нами с крыльца, его нелепая широкая улыбка не сходит с лица.

— Мужчина влюблен, — бормочет Кара, и когда мы поднимаемся по ступенькам моего дома двадцать минут спустя, я все еще думаю об этих словах, размышляя, может ли это стать когда-нибудь нашим будущим.

Мы не пробыли в моем доме и двух минут, как входная дверь распахнулась, и внутрь влетела долговязая брюнетка, с размаху швырнув сумку с вещами для ночевки в стену.

— Детка, я здесь! — кружится Аланна и останавливается с шевелящимися пальцами в воздухе. Она широко улыбается мне.

— Джазовые руки¹²? Серьезно?

Ее хихиканье заполняет мой маленький дом, и она подбегает ко мне, ныряет в мои объятия и прижимает меня к стене. Слава Богу, это ненадолго, потому что, когда она замечает Кару, я ей уже не нужна.

Мой брат, наконец, входит и переводит взгляд с них на меня.

— Аланна и Кара? Вы, блять, прикалываетесь? — он закатывает глаза, когда его дочь подбегает к нему, протягивая руку за долларом, который она получит за его ругательства. — Ты уверена, что не хочешь остаться у нас? — спрашивает Джереми. — Там будет намного тише.

— Тише и скучнее, — Аланна закатывает глаза. — Мама и папа сказали, что сегодня лягут спать после того, как Джемми ляжет спать, так как меня не будет дома, ведь, знаете, я ложусь спать гораздо позже него, — Джемми — это ее младший брат Джереми. Да, мой брат назвал своего сына в честь себя. Я называю своего племянника Джемом, а брата чаще всего засранцем.

Кара смеется.

— Поспать, а, Джер? — она бросает многозначительный взгляд на Аланну. — Вы уверены, что не пытаетесь сделать третьего?

— Нет, блять, — еще один вздох, еще один доллар для его дочери. — Я забыл, как тяжело с младенцами. С меня хватит.

— Тебе нужно сделать вазектомию.

Он хлопает рукой по своей промежности.

— Не угрожай моим мальчикам.

Незнакомый мне молодой человек появляется у двери с одной из этих ярко-красных сумок с терморегуляцией. Он вытаскивает две коробки с пиццей.

— Э, Олли… Олли-Уолли?

— О… Боже, — я прячу лицо за руками, прежде чем взять пиццу. — Большое спасибо. Сколько с меня?

Он мотает головой и спускается по ступенькам, махая через плечо.

— За нее заплатили при заказе!

— О-о-о-о, пицца, — Джереми тянется к крышке верхней коробки, но Кара бьет его по рукам, забирает пиццу и идет на кухню, Аланна следует за ней по пятам. Он хмурится, делая еще один шаг, и вздрагивает. — Здесь холодно, Ол. Опять отопление не работает?

— Похоже на то, — бормочу я, двигаясь к регулятору температуры. Пятьдесят пять. Я нажимаю на кнопки, ожидая звука, который покажет, что отопление ожило, но его нет, поэтому я нажимаю на них еще раз, затем дважды ударяю лбом о маленькую коробочку на случай, если это что-нибудь изменит. Когда все вышеперечисленное не срабатывает, мои уши начинают гореть под кепкой, которая все еще на мне, пока я избегаю взгляда брата. Эта штука не работает восемьдесят процентов времени. Он чинил ее по крайней мере три раза, и четыре раза я вызывала мастера. Это всегда решает проблему лишь на время. — Мне жаль.

— Какого черта ты извиняешься?

Я потираю руку и смотрю вниз на свои ноги.

— Потому что здесь холодно, а Аланна остается у меня. Он работал, когда я уходила на работу сегодня утром, клянусь, — порой так трудно не чувствовать себя неудачницей рядом с братом, а сейчас как раз один из таких случаев.

Джереми закатывает глаза и натягивает мою толстовку.

— Одень ее в свои грязные треники перед сном. Она не сахарная.

— Я крепкая как гвоздь, тетя Олли, — выглядывает из кухни Аланна, разминая бицепсы и рыча как медведь, с куском сырной пиццы между зубами.

Я спускаюсь за Джереми в подвал, обгрызая ноготь большого пальца, пока он возится с печью. Когда он вздыхает, я понимаю, что ничего хорошего он мне не скажет.

— Не хочу говорить тебе об этом, Ол, но эта штука раздолбана. Тебе нужно ее заменить.

На моем лице написано, что я об этом думаю: фан-блять-тастика. Печь не входит в список вещей, которые я могу себе сейчас позволить.

— Мы с Крис можем тебе помочь.

Я машу руками. Он уже выручал меня раньше, и мне было достаточно трудно с этим смириться. Новая печь — вот где я проведу черту.

— У меня есть немного денег на экстренный случай.

Он удивленно вскидывает брови, и указывает на лестницу, пропуская меня вперед. Только я подумала, что он про это забудет, пока мы не выходим из подвала, а он останавливается рядом со мной, чтобы прошептать мне на ухо.

— Ты ужасная лгунья.

Когда он через минуту уходит, Кара и Аланна на полу гостиной, пицца на журнальном столике, а они листают «Нетфликс».

— Для тебя особая пицца, — говорит мне Кара, не поднимая глаз.

Я прохожу на кухню и поднимаю крышку коробки, смеясь над начинкой. На самом деле она всего одна. Бекон. Настоящий бекон. Непомерное количество бекона. Примерно полкило. Скрученные, хрустящие края, крошечные пузырьки жира, пикантный, дымный аромат, который заполняет мои рецепторы самым лучшим образом.

В кармане толстовки вибрирует мой телефон, и я нажимаю «воспроизвести» на видео от Эммета.

Это Картер, нагружающий тарелку пиццей, пока поет.

— Пощади мое сердце, не жарь его как бекон! М-м-м, м-м-м! Я его не буду жарить! Так что, о-о-о-о, о-о-о-о! Пощади мое сердце, не жарь его как бекон!

Картер издает звук, похожий на счастливый вздох, и опускается на диван.

— Думаешь, Олли понравилась пицца с беконом, которую я ей заказал? Держу пари, она нашла самый вкусный кусочек с беконом, — он смеется, откидывая голову назад, когда отправляет в рот половину куска пиццы. — Не могу дождаться, когда увижу ее на вечеринке в субботу. Может, набить карманы беконом?

Видео заканчивается в тот самый момент, когда я понимаю, насколько я бессильна, когда речь заходит об этом человеке.

Уже почти полночь, когда я высвобождаюсь из коалоподобной хватки Аланны, тихо вылезаю из кровати и натягиваю одеяло на ее плечи. Включив лампу в гостиной, я устраиваюсь под уютным пледом на диване и набираю номер, который соединит меня с голосом, который мне сейчас больше всего на свете нужно услышать.

— Единственная приемлемая причина, по которой ты звонишь так поздно, — это сообщить мне, что ты наконец-то пришла в себя и возвращаешься домой.

Хихикая, я ложусь на бок, засунув телефон между ухом и подушкой. — Прости, что снова разочаровываю, мам.

Она смеется, легкий и мягкий звук, которого мне так не хватало. — Что случилось, милая?

— Просто скучаю по тебе.

— Я всегда по тебе скучаю, милая. Что такое?

— Я встретила… я встретила кое-кого.

— О, милая. У тебя есть парень! Джеймс! Джеймс, у Олли есть парень!

— Мам, нет! У меня нет… — зачем я позвонила?

— Парень? Кто? Она слишком молода для парня. Нет. Не раньше, чем ей исполнится тридцать. У меня есть еще пять лет! Возьми мой дробовик! — у отца нет ружья, поэтому я знаю, что он шутит. По большей части. Думаю. Надеюсь.

— Картер не мой парень, — бормочу я в подушку.

— Картер? Звучит мило. Как он выглядит? Чем он занимается? Ооо, дай угадаю! Он учитель в твоей школе. Нет, директор! Ты встречаешься с директором? Так эпатажно. Мне это нравится.

— Ты так сильно ошибаешься, сильнее некуда, — я также не собираюсь рассказывать маме, чем занимается Картер. Я даже не хотела называть его имя. Я и так уже сказала слишком много, поэтому просто повторяю: — Он не мой парень.

— Но он тебе нравится.

— Он мне нравится.

— А ты ему нравишься?

Мое сердце стучит чуть сильнее.

— Да.

— Так… в чем проблема?

— У него репутация… бабника, — это неловко настолько, насколько я ожидала.

— О. И ты боишься, — она не спрашивает, она говорит. Моя мама всегда была одной из моих лучших подруг, поэтому она так сильно расстроилась, когда я собрала вещи и переехала на другой конец страны. Она знает меня как свои пять пальцев, и я ничего не могу от нее скрыть.

— Ужасно.

— Что тебя пугает больше всего?

— Того, что я в него влюблюсь.

— О, милая, — мама смеется. Это одна из тех насмешек, когда ты ждешь, что она скажет: — Какая же ты наивная дурочка, — когда закончит. — Мне не хочется говорить тебе это, дорогая, но если ты боишься влюбиться в него, что ж… ты уже на полпути к этому.

Я засыпаю, повторяя ее слова в голове, и когда на следующее утро мы с Аланной выходим из дома, в кармане моего пальто раздается звук уведомления. Я достаю его, запираю дверь, и, спускаясь по ступенькам, открываю сообщение Эммета.

Эммет: Театр 4, ряд L, места 10 и 11. Сегодня в 19:30.

Эммет: Свидание с ним все еще в силе.

Воздух вокруг меня замирает, когда я перечитываю детали, которые Картер тщательно выбирал для нашего свидания в кино, когда мы свернулись калачиком у камина на его балконе — последний ряд, места в центре.

Свидание с ним все еще в силе.

Странное, но желанное спокойствие разливается по моему животу, поднимается в грудь, позволяя моим плечам распрямиться, а позвоночнику выпрямиться. Я чувствую себя легче, как будто с меня сняли груз. Возможно, с меня сняли вес моего страха или нерешительности. Все это способно тянуть вниз, как якорь, и я совру, если скажу, что не позволяла им тянуть меня вниз с того самого момента, когда мое сердце впервые заколотилось при виде этого.

Аланна дергает меня за руку.

— Почему ты так улыбаешься, тетя Олли?

Я натягиваю ей на уши кепку «Ванкуверских гадюк».

— Я просто счастлива, милая.

Она улыбается мне.

— Счастье тебе к лицу.

И ощущается оно также прекрасно.

ПРИЯТНЫЕ СЮРПРИЗЫ

Надежда — забавная вещь, совсем как время.

Время либо мчится, либо тянется. Я считаю, середины нет. Когда дела идут не так, как тебе хочется, время замирает. Ты чувствуешь, что застрял, застыл на месте, и твои ноги не поднимаются, чтобы сделать шаги, необходимые для движения в том направлении, в котором ты хочешь двигаться. Последние двенадцать дней я хотел одного из двух: либо заполучить девушку, либо забыть ее. Первое было предпочтительнее, но с каждым тянущимся днем я все больше готов был принять любой из этих раскладов, лишь бы избавиться от тяжелого облака, нависшего над моей головой.

А потом она, блин, улыбнулась мне, и словно кто-то нажал кнопку на секундомере, время запустилось и полетело вперед. Теперь я мчусь в выходные, с нетерпением ожидая встречи с ней.

Надежда работает так же. Без надежды все кажется медленным и темным, как ночь, которая никогда не закончится, пока ты ищешь дневной свет, ожидаешь его появления.

И вдруг ты видишь ее. Яркий луч улыбки, расцветающий на ее лице, блеск ее шоколадных глаз, когда они встречаются с твоими через всю комнату, и все меняется. Дверь распахивается, показывая тебе солнечный свет снаружи, надежду, и ты делаешь шаг прямо в это чувство, ощущая тепло, что касается твоей кожи, как тепло ее взгляда.

Хотя мне все еще не нравится этот жестокий, кусачий холода.

— Какого хрена мы не могли остаться у тебя? — ною я Хэнку. — Слишком холодно, чтобы быть на улице.

— Дублину нужна физическая нагрузка, — его пальцы сжимают мое предплечье, пока мы идем по улице. — А тебе, откровенно говоря, нужно бросить все это нытье, которым ты занимаешься. Вот почему я всегда говорю, что Дженни — лучшая из детей Беккетов.

— Лучший ребенок Беккетов, вот это да, — бормочу я, ведя Хэнка к скамейке в парке Стэнли.

Я знаю Хэнка больше семи лет. Мы столкнулись чисто случайно, или так мне показалось. В тот самый момент, когда я нуждался в нем больше всего. Он остановил меня от ошибки, которая могла испортить мою жизнь до неузнаваемости и положить конец моей еще не начавшейся на тот момент карьере. И с тех пор он неизменно остается одним из моих лучших друзей, несмотря на нашу почти шестидесятилетнюю разницу в возрасте. Он — моя семья, и я считаю, мне очень повезло, что он есть в моей жизни.

— В последнее время ты сам не свой, — тихо говорит Хэнк, поднося кофе к губам.

Я смотрю на Английский залив. Суровая зима превратила воду в гладкий голубой лед, и под ярким солнцем он ярко блестит. Я делаю глоток своего кофе. Горячая жидкость согревает меня.

— Не совсем.

— У тебя на уме та девушка. Красивая брюнетка.

Я смотрю на него, улыбка на моих губах. Нет смысла спрашивать его, как он узнал об Оливии. Он следит за мной больше папарацци.

— Да.

— Ты спишь с ней?

Я поперхнулся.

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

Он хитро гордо улыбается.

— Вы кобель, мистер Беккет. Ты спишь со всеми.

— Эй, — я подталкиваю его плечо своим. — Помягче, старик.

Хэнк смеется, потирая трясущейся рукой челюсть.

— Я могу сказать, она тебе нравится.

— Нравится, — слишком сильно, вероятно. Слишком рано. Я не знаю. Так вот как это происходит?

Он взъерошивает уши Дублина.

— Так в чем проблема?

— Проблема в том, что я бабник, который спит со всеми подряд.

Молчание Хэнка сменяется слишком широкой ухмылкой.

— Ты уверен, что дело не в твоей уродливой роже?

Я смеюсь, покачивая головой.

— На меня приятно смотреть, и ты это знаешь.

Через неделю после нашего знакомства Хэнк спросил, можно ли ему потрогать мое лицо. Он сказал, что это то, что ему нужно, чтобы сформировать представление о лице. Он также сказал, что хочет посмотреть, из-за чего вся шумиха вокруг меня. Я отлично помню, какой впечатленный вид он сымитировал, прежде чем сказать, что мои черты лица идеально симметричны. Когда я засмеялся, его пальцы скользнули по моим ямочкам, и он сказал: «Ах. Ямочки. Вот почему ты так нравишься дамам». Но самое интересное? Как только он закончил, он сказал мне, что прикосновения к лицу — это полная чушь, которую Голливуд вбрасывает в фильмы, чтобы романтизировать слабовидящих, и я без раздумий купился на это. Я был не только красивым, но и доверчивым.

— Дама на спортивном канале говорит, что ты самая горячая штучка после хлеба. Я думаю, она, должно быть, умнее меня.

Я сильно смеюсь и провожу зубами по нижней губе.

— Думаешь, то, что она ушла означает, что мне лучше быть одному? — слова звучат чужеродно и кисло, хотя еще месяц назад у меня и в мыслях не было что-то большее.

Хэнк фыркнул.

— Не верю, что ты на самом деле такой циник, когда дело касается любви. У тебя большое сердце. Ты же не хочешь быть одиноким до конца жизни?

— Какое-то время я думал, что хочу, — признаю я.

— Так жизнь не проживаешь. Ты хороший парень, Картер. Ты можешь многое кому-то предложить. Хотя и важно уметь быть счастливым одному, смысл жизни в том, чтобы рядом был человек, который усилит это счастье, кто-то, с кем можно разделить все особенные моменты. Вот где действительно жизнь становится веселой.

— Я могу причинить ей боль, — как бы я ни был зол на то, что она ушла, как бы ни был растерян, я понимаю это. Я не дал ей повода доверять мне. Я преследовал ее без устали и каждый раз брал все, что она была готова отдать, а потом, когда я решил, что хочу ее больше, чем на одну ночь, я ожидал, что она примет меня за чистую монету. Я никогда не давал ей уверенности, которой она хотела, безопасности, в которой она нуждалась. Я просто попросил Оливию закрыть глаза и прыгнуть с обрыва.

— Сделать кому-то больно и страдать от боли — это риск, на который идешь в любви.

Я со стоном откидываю голову на плечи.

— Перестань говорить это слово.

Хэнк улыбается, хлопая рукой по моему колену.

— Мне нравится говорить любовь. Это мое любимое слово, — он хлопает меня по колену. — Так скажи мне, почему сегодня все иначе?

— Иначе? Что ты имеешь в виду?

— Ну, мы обсудили, почему ты не был собой в последнее время, но сегодня? Сегодня ты немного больше похож на себя обычного.

Я думаю о вчера, о том, как я не мог отвести от нее глаз, о подтверждении того, что мои чувства взаимны, о том, как все мое тело гудело от ее близости, о том, как я жаждал просто, черт возьми… прикоснуться к ней. Провести костяшками пальцев по ее скуле, провести пальцами по ее пальцам. Что угодно.

— Я видел ее вчера. Всего две минуты, но она улыбнулась мне. Три раза. И позволила мне открыть ей дверь машины, и она помахала мне на прощание, и я… я думаю, это хорошо, да? Я думаю, это значит, что она может дать мне шанс. Как ты думаешь, она даст мне шанс?

Хэнк тихонько смеется.

— Не все так просто. Не только девушка должна дать тебе шанс, но и ты сам должен что-то для этого сделать. Так скажи мне… ты собираешься вернуть ее?

Я ухмыляюсь, сжимая его руку.

— Я когда-нибудь проигрываю?

— Обычно нет, нет, как бы мне ни было неприятно это признавать. Я никогда не встречал более напыщенного человека.

— Ты любишь меня, — я все еще ухмыляюсь, как осел, и знаю, что он это слышит.

Хэнк вздыхает.

— Люблю. И я буду любить тебя еще больше, если ты добавишь в мою жизнь еще одну прекрасную леди.

— Я постараюсь. Обещаю.

— Что ж, старайся еще больше. Картер Беккет, которого я знаю, борется за то, чего хочет, и не принимает отказов, — он поворачивается в мою сторону, эти туманные голубые глаза устремлены в мою сторону. — Если только ты не стал мягким. Ты стал мягким, Картер?

— Нет, черт возьми.

— Тогда поднимай свою задницу и забери свою женщину.

— Ай-ай-ай, пират.

— Я слеп на оба глаза. Я не ношу повязку.

— Что? Я не имел в виду… забудь, — я отмахиваюсь от него. Он забавный, что делает нас идеальной парой. — Ты невыносим.

— Ты любишь меня, — повторяет он мои слова.

— Люблю.

— Тогда ты принесешь мне сегодня на ужин тайскую еду и сделаешь эту девушку своей женщиной.

Я приветствую Дублина, который мотает передо мной очаровательной золотистой головой, высунув язык.

— Тайская еда и наглая, недоверчивая женщина уже близко.

Сейчас почти семь, я стою на холодной, темной улице и смотрю на кинотеатр. Это вечер пятницы, что означает, что зал переполнен, и я корю себя за то, что оказался здесь. Поход в кино на людях казался классной идеей, когда рядом со мной сидела Оливия, но теперь я один, и я впервые понимаю, что совсем не хочу одиночества.

И все же я здесь, и я не знаю почему. Может быть, я надеялся, что все уладится к нашему первому свиданию, что она все же придет. Что я смогу сесть рядом с ней, шептать ей на ухо раздражающие вещи, смешить ее, а когда все будет хорошо и темно вокруг, я обхвачу ее руку, переплету наши пальцы и почувствую, как она растворится во мне.

Я не знаю.

Вместо этого я натягиваю на голову плащ и прохожу через входные двери, надеясь, что никто меня не заметит.

— Только один? — спрашивает паренек за стойкой, сканируя билет на моем телефоне. — У вас два билета.

Я скольжу пальцами по своему плащу, почесывая голову.

— Да, эм…

— Два, пожалуйста, и спасибо.

Я оборачиваюсь на мягкий голос, и мое сердце пытается вырваться из горла, когда взгляд падает на крошечную брюнетку, которая занимает все мысли в моей голове. Она смотрит на меня из-под своих густых ресниц своим сомневающимся, неуверенным, но полным надежды взглядом.

Она облизывает губы и делает неуверенный шаг вперед, руки сжимают ее живот, и когда она открывает рот, чтобы что-то сказать, я опережаю ее.

— Ты пришла.

На лице Оливии вспыхивает улыбка, похожая на луч солнечного света, и я клянусь, она светится изнутри.

— Привет, Картер.

ВПЕРЕД

Могу ли я прикоснуться к ней? Не знаю, можно ли мне до неё дотронуться.

Я все время тянусь к руке Оливии, а потом останавливаю ее в воздухе и отдергиваю ее, проводя ею по своему бедру. Она вся липкая, так что, наверное, она все равно не захочет держать меня за руку. Но я хочу держать ее.

Оливия держится хорошо, делая вид, что не замечает, как я переживаю, как я понятия не имею, какого черта делаю. Она смотрит на трейлеры фильмов на экране, но каждый раз, когда я смотрю на нее, она слегка улыбается уголком рта, и старается не рассмеяться надо мной.

— Мне так жарко, — выпаливаю я, стягивая с шеи толстовку. Я машу руками у лица. — Тебе жарко?

Она крутится на своем сиденье, ее явно забавляет наблюдать за мной.

— Нет.

— О. Тогда только мне, — наклонившись вперед, я стягиваю толстовку через голову, и Оливия ворчит, когда мой локоть соприкасается с какой-то частью ее тела. — О, черт, — я спихиваю толстовку на ее колени и утыкаюсь лицом в ее лицо, мои руки двигаются вверх и вниз по ее рукам, поднимая их, ища… синяки? Я, блять, не знаю. Господи, я в полном дерьме. — Я тебя задел? Тебе больно? Ты в порядке? Извини, у меня руки такие потные, — я кручу одной в воздухе, потом показываю на потолок. — Это отопление. Думаю, они включили его на полную мощность. Хочешь, я попрошу их убавить? — я нажимаю на подлокотники своего кресла, поднимаюсь на ноги и указываю пальцем на ряд. — Я попрошу их сделать поменьше.

Оливия хватает мою рубашку и тянет меня обратно.

— Температура в норме, Картер. Я знаю, что ты нервничаешь, но…

— Нервничаю? Я? Пф-ф-ф, — я машу рукой в воздухе. — Пожалуйста. Меня зовут Мистер Уверенность.

Ее язык тычется во внутреннюю часть щеки, когда она борется со своей улыбкой.

— Ага.

Я опускаюсь обратно на свое место, колено подпрыгивает, когда я смотрю на экран, но не вижу, что на нем. В этом конкретном кинотеатре относительно спокойно, учитывая, как много народу здесь бывает. Полагаю, это преимущества позднего сеанса детского мультфильма. В любом случае, мне бы хотелось, чтобы здесь было много народу, потому что тогда, возможно, мне было бы на чем сосредоточиться, кроме того, как я чертовски нервничаю.

Она здесь. Она пришла сама. Что это значит? Это свидание? Она хочет, типа… двигаться дальше? Со мной? Я не облажаюсь. Я буду чертовски хорош, и я покажу ей, что она может мне доверять.

— Картер, я…

— Я пойду принесу закуски, — прикрикнул я, вскакивая на ноги, но спотыкаясь на первом же шаге и ударяясь о ряд перед нами.

— Ты в…

— Я в порядке, — говорю я через плечо, пробираясь по ряду. — Закуски. Закуски, закуски, закуски, — я зарываю лицо в ладони, как только врываюсь в коридор, прислоняюсь спиной к стене. Что, черт возьми, со мной не так? Она в два раза меньше меня. Почему я вдруг испугался ее и как мне снова стать… нормальным?

Я выбираю самую длинную очередь у киоска, наслаждаясь возможностью побыть одному, чтобы проветрить себе голову, но к тому времени, как я добираюсь до прилавка, я случайно набираю так много еды, что им приходится положить все мои конфеты и шоколад в пакет с попкорном, чтобы я смог все это унести.

— Спасибо, — я обхватываю одной рукой попкорн размера XL, другой — пакет с лакомствами и осторожно беру в каждую руку по напитку. — И кстати, в четвертом зале кинотеатра ужасно жарко. Возможно, вам стоит подубавить температуру.

Паренек за прилавком медленно моргает.

— Во всех залах нашего кинотеатра температура составляет шестьдесят пять градусов¹³.

Я вскидываю брови, и бросаю на него пристальный взгляд.

— Да. Чертово пекло.

С этими словами я оставляю его смотреть мне вслед и несу свои покупки в зал.

Я делаю шаги, а в ушах стучит кровь, когда я поднимаюсь по лестнице к Оливии в последнем ряду. На ее глазах слезы от смеха, когда она опускает для меня сиденье, чтобы я с занятыми руками смог сесть. Я кладу пакет с конфетами ей на колени, и она хихикает, заглядывая внутрь.

— Здесь очень много еды.

— Да, я ем, когда нервничаю. И вообще все время. И я помню, что на следующий день после нашего знакомства ты сказала, что любишь сладкое, а не соленое, поэтому я купил несколько шоколадок и конфет, но мы в кино, поэтому нам нужен и попкорн. Ты любишь попкорн? Я не знал, что ты захочешь выпить, поэтому я купил комбучу и чай со льдом, и можешь взять, что захочешь, или мы можем выпить их напополам, если ты хочешь попробовать каждое, и ты не боишься обменяться микробами или чем-то еще, но если ты не хочешь моих микробов, то это круто, и мы можем…

— Картер, — Оливия кладет руку на мое предплечье. Она мягкая и теплая, и я слышу только стук своего сердца. — Сделай вдох. Я люблю шоколад, конфеты и попкорн. Мне нравится и комбуча, и чай со льдом, так что я не против ни того, ни другого, но мы можем выпить их напополам, если захочешь, потому что я не против твоих микробов. Хорошо?

Я облизываю губы.

— Хорошо.

— Спасибо тебе за это. И спасибо за пиццу с двойным беконом вчера.

— Ты нашла самый вкусный кусочек с беконом?

Она улыбается, а я думаю, что мое сердце остановится.

— Нашла, но это было трудно, потому что там было так много бекона. Моя мечта сбылась.

— Я попросил их использовать настоящий, а не дрянные остатки.

— Это было невероятно вкусно.

— Хорошо, — я киваю. — Да. Хорошо.

Свет в кинотеатре приглушается, тихий гул переходит в тишину, от которой у меня мурашки по коже, когда Оливия опускается на свое место, а я вынужден снова притворяться, что не хочу взять ее лицо в свои руки и поцеловать.

Я из тех людей, которых захватывают мультфильмы от Диснея. Мы с сестрой проводили все выходные лежа на подушках на полу в гостиной, просматривая все диснеевские мультики из нашей обширной коллекции. Это одно из моих любимых воспоминаний. По вечерам родители устраивались на диване позади нас, и, если мы достаточно умоляли, они соглашались позволить нам лежать на полу, не спать и смотреть мультики. Я могу сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз мы не засыпали до полуночи, но чаще всего мы просыпались каждый в своей постели.

И все же, сейчас я не могу сосредоточиться ни на одном моменте, происходящем между Анной, Эльзой, Кристоффом, Свеном или Олафом.

Когда до конца мультфильма остается полчаса, Оливия кладет лакомства на пол. Я следую ее примеру, и ставлю попкорн на пол.

Я не могу заставить свое колено перестать подпрыгивать, и мне так и хочется сделать что-нибудь со своими руками, а именно взять одну из ее рук. Вместо этого я стягиваю с головы кепку и запускаю пальцы в волосы, перебирая пряди.

Оливия протягивает руку, осторожно оттягивая мои волосы, и опускает мою руку к себе на колени, где она медленно переплетает свои пальцы с моими.

— Нормально? — спрашивает она шепотом.

Я смотрю вниз на наши руки. Ее рука такая крошечная, такая мягкая, такая чертовски теплая, и когда я поднимаю свой взгляд, она нежно мне улыбается. Бешеный ритм моего сердца замедляется до ровного галопа, и напряжение в моих плечах спадает.

— Нормально.

— Ты действительно думал, что Олаф умрет там, да?

— Он действительно умер, Олли. Эльза вернула его к жизни, слава богу. Я бы взбунтовался, — я чуть не перекрыл кровообращение в ее руке, сжимая ее так крепко, пока ждал, надеясь, что забавный снеговик снова появится.

— Представляешь, если бы мультики Диснея сейчас были такими же жестокими, как тогда, когда мы росли?

Я вздрагиваю, сжимая ее руку, пока мы идем по фойе кинотеатра.

— Тогда было так много травм.

— Но это сформировало нас. Я бы не стала тем, кем стала, если бы Шрам не сбросил Муфасу со скалы, понимаешь?

— Я никогда не смогу спокойно воспринимать сцену, где Симба пытается его разбудить, — отвечаю я, когда мы выходим в холодную ночь.

Оливия отпускает мою руку, натягивает шапку на голову и достает из кармана пальто свои щенячьи рукавицы.

— Спасибо, Картер. Мне было очень весело.

— Мне тоже. Я рад, что ты пришла, — я переминаюсь с ноги на ногу, улыбаясь ей, а она улыбается мне. Я не хочу прощаться.

Она кивает в сторону улицы.

— Я пойду выпью чаю в кафе вниз по дороге.

— О. Какое совпадение. Я тоже собирался пойти туда и выпить чаю. Думаю, мы можем прогуляться вместе. Может быть, присядем за один столик.

— Ты пьешь чай?

— Никогда.

Оливия захлопывает глаза и смеется, а я обхватываю ее руку в перчатке, когда мы начинаем идти по улице. Крупные снежинки падают с неба, цепляясь за ее ресницы, кончики волос, и она становится похожа на снежного ангела.

— Думаю, ты привыкла к такой зиме, да?

— В Маскоке каждая зима надирала нам задницу, — кивает она, — но это были самые великолепные зимы. Высокие сосны, покрытые снегом, и замерзшие озера, похожие на стекла. Мы с братом ходили на Уиллоу-Бич и играли в хоккей там, где озеро было покрыто толстым льдом, — она морщит нос. — Но думаю, что я слишком привыкла к зиме западного побережья, потому что все, что происходит в последнее время с погодой здесь, меня просто добивает. Я уже близка к тому, чтобы принять предложение Кары закончить сезон в Кабо.

— Нет, ты не захочешь этого делать. Тебе придется слушать, как она и Эм занимаются сексом по телефону каждую ночь. Поверь мне, это не то, что ты хочешь услышать. Я слишком долго терпел это во время наших выездов, — я подначиваю ее плечо своим. — К тому же, это звучит как много дней без меня, что в конечном итоге будет отстойно для тебя.

Ее глаза блестят.

— Да?

— Да, ты будешь скучать по мне как сумасшедшая, и твои дни будут скучными без моих приколов.

Оливия смеется своим мягким смехом, когда я открываю дверь в кофейню. Здесь тихо, сидят лишь несколько человек, которые негромко болтают и потягивают горячие напитки.

Оливия тянется к своей сумочке, доставая кошелек.

— Чего ты хочешь?

— Ты не заплатишь.

— Я заплачу.

— Нет, не заплатишь. Я заплачу.

— Ты заплатил за кино и закуски.

— Да, потому что ты надрала мне задницу в бир-понге, обманув меня, и я задолжал тебе вечер в кино. Это одна и та же ночь, так что это считается.

— Картер…

— Ты не выиграешь, Олли, так что лучше скажи мне, чего ты хочешь.

Она хмурится, но убирает бумажник.

— Я бы хотела латте-чай Лондонский туман, пожалуйста, и спасибо.

Вытаскивая бумажник из заднего кармана, я смеюсь.

— Над чем ты смеешься?

— Просто думаю о том, как ты чуть ли не откусывала мне голову, когда я пытался угостить тебя пивом в ночь нашего знакомства, а потом шептала «но спасибо» после каждой попытки, будто не знала, как мне отказать достаточно агрессивно и при этом не быть слишком вежливой.

Она сдерживает улыбку, сцепив руки на груди.

— Ты вел себя как говнюк в тот вечер.

— Я веду себя как говнюк почти всегда.

— Нет, это не так. Я думаю, ты чаще всего притворяешься, по крайней мере, пока не узнаешь человека получше.

— Возможно, ты права, — я киваю в сторону отдельного столика в дальнем углу зала. — Иди, садись. Я принесу напитки.

Я приношу печенье и кексы, и Оливия смотрит на меня так, будто у меня пять голов, когда я ставлю все на стол.

— Что? Если ты не доешь, можешь забрать это домой. Или я съем. Я всегда голоден.

— Ты все еще нервничаешь?

Я мотаю головой, разламывая печенье с имбирной патокой пополам, и передаю вторую половину Оливии.

— Я так не думаю. Уже нет, — я изучаю, как она слегка наклонилась вперед, играя с маленьким кусочком своего печенья, зубы обхватывают ее нижнюю губу. — Но сейчас ты нервничаешь.

Тепло приливает к ее щекам.

— Немного.

— Почему?

— Потому что нам нужно поговорить, и обычно я хороша в разговорах, но… порой рядом с тобой я чувствую себя как-то туманно.

— Это потому, что ты запуталась?

— Да, — она быстро мотает головой, когда я расстраиваюсь, и касается пальцами моей руки. — Не в том, что я чувствую к тебе. Я просто думаю… я думаю, что мой разум постоянно движется в двух разных направлениях, думая обо всем, что может пойти не так, но также и обо всем, что может пойти нужным образом. Трудно сосредоточиться, и я теряюсь в этом пространстве «между», где мне просто… страшно и непонятно.

— Я понимаю.

— Понимаешь?

Я киваю.

— Предполагаю, я думал о том же, но, возможно, иначе. Я не знал, как сделать шаг навстречу, потому что никогда раньше этого не делал. А когда я захотел сделать шаг навстречу, ты захотела уйти, и это сбивало с толку, — я смотрю вниз на свой горячий шоколад, на взбитые сливки, посыпанные сверху шоколадной стружкой и корицей, и когда я снова встречаюсь взглядом с Оливией, в ее глазах читается уязвимость. — Возможно, я не совсем понял, почему мы тогда оказались на разных страницах, но я понимаю твои страхи, — мое плечо вздымается и опускается. — Думаю, мне просто хотелось бы, чтобы ты осталась и поговорила со мной. Мы могли бы попытаться разобраться во всем вместе.

Звуки тихой болтовни и звон посуды разносятся вокруг нас, пока Оливия размышляет над моими словами.

— Мы могли бы, — наконец говорит она. — Но я, честно говоря, не думаю, что это было бы эффективно, и это потому, что я не могла понять, что происходит. Думаю, мне нужно было отстраниться, чтобы оценить свои чувства, то, как быстро они возникли и с какой интенсивностью, и мои приоритеты, но я не хотела причинить тебе боль. — Кончик ее зеленого ногтя постукивает по кружке, — можем ли мы попытаться разобраться в этом сейчас? Или уже слишком поздно?

— Никогда не поздно, Олли. Но я думаю… я думаю, может, нам не стоит торопиться. Или попытаться, по крайней мере. Ну, знаешь, нормальные свидания и все такое, где ты сможешь научиться доверять мне.

Ее рот причудливо расправляется, когда она кивает мне.

— Мне бы этого хотелось, Картер.

— Поцелуи — это не медленно, если тебе интересно.

— Правда? Мы говорим о невинных поцелуях или…

— О поцелуях в засос.

Оливия фыркает от смеха, мой любимы ее вид, закрыв нос и рот рукой.

— По-моему, это быстро.

— Ну, у тебя маленькие ножки. Логично, что все, что я делаю, кажется тебе быстрым. Думаю, тебе есть над чем поработать.

Она закатывает свои карие глаза, когда откидывается назад, чтобы закинуть одну ногу на другую и перекинуть кудри через плечо.

— А ты можешь поработать над тем, чтобы твой язык оказался у меня во рту.

Мои веки прикрываются, когда я наклоняюсь ближе.

— Вызов? Я люблю вызовы.

Она прячет улыбку за кружкой.

— А я люблю смотреть, как ты проигрываешь.

— О, я никогда не проигрываю, Ол.

— Точно. Только в бир-понг.

В моей груди раздается рык, и когда Оливия хмыкает в свой чай, я улыбаюсь.

— Ты мне действительно нравишься, — бормочу я.

Нежность проплывает в ее глазах, а плечи опускаются.

— Ты мне тоже очень нравишься, Картер. Спасибо, что терпеливо относишься ко мне и даешь мне немного времени.

По правде говоря, я думаю, что дал бы ей все, в чем она когда-либо нуждалась, стоит ей только попросить.

И когда мы в полночь наконец выходим из кафе, идем рука об руку к кинотеатру, где мы оба припарковали машины, я думаю, может быть, она — это то, что мне было нужно все это время. Думаю, это так.

— Подаришь мне завтра танец?

— Сколько пожелаешь.

Я натягиваю ее шапку чуть ниже, прикрывая уши.

— А если я захочу танцевать с тобой все время?

— Это меня нисколько не удивит.

— Я никогда не умел делиться, — я касаюсь ее волос на плече, костяшки пальцев скользят по ее щеке. — Ты же не позволишь мне поцеловать тебя прямо сейчас?

— Нет, не позволю, — она тянет меня за пальто, направляя мое лицо вниз, пока мой рот не оказывается над ее ртом. — Вам нужно поработать над самоконтролем, если мы собираемся делать это медленно, мистер Беккет.

— Хорошо, но у меня никогда не было хорошего самоконтроля, — я смотрю, как она забирается в свою машину. — В любом случае, это правило было скорее директивой. И ты тоже хочешь меня поцеловать!

— Конечно, хочу, — она подмигивает мне, когда начинает закрывать свою дверь. — Но еще больше я хочу посмотреть, как ты проиграешь.

СВЯТЫЕ УГОДНИКИ

Я вижу Оливию, как только она входит.

Ее невозможно не заметить. Очаровательная малышка проходит сквозь дверной проем. При виде ее мое сердце замирает.

Я наблюдаю за тем, как Эммет обнимает ее, а потом помогает снять пальто, открывая платье, на поиски которого у Оливии ушло три похода в торговый центр. Не спрашивайте, откуда я это знаю.

Она сногсшибательна, как и всегда. Удивительным образом сегодняшний вечер не стал исключением. Она могла надеть мою хоккейную сумку, застегнуть ее до шеи, сделать вырезы для рук, и все равно она была бы самой красивой женщиной, на которую я когда-либо смотрел.

Вообще-то, звучит не так уж плохо. Я отмечаю в мыслях, нужно будет попросить ее попозировать обнаженной во всем моем хоккейном снаряжении. Я сделаю хренову тучу фотографий этой женщины. Мой телефон будет заполнен Оливией.

Но на ней нет хоккейной сумки. Блять. Нет. На ней ее нет. На ней платье. Такое очаровательное, святые угодники, это платье.

— Вот же черт, — не знаю, Гаррет или Адам произносит единственное, что приходит мне в голову. Они оба наблюдают за ней, их брови медленно поднимаются, когда взгляды просматривают ее миниатюрное тело вниз, вниз, вниз, вниз, а затем снова вверх. Их глаза, как и мои, задерживаются на ее глубоком декольте.

Я сглатываю.

— Да.

Облаченная в алые кружева, Оливия выглядит соблазнительно и аппетитно, как карамелизированное яблоко. Она — запретный плод, и я хочу поглотить ее полностью.

Я сдерживаю стон, когда мои глаза скользят по ее идеальным изгибам, по тому, как кружево цепляется за ее талию, как оно облегает ее пышные бедра и струится вокруг коленей. Эти сверкающие золотые каблуки делают ее на три дюйма выше и идеально подходят к заколке в ее волосах, сегодня уложенных густыми волнами.

Сегодня в ней чувствуется уверенность. Может быть, потому что это платье заставляет ее чувствовать себя сногсшибательной, хотя она все время такая, а может потому, что прошлым вечером мы, наконец, поговорили. Может потому, что она чертовски хочет заставить меня потерять контроль, чтобы с улыбкой наблюдать за этим. Но если внимательно присмотреться к тому, как вздымается и опускается ее грудь, я скажу, что она все равно немного нервничает.

Так же, как и я два дня назад, когда оторвал взгляд от холодильника и увидел, что она стоит рядом, или когда в кинотеатре сбежал от нее, чтобы взять закуски. Я не мог контролировать что и как я говорю, и в итоге слова я выкрикивал. Не думаю, что она заметила, так что проблем нет. Я полностью себя контролирую. Я справлюсь.

Сегодня я не глупый Картер. Я жесткий Картер. На мне непроницаемая маска, в которую она не сможет… проникнуть? Блять. Не знаю. Теперь я думаю только о проникновении. Такое, хорошее. Горячее. Влажное. Такое, которое я называю «держу ее за волосы и заставляю ее стонать от удовольствия».

Полностью себя контролирую.

Только вот, черт возьми, когда она кружится и показывает мне красную ленточку, протянутую по гладкой, молочной коже ее спины, часть меня умирает.

— Я покойник, — бормочу я, поправляя быстро набухающую глыбу между ног. Не сейчас, громовой меч, — мысленно говорю я своему члену. Отставить, большой приятель.

— Она одета, чтобы убивать, — взгляд Адама скользит в мою сторону. — Тебе, наверное, стоит принять это как знак. Она управляет этой ситуацией. Она контролирует ее, — он вздыхает и отряхивает волосы. — Девушки всегда все контролируют.

— Я контролирую ситуацию, — низко прорычал я.

Дело в том, что я — настойчивый. Яростный. Ненасытный и дерзкий, уверенный в себе. Когда я нацеливаюсь на что-то, чего хочу, я не успокоюсь, пока не добьюсь этого. Оливия Паркер ничем не отличается от других моих целей. Возможно, она однажды была моей, но одного раза с ней никогда не будет достаточно. Я хочу ее снова и снова. Я хочу владеть ею, сделать ее своей, каждый ее чертов дюйм, чтобы он принадлежал только мне и никому другому.

Я понимаю, что звучу как пещерный человек.

Но вот еще что: мне, блять, плевать.

Только вот тогда Оливия из-за плеча смотрит на меня, темные ресницы трепещут, и она медленно, чертовски медленно, щупает пальцами изгиб бедер, выпуклость круглой задницы, впадинку тонкой талии, и прикусывает нижнюю губу…

Блять. Я не контролирую себя. Я вообще, блять, ничего не контролирую.

Оооо, святые угодники.

Не смотри, не смотри, не смотри.

Он в костюме. Полноценном костюме. Костюм-тройка полуночно-синего цвета. Боже мой, этот костюм не может сидеть на нем более идеально. Он обнимает его широкие плечи, сужается вокруг острой, тонкой талии. Черт возьми, эти большие, мускулистые бедра. Я помню, как эти самые бедра прижимали меня к матрасу, когда он…

Я обмахиваю лицо двумя руками.

Мне нужно остановиться. Мне нужно остановиться. Мне нужно… Черт, я не знаю. Думаю, мне нужно затащить этого мужчину в уборную. Я кручу головой, ища эту уборную.

— Горячо? — спрашивает Кара, наклоняясь, чтобы прошептать мне на ухо. Она сногсшибательна сегодня в своем облегающем белом кружеве, женский вариант Картера. Они оба — существа с другой планеты. Это несправедливо.

— Ага. Здесь очень жарко. Печь включена? Попроси их сделать поменьше. Кондиционер, может быть. Жарко.

Она смотрит на меня прищуренным взглядом.

— Сейчас глубокий мороз, какого Ванкувер не видел уже много лет, у тебя дома нет отопления, и ты хочешь, чтобы включили кондиционер? — она следит за моими бегающими глазами и ухмыляется, глядя на мои все еще размахивающие лицо руки. — Может, тебе нужно, чтобы кто-то потушил твой пожар.

— А? — я мотаю головой в ее сторону, а затем отворачиваюсь обратно к Картеру. Мои глаза чуть не выкатываются из глазниц, когда он ловит мой взгляд и, я начинаю паниковать, поэтому вскрикиваю и хватаю Кару за руки. — Помоги мне. Я должна контролировать себя. Это он должен уступать.

— Ничего не выйдет, пирожочек Ливви. У меня нет частей тела, чтобы помочь тебе в том, в чем ты так нуждаешься. Но я скажу тебе, что могу сделать, — она останавливает официанта с подносом шампанского, переливает один бокал в другой, затем повторяет действие. Кара берет с подноса два полных до краев бокала и протягивает один мне. — Я могу напоить тебя.

Я хихикаю, когда мой бокал звякает о ее бокал, и как только первая партия пузырьков скользит по моему горлу, я делаю глубокий вдох. К тому времени, как я допиваю второй двойной бокал шампанского, Кара исчезает, чтобы пообщаться с гостями. Наверное, мне стоит притормозить, но тут подходит Гарретт с холодным пивом в руках, и я с радостью принимаю один из бокалов.

— Ты выглядишь великолепно, — говорит он, притягивая меня к себе. От него приятно пахнет, и мне интересно, чем пахнет Картер сегодня вечером. Думаю, свежим лаймом и мужчиной. Мужественным мужчиной. Мужчиной в стиле «закину тебя на плечо как викинг».

— Спасибо, Гарретт, — я улыбаюсь ему, когда он слегка отодвигается, а его рука медленно соскальзывает с моей талии. Его взгляд скользит по моему плечу, и он прочищает горло, отдергивая руку. — Вы, хоккеисты, знаете, как ухаживать за собой, не так ли? — я поправляю узел его галстука, который перекосило вправо, и он слегка сполз вниз. — Рада тебя видеть.

У него замечательная улыбка, и он кажется таким счастливым, беззаботным, как милая собачка.

— Да, мы скучали по тебе. Некоторые чуть больше других, — он наклоняется ближе, рот рядом с моим ухом. — Эй, хочешь, чтобы у Картера поднялось давление?

— Какие есть идеи?

Он ставит наше пиво на барную стойку и протягивает одну руку, хитро улыбаясь.

— Потанцуй со мной.

Хихикнув, я вкладываю свою руку в его и позволяю ему вывести меня на танцпол. Его ладонь мягко ложится на мою поясницу, когда он начинает медленно кружить нас по площадке, и я чувствую взгляда Картера на своей спине.

— Он не может отвести от тебя глаз, — шепчет Гарретт. — Я уверен, что сейчас он решает, какую из частей моего тела ему следует удалить первой, — когда я смеюсь, Гарретт широко улыбается и раскручивает меня, а затем снова притягивает к себе. — Ты следишь за командой?

— Конечно. Твой гол на матче с Вегасом во вторник? Идеальный.

Его лицо светится, грудь вздымается от гордости.

— Да? Шайба проскочила через всего лишь 5 малюсеньких сантиметра между игроками. А что насчет тебя? Картер говорил, ты тренируешь женскую волейбольную команду в своей школе.

— Он говорит обо мне?

— Когда он не ведет себя как нытик? Да, он все время о тебе говорит.

Я не могу представить себе Картера-нытика. Он все время такой жизнерадостный, харизматичный и шумный. На меня накатывает волна вины от того, что я сделала его другим.

— Да, — шепчет Гарретт, касаясь уголка моего рта, где я нахмурилась. — Именно так он и выглядел. Вы двое созданы друг для друга.

— Я… я не… ты… моя волейбольная команда проиграла в полуфинале, и ты действительно думаешь, что мы созданы друг для друга? Он Картер Беккет, а я Оливия Паркер, я такая маленькая, а он такой высокий, так что мы вообще совместимы, у нас не совпадают части тела и все такое?

Гарретт наблюдает за мной, слегка улыбаясь как дурачок.

— Это была самая впечатляющая порция словесной рвоты, которую я когда-либо слышал. Но мне нужно, чтобы ты собралась и включилась в игру. Ставлю сотку на то, что первым сдастся Картер, а не ты.

— Я боюсь, что ты сделал неправильную ставку.

— Я верю в тебя, Олли.

Это здорово, но, когда песня заканчивается, и он оставляет меня с моим пивом, становится все более ясно, что в себя я не верю. Я распускаюсь, разваливаюсь по швам, а я даже не поговорила с человеком, ответственным за мое состояние.

Со вздохом, что кажется мне бесконечным, я протираю рукой глаза и поворачиваюсь обратно к бару, чтобы приклеиться к табурету, прежде чем нанесу себе еще больший ущерб.

Конечно, по пути я сталкиваюсь с чем-то твердым, мой напиток выплескивается за край стакана, обливает мои пальцы и стекает на пол.

— Черт, мне так жаль. Я сегодня в полном беспорядке. Я не смотрела, куда иду. Я тебя… намочила… Боже, вот дерьмо, — эти последние три слова вырвались одним рывком.

Боже, вот дерьмо — это точно.

— Боже, вот дерьмо, — хмыкает Картер, одна его рука в кармане, а другая держит хрустальный бокал, наполненный янтарной жидкостью. — Это что-то новенькое.

Мои ноги дрожат. Я не шучу. Мое тело сейчас действительно дрожит, и когда Картер протягивает руку и проводит пальцами по моей ключице, сметая локон с моего плеча, и позволяет ему проскользнуть сквозь пальцы, я зажмуриваю глаза.

Что, блять, сейчас происходит? Прошлой ночью я была в полном порядке и полностью контролировала себя, когда вошла в эту дверь. Это из-за алкоголя? Это алкоголь. Картер точно не делает меня слабой. Он не… побеждает.

— Ты постриглась.

Я касаюсь головой бокала, за который хватаюсь обеими руками, как бы спрашивая, эти волосы?

— Сегодня.

— Сегодня?

— Да, я сделала это сегодня, — когда брови Картера вздрагивают, я понимаю, что совсем скоро закричу, как и вчера. Я трогаю горло, чувствуя, как оно дергается, когда я сглатываю, и пытаюсь ответить ему снова, на этот раз шепотом. — Я постриглась сегодня утром, — я показываю ножницы правой рукой и дважды щелкаю ими. — Чик-чик.

О Боже. Картер, возможно, выигрывает.

— Хм, — он заправляет мои волосы за ухо, кончиком пальца касаясь моей сверкающей золотой заколки. Его глаза не отрываются от моих, когда он взбалтывает свой бокал и опрокидывает его в рот, позволяя ей заполнить его щеки, прежде чем она проскользнет в его горло. Он ставит пустой бокал на барную стойку, затем берет мое наполовину наполненное пиво и выпивает его тоже.

И он идет вперед.

Не идет. Он крадется. Он идет вперед, а я отступаю назад, пока не упираюсь в стену.

Его пальцы пробегают по моей талии, когда он нависает надо мной, и мое сердце ударяется о грудь в надежде, что Картер меня поцелует, но вместо этого его губы останавливаются у моего уха.

— Извините, мисс Паркер, — его дыхание теплое и пряное, со сладкими нотками ванили и карамели, скатывается по моей шее, и его взгляд падает на мои губы, когда они расходятся в трепетном вдохе.

Стена позади меня внезапно открывается, и я, спотыкаясь, ступаю в полную темноту.

Картер щелкает выключателем, освещая экстравагантную ванную комнату, в которую мы попали.

И тут он поворачивает замок.

Мое сердце замирает, как медленно глохнущая машина.

Его широкие руки хватают меня за бедра, и он разворачивает меня к раковине, упираясь ладонями в стойку. Я остро ощущаю, как полыхает моя открытая кожа от его прикосновения, как что-то давит мне на поясницу. Кончики его пальцев танцуют по моим предплечьям, обводя бицепсы, когда он обхватывает меня. Его нос касается места, где мое плечо встречается с шеей, а затем поднимается вверх, и оседает у раковины моего уха.

— Ты так хорошо начинала, — пробормотал он. — Такая сильная. Ты вошла сюда как самая уверенная на свете женщина, хлопала ресницами, проводила руками по своему телу, и я подумал, что мне конец. Весь мой самоконтроль исчез.

Он касается губами моей шеи, одна рука лежит на моем животе, другая скользит по бедру, вниз по внешней стороне бедра, пока он не сжимает в кулак подол моего платья. Кружево мягко царапает мою кожу, когда он задирает его, и я перестаю дышать, когда я выгибаюсь, пытаясь прижаться к его руке.

К черту контроль и медленный секс. Я просто хочу, чтобы он трахнул меня.

Я чувствую его улыбку на своем плече, и когда мои глаза встречаются с его темными глазами в отражении зеркала, я знаю, что он поймал меня. Он тоже это знает.

— Но потом ты выдала себя. Ты очаровательна, когда в замешательстве, знаешь это?

Он проводит по краю моих шелковых трусиков подушечкой своего большого пальца, и дрожащий вздох вырывается из моих губ, искры вспыхивают во мне, когда он дразнит меня.

— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе?

— Да, — задыхаюсь я. — Пожалуйста.

Удовлетворенное хмыканье вырывается из его горла, и его рот смыкается на краю моей челюсти. Я погружаюсь в него, пальцы нащупывают его идеально уложенные волны.

Затем Картер отстраняется, унося с собой обжигающие прикосновения, оставляя меня у зеркала одну.

Я поворачиваюсь, с ужасом наблюдая, как он поправляет ширинку на брюках, поправляет галстук и поправляет волосы.

— Что ты делаешь?

Он кивает в сторону двери.

— Собираюсь вернуться туда.

— Но ты… ты сказал… я сказала…

Его большая рука сжимает мою челюсть.

— Ты сказала, что хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе. И, возможно, я это сделаю. Завтра.

— Завтра?

— После того, как мы пообедаем.

— Пообедаем?

Он кивает, вкладывая свой телефон в мои руки.

— Адрес, пожалуйста. Чтобы завтра я смог забрать тебя на свидание.

— Я…

— Сейчас же, Оливия.

Под тяжестью его взгляда я пытаюсь ввести свой адрес, и когда я заканчиваю, он выводит меня в шумный коридор.

Притянув мое лицо, он нежно целует уголок моего рта.

— Вы просто сногсшибательны, мисс Паркер.

Кара пробирается сквозь толпу людей, пока я смотрю, как исчезает Картер. Она хватает меня за плечи и встряхивает.

— Что, черт возьми, только что произошло? Вы, ребята, пробыли там минут десять, — ее взгляд осматривает меня с головы до ног, отмечая мои раскрасневшиеся щеки, мое помятое платье. — Боже. Вы занимались сексом в этой гребаной уборной! Я так и знала!

Она крутит головой, крича в толпу.

— Гарретт! Ты должен мне, Эму и Адаму по сто баксов!

— К черту! — кричит он в ответ издалека. — Не может быть, чтобы она так быстро сдалась!

Прошло три часа, и я думаю, когда же Картер собирается обналичить танец, который он выпросил у меня прошлым вечером. Хоккеистов, желающих потанцевать со мной, достаточно, это точно. Я кружилась по танцполу всю ночь с небольшими перерывами между танцами, но мужчина, с которым я действительно хочу танцевать, кажется, вполне доволен тем, что наблюдает за мной издалека.

Я устала, у меня немного кружится голова, и я настолько пьяна, что не могу перестать хихикать. Если он не пригласит меня на танец в ближайшее время, я усну в гардеробе.

Все, что он мне дарит, это долгие взгляды, улыбки, спрятанные за его бокалом, легкие прикосновения к моей спине, когда он наклоняется к бару, чтобы заказать новый напиток. Я на взводе, чего он и добивается.

— Твои ноги, наверное, уже умирают, — говорит Адам, пока мы раскачиваемся взад-вперед, моя рука в его руке. — Ты отдыхала?

— Похоже, у вас, ребята, нет такого слова в лексиконе.

Он смеется.

— Справедливо.

— Не могу дождаться, когда вернусь домой, заброшу эти каблуки в шкаф и заберусь в ванну с пеной.

— С хорошей книгой и бокалом вина?

— Может быть, без вина, — я уверена, что мои раскрасневшиеся щеки говорят сами за себя. — Я уже достаточно выпила сегодня.

Адам прокручивает меня и притягивает обратно. Он по-дьявольски улыбается, когда помещает свои руки над моими плечами.

— Мне нравится заставлять этого человека ревновать.

Он двигает нас по медленному кругу, располагая меня так, чтобы я могла видеть Картера, который сидит у стены с кучкой своих товарищей по команде. Его взгляд скользит по мне и Адаму, по расположению наших рук, что чертовски невинны, ведь у этого человека есть девушка, хотя она и не здесь, а потом взгляд Картера возвращается ко мне.

На его лице расцветает кривая ухмылка, показывающая глубокие ямочки, он ставит свой стакан на стол и выпрямляется.

Адам смеется.

— Чертовски вовремя. Он всю ночь пытался убедить нас, что контролирует ситуацию, — его голубые глаза опускаются на мои, он по-доброму улыбается мне. — Я очень рад, что вы двое решили попробовать. Картер с самого первого дня на тебе зациклился, поет без остановки, ухмыляется, как придурок. Он чертовски рад провести с тобой завтра время. А мы ради, что он перестал ныть.

— Не слушай Адама, — раздается позади меня низкий голос Картера. — Он не знает, о чем говорит.

— Он написал нам всем буквально в ту же секунду, как ты уехала вчера вечером, Олли, поверь мне.

— Хорошо, — Картер встает между мной и Адамом. — Хватит об этом. Моя очередь.

— Я уже начала думать, что ты не собираешься воспользоваться возможностью потанцевать со мной, — говорю я, когда он прижимает меня к своей груди, одна рука на моей спине, другая держит меня.

— Я хотел быть твоим последним партнером.

— М-м-м. Твои друзья тебя уже выдали.

Его зеленые глаза цвета леса сверкают.

— Может, они врут.

— Может, — я обхватываю его шею пальцами. — Но я не думаю, что это так. Я думаю, ты скучал по мне, и думаю, прошлой ночью ты хвастался своим друзьям.

Уголок его рта искривляется.

— Кажется, ты заразилась от меня высокомерием.

— Готова поспорить, что Вы, мистер, хотите заразить меня чем-нибудь еще.

Картер смеется, и мне кажется, что это мое самое большое достижение в жизни.

— Вы такая непослушная, мисс Паркер. Наверное, это из-за каблуков. Дополнительные дюймы придают вам уверенности, — его рот опускается ниже, нависая над моим. — Но вы же знаете, что происходит, когда вы не слушаетесь? Вас наказывают.

— М-м-м. Кто? Вы?

— Только я. Хочешь стоять на коленях, когда тебя накажут, или у меня на коленях?

Мое сердце бьется, будто оседает между ног, а в животе порхают бабочки, кружась с такой силой, что кружится голова. Мне нужно идти домой, пока я случайно не попросила этого мужчину трахнуть меня на раковине в ванной. Я выше этого.

Или нет? Нет, не думаю.

— В чем дело, Оливия? Кажется, ты размышляешь.

Я поджимаю губы и мотаю головой.

— Нет. Нет. Я просто… — я отстраняюсь от него, отряхиваю руки, прежде чем прижать одну ко лбу. — Устала. Очень устала. Думаю, мне пора домой.

Поднявшись на носочки, я целую его в щеку, он явно удивлен, машу рукой для приличия и направляюсь к шкафу для одежды. Попрощавшись с будущими женихом и невестой, я выхожу на холод. Тротуары покрыты снегом, который целует мои пальцы ног, отчего у меня стучат зубы, когда я открываю приложение «Убера» на своем телефоне.

Роскошный автомобиль останавливается у входа, останавливаясь у обочины, и когда водитель открывает заднюю дверь и жестом приглашает внутрь, я в удивлении вскидываю брови.

Я показываю на себя, и он улыбается, кивая.

Я в отрицании машу рукой.

— О, нет. Вы, наверное, меня с кем-то перепутали. Я только собираюсь вызвать…

— Садись, — Картер выхватывает у меня из рук телефон и направляет меня к авто, положив руку мне на спину.

— Но я…

— Садись в машину, Оливия, — его большой палец в кожаной перчатке проводит по моей дрожащей нижней губе. — У тебя сейчас отвалятся пальцы на ногах, и я хочу быть уверен, что ты доберешься до дома в целости и сохранности.

— Да. Хорошо, — киваю я головой, но ноги не двигаются.

Картер легонько подталкивает меня, его руки крепко держат меня за талию, когда он поднимает меня с земли и усаживает на заднее сиденье. Он проскальзывает на место рядом со мной, и произносит мой адрес в динамик, а я сопротивляюсь желанию фыркнуть.

— Ты проверяешь, не дала ли я тебе фальшивый адрес?

— Ты бы этого не сделала. Я тебе слишком нравлюсь.

Закатив глаза и скрестив руки, я смотрю прямо на перегородку, скрывающую нас от водителя, делая вид, что не замечаю, как Картер кладет перчатки на колени и продолжает возиться со своим телефоном. Но за десять минут дороги он не обратил на меня ни малейшего внимания, пока я с ним в этой стальной коробке, и если я не могу контролировать ситуацию, то и он тоже.

— Ты серьезно проверяешь новости спорта прямо сейчас?

Его губы трогает лукавая улыбка.

— Нет.

— Ты ведешь себя как говнюк.

— Ты это не серьезно.

Я закидываю ногу на ногу.

— Ты прав. Ты не знаешь, как смотреть на меня или говорить со мной, не теряя контроля. Я понимаю. Тебе так проще.

Вот оно.

Он убирает телефон в карман пальто и поворачивается в мою сторону. Зеленые глаза опускаются к моим губам, и когда он приближается ко мне, мое дыхание замирает.

— Ты хочешь сказать, что я не знаю, как играть в эту игру, Паркер?

— Очевидно, не в эту, Беккет.

— Думаешь, ты играешь лучше меня?

— А разве я не это делаю?

Его ладонь ударяет по моей ключице, толкая меня на спину, а его руки шлепают по кожаным сиденьям, обхватывая мою голову, когда он нависает надо мной. Картер опускает свои бедра к моим, и тепло его прикосновения обжигает мою кожу, когда он проводит рукой по моему бедру, проскальзывая под платье.

Он проводит медленными, влажными поцелуями вверх по моему горлу, покусывая край челюсти и задерживаясь у уха.

— Докажи это.

Когда он отстраняется, между моих ног становится влажно, он проводит большим пальцем по шелковым трусикам, по пульсирующему узлу под ними.

Он опускается на свое сиденье, выглядя чертовски довольным собой, улыбаясь и снова просматривая новости долбаного спорта.

Не прошло и десяти секунд, как машина останавливается, и прежде, чем он успевает открыть рот, я выскакиваю из машины, захлопывая за собой дверь.

— Олли, — зовет он, преследуя меня. Ненавижу, когда он смеется, и еще больше ненавижу, когда я поскальзываюсь на льду на ступеньках крыльца и лечу назад, прямо в его тупую, твердую грудь. — Я выиграл? — спрашивает он, останавливая меня у двери.

— Нет, — ворчу я, ступая внутрь своего замерзающего дома. Я отшвыриваю каблуки. — Я не поцеловала тебя.

У него плохо получается скрывать самодовольную ухмылку на лице.

— Мы должны были не торопиться.

— Я знаю.

— Так что никаких поцелуев.

— Точно.

— Тебе станет легче, если ты выиграешь?

— Я не…

Картер проглатывает мои слова своим ртом, его пальцы погружаются в мои волосы, когда я ударяюсь спиной о шкаф в прихожей. Его рука скользит вверх по моей ноге, под платье, обхватывая мое голое бедро, пока я вжимаюсь в него. Меня не волнует, что входная дверь открыта, и бедный водитель лимузина сейчас наблюдает за бесплатным шоу.

— К черту медленно, — рычит он. — Я не могу медленно. Не с тобой.

Боже, я не хочу медленно. Я хочу вскрыть все это: химию, страсть, огонь. Я хочу отдать ему всю себя и взять его всего.

Картер отстраняется, прикрывает рот рукой, его дыхание неровное и нервное, а взгляд блуждает по мне. Там что-то расцветает, что-то уязвимое и осторожное. Он прочищает горло, опускает взгляд.

— Я… я скучал по тебе, пока тебя не было.

Положив руку ему на щеку, я возвращаю его взгляд к своему.

— Я тоже скучала по тебе, пока меня не было.

Он улыбается этой широченной улыбкой, показывая идеальные зубы и глубокие ямочки, и, прежде чем уйти, спускается к машине, перепрыгивая через обледенелую ступеньку и через мгновение возвращается с маленькой голубой коробочкой, которую он втискивает мне в руку.

Он целует меня в губы.

— Спи спокойно, милая Олли.

Когда я смываю макияж, и оказываюсь в теплой и уютной пижаме и пушистых носках, я встаю у кухонного стола и открываю крышку голубой коробочки. Внутри лежит кекс, и крошечный флажок, торчащий из глазури, говорит мне, что это кленовый пекан, политый кленовой глазурью со сливками и крошкой из бекона.

Под крышкой приклеена маленькая записка:

Я взял тебе самый вкусный с беконом.

xo Картер

Я НЕ ПЕРЕЖИВАЮ; Я КОНТРОЛИРУЮ СИТУАЦИЮ

— Перестань улыбаться как болван.

— Ни хрена ты не докажешь, старик.

Хэнк находит мое лицо, накрывает его рукой и отпихивает меня.

— Я знаю тебя как свои пять пальцев, Картер.

Смеясь, я заканчиваю перемещать еду на его тарелке, а затем подталкиваю тарелку к нему.

— Стейк в двенадцать часов, яичница в три, картофельные оладьи к шести, а тосты с джемом к девяти, — я жду, пока он найдет свою вилку, прежде чем ответить ему. — Возможно я улыбаюсь, но никогда не похож на болвана.

Он фыркает, ковыряясь в своем стейке.

— Я очень сомневаюсь в этом, но почему бы тебе не продолжить разговор и рассказать мне, почему ты улыбаешься, — он показывает на меня вилкой. — Связано ли это как-то с тем, что ты пришел сегодня на три часа раньше, и тем, что вместо обеда мы завтракаем?

Дублин мотает головой туда-сюда между мной и Хэнком, следя за каждым исчезающим в наших ртах кусочком. У лап бедняги собралась такая большая лужа из слюны, что я начинаю беспокоиться, ведь он может поскользнуться, поэтому я даю ему съесть сосиску с моей руки.

— Ты опять кормишь мою чертову собаку? Ты его избаловал, — пальцы Хэнка сами находят кусок стейка, и он улыбается, когда Дублин без колебаний поглощает его.

— У меня сегодня свидание. Обед-свидание, — на самом деле, свидание на весь день, но Оливия об этом еще не знает. Я почти уверен, что сказал ей только про ланч.

Я смотрю на Хэнка, его рука держит застывшую на полпути к полуоткрытому рту вилку. Да не может он быть настолько шокирован. Я достоин свиданий. Я могу ходить на свидания. В этом нет ничего особенного.

— Оливия? — наконец шепчет он. — Ты заполучил девушку обратно?

— Заполучил, да, — мой голос звучит так же взволнованно, как я выгляжу.

Его вилка стучит по столу, когда он хлопает ладонями, прежде чем он тянется и берет меня за руку. Его улыбка такая широкая, такая искренняя, что я улыбаюсь в ответ.

— Я знал, что ты это сделаешь, Картер, — он поворачивается к Дублину. — Разве я не говорил тебе, Дубс? Я говорил тебе, что Картер вернет ее. Я говорил, что ты ошибался, что он не трусишка, — он погладил Дублина по голове. — Ты не должен так говорить о нем, когда его нет рядом, приятель. Он нормальный парень.

Я закатываю глаза, ворча себе под нос.

— Ты поцеловал ее?

— Ага, но я не хотел, — прекрасный пример того, как я себя контролирую, то есть совсем не контролирую. Честно говоря, это просто чудо, что я не трахнул ее прямо на вечеринке, в уборной. Клочок шелка между ее ног был, скорее, жалкой имитацией нижнего белья.

— Что, черт возьми, значит, ты не хотел? Кто не хочет поцеловать прекрасную леди, которую ты пытаешься завоевать? — он перекидывает ногу на ногу, пиная мое колено в процессе. Почти уверен, что он специально.

Почему я не хотел ее целовать? Хороший вопрос.

О да. Потому что я пытаюсь напомнить нам обоим, кто здесь главный. Верно.

Только я не уверен, что это я. Я думаю, это скорее она.

Черт, я уверен, что это она.

— Я пытаюсь все держать под контролем.

Хэнк хмыкает в свою салфетку. Смех по нарастающей усиливается, и вот, он уже согнулся от смеха, вся закусочная наблюдает за ним, пытаясь разглядеть, что же его так рассмешило.

— Контроль? Ты? Мужчина? — он шлепает ладонью по столу. — Черт, я никогда не слышал ничего смешнее. Картер, позволь мне сказать тебе кое-что, сынок, — опираясь на локоть, он протягивает руку и указывает на меня. — В отношениях единственный человек, который всегда контролирует ситуацию — это женщина. Она всегда — всегда, всегда, всегда — имеет власть. Она владеет тобой и этими штучками между ног, — он обхватывает обеими руками воображаемые яйца, я полагаю. Откинувшись на спинку дивана, он вздыхает. — Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

— Я так не думаю. Я сделал довольно хороший…

— Нет, не сделал. Ты поцеловал ее, хотя не хотел этого. Почему? Потому что у нее есть власть. Потому что ты взглянул на это красивое лицо и рухнул к ее ногам. И так будет всегда, потому что ты будешь ставить ее выше всех и всего остального.

Ну, это немного пугает. Хоккей — мой номер один. Или, наверное, моя семья, а хоккей — на очень близком втором месте. Но может ли Оливия быть такой же важной? Может ли она обогнать хоккей?

Это глупый вопрос. Она уже обогнала. Это видно по тому, как ее исчезновение из моей жизни, испортило мою игру. И это страшно, потому что в тот момент мы даже не были вместе. Не было нас, только вопиющее отсутствие нас.

— Когда я смогу встретиться с этой особенной леди?

— Если я хочу, чтобы она осталась со мной? — я мажу ржаной тост желтком и отправляю его в рот. — Никогда.

Он смеется, бросая в меня свернутую салфетку.

— Сукин ты сын.

Мы с Хэнком отправляемся на прогулку, прежде чем я отвезу его домой, где я помогу ему устроиться в его раскладном кресле. Дублин прижимается к хозяину, пока я настраиваю Хэнку аудиокниги. Он любит слушать эротические романы. Он говорит, что это его единственное оставшееся развлечение.

— Повеселись на свидании, Картер. Не делай ничего такого, чего не сделал бы я.

Я смотрю вниз, на обложку книги, открытой на планшете, который я два года назад подарил ему на день рождения. «На пятьдесят оттенков темнее».

— Не думаю, что стоит об этом беспокоиться.

Он ищет мою руку, и когда я беру ее, он сжимает ее.

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, пошлый старикашка.

Я не волнуюсь, я контролирую ситуацию. В этом вся разница.

Если бы я волновался, приехал бы я на двадцать минут раньше и остался бы в машине? Возможно.

Если бы я волновался, я бы просто смотрел на дом Оливии? Тоже возможно.

Не то чтобы я не знаю, как ходить на свидания. Не то чтобы я испытываю к ней настоящие чувства, которые пугают меня до смерти. Если бы я был встревожен, я бы… Ладно, я чертовски встревожен. Я понимаю. Но в этом нет ничего страшного. Каждый чувствует себя так перед первым свиданием, верно? Неважно, шестнадцать тебе или почти двадцать восемь.

Верно? Верно.

Изнутри маленького домика раздается испуганный всрик, когда я наконец звоню в дверь.

— Черт. Блять. Он рано. Я не готова.

Я смотрю на часы. Я опоздал на одну минуту и тридцать две секунды. И, как я уже говорил, на самом деле я уже двадцать минут сижу в машине. Я три раза выходил из машины, поднимался по ступенькам, а потом разворачивался и мчался обратно к машине.

Но это не потому, что я волнуюсь.

Оливия все еще не ответила, но она явно знает, что я здесь, поэтому я снова позвонил в звонок, три раза подряд, смеясь над проклятиями, вылетающим из ее рта, когда ее шаги подходят ближе.

Дверь распахивается, являя Оливию во всей красе.

В пижаме.

На ней безразмерная футболка Университета Британской Колумбии с дыркой на боку талии и пара полосатых леггинсов из комплекта термобелья, которые настолько ей велики, что полностью закрывают ее ступни, за исключением крошечных розовых пальчиков. В ее защиту скажу, что, когда я звонил сегодня утром, я сказал ей, чтобы она оделась в то, в чем ей будет комфортно.

— Это немного более комфортно, чем я предполагал, но тоже сойдет, — я слегка стряхнул снег со своей куртки и шагнул внутрь. — Тебе идет вся эта атмосфера «я только что проснулась», — ухмыляясь и подмигивая, я наклоняюсь ближе. — Мне даже хочется отнести тебя обратно в постель.

Я никогда не знаю, чего мне ожидать от Оливии, и думаю, что это одна из тех вещей, которые мне в ней нравятся. Иногда она легко отвечает на мои дерзкие вопросы, а иногда, как сейчас, она просто смотрит на меня, а ее лицо заливает краской.

И она все еще молчит.

Я думал, я нервничаю? Пф-ф-ф. Я еще ничего по сравнению с Оливией.

— Боже мой, — шепчет она. — Я еще не сказала ни слова, да?

— Ты просто пялишься на меня, — подтверждаю я.

Она прячет лицо в ладонях.

— Я сегодня никак не соберу мозги в кучу.

Смеясь, я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю.

— Это нормально. Теперь я не так сильно переживаю, что мне понадобилось четыре попытки, прежде чем наконец постучать в твою дверь.

— Я думала, у тебя все под контролем.

— Могу я сказать тебе правду? — подцепив пальцем ее подбородок, я поднимаю ее лицо вверх. — Я никогда не чувствовал себя таким чертовски бессильным. Вот почему я собираюсь поцеловать тебя сейчас, а не ждать до конца нашего свидания, как я обещал себе, ладно?

Уголок ее рта приподнимается, и я вытягиваю шею, чтобы прикоснуться губами к ее губам. Сначала это происходит неуверенно, я медленно исследую ее, проверяю границы. Но потом ее губы со вздохом раскрываются, позволяя мне распробовать ее, а ее рука хватает мое пальто, чтобы удержаться в вертикальном положении.

— Ол, — шепчу я ей в губы.

— М-м-м.

— Иди одевайся.

Она издает недовольный вздох, и я смотрю, как ее задница подпрыгивает в этих тонких лосинах, когда она идет по коридору и исчезает за дверью.

Я заглядываю в маленькую прихожую и улыбаюсь шнурку, который я подарил ей на Рождество, и что он висит рядом с ее пальто. К нему прикреплены два ключа и карточка, подтверждающая ее личность, и я замечаю яркий луч в виде фотография лица Оливии на ней.

Я немного любопытный, поэтому открываю шкаф в прихожей и приятно удивляюсь, обнаружив ее хоккейные коньки именно там, где я надеялся их найти. Мой большой палец скользит по лезвию — они достаточно острые, чему я рад. Я тихо выскальзываю за дверь и прячу их в багажник, и все это до того, как она закончит собираться.

Я снимаю пальто и прохожу в гостиную, стараясь не обращать внимания на пронизывающий холод квартиры, когда сажусь на диван. С одной стороны журнального столика лежит стопка романов, которые наверняка заинтересуют Хэнка, с другой — кипа бумаг, на которых, похоже, тесты по женской репродуктивной системе, а на ручке, что лежит поверх стопки, выгрызаны идеальные следы зубов.

Я беру рамку с журнального столика, и рассматриваю фотографию внутри — судя по елке на заднем плане, она вроде как, сделана в прошлое Рождество. На руках у Оливии улыбающийся ребенок, ужасно милый, а сбоку к ней прижимается маленькая кареглазая девочка с фотографии Кары. Я не уверен, что когда-либо видел ее такой счастливой, как на этой фотографии.

— Это мои племянница и племянник, — говорит мне Оливия. — Аланна и Джем.

Эта женщина передо мной настолько великолепна, что я не знаю, что с собой делать. На ней леггинсы и свободный вязаный свитер кремового цвета, который слегка свисает с одного плеча, она — совершенство в моих глазах.

Оливия возится со своими руками.

— Прости, что здесь такой бардак.

В ее голосе чувствуется робость, которая отличается от всех других случаев, когда она обычно замолкает рядом со мной. Оливия уязвима, и это знак, что она готова впустить меня, и у меня есть чувство, что совсем скоро я увижу те ее части, что не видел никогда. Что меня не устраивает, так это то, что она, кажется, переживает, что, когда я узнаю ее полностью, что-то в ней может мне не понравиться.

Я похлопываю по подушке рядом с собой.

— Иди сюда.

— Хорошо, — шепчет она, но ее ноги остаются на месте.

— Одна нога впереди другой, — дразню я.

Ее улыбка широкая и красивая, дурная. Она прижимает руку ко лбу, прежде чем подойти, и как только она оказывается в пределах досягаемости, я притягиваю ее к себе.

— Я знаю, что мы говорили в пятницу вечером, но думаю, что мы снова должны поговорить, чтобы начать все с чистого листа и продолжить эти взрывные поцелуи, да?

Я сжимаю ее руку, когда она не отвечает.

— Олли?

Она моргает, вздрагивая.

— О! Боже мой! Я ответила мысленно. Да, я хочу тебя поцеловать. Вот дерьмо, — ее глаза расширяются, и она отдергивает руки. — То есть, я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Нет! — она хватается за свое лицо. — Говорить! Я хочу поговорить! О, черт. Это ужасно.

— Ты чертовски очаровательна, когда нервничаешь, — я заправляю выбившуюся прядку волос ей за ухо. — Мне просто нужно знать, что ты чувствуешь.

— Мне страшно, — признается она. — Я боюсь, что твои чувства временны, когда я знаю, что про мои так не скажешь.

— Я провел почти две недели, пытаясь убедить себя, что они временные, чтобы отпустить их и отпустить тебя после того, как ты ушла. Это не сработало. Я думаю, они как-то усилились, и это меня очень путало, особенно когда я подумал, что у тебя свидание. Я не знал, почему тебе было так легко двигаться дальше, а для меня это было невозможно.

— Это была Аланна, — уверяет она меня. — Моя племянница. Она иногда проводит у меня выходные, и мы ходим на все эти свидания, например, на обед или в кино.

— Кара сказала мне. Если бы я только спросил… — я чешу затылок, мои уши краснеют. — Ты злишься на меня за то, что я сделал?

Оливия накрывает мою руку своей.

— Нет, Картер. Я знаю, что ты ничего не сделал, что тебе было больно, и ты пытался это исправить.

— Я был так разочарован в себе, — тупая боль пульсирует в груди, оставляя меня незащищенным. — Только из-за то, что думал об этом, из-за то, что хотя бы на минуту задумался об этом. Я не знал, как справиться с тем, что я чувствовал. Для меня это все так ново.

— Похоже, нам обоим нужно быть немного терпеливее к себе.

Я смотрю, как переплетаются наши пальцы.

— Я хочу встречаться с тобой, Олли. Я хочу приглашать тебя на ужины, смотреть диснеевские мультики и посвящать тебе свои голы, не чувствуя себя виноватым. Я хочу, чтобы мы попробовали по-настоящему.

Она смотрит на меня спокойным, оценивающим взглядом.

— Это большая перемена для тебя.

— Я готов на это пойти, если речь идет обо мне и тебе.

Ее белоснежные зубы прикусывают розовую губу.

— Картер, я в некотором роде человек, готовый на все, что означает, что сначала мне надо представить будущее с кем-то, прежде чем я решусь сделать следующий шаг. Вот почему для меня так важна искренняя связь в отношениях, и я чувствую, что у меня есть такая связь с тобой. Так что, если это тебя пугает… я просто хочу, чтобы ты знал.

Я думаю о брелоке, висящем у ее входной двери. Я закупался в канун Рождества, на следующий день после сбора средств, потому что знал, что хочу ей что-нибудь подарить. Но помимо подарка, больше всего для меня значили слова, которые я написал. Я с нетерпением ждал нового года, потому что я ждал год, в котором в моей жизни будет она.

— Я согласен со всем, пока это ты, я полностью согласен с тобой, — наши губы встречаются в нежном поцелуе, и когда она вздыхает, я прерываю поцелуй, обнимая ее. — Ты все еще боишься?

Она проводит пальцем по моей ключице.

— Да.

— Чего ты боишься больше всего?

— Упасть, — отвечает она тихо и не задумываясь.

Я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

— Я поймаю тебя.

— Обещаешь?

Привлекая ее к себе, я обжигаю ее поцелуем, в котором чувствуется, что-то определенно похожее на будущее, о котором я никогда даже и не мечтал.

— Обещаю.

КТО-ТО ОСТАЛСЯ БЕЗ СЕКСА

Я уверена, что многие женщины хотели бы стать единственным объектом внимания Картера Беккета, но я совру, если скажу, что это внимание меня не пугает, хотя, когда мы вместе я чувствую себя опьяненной от уверенности в его чувствах.

В пятницу, когда он не мог собраться, быть рядом было легко, но, не сегодня, когда не могу собраться я.

Он следит за каждым кусочком еды, который я кладу в рот, отчего мне слегка некомфортно.

— Простите.

Картер переводит взгляд на пространство за моими плечами. Я оборачиваюсь и вижу группу студентов, телефоны в их руках.

— Можно с вами сфотографироваться?

Это уже четвертая группа. Каждый раз Картер отвечает одно и то же.

— Конечно. Я сейчас обедаю со своей девушкой, так что поймаю вас на выходе, — он подмигивает им и накрывает мою руку своей. Рука на руке — это что-то новенькое. Я подозреваю, что это потому, что они достаточно молоды, чтобы Картер захотел продемонстрировать, что я принадлежу ему. Меня это забавляет, ведь им нужен он, а не я.

Кроме того, я до сих пор не могу привыкнуть к «моей девушке». Четыре раза он произнес это, и все эти четыре раза мое сердце буквально выпрыгивало из груди, оно будто переместилось в область между бедрами. Если этот мужчина в итоге не окажется внутри меня, я просто взорвусь. Я съела уже половину содержимого своей тарелки, что означает, наше свидание почти закончилось. Надвигающийся взрыв моего желания начинает казаться вполне вероятным развитием событий.

Я стараюсь не краснеть, пока парни уходят, бормоча о том, что у Картера Беккета есть девушка. Я не его девушка. Мы… ходим на свидания. И если все пойдет хорошо, возможно, скоро мы наклеим на это официальный ярлык. Никакого давления. Вообще никакого. Если он вообще захочет это делать.

— Перестань краснеть, — бормочет Картер, откусывая последний кусочек от своего огромного бургера. Он запихивает в рот полную вилку картошки фри, прежде чем направить вилку на меня. — И какой бы разговор ты ни вела сама с собой в своей голове, прекрати его.

— Не указывай мне, что делать.

Он улыбается, тянется ко мне и манит пальцем, и я тянусь к нему в ответ, потому что Картер Беккет, самый мощный магнит.

— Если ты пытаешься завести меня, чтобы я отвез тебя домой и трахнул, то ничего не выйдет, — он целует мое удивленное выражение лица, и откидывается назад, чтобы осушить свое пиво. — Ты будешь доедать? — он играет бровями, намекая на содержимое моей тарелки.

Я придвигаю ее к себе ближе.

— Думаешь, можешь подразнить меня, а потом украсть мою еду? Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, Беккет.

Он хмыкает, вытирая руки о салфетку, прежде чем они исчезают под столом, и я вскрикиваю, когда он поднимает мою ногу к себе на колени. Его пальцы мучительно медленно движатся по внутренней стороне моего бедра, и я перестаю дышать, когда один из них касается шва моих леггинсов.

Может быть, скатерть и скрывает его непристойности, но это не помешает мне пнуть этого мужчину, если он продолжит это делать, особенно когда он нежно гладит меня и шепчет: «Здесь так тепло».

Я вырываюсь из его рук и подталкиваю к нему свою тарелку, пытаясь подавить бабочек в животе. Они исчезают сразу, как я замечаю его раздражающе сексуальную и самодовольную ухмылку, когда он поглощает остатки еды на с моей тарелки.

К тому времени, как Картер заставляет меня съесть десерт, и фотографируется со всеми в ресторане, я уже сыта и мне некомфортно. Пожалуй, я готова вздремнуть.

Я кладу две ладони на живот и стону, когда мы выходим на улицу.

— Я объелась.

Картер прижимает меня к себе — одна рука на моей пояснице, когда он зарывается в мои объятия.

— Думаю, нам придется отработать всю эту еду, — его слова растворяются на моем языке, как сахар, и я держусь за него изо всех сил.

— Оливия!

Мои глаза резко распахиваются, когда я слышу свое имя, а Картер притягивает меня обратно, пряча мое лицо.

— Черт, — он берет меня за руку своей длинной рукой и тянет меня за собой, когда несколько камер тычатся нам в лицо.

— Это Оливия! Она вернулась!

— Где она была?

— Картер! Оливия — твоя девушка?

— Вы официально сняты с продажи, мистер Беккет? Больше никаких ночных прогулок по кроличьим грядкам?

— Как твоя фамилия, милая?

— Отвалите, — рычание Картера — предупреждение, от которого кожа на моей шее покрывается мурашками. — Вы не узнаете ее фамилию. Ни хрена вы не узнаете, — его пальцы грубо переплетаются с моими, когда он прижимает меня к себе и тащит нас по улице, мое лицо направлено к земле.

Камеры следуют за нами, и когда в поле зрения появляется машина Картера, я бегу к ней, спотыкаясь о бордюр. Он подхватывает меня за талию прежде, чем я успеваю упасть лицом в асфальт, а мои ноги не касаются земли, когда он несет меня к заднему пассажирскому креслу и усаживает меня внутрь машины.

Картер сидится на водительское кресло, и мы оказываемся за углом улицы прежде, чем я успеваю сосчитать до пяти. Он останавливается и поворачивается ко мне, стягивает с моих рук перчатки и подносит костяшки моих пальцев к своим губам.

— Мне так жаль. Наверное, кто-то выложил фотографию нас, сидящих в ресторане, — он берет мое лицо в свои ладони, рассматривая меня, будто я могу быть ранена. Но я не ранена, я просто… смущена? Я даже не знаю. — Ты в порядке?

Я киваю.

— Я не… — я не знаю, как сказать это, не задев его чувства.

— Ты не хочешь быть девушкой на фотографиях с Картером Беккетом.

— Извини.

— Не извиняйся, Олли. Но это случится. Пока мы вместе, фотографии будут. Но во всем этом есть и светлая сторона. Теперь есть физическое доказательство того, что я встречаюсь с самой сексуальной училкой в мире.

Я фыркнула от смеха. Он так искренне это произнес.

— В конце концов, это станет старой новостью. Чем больше мы будем вместе, тем скучнее я буду для них. Уже представляю, — он проводит рукой по воздуху по дуге. — «Картер Беккет, десятую ночь подряд встречается с чертовски горячей учительницей старшей школы», — он сжимает мои руки. — Поверь мне, принцесса, это быстро наскучит публике.

Я сморщиваю нос.

— Я не принцесса.

Он подмигивает мне, переключая передачу.

— Ты моя принцесса.

Я закатываю глаза, делая вид, что мне не нравится это нелепое прозвище.

— Какие планы на день? — это мой не очень аккуратный способ узнать, закончилось ли наше свидание.

— Провести его с тобой. Я не верну тебя домой до вечера, — его игривый взгляд скользит по мне. — Ты не против, принцесса?

Я лениво поднимаю плечо.

— Наверное.

На его лице загорается улыбка, но, прежде чем он успевает подметить, что имитирую безразличие я ужасно, машину наполняет пронзительный звонок, и на экране приборной панели высвечивается имя «Хэнк».

Картер нахмуривает брови, и лишь после принимает звонок.

— Хэнк? Как дела, приятель? Уже соскучился?

— Картер, — бедный Хэнк звучит как старик, который, вероятно, нуждается в помощи. — Ты все еще на свидании?

— Только собирались перейти ко второму пункту, — Картер одаривает меня дьявольской улыбкой и снова подмигивает. — Что случилось? Ты в порядке?

Хэнк вздыхает.

— Прости. Я не хотел прерывать твое свидание. Привет, Оливия.

— Привет, Хэнк, — выдавливаю я из себя после ошеломленного молчания. Он знает мое имя.

— Картер, я слегка поскользнулся, выходя из душа.

— Черт, — Картер оглядывается через плечо, включает поворотник и разворачивает машину. — Ты не ушибся?

— Не думаю, что это что-то серьезное, но сам я, кажется, не поднимусь. Не могли бы вы…

— Уже едем. Будем через десять минут.

Мы добираемся туда за семь, потому что стиль вождения Картера довольно агрессивный. Он открывает подъезд пятиэтажного дома свои ключом, а когда мы поднимаемся на лифте на последний этаж, он использует другой ключ, чтобы войти в квартиру.

— Хэнк? — Картер не удосуживается снять обувь, врываясь в маленькую квартиру. Я следую за ним, врезаясь в его спину, когда он внезапно останавливается. — Ты издеваешься, старик?

Мужчина — Хэнк, предполагаю, с пушистыми седыми волосами и обветренными голубыми глазами ухмыляется нам. Он кажется чересчур расслабленными, ему явно весело, и он ужасно горд собой в мягком кресле, на котором он сидит, а под боком у него свернулась самая милая собака, которую я когда-либо видела.

— Обманул тебя. Какой же ты доверчивый, — Хэнк поправляет кресло, осторожно поднимается на ноги. Золотистый ретривер спрыгивает, и Хэнк одной рукой достает длинную палку, а другую протягивает к Картеру, который делает шаг навстречу и берет ее в свою, но сначала играючи ударяет мужчину по плечу. В этот момент я понимаю, что Хэнк — незрячий.

— Хотел познакомиться с прекрасной мисс Оливией, пока ты все не испортил и не отпугнул ее.

— Твоя вера в меня вдохновляет, — Картер закатывает глаза, подводя Хэнка ко мне. — Я надеялся не знакомить тебя с ним, Олли. Я не хотел, чтобы ты знала, что у меня такой ужасный друг. Но Хэнк любит делать все, что ему вздумается.

Я вскидываю бровь.

— Кого-то напоминает.

— Ха! Она мне уже нравится! — Хэнк отталкивает Картера и тянется вперед. Я беру его за руки, и он сжимает их, делая шаг ко мне.

— Я был обязан встретиться с девушкой, которая превратила моего друга в жалкого нытика на пару недель, пока она держала его на расстоянии и заставляла его поработать над собой, прежде чем подпустить.

— Очень рада познакомиться с тобой, Хэнк. Это превратилось в лучшее свидание в моей жизни.

— Из-за меня? — спрашивает он с широченной улыбкой, пока Картер ворчит.

— А почему еще? — собака у его ног скулит, глядя на меня нежными шоколадными глазами. — Могу я погладить вашего пса, или он работает?

Хэнк отрицательно машет руками. — Дублин никогда по-настоящему не работает. Самая ленивая собака-поводырь на свете. Давай, Дубс. Получай свои поцелуи.

Дублин падает к моим ногам, трется о них. Он показывает свое розовое пузо, приглашая меня его погладить, и я сажусь на пол, чтобы поделиться с ним всей своей любовью.

— Дублин? Как город в Ирландии?

— Да, — говорит Хэнк с тоскливой улыбкой, проводя рукой по своей груди. — Напоминает мне о моей возлюбленной.

Картер протягивает мне рамку с черно-белой свадебной фотографией. Жених и невеста безумно влюблены, это видно по тому, как они улыбаются, по морщинам от смеха вокруг их глаз. Он кладет мне на колени еще одну фотографию, цветную. Я узнаю Хэнка, его пушистые волосы, хотя там они еще русые.

Картер показывает на красивую рыжую голову, прижавшуюся к боку Хэнка на фотографии.

— Это школьная возлюбленная Хэнка.

— Ирландия?

Хэнк гордо кивает, глаза затуманены.

— Красивая, не правда ли? Она спасла мне жизнь.

— И мне, — руки Картера в кармане, он нервно стучит ботинком по полу. Он одаривает меня неловкой улыбкой, которую я не привыкла видеть на его лицо, и я надеюсь, что однажды он будет чувствовать себя достаточно безопасно рядом со мной, чтобы поделиться этой историей.

Я провожу кончиком пальца по длинным рыжим волнам Ирландии.

— У нее самая великолепная улыбка.

— Я помню точную форму ее губ и крошечную ямочку справа от рта, — он трогает это место на своем лице, затем хлопает в ладоши и качает головой. — Могу я потрогать твое лицо, Оливия?

— Нет, нет, нет, — Картер качает головой. — Не ведись на это, Олли. Я повелся, а когда он закончил, сказал, что это все чушь собачья. Просто хотел проверить, насколько я доверчив. Как оказалось, очень даже.

— Какой же ты зануда, — ворчит Хэнк, когда Картер помогает мне подняться с пола, а затем усаживает Хэнка рядом со мной на диван. — Но это ничего, потому что я уже знаю, что в тебе, Оливия, пять футов, у тебя крошечные веснушки на носу, карие глаза цвета шоколада и крошечные ладони, которые идеально дополняют его, и они всегда теплые.

Щеки Картер ярко пылают. Он безумно милый.

Пальцы Хэнка находят мою косу, играясь с ее концом. Он поворачивается к Картеру.

— Какого цвета? Опиши.

Картер осматривает меня своими изумрудными глазами Картера и мягко улыбается.

— Темно-коричневый, как насыщенный, хороший кофе. Такой, который пробуждает тебя к жизни, который ты так жаждешь утром и мечтаешь о нем весь день, — его взгляд скользит по моему лицу, затем переходит на распущенный локон, который касается моей щеки, и в конце концов задерживается на моих губах, — и немного карамельной глазури, которая заставляет тебя облизывать губы, ведь ты так хочешь попробовать еще.

Вот дерьмо. Я возбуждена. Меня всю покалывает от желания.

— Хм. Хорошее описание, — Хэнк откидывает мою косу назад через плечо. — Пахнет банановым хлебом.

— Верно? — Картер выбрасывает руки перед собой. — Спасибо!

— Так, ну ты можешь втиснуть немного времени с этим стариком в свое свидание? Я подготовил закуски, — он указывает на кофейный столик, где стоят миска с «Доритос» и тарелка с «Орео». Мне нравится Хэнк.

Картер проверяет часы.

— Ну, мы уже опоздали на фильм.

— Кино? — спрашиваю я. — Мы же были там в пятницу.

От его ухмылки моя шея краснеет.

— Поверь мне, красотка, в этот раз мы бы его не смотрели.

— Ага! — Хэнк хлопает рукой по колену Картера. — Мой пацан! — он опускается обратно на подушки, приобнимая нас за плечи. — Похоже, вы застряли со мной. Я никогда не мешал чьему-то сексу до этого момента.

— Не привыкай к этому, — бормочет Картер, облизывая глазурь c «Орео». Как он умудряется сейчас запихивать в рот еще еды, ума не приложу. Мне до сих пор кажется, что я вот-вот лопну. — Никогда больше ты не встанешь на пути моего члена к моей женщине.

Моей женщины. Моя женщина. Здесь я и умру. У меня ломка, и единственное, что поможет с ней справиться — это стена из плоти и мышц в шесть футов четыре дюйма¹⁴ на другом конце дивана.

Самодовольная ухмылка Картера говорит о том, что он точно знает, о чем я думаю.

— Не так ли, принцесса?

Честно говоря, я никогда не слышала ничего более точного. Но вместо того, чтобы сказать это, я скрещиваю руки на груди и показываю ему фак.

МОИ ШТАНЫ ПОКИНУЛИ ЗДАНИЕ

Когда мы выходим от Хэнка, солнце уже движется к горизонту.

Я люблю зиму, но не в этом году (слишком холодно). Зима — это хоккей, который всегда был моей жизнью, но я ненавижу ее короткие световые дни. Мне всегда кажется, что надо успеть сделать все дела до захода солнца, как сейчас.

Хэнк мог бы продержать нас весь день, и я уверен, что Оливия с радостью согласилась бы, но в нашем свидании у нас есть еще одна остановка, что зависит от дневного света, а потом мы поедем ко мне, поужинать и пообниматься.

Возможно, пообниматься обнаженными. Я еще не решил. Конечно, я предпочитаю, чтобы мы были голые, и я, кажется, понимаю, что слово «медленно» нам не подходит, но секс — это то, с чем я могу повременить, если она не готова, а я хочу, чтобы мы дошли до него, когда она будет готова.

— Когда ты в последний раз каталась на коньках?

— Вчера, — рассеянно отвечает она.

Мы неподалеку от моего дома, она почти прижимается лицом к окну машины, глядя на озеро Капилано. Зимой от него захватывает дух. И летом тоже. Всегда, если честно.

Оливии удается отвести взгляд.

— Я тренирую хоккейную команду Аланны.

Когда я резко жму по тормозам, я придерживаю Оливию в районе груди, не давая ей удариться о приборную панель.

— Прости, прости. Я просто… ты просто… черт. Вау.

Она — моя женщина мечты.

Ее брови подрагивают. Она неловко улыбается.

— Что?

— Думаю, я могу влюбиться в тебя, — шучу я, хотя, возможно, лишь наполовину. — Это потрясающе. Могу я прийти посмотреть на игру?

— Ни в коем случае.

— Почему, черт возьми, нет?

— Потому что ты будешь только отвлекать девочек и мам.

— Хм. Это лицо сильно отвлекает, ты права. Чего уж говорить об этом теле.

Боже, я обожаю, когда она закатывает глаза. Такая маленькая и свирепая.

— Ты так самовлюблен, это просто смешно, Беккет.

Кончик моего пальца скользит по ее бедру.

— Ты тоже можешь быть влюблена в меня, если сделаешь верные ходы.

Она смеется и спихивает мою руку со своего бедра, только чтобы переплести свои пальцы с моими и положить их обратно на свои колени, потому что Оливии, так же, как и мне, нравится, когда я прикасаюсь к ней. — Кто, черт возьми, тебя воспитывал?

— Мама Беккет обиделась бы, Оливия, — она бы не обиделась. Она бы зарылась лицом в свои руки, извинилась и сказала бы мне держать свой грязный рот на замке.

Тут я понимаю, что мама устроит настоящий праздник, когда завтра в новостях появятся наши с Оливией фотографии. Я делаю себе мысленную пометку — надо будет притвориться, что понятия не имею, о чем она говорит, когда она обязательно позвонит мне по этому поводу, просто чтобы поиграть у нее на нервах. Папа бы разочаровался во мне, если бы я этого не сделал.

Я припарковываю машину у озера и тяну Оливию за собой, к скамейке с видом на озеро. Оно покрыто толстым слоем льда, напоминающего стекло, и оно сверкает как хрусталь от медленно опускающегося солнца. Сосны, покрытые снегом, отражаются на гладкой поверхности, и все вокруг белое, нежно-голубое и темно-зеленое.

Оливия настолько заворожена видом, что не замечает, как я возвращаюсь к машине, а когда я останавливаюсь перед ней, ее взгляд падает на хоккейные коньки в моих руках, лицо освещает яркий луч солнца.

— Мы будем кататься на коньках? Здесь?

— Ты угадала, принцесса. Ты рассказывала, что росла, занимаясь этим, и я подумал, что это будет отличный способ помочь тебе ощутить себя дома, хотя бы слегка.

Ее глаза сияют.

— Спасибо, Картер. Это, без сомнения, самое лучшее свидание.

Моя грудь надувается от гордости.

— Я знал, что справлюсь со своим первым свиданием.

— Первое свидание? В жизни? Старшая школа считается, Картер.

— В школе у меня не было времени на свидания. Я только тренировался.

Возможно, я мог бы найти время, но я ни о чем не жалею. Если бы было время, я мог бы застрять в несчастных отношениях, как Адам сейчас. Он с Кортни вместе с семнадцати лет, и мы все видим, к чему это привело спустя годы. Нет, блять, спасибо. К тому же, мои бушующие подростковые гормоны, невероятная внешность и уверенность в себе, которую некоторые называют высокомерием, прекрасно помогли мне окончить школу без постоянных отношений.

Надев коньки, я помогаю Оливии спуститься на лед и наблюдаю, как она, потеряв дар речи, смотрит на все это.

В большинстве районов Ванкувера обычно не бывает настолько холодно, чтобы большие водоемы полностью замерзали, но эта зима — исключение. Сейчас, когда Оливия медленно кружится, с удивлением глядя на все, что предлагает этот маленький райский уголок, я очень рад и благодарен холоду.

— Я никогда не видела такой красоты, — шепчет Оливия, ослепительно улыбаясь мне.

— Да. Я тоже.

Ее ресницы трепещут, когда она прикусывает нижнюю губу.

— Как ты думаешь, кто лучше катается, я или ты?

— Сто процентов я. Я намного быстрее.

— Я сказала лучше, а не быстрее, — она откатывается от меня, наклоняется вперед на одной ноге и подпрыгивает в воздух, делает оборот и приземляется на ноги. Она возвращается ко мне и резко тормозит, разбрызгивая снег. — Хоккей по выходным и фигурное катание по будням, пока мне не исполнилось десять лет.

— Я надеру тебе задницу, Паркер.

Я радостно смеюсь, когда Оливия бросается мне на шею. Она наконец-то перестала стесняться. Мне нравится видеть ее такой, когда стены, за которыми она прячется, рушатся, когда она просто… остается собой. И я с ней становлюсь таким, какой я есть. Так легко.

— Ты так считаешь, да?

— Я в этом уверен. Хочешь посоревноваться?

— Ни за что. Твои ноги раза в три длиннее моих. Это несправедливое преимущество.

Я качусь к ней, залипая на то, как покачиваются ее бедра.

— Боишься, что я выиграю?

— Я могу наворачивать круги вокруг вас, мистер Беккет.

Я киваю в сторону маленького зеленого домика для лодок, который стоит посреди озера и соединяется с берегом узким деревянным причалом.

— Сначала туда и обратно.

Ее пальцы касаются моей груди.

— Когда я выиграю, ты разомнешь мне ноги? Они будут болеть от того, что я надрала тебе задницу.

Кончики наших носов соприкасаются, ее явно замерз.

— Такая самоуверенная.

— Видимо, ты все же разомнешь мне ноги.

— О, еще как, — я ловлю Оливию за талию, когда она пытается отвернуться от меня, и притягиваю ее обратно. — Мы попробуем или как, коротышка?

— Определенно, — она притягивает меня к себе, прикасаясь губами к уголку моего рта. — Но есть кое-что, что я хочу сделать, прежде чем унизить тебя.

Я не успеваю спросить, что это, прежде чем ее рот накрывает мой. Горячий, влажный язык, зубы — этот поцелуй такой грубый и она так сильно его жаждет. Я уже готов забыть свою нелепую идею о чем-то, кроме голых объятий, когда она начинает дергать мою молнию.

— Что, по-вашему, вы там делаете, мисс Паркер? — хриплю я. Мой член взлетает до максимального напряжения в ту секунду, когда ее рука обхватывает его через мои боксеры. — Блять.

— Разве девушка не может полапать своего мужчину?

— Да. Да. Это… блять... круто. Руки, — мой взгляд мечется между деревьями и машиной. Хочу я прижать ее к дереву и трахать там, или смотреть, как она скользит по кожаным сиденьям на заднем сиденье мерса? Дерево ближе. Нам нужно снять коньки? Нет, я думаю, у меня все получится. У меня стальные бедра.

— Картер?

— Да, детка?

Мягкие губы касаются моего подбородка.

— Ты проиграешь.

— Что? — я чуть не плачу, когда ее рука исчезает. — Какого черта ты… Оливия!

Ее пронзительный смех эхом разносится по озеру, когда она как молния почти что взлетает на коньках. Я слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться о том, что мои джинсы начинают сползать на задницу, и я с гордостью могу сказать, что к тому времени, когда Оливия достигает домика и начинает скользить обратно ко мне, мои штаны уже на лодыжках.

Потому что эта девушка еще как умеет кататься на коньках.

Она все еще смеется, как гиена, когда прыгает в мои объятия и прижимается своими губами к моим.

— Готов помять мои ножки?

О, я определенно готов что-то помять.

Теплое тело, прижавшееся к моему, напоминает мне, что я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, что ни одна часть меня не хочет утром садиться в самолет и уезжать на три дня.

Безупречная красавица с ног до головы в моей одежде лежит на моих коленях. На ней моя толстовка, пара спортивных треников, обтягивающих ее ноги, даже пара моих теплых носков на ее ногах, когда мы свернулись калачиком на моем балконе, рядом с камином, Оливия с чашкой чая, который я побежал покупать сегодня утром, чтобы она могла пить его всегда, когда она здесь.

Каждая минута этого дня была идеальной. От руки Оливии в моей, когда мы катались на коньках по озеру, до того, как она перед ужином стояла рядом со мной у плиты, окуная палец в соус, который я помешивал, и вздыхая от удовольствия, когда она его слизывала. Это закончилось тем, что она легла на стол, а мой язык оказался у нее в горле. Она все еще утверждает, что она тут ни при чем, что она просто попробовала соус, но я в это не верю.

Я стягиваю резинку с ее косички и провожу пальцами по ее шелковистым волосам.

— Тебя же не напугал Хэнк?

— Наоборот, он сделал тебя в десять раз привлекательнее. Этот мужчина еще как усиливает твою крутость. Его коллекция эротической литературы — самое впечатляющее, что я когда-либо видела.

Точно. Мой восьмидесятитрехлетний лучший друг и моя… Оливия… возможно, сегодня создали импровизированный книжный клуб. Они начинают с какой-то книги под названием «Следуй за мной в темноте» или что-то в этом роде. У меня нет ни малейшего желания в это ввязываться, разве что, очевидно, там завязаны глаза, так что, может быть.

Но все равно:

— Мой громовой меч — самая впечатляющая вещь, которую ты когда-либо видела.

Она откидывает голову назад, широкие глаза упираются в мой взгляд, и между нами повисает тишина. И она начинает громко смеяться.

— Только не говори, что ты называешь свой член громовым мечом.

— Я именно так и называю свой член, громовой меч. Знаешь почему, Олли? Потому что он приносит гром, — я беру ее за подбородок. — Мне не очень нравится, что ты смеешься сейчас.

Поджав губы, она делает вид, что запирает их и выбрасывает ключ.

Смеясь, я обхватываю ее руками, прижимая к себе чуть крепче, и смотрю на горы, на звезды, что раскрашивают небо.

— Я рад, что он тебе понравился. Он один из моих лучших друзей.

— Это заметно. Вы двое, кажется, очень близки. Вы знакомы всю твою жизнь?

— Чуть больше семи лет, — бормочу я. — Он спас мне жизнь, — слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их остановить, и я не уверен, стоит остановиться, или продолжить. Немногие знают, как Хэнк появился в моей жизни — лишь моя семья и мои лучшие друзья.

— Ты говорил, что это сделала его жена.

Потому что это так. Возможно, я никогда не встречался с Ирландией, но она спасла мне жизнь, в тот самый день, когда Хэнк нашел меня. И я ни на секунду не сомневаюсь, что так оно и было.

— Ты не обязан говорить мне, Картер. У тебя есть личные границы, и ничего страшного, если это одна из них.

Но что, если я не хочу иметь никаких границ? Что, если я хочу показать ей всего себя?

— В тот день, когда я познакомился с Хэнком, мой отец попал в аварию. Было пять утра, а водитель был пьян с вечера, — мое горло сжимается, когда что-то тяжелое оседает глубоко в груди. — Он погиб от столкновения.

Оливия садится, прикладывается щекой к моей груди и касается рукой моего сердца, и все мои сомнения о том, показывать ли эту часть себя, исчезают. Если я хочу, чтобы она узнала меня, то это, возможно, самый важный пазл моей головоломки.

— Следующим вечером я должен был играть в Калгари. Отец собирался приехать посмотреть, потому что это была моя первая игра в качестве помощника капитана. Я предложил ему лететь самолетом, но он сказал, что хочет проехаться по живописному маршруту. Я должен был… я должен был заставить его.

Оливия прижимает поцелуй к моей ладони.

— Это не твоя вина, Картер.

— Я знаю это, но иногда трудно не думать так. Особенно в тот день, — единственный человек, который когда-либо винил меня в смерти отца, — это я сам. Это тяжелый груз, который нужно нести на своих плечах, даже если я не тот, кто решил сесть за руль после того, как пил всю ночь напролет. Черт возьми, я видел боль и сомнение в глазах моей сестры, которая задавалась вопросом, был бы наш отец все еще здесь, смог бы он однажды повести ее к алтарю, если бы не я и моя игра в хоккей.

— Была полночь, когда тело моей мамы окончательно отказалось функционировать. Я отнес ее в кровать и сидел с сестрой, пока она плакала во сне. А потом я… я вышел. Один. Я не хотел нести ответственность за них, ведь я не знал, как позаботиться даже о себе. Хэнк оказался там. Отпускал долбаные шутки про слепых. Я пытался не обращать на него внимания, но он продолжал бросать в меня скорлупу от арахиса каждый раз, когда я начинал дремать, — я взволнованно провел рукой по волосам. — Я был просто…

— Раздавлен, — шепчет Оливия.

— Да, — мой голос ломается, когда я крепче обнимаю ее. — Просто человек с разбитым сердцем. Я не думал, что он догадывается, кто я такой. Он не мог видеть, в конце концов. А потом я принял самое глупое решение в своей жизни. Я встал и схватил ключи от машины.

Оливия нервно вдыхает, и я замечаю, как по ее щеке ползет слеза. Она быстро смахивает ее.

— Хэнк резко ударил своей тростью по моему колену, а потом ударил ее концом в мой живот. Я точно помню, что он сказал мне потом.

Я вспоминаю момент, тот, который спас жизнь мне, и, возможно, многим другим. Я помню, как эти светло-голубые глаза смотрели на меня. Это была ярость, которую я видел в Хэнке только однажды, когда он соскользнул с табурета, его руки медленно двигались по моей груди, пока он не нашел горловину моей рубашки и не схватил ее.

— Я знаю, что вы не собираетесь садиться за руль, мистер Беккет, — сказал он. — Вы слишком много выпили и слишком много потеряете. Здесь есть люди, которые зависят от вас. Не принимайте глупого решения, о котором вы будете жалеть всю оставшуюся жизнь, если вообще доживете до этого. Не принимайте это решение лишь потому, что вам сейчас больно.

Тихие слезы текут по лицу Оливии, когда она поворачивается ко мне, пальцы впиваются в мою челюсть, и она оставляет самый нежный поцелуй на моих губах.

— Хэнк даже не пьет. В тот день была седьмая годовщина смерти Ирландии. Он сидел там в полночь и пил стакан шоколадного молока, потому что во время послеобеденного сна ему приснилась его умершая жена, и сказала, что кому-то понадобится его помощь. Он сидел там с шести часов вечера и ждал. Сказал, что понял, что ждет именно меня, как только я опустился на барный стул рядом с ним. Я знаю, это звучит безумно.

Оливия фыркает и икает у меня на груди. Я притягиваю ее лицо к своему и улыбаюсь тому, как она пытается смахнуть слезы.

— Прости, что плачу, — получается довольно плаксиво, так что я не думаю, что она сможет успокоиться в ближайшее время. И ведь эта та же самая девушка, которая не так давно захлопнула дверь перед моим носом и сказала, чтобы я шел в жопу. Удивительно. Она, конечно, отлично притворяется, что справляется с чувствами. Оливия обхватывает меня руками и зарывается лицом в мою шею, а я глажу ладонью ее волосы. — Это не безумие, и я так благодарна Хэнку, Ирландии и тебе.

— Мне?

Она кивает.

— За то, что позволил мне увидеть настоящего Картера Беккета. За то, что ты из тех мужчин, которые заботливо относят свою маму в кровать. За то, что один из твоих лучших друзей — это восьмидесятилетний мужчина, который любит пошлые книги. Я благодарна тебе за то, что нахожусь здесь с тобой.

Я немного теряюсь в словах, поэтому просто тянусь к ее лицу, чтобы поцеловать. Если я попытаюсь заговорить, есть большая вероятность, что с моих губ сорвутся слова о чувствах, о которых я пока не готов говорить. И это чертовски нелепо, ведь, закрыв глаза на то, что происходило в последние пару недель, мы провели вместе всего лишь один полноценный день.

Невозможно отрицать, что то, что между нами есть, кажется таким правильным. Надеюсь, она тоже это чувствует, потому что в этот момент я отчетливо понимаю, что эти чувства не пройдут по щелчку пальцев.

В течение следующего часа мы сидим у огня, рассказываем истории, тихо смеемся, Оливия растянулась напротив и наслаждается массажем ног, который я ей делаю. Она продолжает отдергивать ногу и хихикать каждый раз, когда я задеваю определенное место на ее стопе, поэтому я снимаю толстые носки и перекидываю их через плечо, обнажая ее розовые пальцы.

— У тебя есть фут-фетиш, о котором я не знаю? — спрашивает Оливия, когда я прижимаюсь губами к изгибу ее ступни.

— Нет, — мой рот тянется к ее лодыжке, а моя ладонь проникает под треники, и скользит вверх по ее икре. — У меня фетиш на тебя. И я умираю от желания увидеть твои ноги… — я пощипываю ее ступню. — Щекотно?

Оливия слетает со спинки дивана и почти бьет меня ногой по лицу, когда мои зубы покусывают ее чувствительную кожу.

— Прекрати! Картер!

Но разве я останавливаюсь? Нет, конечно, нет. Я обхватываю рукой ее лодыжку и кончиками пальцев вожусь с ее ногой, пока она визжит и бьется. Я не останавливаюсь, пока она не становится потной, красной и слезы текут из ее глаз.

Она дерется со мной, а я прижимаю ее к своей груди.

— Ты такой говнюк.

— Да, но я твой говнюк, — шорох привлекает мое внимание, и я понижаю голос, касаясь ее щеки.

Я указываю на поляну, где появляется лось, каждый шаг которого медленный и осторожный, когда он осматривается.

— Смотри.

Оливия удивленно вздыхает, вскарабкивается на мои колени, чтобы получше рассмотреть его, и хватается за перила.

— Боже мой. Похоже, это малыш.

— Да, — мое внимание привлекает темная тень, и гораздо более крупный лось делает несколько шагов вперед, копаясь в снегу. — А вот и мама.

— Такая невероятная, — удивленно бормочет Оливия.

— Как ты.

Она поворачивается и улыбается мне.

— Теперь вы пытаетесь меня очаровать, мистер Беккет?

— Я пытаюсь это сделать с тех пор, как встретил тебя.

Она обхватывает меня руками за шею и прижимается к моим бедрам.

— У тебя это неплохо получается, как бы тяжело мне ни было это признать, — она целует меня в губы. — Гораздо лучше, чем «я хочу посадить тебя на штрафную скамейку».

Я фыркаю от смеха.

— До сих пор не могу поверить, что это не сработало. Но я думаю, если бы у меня было еще пять минут…

— Я бы ударила тебя по лицу. Да, ты абсолютно прав.

— Вздорная девчонка, — я просовываю руки под ее толстовку, ладони скользят по спине, и от этого холода она дрожит. — Тебе нравится спорить, и мне это тоже нравится, — я провожу языком под ее ухом. — Мне хочется шлепать тебя по заднице и трахать тебя, пока ты не закричишь.

Думаю, мой любимый звук — это стоны Оливии. Я наслаждаюсь тем, как от этого звука теплеет ее кожа, а тело гудит, когда мои губы прижимаются к ее шее. Я отворачиваю воротник свитера, подставляя ее плечо холодному воздуху, и покрываю его своими горячими поцелуями.

— Картер, — снова этот стон. Черт возьми, мне это нравится.

— Оливия, — я стягиваю толстовку через голову, обнажая ее мягкие изгибы, драгоценный камень на пупке, когда футболка под толстовкой также поднимается вверх. Уже поздно, а утром у меня самолет. Я знаю, что должен отвезти ее домой, чтобы она могла выспаться перед работой, но я не увижу ее несколько дней, и будь я проклят, если собираюсь покинуть этот город, даже не попробовав ее сегодня.

Поэтому я целую ее живот, стягиваю с ее ног эти треники, обхватываю ее своим телом и несу к своей кровати. Оливия пытается потянуть меня за собой, когда я сажаю ее на край, но я качаю головой и опускаюсь на колени.

Она подпирает себя и запускает пальцы в мои волосы, ее голова со стоном откидывается назад, когда мой рот двигается по внутренней стороне ее бедра. В центре ее бледно-фиолетовых трусиков собралась маленькая лужица, и мне так хочется сорвать их с нее.

Что я и делаю. Я разрываю этот атласный клочок и зарываюсь лицом между ее ног, словно я дикий зверь, а она — первое, что я ем за последние несколько дней. Оливия падает на кровать, ноги обвиваются вокруг моей шеи, она толкает меня глубже в себя, бедра выгибаются, она в криках просит большего, когда я трахаю ее своим языком.

Она близится к оргазму, тает в моем рту с каждым движением и скольжением моего языка, с прикосновением моих зубов ее клитора. Мои пальцы заползают под ее рубашку, находят упругие соски, и когда я щипаю один из них, ее дыхание сводит, она выгибается. Ее ноги дрожат, когда она дергает меня за волосы, и я знаю, что она скоро кончит.

Я без предупреждения останавливаюсь, встаю и переворачиваю ее, толкаю ее на руки и колени, задираю рубашку и провожу пальцем по позвоночнику, наблюдая за тем, как она дрожит. Моя ладонь обнимает ее идеальную, сочную попку, и я погружаю два пальца внутрь нее, размазываю ее влагу по всему клитору, пока не нахожу ту самую точку, что набухла и так просит моего внимания.

Наклонившись над ней, я касаюсь губами ее шеи.

— Ты такая мокрая, Олли. Тебе нравится, когда я прикасаюсь к тебе?

— Пожалуйста, Картер.

— Что пожалуйста?

Она зарывается лицом в матрас, скрывая издаваемый ею звук. Свободной рукой я запускаю пальцы в ее волосы, сжимаю их на затылке и снова приподнимаю ее.

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я трахнул твою киску своими пальцами.

Ее позвоночник содрогается, то ли от моих слов, то ли от медленных кругов, которые я потираю вокруг ее клитора, я не уверен. Возможно, от того, и другого.

— Картер.

— Скажи это.

От этого хриплого требования она вцепляется за простыни, ее дыхание вырывается тяжелыми рывками, когда я дразню ее кончиком пальца, а потом отдергиваю его, и она стонет.

— Трахни мою киску своими пальцами. Пожалуйста.

Я сразу же ввожу в нее два пальца, придерживая ее, пока ввожу их внутрь и вывожу наружу. Ее задница откидывается назад, шлепаясь о меня, когда она умоляет о большем, о более жестком, о более быстром.

— Вот это моя девочка.

Блять, ее, такую прекрасную, нужно видеть — задница в воздухе, она извивается и стонет, сжимая в кулак простыни так сильно, что начинает стаскивать их прямо с матраса. Она на ощупь как бархат, плюшевая и мягкая, такая чертовски теплая, и когда ее стенки сжимаются вокруг моих пальцев, я замедляю темп, специально погружаясь в нее неторопливо. Требуется всего три секунды, чтобы свести ее с ума.

— Пожалуйста, Картер, — кричит Оливия, толкаясь в мою руку. — Я хочу кончить.

— Это правда, красавица?

— Да-а-а-а-а, — слова звучат беспорядочно, когда она содрогается.

— Ты хочешь кончить, — шепчу я ей в ухо. — А я хочу, чтобы ты заслужила это, — я отпускаю ее волосы и вытаскиваю пальцы из ее влажной жаркой пещеры.

— Что? — Это бешеное, отчаянное рычание. Моя красавица недовольна.

Губы Оливии раздвигаются, и она убирает волосы со лба будто в замедленной съемке, наблюдая, как я слизываю ее возбуждение с пальцев. Она извивается на кровати, словно ищет трения.

Я шлепаю ее по заднице.

— Надень штаны. Я отвезу тебя домой.

Она соскальзывает с кровати и приземляется на задницу. Мне едва удается сдержать смех, хотя бы потому, что ее взгляд говорит мне, что она вот-вот убьет меня, а я еще не готов умирать.

Я жду у двери, когда через пять минут она спускается по лестнице в трениках и толстовке.

Она тычет пальцем мне в лицо.

— Сотри эту высокомерную ухмылку со своего лица, пока я не стерла ее за тебя.

Господи, я никогда еще так сильно старался не рассмеяться. Оливия отрежет мои гребаные яйца.

Я иду за ней на кухню, наблюдая, как она собирает все свои вещи с барной стойки и запихивает их в сумочку.

— Ты все еще злишься, да? Но ты не можешь злиться. Я уезжаю на три дня. Ты будешь скучать по мне.

Она одаривает меня снисходительной улыбкой.

— И это единственная причина, по которой ты сейчас еще дышишь.

Я вырываю ее пальто из ее рук в ту же секунду, как она достает его из шкафа, и перекидываю его через плечо, пока ее челюсть захлопывается, клацая зубами. Злая Оливия — моя любимая Оливия.

Мои пальцы обхватывают ее запястья и прижимают их к стене по обе стороны от ее головы, а губы скользят по изгибам ее шеи.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Пошел ты, — бросает она без особого пыла. Весь этот жар скрывается в ее темном взгляде.

— Я бы с удовольствием, — шепчу я, наблюдая, как ее шея покрывается мурашками от близости моих губ. — Все, что тебе нужно сделать, это пообещать мне, что утром ты все еще будешь моей, — мои зубы царапают ее нижнюю губу, когда я освобождаю ее запястья и спускаю треники. Я опускаю руку между ее бедер. — Еще лучше, скажи мне, кому принадлежит эта киска.

— Я никуда не уйду, Картер, — ее язык скользит по моему. — И эта киска принадлежит мне.

— Неверный ответ, — я расстегиваю молнию на брюках и достаю свой твердый член, прижимая его к самой притягательной киске в мире, пока я поднимаю ее на руки. — Попробуй еще раз, принцесса.

Ее бедра отталкиваются от стены и бьются об меня.

— Прямо сейчас? Да, она принадлежит тебе.

— Именно так, блять, — в горле у меня что-то перехватывает, и я смотрю вниз на свой член, проводя головкой по ее мокрой щели. — Я не был ни с кем, кроме тебя, Олли. И не буду… Для меня есть только ты. И никто другой.

В этих словах звучит немой вопрос, и мне интересно, заметит ли она его.

Она гладит меня по лицу.

— Нет никого, кроме тебя, Картер.

Злобно ухмыляясь, я прижимаю ее к стене и задираю ее руки над головой.

— У меня не было секса две недели, и ты сейчас прочувствуешь это по полной программе, — мои губы касаются ее уха. — Моя сперма будет стекать по твоим ногам в течение, как минимум, следующих двенадцати часов, и это единственное, что поможет мне пережить эту поездку без тебя.

Оливия вскрикивает от охватывающего ее удовольствия, когда я наношу первый сокрушительный удар. Она раздирает ногтями мои плечи, когда кончает, и я случайно пробиваю кулаком стену, когда с силой кончаю в нее.

Упс.

Я СМЕШНО ХОЖУ?

Казалось ли вам когда-то, что все вокруг говорят о вас? Что вы — главная тема обсуждений? Будто все смотрят именно на вас?

Вот это я чувствую сегодня. Может быть, это паранойя, не знаю из-за чего, но шепот, который затихает, как только я смотрю в сторону говорящих, взгляды, которые следуют за мной по коридору прямо сейчас, когда я возвращаюсь из учительской после первой перемены, сложно не заметить. Я начинаю тревожиться.

Я делаю остановку в туалете, чтобы в третий раз за утро проверить свой наряд на предмет дырки или огромного пятна, которое я все время пропускаю, но там ничего нет.

— Мисс Паркер.

Я выскальзываю из двери уборной, улыбаясь учителю биологии и по совместительству тренеру по футболу.

— Привет, мистер Бейли, — я отмахиваюсь от его руки, когда он взъерошивает мои волосы. Он считает уморительным мой рост в пять футов один дюйм ¹⁵и тот факт, что я преподаю физкультуру в средней школе группе мальчишек, которые намного выше меня. А мне кажется уморительным, что он лысеет в двадцать восемь.

— Как прошли выходные?

— Отлично. Фантастически. Потрясающе, — я могла бы остановиться, но мой рот продолжает работать. — Было очень весело, — со мной расправились так дерзко, что я почувствовала фибрами души. — А как твои?

Его ухмылка раздражает больше, чем ухмылка Картера только потому, что она не сексуальна.

— Не сомневаюсь в том, что все прошло отлично. Хорошего дня, мисс Паркер, — он подмигивает, прежде чем исчезнуть на лестнице.

— Ну ладно, — бормочу я, протискиваясь в двери спортзала. Сегодня я немного задерживаюсь, потому что, как я уже говорила, прошлой ночью меня оттрахали. Буквально, Картер держал меня за задницу, когда проломал стену своего дома. Потом он оттрахал меня на полу. В общем, у меня болят ноги, а это значит, что мои ученики уже переоделись в форму и ждут меня.

И они набрасываются на меня, как только я вхожу.

— Мисс Паркер-р-р, вы опоздали.

— Вы заставили нас ждать.

— Вы хромаете? Чем вы таким занимались на выходных?

Я толкаю маленького наглеца в плечо и тычу пальцем ему в лицо.

— Следи за языком, — опустившись на трибуну, я отшвыриваю каблуки и меняю их на кроссовки. Морщась от боли в правом подколенном сухожилии, я выгибаюсь в коленях и сжимаю икры. — Ебать меня в рот, — ворчу я себе под нос. — Как же больно.

— Мышцы болят, да? — Брэд ухмыляется, глядя на меня. — Должно быть, это были убийственные выходные.

— Не лезь не в свое дело, — шиплю я, но беру его за руку, когда он протягивает ее, чтобы поднять меня с трибун. Я хлопаю в ладоши. — Ладно, давайте… — я не договариваю. Вместо этого ставлю кулаки на бедра и бросаю взгляд на всех мальчишек, которые прикрывают свое хихиканье руками. — Вы серьезно шепчетесь обо мне, пока я стою прямо перед вами?

Только Трэвис Дьюк набрался смелости и шагнул вперед, протягивая телефон.

— Мисс Паркер, это вы?

— Это я где? — мой телефон в заднем кармане начинает вибрировать, и по какой-то причине мой рот внезапно превращается в пустыню Сахару, глотать невозможно. Я наклоняюсь к Тревису, чтобы взглянуть на… — Срань господня. Боже мой, — слова покидают мой рот прежде, чем я успеваю их остановить, и мои руки летят к губам. Я не уверена для чего, может, чтобы сдержать дальнейшие выражения, или потому что меня вот-вот стошнит. Возможно, и то, и другое.

Я вырываю телефон из рук Трэвиса.

— Клевые фотки. Вы такая горячая на них.

— Неудивительно, что у вас сегодня болят ноги. Этот парень просто огромный.

— А вы такая крошечная. Наверное, он раздербанил вашу…

Я шлепаю ладонью по рту, который все еще говорит, потому что, будет лучше, если он не закончит это предложение. Мой телефон сходит с ума. Сердце бьется как отбойный молоток, и я не могу сформулировать ни одной мысли, кроме как «охренеть».

Я достаю телефон, готовая кинуть его через весь спортзал, но вместо этого я провожу пальцем по экрану и принимаю вызов, только чтобы он перестал вибрировать.

— Я и не думал, что вы из тех зайчиков с шайбой…

— Не смей, — рычу я, набрасываясь на Брэда. Он упирается в стену, трясущиеся руки подняты вверх, когда я оказываюсь около него. Этот мальчик на целый фут меня выше, но сейчас он боится меня. — Закончи это предложение и увидишь, что произойдет, Брэд, только посмей. Может, я и маленькая, но я закопаю тебя в очень глубокой могиле. Никто тебя не найдет, Брэд. Никто.

Хриплое, но тревожное хихиканье — единственный звук, отражающийся сейчас от стен пустого спортзала, и исходит он от моего телефона, который каким-то образом оказался на громкой связи.

— Э, Олли?

Я выключаю громкую связь и прижимаю телефон к уху.

— Картер? — я отворачиваюсь от учеников и поднимаю свой волшебный угрожающий палец вверх, потому что я совершенно точно слышу все, что они там шепчут. Мисс Паркер, Картер Беккет и трахаться — похоже, их самые любимые слова, судя по тому, сколько раз они их повторили.

— Привет. Привет. Это… да, это я. Картер… Беккет, — он выдыхает тихое «блять», от которого уголок моего рта поднимается, несмотря на эту совершенно хреновую ситуацию, ведь он такой очаровательно милый, когда нервничает. — Ты в порядке? Я думаю… я имею в виду, ты видела… эм… фотографии?

Я видела фотографии?

— И статью тоже, — думаю я вслух, просматривая экран телефона Трэвиса. Я теряю дар речи от открывшегося передо мной. Я и Картер, примерно с двадцати пяти разных ракурсов, целуемся взасос вчера у ресторана.

Картер вздыхает.

— Да. Статья. Я имею в виду… это… ты выглядишь прекрасно, — пытается он. И терпит неудачу. Потому что это не помогает, не сейчас, не особо. Еще один вздох. — Ты… ты в порядке?

Я слишком занята чтением этой нелепой статьи, чтобы ответить ему.

Оливия? Это ты?

Помните, как в декабре Картер Беккет, капитан команды «Ванкуверские гадюки», посвятил гол загадочной брюнетке и не мог оторвать от нее глаз всю игру? (Да, мистер Беккет, мы все заметили!). Позже их видели танцующими весь вечер (новое хобби Беккета), а после чего девушка исчезла с наших радаров на пару недель. Что ж, она вернулась, и мы очень скучали по Маленькой Мисс Штучке.

Беккет с Оливией, фамилия которой неизвестна, довольно-таки ясно продемонстрировали свои чувства средь бела дня, ребята! Сразу после уединенного обеда в West Oak в это воскресенье. Видимо, забыли, что воскресенье — день Господня.

Готов ли Беккет наконец изменить свои взгляды, или избавиться от старых привычек очень трудно? Лишь время покажет, достаточно ли маленькой мисс Оливии, чтобы удержать интерес мужчины, которого невозможно приручить. Оставайтесь с нами!

— О, блин черт! — я уже даже не знаю, что говорю, когда сую телефон Трэвису обратно. Зарывшись одной рукой в волосы, я кручусь на месте, потому что не знаю, что еще, черт возьми, делать. Достаточно ли Оливии? Какого черта? Глупые слезы застилают мои глупые глаза, когда терпеливый голос Картера напоминает мне, что он все еще на связи.

— Оливия? Мне жаль, что меня нет рядом с тобой. Но это… это другое, верно? Это не то же самое, что… что было раньше. Даже в статье об этом написано.

Я зажмуриваю глаза и прижимаю трясущуюся руку ко рту. В статье говорилось, что меня может быть недостаточно, вот что там было написано.

— Эй, — шепчет он. — Поговори со мной.

— У меня сейчас занятия, Картер. Мне нужно идти, — я потираю глаза, когда у меня перехватывает горло. — Я позвоню тебе позже, хорошо? — я завершаю звонок, как только он соглашается, поворачиваюсь обратно к своим ученикам. — Эм… сядьте. Просто посидите. Пять минут. Мне нужно пять минут, — мне нужно больше пяти минут, чтобы взять себя в руки, но с чего-то надо начать.

Закрывшись в своем кабинете, я хожу взад-вперед. Мне пришло больше двадцати сообщений, половина из них от Кары. Сейчас вот пришло сообщение с фотографией, где мы с Картером целуемся взасос, только Кара пририсовала сердечко вокруг нас и подписала «так держать». Хотела бы я посмеяться над этой ситуацией, но не выходит. Это просто нелепо, знаю. Я была там вчера. Я знала, что нас сфотографируют.

Четыре сообщения подряд приходят от Картера, и даже нелепое название контакта, которое он записал вчера в моем телефоне, не помогает унять тревогу, поселившуюся в моей груди и животе.

Самый сексуальный мужчина в мире: ты в порядке, Олли?

Самый сексуальный мужчина в мире: мне жаль. Я бы хотел быть рядом прямо сейчас.

Самый сексуальный мужчина в мире: позвонишь мне попозже???

Самый сексуальный мужчина в мире: пжлст, не расстраивайся. Теперь все знают. все будет хорошо. Я все исправлю. обещаю. *эмодзи языка* *эмодзи баклажан* *эмодзи персик*.

Приходит еще одно, потому что Картер неумолим, и кажется, что он не успокоится, пока не заставит меня улыбнуться. И это ему удается.

Самый сексуальный мужчина в мире: ты все еще моя принцесса, даже если ты злишься на меня за то, что я выставляю тебя напоказ *эмодзи поцелуя* *эмодзи сердца*.

Но от следующего сообщения мне снова становится страшно, и это сосущее чувство опускается в область желудка.

Джереми: Ты придешь сегодня на ужин. Очевидно, нам нужно поговорить.

Напряжение за обеденным столом ощутимее, чем стейк, который я сейчас разделываю.

Я отрываю взгляд от своей тарелки и вижу, что брат сердито смотрит на меня. Я хмурюсь в ответ и продолжаю разделывать мясо, быть может, чуть более агрессивно, чем нужно, потому что хочу, чтобы он думал, что он плохо приготовил стейк. Это не так. Мой стейк идеален.

— Пережаренный, — бормочу я, просто чтобы позлить его.

— Как в аду, — смеется он, его карие глаза отрываются от моих лишь на секунду, когда его жена хмыкает.

— Итак, — начинает моя невестка Кристин, пытаясь разрядить враждебность.

— Папа злится на тебя, тетя Олли, — говорит Аланна совершенно искренне. — Не знаю, за что. У Картера Беккета есть ВСЕ, — она откладывает вилку и начинает считать на пальцах его замечательные качества. — Он богат, он лучший хоккеист, он забивает тысячу голов, и он самый симпатичный парень на свете.

Я направляю на нее свой нож.

— А еще он смешной, и его любимое печенье — «Орео».

В этот момент я просто подливаю масла в огонь. Это ясно по глубоким, неровным вдохам моего брата, и я чувствую их даже через весь стол. Ясно по тому, как он сжимает свой нож для стейка, словно может вонзить его в деревянный стол, если этот разговор не закончится в ближайшее время.

Аланна резко вздыхает, хлопая ладонями по столу.

— Это мое любимое печенье! — молитвенно сложив руки у подбородка, она надувает губы. — Передай, пожалуйста, своему парню, что мы любим одно и то же печенье.

Он не мой парень, но я улыбаюсь ей и киваю.

— Конечно.

— Он любит макать их в молоко, как я? Или он ест их целиком? Или он раскрывает их и слизывает глазурь? — она накручивает свой хвостик на палец, мечтательно уставившись в пространство, глаза блестят. — Интересно…

— Ну, ты никогда не узнаешь, потому что никогда не встретишься с ним, — Джереми отталкивается от стола, забирая свою тарелку и мою, хотя я еще не закончила. Я делаю выпад в его сторону, но он отворачивается. — Тетя Олли с ним расстается.

Из меня вырывается громкий, не верящий, чертовски нелепый смех.

— Я совершенно точно ничего такого не сделаю, — во-первых, я думаю, что Картер буквально выбьет мою дверь, если я попытаюсь порвать с ним. Во-вторых, нет. Ни за что. Он мне нравится, он у меня есть, я хочу оставить его себе.

Я должна сказать ему об этом. Картеру, а не Джереми. Потому что весь день я была в состоянии аффекта, Кара отвлекала меня от фотографий и бессмысленных статей, а потом я пришла сюда. У нас не было возможности поговорить, и я знаю, что он беспокоится обо мне.

Джереми загружает тарелки в посудомоечную машину и захлопывает ее. Она с грохотом открывается, и я хмыкаю. Взгляд, который он бросает на меня из-за плеча — девять из десяти по шкале угрозы.

Кристин трогает меня за руку.

— Не волнуйся. Я не позволю ему причинить тебе вред, — ее голос понижается. — А Картер Беккет такой сексуальный. Мне нужны все подробности, — она выпучивает свои голубые глаза, и тыкает языком внутри щеки. — Все.

— Крис! — мы подпрыгиваем от громкого голоса. — Ну же! Нет! Ты должна быть на моей стороне! — он размахивает руками. Он в отчаянии. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Я всегда на твоей стороне, милый.

— Спасибо…

— Но здесь нет сторон, — продолжает Кристин. — Оливия — взрослый человек. Она может встречаться с кем захочет.

— Ты что, бл… — его глаза скользят к дочери, чей широкий взгляд мечется между нами тремя, — блин, издеваешься? Ей будет больно, — он машет рукой в мою сторону. — Я имею в виду буквально твоя… эээ… штучка будет болеть. Он, наверное, заразил тебя гонореей или еще чем-нибудь.

Я морщусь, опускаясь немного ниже со своего стула. Я не могу винить Джереми за то, что он так думает. Я говорила то же самое, когда мы с Картером только познакомились. Я собираюсь сказать ему, что Картер чист, но потом понимаю, что мне не оправдываться перед братом.

— Я не собираюсь заканчивать наши отношения из-за твоего неодобрения, Джереми.

Оттолкнувшись от стола, я вытаскиваю племянника из стульчика, в котором он прыгает, и крепко обнимаю его. Он такой пухлячок, всегда голодный, даже сейчас пытается запихнуть кулачок в рот.

— Хочешь, чтобы я его покормила? — спрашиваю я Кристин. Задирая рубашку Джема, я щекочу его пухлый живот, а затем даю ему большую, только что вымытую малину. Он хихикает как сумасшедший, слюна течет у него изо рта.

— Это было бы здорово, Лив, спасибо. Его бутылочка в холодильнике, если хочешь…

— Нет, — Джереми вырывает Джема из моих рук и кладет его на колени Кристин. Она выглядит раздраженной, и когда он отворачивается от нее, она проводит пальцем по шее, глядя на его затылок. Я ее люблю. — Ты не будешь использовать моего сына, чтобы отвлечь меня от того факта, что ты встречаешься с самым большим в мире бабником.

Аланна сморщила нос.

— Что такое бабник, папа?

— Это парень тети Олли, милая, — он злорадствующее улыбается мне, и гладит Аланну по голове.

— Он не такой, — я скрещиваю руки на груди. — Уже нет. Он изменился.

Джереми смеется. Это один из тех смешков, будто он не может поверить, что ему вообще приходится вести этот разговор со мной. Он медленно проводит обеими руками по своему лицу. — Ты же не можешь искренне верить в то, что ты — девушка, ради которой Картер Беккет изменится.

Это ехидное замечание пронзает мою грудную клетку. Его намерения могут быть безобидными, но чувствую я совсем другое. Прямо сейчас мой родной брат лишь напоминает о той статье. О той, в которой задается вопрос, достаточно ли меня для Картера. О той самой статье, которую Кара считает полной чушью и только убедила меня в этом.

Я прочищаю горло и тянусь к голове Аланны, целую ее, прежде чем подойти к племяннику и невестке.

— Ну, это конечно весело, слушать, как мой родной брат считает, что я недостаточно хороша для такого мужчины, как Картер Беккет, но думаю, мне пора.

— О, Лив, перестань. Я не это имел в виду.

— Ты именно это и имел в виду, — тихо говорю я, пытаясь скрыть обиду.

Кристин стоит, держа Джема на одном бедре, вцепившись в рубашку Джереми.

— Ты ведешь себя как мудак. Извинись сейчас же перед сестрой или найди другое место для ночлега.

— Ты можешь спать со мной, папочка! — возбужденно кричит Аланна. Она нахмуривается и ставит руки на бедра. — Но только после того, как ты извинишься перед тетей Олли.

Джереми идет за мной к входной двери, топая за мной своими огромными ступнями.

— Олли, перестань. Я не имел в виду, что ты недостаточно хороша.

— Это то, что ты сказал. И в статье тоже так написано, — моя нижняя губа дрожит, хотя я пытаюсь ее сдержать. Джереми всегда плохо справлялся с моими слезами. Вот почему его руки резко поднимаются вверх, ведь он отчаянно пытается остановить мои рыдания до того, как они начнутся.

— Нет, нет, нет, нет! Оливия, нет. Тебя достаточно! Ты даже слишком хороша! Слишком! — он запрокидывает голову назад и стонет от моих слезящихся глаз. Не буду врать, я могу их сейчас остановить, когда вижу, как он страдает, но все же я позволяю им свободно течь, просто чтобы слегка надавить ему на жалость. — Олли. Черт.

Его руки обхватывают меня, притягивая к себе, и он раскачивает нас из стороны в сторону. Я прячу свою победную ухмылку у него на груди.

— Он делает меня счастливой, Джер, — отстранившись, я вытираю наигранные слезы.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, Олли. Но я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Я большая девочка. Я справлюсь, — сто процентов не справлюсь, если он причинит мне боль. Но я учусь доверять ему, верить, что его намерения чисты.

— Ты уверена, что он тебе нравится? Если есть хоть капля сомнений…

— Он мне нравится. Очень. Ни капли сомнений. Ни одной.

Он пробегает взглядом по моему лицу, прежде чем кивает.

— Ладно. Хорошо. Я дам ему шанс, — он берет меня за руку и тянет за собой. — А теперь прекрати нести чушь про то, что ты уезжаешь. Твоего племянника нужно покормить.

Хихикая, я проскакиваю обратно через гостиную, забираю Джема из рук Кристин и целую его милый маленький носик.

Аланна обнимает меня за талию. — Не могу поверить, что моя тетя встречается с Картером Беккетом. Все девчонки в команде обзавидуются.

Из-за хоккейного матча она ложится спать гораздо позже, чем положено семилетнему ребенку. Джереми провожает меня до двери, и вручает мне свою майку гадюк, ту самую, на которой написана фамилия Картера.

— Что, блин, ты хочешь, чтобы я с ней сделала?

Он смотрит на пол, почесывая затылок, пока бормочет что-то, чего я точно не разбираю.

— Прости?

Джереми вскидывает руки.

— Я сказал, что ты можешь заставить своего тупого парня подписать мою тупую майку!

Я не могу скрыть ухмылку, и последнее, что я вижу перед тем, как мой брат захлопывает дверь перед моим носом, — это то, как он закатывает глаза.

ВСЕ ЛИ Я СДЕЛАЛ ПРАВИЛЬНО?

Не хочу хвастаться, но играю я феноменально.

Вечер с Оливией разжег во мне огонь, и шайба, которую я забил второй раз за сегодня, тому доказательство.

Эмметт прыгает на меня, ударяя грудью, и впечатывает меня в борт, а когда я падаю на лед, вся команда наваливается на меня сверху.

Возможно, это был победный гол. В овертайме.

Как я уже сказал, я не хочу хвастаться, но… уже делаю это.

— Картер, у вас сегодня выдающаяся игра. Просто невероятная, — хвалит меня один из репортеров, что толпятся возле раздевалки, куда я направляюсь.

— Это командная работа, как всегда, — я хватаю Адама за майку и подтягиваю его к себе. — Вы посмотрите только на этого парня. Где бы мы, черт возьми, были, если бы не этот парень? — я трясу решетку на его шлеме, прежде чем он снимает его. — Лучший вратарь в лиге.

— Адам, на тебя сегодня пришлась финальная для игры передача шайбы. Каково это?

— Всегда приятно привести свою команду к победе, — отвечает он с улыбкой, проводя рукой по своей груди. Он указывает на меня. — Картер всегда готов к передачам у бортов и ждет, чтобы взять шайбу под свою клюшку.

Я насквозь пропитан потом, и все, чего я хочу — это закончить все это, пойти в душ и поскорее позвонить девчонке, которая, надеюсь, ждет меня, по ту сторону провода.

Адам подталкивает меня в бок своим мягким локтем. Когда я поднимаю глаза, он бросает взгляд на репортеров.

— А? — Я, возможно, проговорился.

— Я спросил, имеет ли девушка, с которой тебя видели вчера, какое-то отношение к твоей сегодняшней выдающейся игре? — спрашивает репортер, не называя ее имени, делая вид, что забыл его. Сомневаюсь в этом — ее имя, как и фотография с ней, разлетелись по всем новостям в мире спорта. — Оливия, кажется так ее звали.

Я улыбаюсь, поправляя клюшку и хлопая Адама по спине. Оливия не хочет, чтобы мир о ней знал, но я хочу. Я хочу, чтобы все знали, что она моя.

— Всем спокойной ночи, — говорю я, махнув рукой и направляясь в сторону раздевалки. Но я не могу удержаться, поэтому… я заглядываю в камеру и подмигиваю. — Привет, Олли.

Мое настроение портится, когда в раздевалке я достаю свой телефон и обнаруживаю, что от нее нет никаких сообщений.

Ухудшилось — это, наверное, не то слово. Я тревожусь, я думаю. Я не совсем понимаю, что происходит. Должна ли она писать мне чаще? Не слишком ли много я ей сегодня написал? Я гиперопекаю ее? Так себя обычно ведут в отношениях?

Я смотрю на Адама. У него то же выражение лица, когда он смотрит на свой телефон: разочарование. Он вздыхает и убирает телефон — снова никаких новостей от Кортни.

Но ведь наши отношения совсем другие, да?

Или нет?

— Черт, — я случайно бормочу вслух.

Эммет выходит из душа, обернутый полотенцем вокруг бедер, и смотрит на меня.

— Все в порядке?

— Не знаю. Может Оливия злится на меня? — я пожимаю плечами. — Не знаю, — я уже сказал это. — Она не очень часто пишет мне. — Если бы я был в городе, я бы просто пришел к ней, но я в семидесяти двух часах езды от нее, что меня бесит.

Я вижу член Эммета во всей красе, когда он сбрасывает полотенце и тянется за своими боксерами.

— Черт возьми! — я прикрываю глаза рукой. — Спрячь эту штуку подальше.

Он хихикает, слегка покачивая бедрами.

— Кара сказала, что Лив расстроилась, потому что в статье говорилось, что ее недостаточно, чтобы заинтересовать тебя.

Оливия? Недостаточна? Это нелепо.

— Но она…

— Я знаю, но она девушка, — он стучит себя по виску. — Такое дерьмо проникает в их мозги и откладывает там яйца, — он натягивает штаны на ноги. — В любом случае, Кэр сказала, что ее брат был недоволен и пытался отговорить ее от отношений с тобой. Наверное, поэтому ты больше ничего о ней не слышал.

Я хмурюсь.

— Недоволен чем?

Эмметт сверлит меня взглядом, Гарретт фыркает и отвечает.

— Кому-то придется сдерживать меня, чтобы я не набил тебе морду, если ты попытаешься сойтись с одной из моих сестер.

В этом нет необходимости. Его сестры слишком молоды для меня. Кроме того, они, по сути, Гарретт в женском обличье. Так что, нет, спасибо.

— Я не вижу в этом проблемы.

Гарретт убирает коньки в сумку.

— Сформулирую это так: если бы у тебя была дочь, ты бы хотел, чтобы она…

— Нет. Ни за что на свете. Понял, — предложение заканчивать необязательно. Я бы отрубил член любому мужчине с репутацией вроде моей, который попытался бы приблизиться к моей дочери, а потом спрятал бы ее от всех до тридцати лет. Может быть, даже до тридцати пяти. Школа для девочек, вероятно, будет отличным вариантом. Если только ей не нравятся девочки. Черт. Нигде не безопасно.

Ладно, может, я и понимаю, что так не нравится ее брату. Но я больше не собираюсь быть таким. Оливия — единственная девушка, с которой я хочу проводить ночи. Я не причиню ей вреда, я знаю это.

Я задумчив всю дорогу в отель, смотрю в свой телефон, пишу и стираю сообщение Оливии три раза, прежде чем, наконец, совсем убираю телефон.

— Сделай мне одолжение, — говорит Эммет, когда мы заходим в отельный бар. Там много народу и шумно, и я не особо хочу здесь находиться. — Вспомни, как это выглядит, когда тебя окружают девушки, которые бросаются на тебя. Ничего не делать — недостаточно. Ты должен активно ничего не делать.

— Что, черт возьми, это значит?

— Это значит, что кто-то легко может сфотографировать тебя, стоящего рядом с девушкой, которая трогает тебя за руку, и написать заголовок «Картер Беккет: уже изменяет». Будь внимателен, вот и все. Сейчас тебе нужно думать о ком-то другом. Подобная фотография смутит Оливию.

— Точно, — честно говоря, сейчас я не могу чувствовать себя более тупым. Как получилось, что мне нужно объяснять это в двадцать семь лет? В любом случае, я благодарен ему за предупреждение, потому что как только мы садимся, ко мне на колени бросается девушка.

Я не уверен, что реагирую адекватно. Я вскидываю руки вверх, случайно спихивая ее с моих коленей на пол, когда вскакиваю на ноги и кричу: «У меня есть девушка!»

Я делаю несколько глубоких вдохов и оцениваю ситуацию — мои друзья смеются. Я помогаю ошеломленной девушке встать на ноги.

— Мне так жаль. Я не хотел тебя сталкивать.

— Все в порядке, — она хихикает, прямо перед тем, как прижаться к моему торсу.

Э-э-э…

Взяв ее за бицепс, я осторожно отодвигаю ее, делаю от нее шаг влево, опускаю ее, и повторяю: «У меня есть девушка», а после возвращаюсь к своему столику.

— Девушка, да? — Адам смешно ухмыляется, насупив брови. У него уже есть маринованные огурчики, обжаренные во фритюре, и я хочу знать, откуда они, черт возьми, появились. — Подставляешь себя под открытый огонь?

Я беру с его тарелки маринованный огурец и обмакиваю его в сметанный соус.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами.

— Я думал, вы просто ходите на свидания.

— А разве это не одно и то же?

Гарретт и Эмметт хихикают, а Адам хмыкает над едой, мотая головой.

— Тебе еще многое предстоит узнать о женщинах, парень.

— Я на три года старше тебя.

— И все же я на годы опережаю тебя в умственном развитии.

— Пошел ты, — я краду еще один огурец, чтобы отвлечься от того факта, что он прав.

— Пока у вас не было конкретно этого разговора, Оливия не твоя девушка. Она девушка, с которой ты ходишь на свидания, а это значит, что вы узнаете друг друга, наблюдаете, совместимы ли вы, достаточно настоящие ли у вас чувства, чтобы перевести это в статус реальных отношений.

Какого хрена? Я уже знаю, что мы совместимы. Она не боится говорить прямо, когда я косячу, а я не боюсь ставить ее на место. Которое, прошлой ночью, было на полу, пока я до бесчувствия трахал ее. А еще, она смеется над всеми моими шутками. И от ее улыбки растет моя. И ее рука очень приятно ощущается в моей. Знаете, так, идеально. И когда я обнимаю ее, я могу буквально поглотить ее всю.

А чувства? Я знаю, что мои достаточно реальны. Это единственное объяснение, почему я не смог забыть ее после того, как она ушла. А ее… ее чувства еще недостаточно реальны? Она не знает?

— Это также означает, что в это же время она может встречаться с другими людьми, — добавляет Гарретт. — Ваши отношения не эксклюзивны без этого ярлыка, а его не будет без разговора.

— Что? Нет. С другими людьми? Нет, — ей нельзя. Я запрещаю. Я отправляю ей сообщение, прежде чем успеваю остановить пальцы.

Ты встречаешься с другими?

Мой телефон мгновенно начинает вибрировать, и я нажимаю «Принять», не проверив сначала имя.

— Олли? — в моем голосе явно слышится насколько я раздражен, надо как-то от этого избавиться. Я прочищаю горло и пытаюсь снова, но уже с большим безразличием. — Оливия? Привет.

— Ты серьезно взял трубку только потому, что подумал, что я твоя девушка? Ты игнорировал меня весь чертов день, Картер Беккет!

Моя грудь раздувается от большого вздоха.

— Привет, мам, — я игнорировал ее не специально. Ее сообщения начали приходить тогда, когда я разговаривал по телефону с Оливией, пытаясь решить проблему со статьей до того, как это дерьмо попадет на вентилятор, но это все равно произошло. Потом я сосредоточился на том, чтобы заставить Оливию ответить на мои сообщения, а после этого я сел в самолет. — Как поживает самая красивая в мире девушка? — старше пятидесяти, мысленно добавляю я.

— Не пытайся меня умаслить, Картер, клянусь, — почти кричит она. Она явно злится.

— Ты злишься.

— Ты чертовски прав, милый, я злюсь!

— Ты меньше злишься, когда называешь меня милым, — не тычь в медведя, говорил мой отец. Но мне нравится это делать. — Уже то самое время месяца? Я был уверен, у меня есть еще неделя, прежде чем вы с Дженни и ваши синхронизированные циклы начнете меня атаковать, — тык, тык.

— Ах, ты маленький… — слова растворяются во вздохе, и я буквально вижу, как она сдвигает очки, чтобы протереть глаза. — Кто-то должен огреть тебя по голове, и это могу сделать я.

— Но я люблю тебя, мамочка. Ты моя самая любимая, — я знаю, как вернуть ее на мою сторону. Парни видели как я это делаю слишком много раз, поэтому они все пытаются сдержать смех.

— Картер, никто не может, вывести меня из себя так, как ты, — она вздыхает. — У тебя действительно есть девушка?

— Да. Может быть. Я не знаю, — я в замешательстве. — Видимо, мне нужно поговорить с ней на эту тему, а не просто предполагать.

Она смеется.

— Ты всегда был напористым парнем, добивался всего, чего захочешь. Ты никогда не принимал отказа, так что я уверена, что этот случай не исключение.

— Блин, ты права.

Она слегка смеется.

— Ты счастлив, милый?

Я чувствую, как нагревается моя шея, когда оглядываюсь вокруг и говорю:

— Я не один, мам.

— Ответь на вопрос, Картер.

— Да.

— Что да?

Я барабаню пальцами по столу. Я бы хотел, чтобы никто не обращал на меня внимания, но это не так. На меня смотрят три пары глаз. Четыре, если считать девушку на коленях Гаррета. И это, не считая людей вокруг нас, которые не могут поверить, что находятся в одном баре с «Ванкуверскими гадюками».

Поэтому я подношу телефон ближе ко рту и бормочу то, что она хочет услышать.

— Прости? Я тебя не расслышала, — ее язвительный тон раздражает меня.

— Да, я счастлив!

— О, милый. Надеюсь, я не опозорила тебя перед твоими друзьями.

После того как я поговорил с мамой, я просидел в баре целых тридцать две минуты. Достаточно долго, чтобы осушить пиво, съесть с Эмметом тарелку начос и понаблюдать за тем, как Гарретт обжимается с блондинкой.

Весь мой рот был в зубной пасте, когда я услышал, что на прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Я выбегаю из ванной и ныряю в кровать, скидывая телефон на пол, когда вижу имя Оливии на экране.

— Черт, — я скатываюсь с кровати и пять тысяч раз нажимаю «Принять» на вызове «FaceTime». — Привет. Привет. Тебе. Оливия, — из-за зубной пасты голос выходит очень неразборчивым. Я поднимаю палец. — Надо сплюнуть.

Я беру ее с собой в ванную, против чего она вроде не против, потому что тихо хихикает, когда я полощу рот. Затем я плюхаюсь на кровать, закидываю руку за голову и улыбаюсь.

— Привет.

Ее лицо светлеет от улыбки.

— Привет. Ты уже в кровати? Я думала, ты будешь в баре.

Я пожимаю плечом, словно в этом нет ничего особенного, будто я не тосковал по ней там внизу.

— Я был там совсем недолго, устал.

— О. Хочешь, я позвоню завтра?

Я подскакиваю.

— Нет! Я имею в виду. Нет, все в порядке, — я уже скучаю по ней, хотя видел ее двадцать четыре часа назад. Она тоже в постели и выглядит уставшей. Все это случившееся сегодня дерьмо, вероятно, так на нее подействовало. — Сейчас я хочу поговорить с тобой.

— Я тоже хочу поговорить с тобой сейчас, — откинувшись на подушки, она возится с нитками моего свитера.

— Ты надела мой свитер? — с самодовольной ухмылкой я почесываю голую грудь. Оливия отслеживает движение, отчего я ухмыляюсь еще сильнее.

Она тянет за горловину моего свитера, и прячет в ней нижнюю половину лица.

— Мне нравится. Он пахнет тобой.

— Как я пахну?

Она широко улыбается.

— Так хорошо, что я хочу зарыться лицом в твою грудь и впитывать твои объятия каждую секунду.

Боже правый.

— Знаешь, ты такая нежная. Совсем не похожа на нахальную брюнетку, которая слала меня в задницу неизвестно сколько раз.

Ее щеки краснеют.

— Заткнись.

— Нет. Моя маленькая неженка. Мягкий, пушистый, крошечный котенок Олли, — именно такой она и есть: котенок. Свирепая и дерзкая, с когтями, которые она не боится показать, когда это нужно, но под всем этим — большой пушистый клубок.

— Картер, — предупреждает она, но не особо старается скрыть улыбку. Я вижу это. Ее нижняя губа скользит между зубами, пока она возится с беспорядочным узлом на голове. — Привет, прости, что сегодня пропала. Я знаю, что это глупо, потому что знала, что они сделают фото. Но я забыла, наверное, после всего вчерашнего. Я была в шоке. И статья. Мне не понравилось, как я себя чувствовала после того, как прочла ее.

Ее честность как глоток свежего воздуха, я ценю это. Я так устал от непонимания и недопонимания. Мне нужно знать, что она чувствует, чтобы я мог помочь ей справиться с этим. Я также знаю, что для нее, быть в центре внимания, в новинку, поэтому, мне нужно быть с ней терпеливее, по крайней мере пока мы преодолеваем этот этап наших отношений.

Отношения. О-о-о-о, забавное слово. Мне оно вроде как нравится.

— Я должен был подготовить тебя лучше.

Оливия мотает головой.

— Нет, Картер, ты все сделал правильно. Я немного запуталась, но совсем не хотела, чтобы ты задавался вопросом, встречаюсь ли я с кем-то еще.

Я отмахиваюсь.

— Пфф. Я знаю, что ты ни с кем не встречаешься. Ведь так?

Я улыбаюсь, когда она заливается смехом. Адам был неправ. Эта малышка — моя девушка, я в этом уверен. Ее чувства настоящие. Не сомневаюсь в этом.

— В моей жизни есть место лишь для одного бестолкового, требовательного, высокомерного мужчины.

Я провожу ладонью по своей груди.

— И это я?

— Это вы, мистер Беккет.

Я победно сжимаю кулак в воздухе.

— Да, блять, да! — вытягиваясь на кровати, я наблюдаю, как Оливия уютно устроилась под одеялом. Как бы я хотел прижаться к ней. — Я скучаю по тебе. Это странно? Я могу об этом сказать? Или лучше держать это в себе? Тебе не обязательно говорить это в ответ. Не давлю и все такое. Я просто…

— Картер.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить учащенный пульс.

— Да?

Улыбка Оливии сладкая и сонная, когда она ложится щекой на подушку.

— Я тоже скучаю по тебе.

— Правда?

Она зевает, потирая глаза.

— Да. Это раздражает, если честно. Я бы хотела, чтобы ты был здесь, со мной, но вместо этого я одна. В холоде, — бормочет оно последнее слово, ее глаза закрываются. Кажется, она из последних сил снова открывает их.

— Я бы согрел тебя, детка.

— М-м-м, я знаю. Медвежонок.

— Медвежонок?

— Угу, — она сдерживает зевок. Глаза, скрывающиеся за опущенными веками, покраснели, и она блаженно улыбается мне. — Ты как медведь гризли. Теплый и уютный. Милый.

— Я думаю, ты имеешь в виду огромный и мощный, — я сжимаю бицепс и рычу для убедительности.

Ее усталое хихиканье — просто лучшее, такое тихое и нежное.

— Ты заснешь на мне, соня, — нажав на выключатель лампы, я наблюдаю, как глаза Оливии окончательно закрываются. Ее губы приоткрываются, а грудь поднимается и опускается. Где-то там, где я хочу сейчас оказаться, ее освящает мягкий свет лампы.

Я не могу оторвать от нее глаз.

— Картер? — внезапно говорит она, слова неразборчивы ото сна. Ее глаза все еще закрыты, и я думаю, что она уже видит сон.

— Да, принцесса?

— А что, если я влюбляюсь в тебя?

— Тогда я тоже в тебя влюбляюсь, малышка Олли.

НОЧНОЕ БУРРИТО И НЕОЖИДАННЫЕ ГОСТИ

В ночь на понедельник мне приснилось как я призналась Картеру, что влюбляюсь в него.

Только, возможно, это был не сон. Возможно, это все же была реальность.

Потому что утром вторника я проснулась и увидела сонные глаза Картера, который улыбался мне с экрана телефона, где он, очевидно, пробыл всю ночь. Он рассказал, что я заснула во время нашего разговора, а он не захотел вешать трубку. Звонок продолжался до тех пор, пока мой будильник в семь утра не разбудил нас обоих. Я впечатлена аккумулятором своего «Айфона», надо бы написать «Apple» письмо с восхищениями.

Я вспомнила все, что, возможно, бормотала во сне, когда Картер смотрит на меня с милым выражением лица, наблюдая за тем, как я тараторю извинения за то, что заснула, за то, что продержала его у телефона всю ночь, и за любой бред, который он мог услышать от меня. При этом, я ни разу не спросила, приснилось ли мне это или нет.

Уже утро среды, а я все еще нервничаю, когда вижу его имя на экране телефона. Даже сейчас.

— Мне нужна твоя фотография, — говорит он вместо приветствия и с тяжелым вздохом встряхивает своими каштановые волосы, лежа на кровати.

— И тебе доброе утро.

Он улыбается.

— Доброе утро, принцесса. Не могу дождаться следующих выходных, чтобы просыпаться рядом с тобой.

Да, видимо, так и будет. Он улетает в следующий понедельник и его не будет до субботы, чего я побаиваюсь, так что я очень рада провести все выходные вместе. Кроме того, у меня дома холодно. Возможность поспать без нескольких слоев одежды, без стука в зубах от холода будет классной сменой обстановки.

Я прикрываю зевок и пытаюсь взбодриться. Я проснулась уже уставшей, потому что разговаривали мы до полуночи.

Он хитро прищуривается.

— Зевнешь так сильно в моей кровати, и я просуну что-то твердое и горячее в эти милые розовые губки.

— Что ваш рот, что разум, одинаково грязны, мистер Беккет, — я пытаюсь привыкнуть к этому, но в основном как ненормальная краснею. И возбуждаюсь. С этим мужчиной у меня нет проблем с либидо. Все свободное время он переписывался со мной, пока я была на работе, и это лишь сильнее заставляет меня хотеть его.

— Вернемся к фоткам. Мне нужна одна, Олли. Вчера, когда ты уснула, мне пришлось дрочить на твои фотки из сми, — он резко перевел камеру на свою промежность. — Мой громовой меч и я навсегда останемся у тебя в долгу, принцесса Олли.

За последние четыре дня я слышала это прозвище минимум пять раз и все никак не привыкну. К громовому мечу, а не к принцессе Олли. В основном всех принцесс я игнорирую, но, это безумие, если я признаюсь, что они мне на самом деле… нравятся?

— Ты, наверное, единственный мужчина на этой земле, который дал прозвище своему пенису.

— Это неправда. Гарретт называет свой лейтенант Дж..

— Заткнись, ублюдок! — подушка, которой Гарретт бьет Картера по голове, идеально вписывается в происходящее.

— Бедняга-Гарретт.

Картер смеется.

— Бедняга-Гарретт? Он ударил меня! Он мог выбить мне глаз!

— Картер, тебя невозможно сломать. Хватит ныть.

А вот и ухмылка. Он играет бицепсом.

— Да, я довольно несокрушим. Знаешь, что сокрушимо? Твой пе-…Эй! — еще одна подушка в лицо, эта толкает его вбок.

— Спасибо, Гарретт, — говорю я.

— Пожалуйста!

— Говнюки, — бормочет Картер, потирая затылок. — Я буду дома поздно, так что мы не сможем увидеться.

— О. Ничего страшного, — я была бы более убедительной, если бы не хмурилась.

— А завтра вечером я иду смотреть на танцы Дженни, так что мы увидимся только на пятничной игре.

— Кто такая Дженни? — я подавляю желание спросить его, почему он смотрит на то, как она танцует, хотя и схожу с ума от ревности. Но, видимо, я не очень хорошо это маскирую, потому что рот Картера расплывается в самодовольной ухмылке.

— Дженни — моя сестра. Она учится на хореографа в одном из главных творческих университетов страны, завтра вечером у нее выступление. А еще, мне нравится этот маленький ревнующий зеленоглазый монстр внутри тебя.

— Я не ревную, — правда лишь отчасти, потому что я определенно завидую тому, что у его сестры есть чувство ритма, и его достаточно, чтобы попасть на престижную программу. Вероятно, Картер не единственный спортсмен в своей семье. — Звучит впечатляюще.

— Да, она на полной стипендии, которую получила сразу после окончания школы. Всю жизнь занималась танцами, — он смеется, потирая челюсть. — Мои родители только и делали, что водили нас на танцы и хоккей. Мы проводили больше времени в дороге на тренировки, игры и сольные концерты, чем дома. Мой отец всегда говорил… — Картер замолкает и задумчиво смотрит в одну точку. Он машет рукой. — А, забудь.

Я никогда не теряла близких людей, поэтому не могу даже представить, через что пришлось пройти Картеру за эти годы. Боль в его сердце все еще витает в воздухе, когда он говорит об отце.

— Что он говорил?

Картер опускает взгляд на свои колени, а затем поднимает его на меня.

— Он говорил, что мы поймем, почему они были готовы отказаться от всего ради нас, когда у нас однажды появятся свои дети.

Хотела бы я познакомиться с отцом Картера. Из того, что он мне рассказал, ясно, что он был прекрасным мужем, поддерживающим отцом и разделял чувство юмора Картера. Очевидно, эти двое раздражали его маму и сестру.

Я не могу не задаться вопросом, каким бы Картер стал, если бы его отец все еще был здесь. Мне он нравится таким, какой он есть, но я не думаю, что он бы годами зарывался в случайный, бессмысленный секс, если бы его отец остался жив.

Но если бы этого опыта не было, мы бы ни за что не оказались там, где мы сейчас. Он, вероятно, был бы женат, возможно, был бы отцом одного или двух детей. Не может быть такого, чтобы к этому времени, его бы не подцепила какая-нибудь красивая женщина. Картер неоспоримо красив, но также он веселый и смешной, харизматичный, добрый и достаточно страстный. Страстный настолько, что порой мне кажется, что я горю от желания.

Можно сколько угодно ненавидеть его прошлое, но только благодаря ему мы сейчас можем по-настоящему попытаться построить отношения.

— Ты хочешь детей? — неожиданно спрашивает меня Картер. — Или нет? Ты ненавидишь детей? Ты, наверное, ненавидишь их, работать с ними целый день и все такое. Нет, глупости. Ты любишь их, ведь в свободное время ты тренируешь хоккейную команду своей племянницы.

Нет ничего более очаровательного, чем взволнованный, Картер, который не знает, что сказать и бессвязно что-то бормочет. Несмотря на то, что он прирожденный специалист в области свиданий, хоть он никогда раньше этим не занимался, очевидно, что сейчас он не в своей тарелке и сомневается во всем, что говорит или делает.

— Когда-нибудь, я бы хотела стать мамой, — говорю я ему.

Он кивает.

— Круто. Да, круто. Я тоже. Когда-нибудь.

— Картер?

Его лицо оживает.

— Да?

— Мне нужно собираться на работу.

— О. Хорошо. Ага. Не могу дождаться пятницы, когда увижу тебя, Олли. Я собираюсь забить гол в твою честь, и послать тебе воздушный поцелуй в эфире национального телевидения.

Я вытаращила глаза.

— Нет, ты этого не сделаешь.

Он одаривает меня дьявольской ухмылкой, которую я так люблю.

— Если ты думаешь, что я этого не сделаю, то ты меня совсем не знаешь.

Проходит лишь тридцать секунд после того, как мы заканчиваем звонок, когда мне приходит сообщение.

Самый сексуальный мужчина в мире: что предпочитаешь, «принцесса» или «Олли», когда я прокричу твое имя в толпу?

Когда я наконец забираюсь в кровать уже почти полночь. Я совсем без настроения и это меня расстраивает. До Картера я прекрасно выживала одна, но теперь я не могу провести больше нескольких часов без разговора с ним. Мне стыдно, и единственный человек, которому я призналась в этом, — Кара, и то лишь потому, что я помню, какой несчастной она была, когда они с Эмметом только начали встречаться и он уезжал. Честно говоря, она и сейчас довольно несчастна во время его длительных отъездов.

Команда приземлилась в Сан-Хосе в пять, и, хотя я знаю, что уже слишком поздно, чтобы увидеться с ним, я надеялась, что Картер позвонит, когда вернется домой. Но я только что смотрела на телефон и лишь убедилась в том, что он не звонил и не писал с тех пор, как закончился мой рабочий день.

Я поднимаю с пола худи, и когда оно обволакивает меня, вдыхаю его запах. Несмотря на то, что я в термобелье и лежу под тремя одеялами, мое тело все еще дрожит от холода. Я прижимаю руку к лицу, пытаясь согреть замерзший нос, а когда это не помогает, я прижимаю одеяла к груди и перекатываюсь по матрасу.

— Ночное буррито, — бормочу я, довольная этим плотным коконом. Холодный воздух не проникнет сквозь это силовое поле, и с этим знанием я начинаю погружаться в сон.

Я уже практически засыпаю, когда начинается стук, и я вскрикиваю, открывая глаза. Я не понимаю, привиделось ли это мне — я настолько измотана, что чувствую себя как в бреду. Но когда стук повторяется, на этот раз сильнее и продолжительнее, я вскакиваю с кровати.

Но забываю, что я в коконе из одеял. Я пытаюсь поставить две ноги на пол, но мои лодыжки скрещиваются, и я не могу вытянуть руки из-под одеяла достаточно быстро, чтобы спастись от падения лицом вперед.

Так и есть. Лицом вперед. Больно.

— Ау, — стону я, перекатываясь на спину. Одеяла ослабевают настолько, что я могу вытянуть руки, чтобы поставить их на холодный деревянный пол. Я потираю нос, рот, лоб; все болит. — Блять.

И снова этот чертов стук. Мозг говорит мне, что он слышит слабое «Лив, Лив, Лив, Лив», поэтому я переворачиваюсь на живот и ползу по полу спальни. Опираясь на дверную раму, я подтягиваюсь: стряхиваю с себя одеяла, и направляюсь ко входной двери.

Если бы я была бодрее, мне бы пришло в голову не открывать дверь почти в полночь, а просто проигнорировать сумасшедшего человека по ту сторону двери. Но я вымотана и чувствую себя наполовину выжатой из ума, поэтому вместо того, чтобы подумать, что никого так поздно не жду, я потираю глаза, запускаю руку под свитер, чтобы почесать живот, когда зеваю, и открываю дверь.

— О. Так я уже сплю, — я трогаю свое лицо, оно действительно болит после падения на пол. — Это хорошо. Синяков не будет, — я захлопываю дверь и поворачиваюсь, чтобы вернуться в постель.

Но дверь не закрывается, и мужчина у моей двери заходит внутрь, его длинные пальцы обхватывают мой локоть.

— Понимаю, я, такой красивый мужчина, неожиданно посреди ночи появился у твоей двери, неудивительно, что ты считаешь это сном, но это не так, — хватка Картера крепнет, когда он притягивает меня к себе, нависая. — И ты только что пыталась захлопнуть дверь передо мной, когда я так соскучился по тебе за эти три дня. Открывай свой миленький ротик и дай мне попробовать тебя на вкус, красавица.

КТО ПОДНЯЛ ТЕМПЕРАТУРУ?

Я оборачиваюсь и моргаю, глядя на стоящего передо мной мужчину. Моргаю я медленно и делаю это раз пять точно — мне кажется, что я все еще сплю.

— Картер? — кидаю я взгляд на его хоккейную сумку на крыльце, клюшки, кожаную сумку кофейного оттенка у него на плече. — Что ты… ты… здесь?

Я расстегиваю пуговицы его шерстяного пальто, просовываю руки внутрь, и прижимаю ладони к его теплой груди, будто мне нужно почувствовать его, чтобы убедиться, что он настоящий, что он действительно стоит передо мной.

— Ты здесь, — медленно повторяю я. Наши взгляды встречаются, и я бросаюсь в его объятия, обхватывая ногами его талию, прижимаюсь к его телу. — Ты здесь.

— Я здесь, Олли, — он зарывается лицом в мои волосы, прижимая меня к себе. — Рейс задержали, и я думал, что звонить уже слишком поздно, но потом мне стало так грустно и я не понимал, что делаю, поэтому вот он я, тут.

Я зарываюсь лицом в его шею, вдыхая этот успокаивающий, вкусный аромат, к которому я уже пристрастилась.

— Я скучала по тебе.

Его мягкие губы касаются моего уха.

— Я тоже скучал по тебе, Олли. Я не мог дождаться пятницы. Надеюсь, ты не против, — его руки скользят по моей талии и спине, обхватывают мою попку. — Почему твоя лодыжка обернута в одеяло?

Мои глаза широко раскрываются, когда я выпутываюсь из объятий Картера. Он ставит меня на пол, и, конечно же, вокруг моей лодыжки обернут уголок одеяла. Я наблюдаю, как он забирает с крыльца свою хоккейную сумку и бросает ее на пол гостиной, а потом вешает пальто на крючок и снимает ботинки.

— Я запуталась в одеялах, — бормочу я, когда он ослабляет галстук на шее и снимает его через голову, вешая на дверную ручку. Зачем он здесь? Просто поздороваться? Остаться на ночь? Он расстегивает первые три пуговицы на рубашке, и я нервно сглатываю.

— Умираю, как хочу съесть… — кончики его пальцев обжигают кожу, когда он обхватывает мои бедра и вжимает меня в стену, — …тебя…, — его рот накрывает мой, я раскрываю губы и наши языки встречаются в медленном, горячем соприкосновении. — …И что-то из еды. Есть что-нибудь? — он переплетает наши пальцы и ведет меня на кухню.

Я залипаю, наблюдая, как он вытаскивает из брюк рубашку и проводит рукой по своему рельефному торсу, проверяя содержимое моего холодильника. Он оглядывается и ослепительно улыбается мне, скользя взглядом по моему телу.

— Может, снимешь уже это проклятое одеяло пока не ушиблась? Если я все же повезу тебя в больницу сегодня, то лишь потому, что насажу тебя на свой член слишком резко и доведу тебя до комы от удовольствия, а не потому, что ты споткнешься об это чертово одеяло и сломаешь лодыжку.

Ну что ж. Это один из способов поднять здесь температуру.

И, видимо, я слишком торможу, потому что Картер наклоняется и освобождает мою лодыжку.

— Вот так. Ты в безопасности, — он поворачивается к холодильнику и достает остатки ужина. Снимая крышку, он со стоном вдыхает. — Черт, как вкусно пахнет. Можно?

Как только я беру в руки вилку, он выхватывает ее и копается в еде, а я смотрю, как он всасывает ее, словно чертов пылесос. Мне кажется, он даже не дышит, а просто запихивает в рот пасту с курицей по-каджунски.

Я выхожу из транса, и улыбаюсь, когда Картер облизывает вилку после того, как соскреб с контейнера оставшееся масло и приправу.

— Похоже, завтра я поем в столовой.

Он прекращает облизываться и смотрит на меня.

— Это твой обед? — он ставит контейнер на стол. — О, Лив. Почему ты мне об этом не сказала? — подхватив меня на руки, он сажает меня на стойку и переплетает мои ноги вокруг себя, уткнувшись лицом в мою шею. — Я съел твой обед. Мне так жаль. Но он был очень вкусным, так что мне не так уж и жаль. Но все равно, прости.

— Все в порядке, — я отталкиваю его назад, чтобы погладить его живот. — Ты большой парень. Тебе нужна еда.

— Мне нужна ты, — шепчет он, прижимая наши лбы. — И как бы я ни любил тебя в одежде… — его пальцы проникают под подол его худи, в котором я живу, и касаются моей кожи. — …от этого чертового худи надо избавиться.

Через секунду он уже на полу, и меня бросает в дрожь от ощущения его взгляда на моем обнаженном теле.

— Эта майка, — рычит Картер, просовывая один палец в дырку, которая находится в опасной близости от моего соска. Не спрашивайте меня, почему я не выбрасываю свою старую одежду. Для расслабления дома нет ничего лучше, чем дырявая, обжитая одежда. — Мне чертовски нравится эта майка. Но я собираюсь ее испортить.

— Картер…

Я замолкаю, когда Картер разрывает на части тонкий материал моей майки. Он довольно ухмыляется. Моя кожа покрывается мурашками, когда прохладный воздух окружает мою плоть, заставляя меня дрожать, а Картер наблюдает за этим. Он берет меня за руку и рассматривает мои ногти фиолетово-синего оттенка, хотя на них нет лака.

Он хмурится и смотрит на меня. Его плечи подрагивают, и он потирает своими руками мои.

— Здесь чертовски холодно, Ол. Можно я включу отопление?

Картер уходит, прежде чем я успеваю сказать ему, что не стоит беспокоиться. Я спрыгиваю со стойки и иду за ним в прихожую, останавливаясь, чтобы поднять с пола его худи и снова надеть его. Мои щеки краснеют от стыда, когда он находит термостат.

— Сорок девять? Олли, здесь всего сорок девять градусов¹⁶, мать твою!

Я опускаю взгляд на пол, когда он начинает нажимать на кнопки.

— Она не работает.

— Что значит не работает? Почему здесь написано, что отопление выключено? Он не дает мне… — он со стоном прерывается, и поворачивается в мою сторону.

— Моя печь сломалась.

Он в удивлении вскидывает брови.

— Сломалась? — когда я киваю, он проводит рукой по челюсти. — И как давно?

— Эм… — я почесываю висок. — Неделю или около того. — В этот раз я мысленно добавляю.

— Неделя? Оливия! Ты не можешь… это не… — он мотает головой, прижимаясь к моему лицу. — Черт. Это слишком холодно для тебя, Олли.

— Отсюда и мой наряд, — я показываю на свое обмотанное тело. — И одеяло, обернутое вокруг моей лодыжки.

— Где твоя печь? — он указывает на дверь, ведущую в подвал. — Хочешь, я посмотрю?

Я хватаю его за руку, чтобы остановить, потому что Картер никого не ждет, а это значит, что когда он только задавал вопрос, он уже был на полпути к двери.

— Ты не сможешь ее починить. Мой брат уже осмотрел ее. Она ломается с прошлой зимы. Мне нужна новая.

— О. Ты… ты сделаешь это? Заменишь ее?

Мои уши горят, я не могу смотреть на него. Я переминаюсь с ноги на ногу, и погружаю пальцы в пучок на макушке.

— Я коплю.

— Ты копишь?

Слезы смущения застилают мне глаза, и я отворачиваюсь, чтобы он их не видел.

— Сейчас я не могу себе этого позволить. Пожалуйста, давай закроем эту тему.

— Я…

— Если тебе холодно, Картер, у тебя дома пять каминов, которые тебя согреют.

Уголок его рта поднимается.

— Семь.

— Что?

— У меня семь каминов.

По моей шее поднимается жар, и скапливается в щеках.

— Мне жаль, что у меня нет ни одного, — шепчу я, проходя мимо него.

— Эй, — его пальцы смыкаются вокруг моего локтя, затем скользят вверх и обхватывают мой затылок, он мягко притягивает меня к себе. В его взгляде читается лишь забота. — Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, почему ты так расстроилась.

— Потому что ты сказал…

— Я знаю, что я сказал. Я спросил тебя, собираешься ли ты заменить печь, — он смотрит, как я покусываю нижнюю губу. — Тебе стыдно, что ты не можешь себе этого позволить?

Я сосредотачиваюсь на его груди, на безупречной коже, которая выглядывает из-под расстегнутых пуговиц. Даже в середине зимы она идеального оттенка закатного солнца.

— Посмотри на меня, Олли, — он вынимает ноготь большого пальца, который я не заметила, как начала грызть, и обхватывает мой подбородок, заставляя меня посмотреть на него. — Тебе никогда не нужно смущаться из-за этого. Я не осуждаю тебя. Я знаю, что ты много работаешь, и я знаю, что ты делаешь все, что можешь, — Картер проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я горжусь тобой.

Мое сердце тихо стучит в груди, и что-то в животе сжимается от этих ласковых слов и сострадания в его пристальном взгляде.

— Трудно не сравнивать себя с кем-то вроде тебя, — признаюсь я. — Я знаю, что мы на разных игровых полях, но все, что у тебя есть, так прекрасно, так невероятно, и…

— Включая тебя, Олли. Ты так прекрасна, так невероятна, вся ты. Неужели ты не понимаешь, что все остальное не идет ни в какое сравнение с тобой? Я бы все променял на тебя одну.

В моем животе порхают бабочки. Обхватив его за талию, я прижимаюсь щекой к его груди и глубоко дышу.

— Мне нравятся твои камины. Все семь.

Картер смеется, прижимая поцелуй к моей голове.

— Я хочу, чтобы тебе было тепло, Олли. Вот и все. Прости, что расстроил тебя, — он качает нас взад-вперед. — К тому же, я собираюсь прижаться к тебе сегодня ночью, а я горяч, так что тебе не понадобится вся эта одежда.

— Ты останешься у меня?

Его выражение лица говорит да, но его рот произносит:

— Все, что я хочу, это трахать тебя до самого утра и заснуть с моей девушкой в моих объятиях.

Проклятье, опять мое сердце скачет, переходя от тихого, ровного стука к диким ударам молота.

Судя по едва заметному розовому оттенку его скул, и по тому, как он прикусывает нижнюю губу, смею предположить, что этот невероятно большой мужчина передо мной, сейчас стесняется.

— Девушка?

Он кивает, почесывая голову.

— Ты не против? Я знаю, что хочу быть с тобой. Я знаю, что мы совместимы. Мне не нужно время, чтобы понять, сработает ли это, серьезно ли я к тебе отношусь. Я уже все это знаю. Я хочу, чтобы ты была моей, и я не хочу делить тебя ни с кем другим. Парни сказали, что наши отношения не будут моногамны, без этого разговора, и что ты можешь встречаться с другими людьми, но я не хочу этого. Я не хочу, чтобы у тебя был кто-то еще, только я. Так что будь моей. Пожалуйста.

Моя рука скользит по щетине на его челюсти.

— Почему ты без пары?

— Потому что последние семь недель, ты вела себя как недотрога. Потому что ты заставляешь меня стоять здесь и ждать ответа на вопрос, когда для меня он довольно очевиден.

— Довольно очевиден, да? И какой же, этот очевидный ответ?

Картер дергает за резинку, которой собраны мои волосы. Он проводит по ним пальцам, когда они рассыпаются по моим плечам.

— Очевидный ответ — да, потому что ты одержима мной. Ты не можешь перестать думать обо мне и моих красивых глазах. И о моих ямочках, — его горячее дыхание прокатывается по моей шее. — Тебе нравятся мои ямочки.

— Твое высокомерие не перестает меня удивлять.

— Ты имеешь в виду уверенность, и это тебе тоже нравится.

Я обхватываю его шею руками, пальцы впиваются в его волосы, когда он поднимает меня на руки и ведет нас к спальне.

— Правда?

— Я знаю тебя как свои пять пальцев, — он укладывает меня на кровать и отступает назад, расстегивая пуговицы рубашки, прежде чем ее снять, обнажая широкую грудь, безупречно точеный торс, этот глубокий V-образный вырез, что вызывает у меня необузданное желание, потому что ведет прямо в его штаны.

— О чем я сейчас думаю?

— О том, что ты хочешь кончить, — просто отвечает он, сбрасывая брюки на пол. Его боксеры следуют за ними, и в моем животе пылает пьянящее желание, когда его колени оказываются на матрасе. — Вокруг моих пальцев, на моем языке. На моем члене.

Мой язык скользит по нижней губе, когда я чувствую сердцебиение между бедер, и что-то сырое и дикое сжимается в моем горле, когда он приближается ко мне. Картер вцепляется пальцами в пояс моих штанов и стаскивает их. Его грубая ладонь скользит по моему торсу, накрывая грудь и сжимая её. Мгновение спустя худи, который был на мне, оказывается на полу, оставляя меня обнаженной.

В его взгляде, таком темном, таком голодном, есть что-то горячее, от чего я тяжело дышу, когда он смотрит на меня.

Я тянусь к нему, пытаясь направить его вверх по моему телу, но он легонько давит на мою ключицу, и я откидываюсь назад.

— Не-а, малышка, — его нежные губы находят чувствительную кожу моей внутренней поверхности бедра, пробуя ее на вкус. — Ты еще не ответила на мой вопрос.

Черт. Что был за вопрос?

Он проводит кончиком пальца по моей щели, и когда он касается моего клитора, я со стоном откидываю голову назад.

— Боже, да.

— Да? Это твой ответ или ты просто даешь мне понять, что тебе нравится, как я прикасаюсь к тебе? — его полуприкрытый взгляд удерживает мой, пока он проводит языком по моей изнывающей вагине, что сжимается от желания. — Отвечай точнее, Олли. Ты моя?

Он мучительно медленно погружает в меня один палец, и все мысли покидают мой мозг.

— Да, — кричу я. — Да, я твоя.

— Динь, динь, динь, — шепчет он. — Правильный ответ.

Моя спина выгибается, и голова оказывается на матрасе, когда он зарывается лицом между моих ног. Его имя слетает с моих губ снова и снова, пока я дергаю его за волосы.

Его рот — это эротическая фантазия, его язык — смертоносное оружие, и я готова позволить этому мужчине уничтожить меня.

И, о Боже, как же хорошо он справляется с этой задачей. Толчки пальцев, прикусывание зубами и дьявольский язык, который никогда не останавливается. Меня накрывает волной оргазма, от которого мои ноги дрожат.

Только когда Картер ползет вверх по моему телу, я понимаю, что его руки тоже дрожат.

Затаив дыхание, я глажу его по щеке.

— Что не так?

— Ты так мне нравишься, — мурчит он. — Мне нравится в тебе все. Разве это нормально? Это нормально сказать тебе, как сильно ты мне нравишься, или я должен держать это в себе? Сказать тебе один раз и больше не говорить об этом? Говорить тебе каждый день? Я не знаю, Олли, я новичок в этом. Знаю только, что я очень хочу сказать тебе это, а еще я чертовски напуган, — с резким вздохом он опускает веки, и упирается лбом в мой. Когда он открывает глаза, я вижу в них обеспокоенность, страх и радуюсь, что это испытываю не только я. — Я не хочу все испортить.

Я целую внутреннюю сторону ладони, что прижимается к моей щеке.

— Ты мне тоже очень нравишься, Картер. И я не думаю, что ты все испортишь. У тебя уже так здорово получается.

Его лицо светлеет.

— Да? Я имею в виду, что у меня почти все получается, так что… эй! — когда я толкаю его в плечо, он перехватывает мою руку и заносит ее над моей головой. — Еще раз толкнешь, и я свяжу твои руки за спиной, — шепчет он мне в губы. — Я понятия не имею, что я делаю, Олли.

Я тоже. Я дважды была в серьезных отношениях, и, хотя оба раза они длились больше года, я никогда не чувствовала того, что чувствую к Картеру. Эта насыщенность чувств, что буквально пространство вибрирует между нами, магнетизм, который притягивает нас все ближе и ближе, это сбивает с толку, и в то же время вызывает зависимость. Я не должна была так быстро поддаваться этим чувствам.

Картер перекладывает меня на бок и устраивается позади меня, его рука на моем бедре, губы на моей шее.

— Ты такая красивая, Олли.

Я хихикаю более нервно, чем мне хотелось бы. Мои чувства к этому мужчине разгораются с новой силой, несутся на полной скорости, и я не знаю, как замедлить этот процесс. Я не могу найти кнопку «паузы», и это пугает.

— Сегодня вечером все будет медленно и спокойно, хорошо? Я просто хочу почувствовать тебя, — Картер поднимает мою ногу, кончик его члена скользит по моему клитору. Я вцепляюсь в простыни, когда он начинает проталкивать его внутрь, а наши пальцы переплетаются. Его рот скользит по моей шее, по плечу, зубы впиваются в мою кожу, когда он стучит бедрами по моим. — Каждый дюйм тебя. Я так все это люблю. Ты моя любимая. Моя принцесса.

Опять это чертово хихиканье.

— Нелепое прозвище, но, кажется, оно мне нравится.

Картер улыбается мне в шею и отпускает мою руку, чтобы сначала провести пальцами по моей руке, а затем проскользнуть по телу вниз. Кончики его пальцев впиваются в мое бедро, когда он увеличивает темп, каждый его толчок глубже и мощнее предыдущего. Мой рот приоткрывается, когда он поглаживает тугой пучок сжатых нервных окончаний между моих бедер.

— Хочешь еще одно прозвище? Как насчет тыковки? Что думаешь, милая? Хочешь быть моим тыквенным пирожочком?

— Это уже слишком, — я едва закатываю глаза, когда Картер прерывает мой смех поцелуем.

— Я думаю, ты хочешь быть моей тыковкой.

— Буду твоим чем-угодно.

Его рука скользит по моему животу, вдоль пространства между грудями, чтобы наконец оказаться вокруг горла. Он без единой заминки приближает наши лица.

— Как насчет, чтобы стать моим всем?

Мое сердце перестает биться. Картер не отрывает взгляд от моего лица, эти глаза так пугающе видят меня насквозь, пока он, тяжело дыша, продолжает двигаться вперед-назад. Он морщит лоб, лишь на мгновение закрывает глаза, и поглощает мой рот в поцелуе, таком яростном, таком голодном, что я ощущаю это всем телом до самых кончиков пальцев ног.

Я выкрикиваю его имя, и он зарывается лицом в мою шею, когда мир вокруг нас содрогается от наших оргазмов.

Картер прижимает меня к себе, заключая в объятия, пока я пытаюсь отдышаться. Я задыхаюсь. Отчасти из-за душераздирающего оргазма, но в основном от чувств, которые испытываю к нему. Я подавляю их в горле, и утыкаюсь лицом в его вздымающуюся грудь.

Слышится урчание его живота, он перемещается и оказывается сверху.

— Не хочу портить момент, но я снова голоден.

— Ты словно бездонный колодец. Я испекла черничные кексы. Они в…

Он с визгом спрыгивает с кровати, да, с визгом, и я вижу, как его голая задница исчезает в коридоре быстрее, чем когда-либо этот человек передвигался не на коньках. Он возвращается через тридцать секунд с набитыми щеками и руками.

— Нашел.

— …в хлебнице. Ого. Три кекса, да?

— Четыре, — бормочет он, показывая на свои бурундучьи щеки. Он сглатывает и предлагает один мне. — Один для тебя, — он тянет его обратно к своей груди. — Если ты не хочешь, я съем.

— Картер…

— Да, — мотает он головой, стоя на коленях на кровати, разламывает один кекс на части. — Ты права. Делиться — значит заботиться, — он запихивает кусочек в рот прежде, чем я успеваю возразить, а затем ложится на спину, свесив ноги через край. — Твоя кровать слишком мала для меня.

— Она мне в самый раз.

— Это потому, что ты маленького роста.

— А ты размером с монстра.

Он смотрит на свое достоинство, поигрывает бедрами, от чего мои любимые мышцы на его теле приходят в движение.

— Слышишь, здоровяк? Мы размером с монстра.

Я мотаю головой.

— Во что, черт возьми, я ввязалась?

Он смеется.

— Твои дети доставили тебе еще какие-нибудь неприятности кроме того, что было в понедельник?

Надувшись, я прижимаюсь к его боку.

— Один из моих учеников назвал меня зайчиком с шайбой.

— Конечно, а потом ты поставила его на место. Я знал, что ты сможешь постоять за себя, — его пальцы медленно проводят вверх-вниз по моему позвоночнику. — Все остальное прошло нормально? Эм говорил что-то о том, что твой брат недоволен.

— Все в порядке, — я кладу ладонь на его живот, чувствуя, как под обжигающей поверхностью его кожи пульсируют мышцы.

— Олли. Будь честной со мной. Пожалуйста.

Вздохнув, я наклоняю голову, встречаясь с его взглядом.

— Сначала он был недоволен. Он хотел, чтобы я перестала с тобой встречаться, — его тело напрягается. — Но я объяснила ему. И он был… Теперь все в порядке.

— Правда?

Я прижимаюсь губами к его ключице и киваю.

— Он хочет, чтобы я была счастлива.

— И ты? Счастлива?

Мои щеки болят от улыбки, которой я его одариваю.

— А ты что думаешь?

Его улыбка расплывается по всему лицу, когда он рукой проводит по моей челюсти, приближая наши губы.

— Думаю, я люблю твою улыбку больше всего на свете.

Картер переворачивается на бок и щелкает выключателем на лампе, а затем притягивает меня к себе, укрывая нас одеялами. Он прав: мне не нужны многочисленные слои одежды, чтобы согреться. Мне нужен только он и огонь желания, что разгорается в области живота, когда он рядом.

Его губы касаются моей шеи, уха, щеки, когда он тихо напевает те же слова, что и в декабре, когда он обнимал меня и кружил на переполненном танцполе.

— Мне так повезло, что я тот мужчина, что засыпает рядом с тобой, Олли, — зарывшись лицом в мою шею, Картер издает тихий, счастливый звук. — Спокойной ночи, тыковка. Ты мне нравишься.

— И ты мне, Картер.

Сейчас только семь утра, а мой четверг уже кажется таким же фантастически потрясающим, как и ночь среды, потому что тело Картера все еще обвивается вокруг моего.

— Нет, — рычит он хрипло на мою попытку выскользнуть из его объятий, когда срабатывает будильник. Он обхватывает мою шею, притягивая меня обратно к себе, и закидывает на меня ногу, из его груди раздается тихий удовлетворенный гул. — Ты останешься со мной.

— Мне нужно идти на работу, Картер.

Длинные пальцы скользят по моему животу, прокладывая путь между бедер.

— У тебя жар. Ты берешь больничный.

Я поворачиваюсь в его объятиях и целую его сонное лицо, его глаза с темными ресницами все еще закрыты.

— Прости. Продолжай спать. Я оставлю запасной ключ на кухне.

— Можно мне съесть еще кексов?

— Ты собираешься съесть их все?

Он вздыхает. Это отчаянный, но довольный вздох, будто он рад, что я знаю его достаточно хорошо, чтобы задать этот вопрос.

— Да. Мы можем испечь больше в эти выходные, во все три дня, что ты пробудешь со мной.

Я думаю, что Картер уже спит, когда через полчаса я собираюсь выходить, поэтому не утруждаю себя прощанием. Это ошибка — он кричит мое имя с кровати, когда я открываю входную дверь.

Я прислоняюсь к двери спальни.

— Вы звали меня, сэр?

Он вытягивает руки вперед и манит меня рукой.

— Нужны обнимашки и целовашки.

Когда он обнимает меня, он делает это так же крепко, как и всегда. Картер целует меня так горячо, что у меня поднимается температура тела, я подумываю о том, чтобы все-таки взять больничный. Но потом он отпускает меня, разворачивает и шлепает по заднице.

— Хорошего дня, тыковка, — он заворачивается в идеальный буррито, бормоча себе под нос что-то о размере моей кровати и бесчеловечной температуре в моем доме.

Мой день становится еще лучше, когда в полдень меня ждет водитель лимузина, что подвозил меня домой с помолвки Кары и Эммета в прошлые выходные. В руках у него пакет с чем-то, что очень вкусно пахнет. Внутри — контейнер для еды, наполненный карбонарой с беконом из дорогого итальянского ресторана, и кусочек шоколадного чизкейка с «Орео» на нем.

Когда я прихожу с работы домой, там стоит другой запах. Знаю, это звучит странно, но это так. Может, это Картер здесь побывал, а может, это я сошла с ума. В любом случае, я улыбаюсь, снимая пальто, и направляюсь на кухню.

Я останавливаюсь в дверях, разглядывая яркую картину на барной стойке. Розовые, оранжевые и желтые тюльпаны в стеклянной вазе. И записка, лежащая рядом с ними, от которой в животе будто что-то подпрыгивает.

Красивые и яркие, прямо как ты.

С нетерпением жду этих выходных, чтобы просыпаться рядом с тобой.

Ты мне очень нравишься,

Картер

Я машу руками у лица, пытаясь разогнать жар, приливающий к нему прямо сейчас. Когда это не срабатывает, блин, я уже вся вымокла насквозь, я расстегиваю молнию на свитере и закидываю его в спальню. Но мне все еще жарко, поэтому я стягиваю леггинсы на бедра и…

Почему мне жарко?

Я подползаю к термостату, словно боясь взглянуть на него. Отчасти так и есть.

Семьдесят два¹⁷. Здесь семьдесят, блять, два градуса. Довольно резкий контраст с холодным воздухом, который был тут последние несколько дней.

Я лишь на половину спускаюсь в подвал, когда резко разворачиваюсь и взбегаю обратно. Еще две попытки, прежде чем я наконец спускаюсь полностью. Я хватаюсь за горло, рука дрожит на перилах, пока я таращусь.

Я пялюсь на подвал.

Точнее, я пялюсь на блестящую, совершенно новую печь, которой на 110 процентов не было здесь сегодня утром.

НЕ ПРОВОЦИРУЙ СУМАСШЕДШУЮ ЛЕДИ

Я сижу на одном месте последние тридцать семь минут. Не то чтобы я считал или что-то в этом роде. Я не должен удивляться. Это норма в нашей семье, и так было всю мою жизнь.

Но все равно я постанываю, проводя двумя руками по волосам, прежде чем медленно провести ими по лицу.

— Мам, ну давай же, — умоляю я, развалившись на диване. — Давай уже пойдем.

— Я еще не закончила краситься, Картер! — кричит она в ответ.

— Тебе это не нужно. Твое лицо идеально, — я бы сказал ей, что она Бейонсе, если бы это ускорило процесс. Только я уже пробовал, это не сработало.

Опустившись на пол, я закидываю одну ногу на спинку дивана, а другой упираюсь в пол.

— Я не понимаю, почему ты не можешь быть готова, когда говоришь мне, что будешь готова.

Мама, как известно, всегда опаздывает. У Дженни тоже есть этот грешок, но мама достигла совершенно другого уровня. Папа обычно перекидывал ее через плечо и выносил из дома, именно поэтому я сказал ей, что концерт Дженни начинается на полчаса раньше реального времени. Маленькая ложь во спасение сильно помогает нам успевать повсюду, ради чего надо выходить из дома.

— А я не понимаю, почему ты все еще ждешь, что я буду готова, когда я говорю тебе, что буду готова! Ты уже должен знать меня достаточно хорошо.

Она просовывает голову в гостиную. Тушью накрашен только левый глаз, отчего он кажется в десять раз больше правого. Я корчу рожицу и прячу лицо. Она закатывает глаза и угрожает мне кулаком, но при этом роняет кисточку туши.

— Карма, — бормочу я, получая щелчок по лбу и подергивание за ухо. Я отмахиваюсь, но она, гогоча, бежит по коридору.

— Еще минута, — пропевает она.

Я вздыхаю, потому что не верю ей. Вытащив телефон, я делаю то, чего избегал последний час: открываю переписку с Оливией.

Я не получал от нее сообщений с обеда. А тогда в ее сообщении была огромная благодарность, тонна сердечек и счастливых эмодзи, фотография пустого контейнера из-под пасты, и фото, где она облизывает «Орео». Последнее теперь стоит на ее контакте.

Но ее рабочий день закончился в три, а я до сих пор не получил от нее никаких новостей. Мне безумно хочется узнать, нашла ли она подарки, которые я ей оставил.

Я кладу телефон на грудь и складываю руки за головой, скрещивая ноги в лодыжках. Если я должен проводить дни в ожидании женщин, можно устроиться и поудобнее.

Я распахиваю глаза, когда телефон начинает вибрировать. На экране светится фотография Оливии, облизывающей печенье, и я вскарабкиваюсь на диван.

— Привет, Олли, — я одариваю ее своей лучшей улыбкой, но она быстро превращается в хмурый взгляд когда я замечаю ее грустное выражение лица. — Что случилось? Дети тебя достали?

Где-то позади меня раздается грохот, и через три секунды в гостиную вбегает моя мама. Она запыхается, глаза выпучены. Она указывает на мой телефон и говорит: «Оливия? Это Оливия?» — затем она подпрыгивает, закрывая рот обеими руками.

Ей пятьдесят два, если кому-то интересно.

Я прижимаю телефон к груди.

— Серьезно? Лишь это вытащило твою задницу?

Она только улыбается, садится на пол, скрестив ноги, и смотрит на меня широкими, невинными глазами. Она невероятная и такая, такая любопытная.

— Нет, — говорит Оливия мне в грудь. Я отодвигаю телефон и вижу, что она потирает один глаз. — Ну, не совсем. Твои типичные анекдоты и все такое, — она взмахивает рукой, словно это не так важно, а затем вздыхает, зажав нижнюю губу между зубами, и смотрит на свои колени. — Картер. Нам нужно поговорить.

— Оу, — усмехаюсь я. — У кого-то неприятности, — я останавливаюсь, увидев ее невпечатленное выражение лица. — Это было глупо. Не знаю, почему я это сказал. Это я. Я в беде.

Мне повезло, что Оливия находит мою глупость привлекательной, так я хотя бы вижу, как подергивается ее рот, когда она пытается не улыбаться. Я считаю это победой, как и каждый раз, когда ей не удается разозлиться на меня. Но я хочу видеть полноценную улыбку, чувствовать, как она освещает меня, словно солнечный свет.

Поэтому я перестаю улыбаться и пытаюсь снова.

— Ты выглядишь великолепно. Так великолепно. Безупречно, правда, но ты всегда такая, — я приглаживаю волосы, а затем упираюсь подбородком в костяшки пальцев. — Ты сделала что-то новое с волосами? Тебе идет. Ты лучшая девушка из всех девушек, которые у меня когда-либо были. Моя любимая.

Эти карие глаза опасно сужаются, прежде чем Оливия громко начинает смеяться. Мама от неожиданности подпрыгивает и радостно похлопывает в ладоши. Я тянусь к ней ногой, пытаясь оттолкнуть ее. Не получается, она слишком любопытна.

— Я единственная девушка, которая у тебя когда-либо была, — сквозь смех бормочет Оливия.

— Точно. — Очаровательная улыбка? Есть. — Потому что ты моя любимая.

Одна из моих любимых ее черт — это ее закатывание глаз, потому что я люблю ее нахальство, ее напористость. Оливия прилагает чертовски много усилий, чтобы держать сверхчувствительную часть себя спрятанной от мира, но я ее вижу.

— Почему в моем доме так тепло? — наконец спрашивает она, покусывая пухлую нижнюю губу.

Я провожу ладонью по своей гордой, надутой груди.

— Понятия не имею, о чем ты.

Она моргает.

— Картер, ты купил мне печь.

Моя мама превращается в кошку, царапающую мои ноги, впиваясь ногтями достаточно сильно, чтобы вызвать у меня беззвучный крик, когда я прячу телефон и кидаюсь на нее, отталкивая ее от себя.

— Печь? — шепотом кричит мама. — Ты купил ей печь? — она хлопает в ладоши десять тысяч раз. — Я знала, что ты будешь самым большим подлизой!

— Заткнись, — шиплю я, швыряя подушку ей в лицо. Она уклоняется, подбирает ее и прижимает к груди, улыбаясь как дурочка. Она слишком заинтересована в моей личной жизни.

Я снова поворачиваюсь к Оливии. Это ошибка. Или, может быть, печь была ошибкой.

— Вот дерьмо, — ее карие глаза приобретают самый необычный оттенок лесного ореха, одновременно переливаясь нотками золота и мха, когда они расширяются и наполняются слезами. — Детка, нет. Пожалуйста, не плачь. Почему ты плачешь? — я ничем не могу помочь Оливии, когда она в моем телефоне, а моя мама явно смеется над ситуацией. — Я не знаю, что делать. Ты в порядке? Тебе нужно, чтобы я пришел? Помоги мне, — умоляю я мою прекрасную, чувствительную девушку.

— Я не могу расплатиться с тобой прямо сейчас, — плачет Оливия, размазывая слезы по щекам. Она прячет лицо за диванной подушкой, когда слезы не останавливаются. — Я разработаю план платежей, — кажется, бормочет она. Трудно сказать, когда она так закрывает лицо.

Мама раскачивается взад-вперед на полу, шлепая меня по коленям. Я люблю ее, — говорит она. Я отталкиваю ее, упираясь рукой в ее лицо.

— Я не хочу и не нуждаюсь в том, чтобы ты вернула деньги. Это подарок. И убери эту подушку с лица.

Оливия срывает ее.

— Подарок в честь чего? Сейчас не Рождество! И ты подарил мне подарок на Рождество, а я тебе ничего! Я сбежала от тебя!

— День рождения? — пытаюсь я. Еще рановато претендовать на День святого Валентина, но лишь открытка на день рождения — это слабовато. Я отчетливо помню, как Оливия говорила мне, что в октябре ей исполнилось двадцать пять лет.

— Мой день рождения в октябре! — теперь она плачет сильнее.

Определенно, лучше было сказать, что это подарок на День Святого Валентина.

— Я хотел сделать для тебя что-то приятное. Я хотел дать тебе то, что ты не можешь дать себе сейчас самостоятельно. Я не мог смириться с мыслью, что тебе так холодно.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони и икает.

— Если бы твои милые маленькие пальчики окоченели, я не знаю, что бы я с собой сделал.

— Я не хочу, чтобы ты думал, что я использую тебя ради твоих денег.

— Я так не думаю. Это подарок. Просто прими его.

— Никто никогда раньше не делал для меня ничего подобного.

Наверное, ей стоит привыкнуть к этому, потому что я думаю, что забалую ее до чертиков.

— Я не хотел, чтобы тебе было так холодно, тыковка.

Она тает от этого прозвища, ее щеки становятся пунцовыми, и наконец-то она дарит мне улыбку, которую я так долго ждал.

— Спасибо тебе большое, Картер. Я… ты… я хочу тебя обнять, — наконец произносит она.

— О Боже! — восклицает мама, драматично падая на спину. Она вскакивает с пола и набрасывается на меня. — Я ничего не могу с собой поделать! Она очаровательна!

— Мама!

Она пытается вырвать мой телефон. Ее локоть взлетает в воздух и бьет меня по носу, когда она перекидывается через мои колени и хватает мой телефон.

— Я просто… хочу… сказать… привет! Дай мне телефон, Картер!

— Убери свои цепкие руки!

Мне удается схватить одну из ее рук и завести ее ей за спину. Она тяжело вздыхает, сдувая челку со лба со своим знаменитым оскалом мамы. Мы слышим нервное хихикание, доносящегося из моего телефона, и оба поворачиваем головы. Оливия с любопытством наблюдает за нами.

— Я надеялся повременить со знакомством с сумасшедшим поездом, — говорю я ей, морщась, когда мама щелкает меня по виску. — Ты уже встретила Хэнка, это лишь вопрос времени, когда кто-то из них спугнет тебя.

Мама обиженно вздыхает, высвобождая свою руку, чтобы драматично прижать ее к груди.

— Ты познакомил ее с Хэнком до меня? — она выхватывает телефон из моей руки и мягко улыбается. — Привет, Оливия. Я так рада познакомиться с тобой, даже если это только по телефону.

— Здравствуйте, миссис Беккет, — говорит Оливия с неловкой, неуверенной улыбкой. — Мне очень жаль. Какое ужасное первое впечатление. Обычно я не такая эмоциональная.

Мое случайное фырканье вызывает еще один осуждающий взгляд, на этот раз от моей девушки.

— Не волнуйся, милая, — мама показывает на меня большим пальцем. — Этот человек плачет на каждом диснеевском мультике. Он всегда был большим чувствительным пупсиком.

— Любой, кто не плакал, когда та старушка отвезла Тода в лес и оставила его там — монстр.

Не знаю, как это происходит, но меньше чем через минуту мама уже интересуется у Оливии, какие у нее планы на Пасху, и присоединится ли она к нашей семейной поездке в Грецию этим летом.

— Хорошо, мам, скажи «пока», — я не даю ей сделать это, выхватываю телефон из ее рук и запираюсь в ванной. Сев на край ванны, я провожу рукой по лицу. — Итак, это произошло.

Оливия хмыкает.

— Если бы у вашей семьи было телешоу, я бы его смотрела.

— Мы стали бы следующими Кардашьянами, а я бы, очевидно, стал Ким, — я улыбаюсь, глядя на то, как она смеется. — Ты расстроена из-за меня? Из-за печи? Может быть, я погорячился.

Когда я проснулся в одиночестве сегодня утром, моими сосками можно было резать лед, а яйца пытались заползти внутрь меня. Через шесть минут я позвонил в компанию по установке печей, и заплатил неприлично большую сумму, чтобы они приехали сегодня же. Я ничего не мог с собой поделать: мысль о том, что Оливия так сильно замерзает у себя дома, не давала мне покоя. Я хочу заботиться о ней, как могу, и мне повезло, что у меня есть ресурсы, чтобы это сделать.

— Я не расстраиваюсь из-за тебя, Картер. Я просто в шоке. Сначала обед, потом цветы и записка, а теперь это. Это такой большой подарок. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я вернула тебе деньги? Я могу откладывать понемногу с каждой зарплаты и…

— Ни за что. Тебе от меня. Это подарок.

Она фыркает, и я боюсь, что она снова заплачет. Я плохо переношу слезы. Они заставляют меня чувствовать себя беспомощным и подавленным.

— Спасибо тебе большое, Картер. Мне жаль, что я списала тебя со счетов, когда мы впервые встретились.

— Не стоит, — я солгу, если скажу, что хотел бы, чтобы она делала это. Мы могли бы трахаться как кролики и любить друг друга все это время. — Все происходит так, как должно быть, по какой-то определенной причине. Если бы ты меня не отшила, этого могло бы и не быть. Я мог бы завоевать тебя на один раз и отпустить, — хотя я очень сомневаюсь в этом. — Я уже не представляю свою жизнь без тебя.

Ее нижняя губа почти незаметно дрожит.

— Прекрати это.

— Что прекратить?

— Быть таким… — она проводит рукой в воздухе, словно подыскивая подходящее слово. — Идеальным.

Оу, привет. Моя грудь надувается от гордости.

— Вот почему они зовут меня Мистер Совершенство.

Мои любимые глаза шоколадного цвета драматично закатываются.

— Тебе повезло, что твоя милота сильнее твоего самолюбия.

— Из-за твоих слов я настолько самодоволен, — мой телефон гудит от сообщения о том, что я должен отвезти маму. — Прости, Олли. Мне нужно идти. Позвоню тебе вечером?

Она кивает.

— Я собираюсь прибраться в своем шкафу и выбросить все свои дырявые треники и термобелье, раз уж я не живу в тундре.

Я направляюсь к входной двери, где, слава богам, мама надевает туфли.

— Классно. Они тебе все равно больше не понадобятся. Мы будем спать голыми, чтобы я мог трогать тебя всю ночь напролет.

— О, Картер, ради всего святого, — хмурится мама, поставив руки на бедра. — Ты не можешь оставаться милым больше двух минут?

— Ты сказал это при маме? — Оливия прячет лицо за одной рукой. — Картер!

Я подмигиваю.

— Пока, тыквенный пирожочек. Ты мне очень нравишься.

Ее румянец усиливается до максимума, прежде чем она бормочет свой ответ, и когда я блокирую телефон и убираю его в карман, мама с укором смотрит на меня.

Я сую ноги в ботинки.

— Чем я могу помочь?

— Тыквенный пирожочек?

— Да, неважно.

— У тебя есть прозвище для твоей девушки.

Я вздыхаю в ответ.

Мама тыкает меня в грудь.

— Не вздыхай на меня.

Я снова вздыхаю, просто чтобы позлить ее, но это имеет обратный эффект, и теперь на ее лице маленькая ухмылка, чертовски похожая на мою.

— Картер любит свою девушку, Картер любит свою девушку, — напевает она.

Наклонив голову назад, я делаю выдох, который длится целых десять секунд.

— Ладно. Ты нарвалась. Я изображаю папу.

— Картер, не на…аа! — ее вопль переходит в приступ хихиканья, когда я поднимаю ее и перекидываю через плечо, словно мешок с картошкой, как это всегда делал мой отец, ее смех такой же как тогда. — Я люблю тебя, милый.

— Я тоже тебя люблю, сумасшедшая дама.

— Он меня бесит.

— Картер, — мое имя — это мигающий знак предостережения на языке моей мамы. — Следи за выражениями.

Я вскидываю одну руку вверх, указывая на то, как этот придурок обращается с моей младшей сестрой.

— Меня бесит, как он к ней прикасается. Как будто она, блять, принадлежит ему, или что-то типа этого.

Мама бьет меня по торсу.

— Они танцуют.

— Уже нет! Шоу закончилось тридцать минут назад! — я натягиваю фальшивую улыбку, когда Дженни и ее танцевальный партнер пробираются к нам сквозь толпу. Как только она оказывается достаточно близко, я вырываю ее из его рук и заключаю в свои объятия. — Ты была великолепна, Дженни.

Мама качает ее взад-вперед в удушающих объятиях, и в секунду, как она отпускает ее, партнер Дженни притягивает ее обратно к себе, обхватывая ее талию своей дурацкой рукой. Дженни смотрит, как мой взгляд фокусируется на его руке на ее талии, и хмыкает, прежде чем прочистить горло и отойти от Мистера Мерцающие пальчики на ногах.

— Разве она не была прекрасна сегодня вечером, Картер? — говорит мне придурок Саймон.

— Она всегда прекрасна, — встав между ними, я отталкиваю его от нее. — Тебе пора выступать сольно.

— У меня было сольное выступление в первой половине, — Дженни предупреждающе сжимает мою руку. — Помнишь?

— Да, но пора всегда выступать сольно. Тебе следует отказаться от парных танцев, — я наклоняюсь к ней и шепчу: — Придурок подводит тебя.

Она делает вид, что обнимает меня.

— Ты просто ненавидишь его.

— Ты чертовски права, — случайно говорю я слишком громко. Я поворачиваюсь обратно к Саймону. — С кем спишь сегодня, Стив? — Оливия думает, что я милый, но иногда я немного придурок. Если кто-то мне не нравится. А Саймон мне не нравится, поэтому иногда я, время от времени, называю его не тем именем. Он трахает каждую девушку, с которой танцует, и он уже четыре года планирует сделать то же самое с моей сестрой.

— Могу спросить тебя о том же, — отвечает он с такой самоуверенной улыбкой, что мне хочется сбить ее с его лица.

— У меня есть девушка.

— Ага. Слышал об этом, — он проверяет свои ногти. — Не может быть все настолько серьезно, зная твою историю.

Моя челюсть сжимается, когда я сквозь зубы говорю.

— Это серьезно.

— Хорошо, — Дженни хлопает в ладоши. — Я умираю с голоду. Поужинаем?

— Не хочешь присоединиться к нам, Саймон? — спрашивает мама, отказываясь встретиться с моим хмурым взглядом.

— О, я бы с удовольствием…

— Нет! — Дженни прерывает его. Я люблю Дженни. Она мило улыбается ему. — Не сегодня, Саймон. Я хочу побыть наедине со своей семьей.

Ухмылка, которой я его поразил, самодовольнее, чем когда-либо, и я протягиваю руку сестре и оттаскиваю ее, оставляя Саймона как идиота стоять с отвисшей челюстью.

— Как бы мне ни нравилось это дерьмо с брата-мачо, чрезмерно защищающего меня от всех, — начинает Дженни, — я бы предпочла, чтобы ты не убивал моего партнера по танцам до того нашего выпуска из института.

— А после выпуска можно? — полусерьезно спрашиваю я, ведя маму и сестру через парковку.

— Меня не волнует, что ты сделаешь с Саймоном Сифилисом, когда я получу диплом.

— О, ради всего с… — мама качает головой. — Вы двое просто нелепы.

Я-то уж точно, потому что, когда спустя два часа я высаживаю их и остаюсь в своей машине один, я ощущаю тоже, что и вчера, когда выходил из самолета. Барабаня пальцами по рулю с подогревом, я думаю ровно одну секунду, прежде чем включить передачу и направиться в противоположном направлении от того, куда я должен был ехать.

Через десять минут я стою перед темным, тихим домом Оливии. Наверное, мне стоит позвонить ей, но вместо этого я подношу ключ, который она оставила мне утром, к двери и вставляю его в замок. Дверь скрипит, когда открывается, и я делаю шаг внутрь, быстро закрывая ее. В спальне, расположенной дальше по коридору, горит тусклый свет.

— Эй? — раздается нерешительный голос Оливии. За этим следует какая-то суета, громкий удар, а затем тихое «да блять». Пять секунд спустя она высовывает голову из дверного проема, она на полу. Ее ярчайшая улыбка расцветает, когда она видит меня. — Картер.

— Что ты делаешь на полу, сумасшедшая девушка? — я помогаю ей подняться на ноги, улыбаясь, когда вижу одеяло, запутавшееся между ее ног. Не знаю, что, черт возьми, она делает, чтобы продолжать укутываться в эту штуку, которая отказывается отпускать ее. Отличное сравнение с тем, что я чувствую, когда держусь за нее.

Она обхватывает меня и утыкается лицом в мою грудь.

— Я не знала, что ты снова приедешь.

— Я тоже, — признаюсь я, поглаживая рукой ее кудри. Она упирается подбородком в мою грудь, и я опускаю губы к ее носу. — Просто так получилось. Опять.

— Ты уверен, что не пришел вернуть мой ключ?

— Нет, — я поднимаю ее на руки. — Решил проверить новую печь. И твой новый наряд для сна, видимо, — опуская ее на кровать, я провожу пальцем по ее бедру, останавливаясь на лодыжке. На ней только короткие фиолетовые шорты и свободная футболка, оголяющее ее плечо. — Мне он очень нравится.

Я стягиваю с себя одежду и забираюсь на кровать рядом с ней. Просунув руку под ее футболку, я обнимаю ее теплый живот и вдыхаю ее аромат. Мой любимый запах, напоминает воскресное утро, когда мама пекла кексы для наших школьных завтраков. Ее аромат опьяняет, как самый настоящий запах дома, я пристрастился к нему.

— Ты должна знать, что никогда не получишь этот ключ обратно. Теперь он мой. Уже на моей ключнице.

— Ты можешь забрать его, — шепчет она, когда я стягиваю ее футболку.

— Хорошо, потому что я не спрашивал.

Мои пальцы проникают в ее трусики, от чего она стонет, а ее волосы щекочут мою кожу.

— Ты никогда ни о чем не просишь, — хрипит Оливия, выгибаясь навстречу моей руке, когда я ввожу в нее два пальца.

— Не-а, только чтобы ты была моей.

Ее рука обвивает мой затылок, и она притягивает мое лицо, умоляя о поцелуе. И я целую ее, потому что всегда буду поддаваться ее провокациям.

— Я твоя.

Уголки моего рта приподнимаются, когда я смотрю на мою потрясающую девушку. Ее глаза со стоном закрываются, когда я погружаюсь в нее. Взяв ее подбородок пальцами, я безмолвно умоляю ее снова посмотреть на меня. У меня словно кружится голова от чувства, которое наполняет мою грудь и переполняет все мое тело, когда она это делает.

Мягкие губы Оливии встречают мой подбородок, следуют вверх по моей челюсти, пока не находят уголок моего рта.

— Мое сердце никогда не было таким счастливым, как сейчас.

Нежно срываются с языка ее слова, и я отдаю все, что у меня есть женщине, для которой бьется мое сердце.

МЕДВЕДЯ ЛУЧШЕ ТОЖЕ НЕ ЗЛИТЬ

Интересно, что больше всего «понравится» Оливии, когда я забью гол в ее честь? Очевидно, что хитрое подмигивание в ее сторону, но она выбрала меня, так что она должна смириться с тем, что выбрала яркую личность. Я все делаю с особым шармом на публике, а не в тени.

Кроме Оливии, по очевидным причинам. С ней я в тени. Хотя мне бы хотелось по-особенному разделать ее…

Подхватив свободную шайбу, я увожу ее от бортиков, сканируя места за скамейкой команды в поисках Оливии. Ее пальто лежит на сиденье рядом с пальто Кары, так что я знаю, что они уже здесь.

— Ходят слухи, что ты купил своей девушке печь, — Эммет прижимает меня к бортам и отбирает у меня шайбу, закручивая и отбивая ее в сторону ничего не подозревающего Адама, чья блокирующая стойка успевает вовремя отбить ее.

Гарретт поперхнулся воздухом.

— Извини? Печь?

— В ее доме было капец как холодно, — бормочу я, вытаскивая шайбу у него между ног. Я подбрасываю ее на кончике клюшки, и Эммет отбивает ее прежде, чем я успеваю повыпендриваться.

— Совершенно новая печь, — размышляет Гарретт, потирая челюсть пальцами в перчатках. — Мы уверены, что она не использует тебя ради твоих денег? — он быстро замолкает, когда мы с Эмметом втискиваем его между нами. — Ладно, ладно! Я пошутил!

— Эй! Парни! Оставьте это для другой команды!

Я поворачиваю голову на голос Кары, когда отпускаю Гаррета, и улыбаюсь, как полный дурила, когда замечаю любопытствующий взгляд Оливии. Я пихаю Эммета по пути к скамейке запасных и перепрыгиваю через борт, шлепая перчатками по плексигласу¹⁸, когда Оливия идет по проходу. Футболка «гадюк» обтягивает тело, показывая полоску ее кожи над джинсами, а когда она убирает пальто, прежде чем сесть, в пупке сверкает маленький драгоценный камень.

— Вааа, — произношу я. — Покрутись для меня, красавица, — эта футболка ждала ее в лимузине, который я послал за ней на игру. Я знаю, что она в курсе, что я хочу увидеть надпись на спине.

Ее щеки приобретают очаровательный розовый оттенок.

— Картер.

Я улыбаюсь, крутя пальцем в воздухе. Оливия закатывает глаза и поднимает руки над головой, пакет с попкорном в одной, пиво в другой, демонстрируя самый впечатляющий зад. Я сопротивляюсь желанию прикусить костяшки пальцев только потому, что мои перчатки воняют, но, черт возьми, эти «87» и «Беккет», украшающие ее спину, делают со мной что-то немыслимое.

Я прижимаюсь козырьком к стеклу.

— Я так возбужден.

— Беккет! — тренер трясет мой шлем. — Прекрати флиртовать со своей подружкой и верни свою задницу на лед для разминки!

— Просто рассказываю ей о голе, который планирую забить в ее честь.

Все, чего я хочу, это покрасоваться перед своей девушкой, и я знаю, что ей это нравится, даже если она закатывает глаза на большинство моих нелепых выходок.

Через три минуты после начала второго периода Гарретт выпрыгивает на лед за мгновение до меня и хватает шайбу, когда она пересекает красную линию.

Он зовет меня по имени, когда я перепрыгиваю через борт и трижды стучу клюшкой по льду, чтобы дать ему знать, что я здесь. Шайба попадает на изогнутую часть моей клюшки без каких-либо усилий со стороны Гарретта, его глаза прыгают между сеткой и защитником, который собирается влететь в него.

— За тобой, Беккет! — кричит Эмметт слева от меня, предупреждая меня о нападающем, который настигает мою задницу.

Я сбрасываю скорость и смотрю, как левый нападающий пролетает мимо меня прежде, чем понимает, что я больше не с ним. За секунду, которая ему понадобилась, чтобы развернуться, я проскальзываю мимо него, ища своих ребят.

— Все! — кричит Гарретт со стороны сетки, готовый к передаче. — Забивай, детка!

Моя левая нога скользит назад, когда я закручиваюсь, и моя клюшка как молния с треском ударяет по шайбе. На арене повисает тяжелая тишина, каждый болельщик затаил дыхание, когда я позволяю шайбе взлететь. Прежде чем она попадает в сетку, она ударяется о перекладину с таким громким звоном, что раздается эхо. Вся арена взрывается.

— Прямо в яблочко, детка! — кричу я, вскидывая руки над головой.

— Так их, приятель! — рычит Эммет, впечатывая меня в борт.

Я соскальзываю, падая на лед, когда на нас наваливается Гарретт, а за ним наши защитники. Когда я, наконец, встаю на ноги, я сканирую толпу в поисках единственного человека, которого хочу видеть.

Оливия уже на ногах, хлопает и кричит вместе с Карой. Ее глаза находят мои, когда я проезжаю мимо скамейки запасных, обмениваясь перчатками с товарищами по команде, и она посылает мне луч улыбки ярче красного света, который все еще горит над вратарской сеткой.

Камеры поворачиваются в мою сторону, когда я останавливаюсь перед ней, и ее глаза расширяются, улыбка исчезает, сменяясь гримасой ужаса, когда она словно в замедленной съемке видит как поднимается моя клюшка.

Не смей, — произносит Оливия.

Но Кара прыгает вверх-вниз, трясет Оливию за плечи, подзадоривая меня сделать это.

И я делаю. Я направляю на нее свою клюшку, подношу перчатку к губам и посылаю Оливии самый большой, самый громкий воздушный поцелуй, на который только способен, а толпа сходит с ума. Ее вишнево-красное лицо второй раз в жизни оказывается на большом экране, потому что я никогда не усвою урок.

Я вскидываю руку вверх, жестикулируя своей клюшкой.

— Это моя гребаная принцесса! — я ведь говорил, что все делаю с огоньком.

Мой гол трижды показывают на большом экране, пока я прислоняюсь к бортам и пью воду, болтая с ребятами. Когда я выстраиваюсь у красной линии для отбивания шайбы, я украдкой бросаю взгляд на Оливию. Она закинула ноги на стекло, откинулась на спинку сиденья, одна рука закрывает слишком большую часть ее прекрасного лица. Она прищуривается. От моей ухмылки ее взгляд становится еще уже.

— О боги. Могу я с ней замутить? — Лукас Дейли, центральный нападающий и вице-капитан Сиэтла, ухмыляется мне, скользя по маленькому кругу с клюшкой.

— Что ты, блять, сказал?

— Когда ты с ней закончишь, — он бросает взгляд в сторону Оливии. — Могу я с ней замутить?

Мои зубы клацают, когда я сжимаю их вместе.

— Я не планирую заканчивать с ней.

От его недоверчивого фырканья моя шея трещит, когда я наклоняю голову слева направо. Он пытается вывести меня из себя, а я не могу этого допустить, особенно когда здесь Оливия.

— Ты трахнул ее, теперь я жду, когда ты сделаешь то, что у тебя получается лучше всего — бросишь ее.

— Отвали, Дейли, — равнодушно бросает Эммет.

Дейли удивленно вскидывает бровь.

— Или что? Твой приятель вырубит меня?

— Если ты не прекратишь открывать рот? — я подаюсь вперед, пока моя грудь не касается его груди. — Да, именно это я и сделаю.

Судья просовывает руку между нами.

— Ладно, джентльмены. Хватит. Давайте покончим с этим.

Я занимаю свое место на льду, стряхивая гнев, который волнами спадает с моих плеч, пока я готовлюсь к очной встрече с Дейли. Судья зажимает свисток между губами и наклоняется, шайба в его руке зависает над синей точкой.

— Господи, ты только глянь на нее, мать твою!

Вздохнув, судья выпрямляется и проводит ладонью по лицу. Я едва замечаю это. Я слишком сосредоточен на взгляде Дейли, который приклеен к моей девушке, которая, как оказалось, наблюдает за нами, поджав нижнюю губу.

— Она маленькая, распутная шалава, не так ли? Я разорву ее на две части.

Рычание, что разрывает мое горло и прорывается сквозь губы, даже не похоже на человеческое. Прежде чем я успеваю понять что происходит, мои перчатки и клюшка оказываются на льду, кулаки сжимают горловину майки Дэйли, мое лицо у его лица, когда я притягиваю его к себе.

— Еще одно гребаное слово о ней, и ты будешь плеваться каппами, — мой пульс стучит в ушах, грудь напрягается, раздуваясь от ярости. Я — вулкан на грани извержения. Никто не сможет остановить меня, если я начну.

Самодовольная ухмылка расплывается по лицу Дейли, когда он опускает клюшку и бросает перчатки.

— Сделайте все чисто и быстро, — говорит нам судья на выдохе, освобождая пространство вокруг нас.

Арена безумна, не успела успокоиться после гола, и взвинчена предстоящей схваткой. Болельщики сходят с ума по дракам, и сегодняшний вечер ничем не отличается от других. Они любят смотреть, как Картер Беккет иногда теряет голову, и именно это сейчас и произойдет.

Опустив хватку на майке Дейли, я держу кулаки поднятыми, когда мы медленно начинаем кружиться на льду вокруг друг друга.

— Ты чист? — его взгляд переходит на Оливию. — Не люблю трахать таких девушек в презике. Хочу чувствовать каждый дюйм…

Мой кулак попадает ему в рот, его голова откидывается назад, затыкая ему рот. Он брызжет слюной, вытирая кровь с разбитой губы, прежде чем усмехается.

— Она выглядит напуганной. Думаешь, она боится, что я надеру тебе задницу, Беккет?

Он взмахивает рукой, задевая край моего плеча, когда я уклоняюсь от удара. Он отступает, когда я делаю выпад в его сторону, но я хватаю его за майку и тащу обратно.

— Ты все еще пиздишь, — выплюнул я, — словно это у меня идет кровь.

Дейли извивается в моей хватке, когда я снова замахиваюсь на его лицо, и стягиваю его майку через голову, сбивая при этом с него шлем. Я снова пускаю в ход кулак и бью его по носу. Кровь покрывает мои костяшки и стекает по его лицу, пачкая лед, а он бросается ко мне, хватает мою майку, и мы вдвоем падаем на лед. Его кулак врезается в угол моего рта, когда с меня слетает шлем, и я не обращаю внимания на острую боль, которую это вызывает, когда перекатываюсь на него. Волосы падают мне на лоб, когда я отвожу руку назад и ударяю его кулаком один, два, три раза.

— Беккет! Хватит! — судья бежит к нам, боковые арбитры стоят по левому флангу. — Встать! Вы оба! Прекратите!

Схватив майку Дэйли, я притягиваю его лицо к своему, грудь вздымается, когда я рычу: — Ты, блять, не тронешь ее.

Я чувствую руку на своей спине, и через секунду Гарретт поднимает меня на ноги и толкает по льду.

— Черт, за этим было забавно наблюдать.

Эмметт передает мне мои перчатки и клюшку.

— Не похоже, что Олли было также весело.

Я поднимаю на нее взгляд, когда по громкоговорителю объявляют мое наказание: по пять минут отстранения для меня и Дейли. Тревожный взгляд Оливии устремлен на меня, обе коленки подрагивают, кончик большого пальца во рту, будто она грызет ноготь.

Кара выглядит так, будто только что посмотрела лучший фильм, и запихивает в рот попкорн. Она показывает мне два больших пальца вверх и необъятно ухмыляется.

— Так, блять, и надо Беккет! Надери им зад, детка!

Я со вздохом опускаюсь на штрафную скамейку, провожу пальцами по вымокшим волосам и отбрасываю их с лица, когда наш тренер присоединяется ко мне, чтобы обработать мою губу.

Крис вытирает кровь, запекшуюся в уголке моего рта.

— Никогда не думал, что увижу день, когда Картер Беккет будет драться из-за девушки.

— Все бывает впервые, — я шиплю из-за жжения антисептика.

— Оно того стоило?

— Она всегда будет того стоить.

— Чего бы это ни стоило, лишь бы твоя девчонка была в безопасности?

— Чего бы это ни стоило, — обещание, которое я намерен сдержать.

— Ты уверен, что она останется на все выходные? — Гарретт поднимает рюкзак на заднем сиденье лимузина, осматривая его. — Не похоже, что она много взяла с собой.

Оливия — минималист, думаю я, так что, возможно, именно поэтому. Но вместо этого я говорю: «Потому что ей не понадобится одежда, пока мы будем дома».

Адам смеется, расстегивая пуговицу на пальто.

— Я скучаю по старым добрым временам.

Эммет приподнимает бровь.

— Вуди, если дни перестали быть хорошими, надо с этим что-то делать. Так не пойдет, приятель.

— Я не знаю, что еще делать. Мне кажется, я уже все перепробовал. По крайней мере, мне удалось уговорить ее встретиться с нами в баре.

Впервые за, наверное, четыре месяца, — мысленно говорю я. Выражения лиц Эммета и Гаррета говорят мне, что они думают о том же. Я не знаю, что, черт возьми, происходит с Адамом и Кортни, но что-то определенно не так.

Я замечаю мою великолепную брюнетку, как только мы переступаем порог бара. Она облокотилась на барную стойку, подперев подбородок рукой, и смотрит на телевизор, по которому показывают мой гол. Я бросаю пальто в кабинке, где устроилась Кара, целую ее в щеку и направляюсь к Оливии.

— Твоя задница — это что-то космическое, — бормочу я, опуская подбородок на ее плечо, когда обхватываю ее руками.

— М-м-м, — она тянется назад, проводя пальцами по моим волосам, наклоняет голову в сторону, позволяя моим губам встретиться с мягкой, теплой кожей на ее шее. — Ты такой романтичный.

— Я покажу тебе романтику, — я просовываю руку под футболку, касаясь ее живота, наслаждаюсь тем, как ее мышцы напрягаются от моего прикосновения, и просовываю кончики свободных пальцев под пояс ее джинсов. — Я разорву эти джинсы, когда мы вернемся домой. Сожгу их в огне.

— А что я надену?

— Мое голое тело на твоем, пока я буду до беспамятства трахать тебя.

— Все выходные? — моя любимая задница трется о выпуклость моих брюк, пальцы Оливии крепко сжимают мои волосы, ее другая рука накрывает мою.

— Все. Чертовы. Выходные, — я покусываю край ее челюсти. — Ты будешь умолять меня остановиться.

— С чего бы мне это делать?

Я смеюсь, поворачивая ее к себе.

— Если ты хочешь начать, мы можем прямо сейчас улизнуть в уборную.

— Ты никогда не поместишься в кабинке.

— Мне нравится, когда ты говоришь о том, какой я огромный. Это только подстегивает мое эго.

— Ты прекрасно знаешь, что я говорю не о твоем члене.

— Тебе нравится мой огромный член, — дразню я, сжимая ее задницу и прижимая ее тело к своему, когда мой язык проникает в ее рот.

— Нравится, — соглашается она, пальцы обвиваются вокруг волос, свисающих на мою шею. Ее большой палец касается ранки в уголке моего рта. — Но знаешь, что я не люблю?

Я откидываю голову назад с глубоким стоном, глаза закрываются от внезапной суровости ее тона.

— Ты обманула меня. Я думал, что мне это сойдет с рук.

Оливия поднимает одну идеальную бровь и отводит взгляд, скрещивая руки на груди.

— У тебя проблемы, Картер Беккет.

Мой взгляд опускается.

— Мне нравится, когда ты говоришь со мной по-учительски, детка.

— Не заигрывай со мной. Это не сработает.

— Не сработает? — притянув ее обратно к себе, я целую ее шею, влажные скользящие движения и впивающиеся зубы, пока не нахожу ее ухо. — А как насчет поцелуев? Они сработают?

— Нет, — это больше похоже на вздох, чем на слово, так что я считаю этот ответ чушью. — Картер, — вздыхает Оливия, возможно, от того, как мой язык лизнул кожу под ее ухом. Ее пальцы впиваются в мои бицепсы, сжимая их, когда она наклоняется ко мне, словно ей нужно мое тело, чтобы удержаться в вертикальном положении. Все в порядке, я всегда буду поддерживать ее.

Оливия стонет, вжимаясь в меня.

— Невозможно не поддаться мне, верно?

— Я ненавижу тебя, — бормочет она без всякого пыла.

— Нет. Ты любишь меня, — прижавшись к ее губам, я чувствую, как по ее шее разливается жар от моего заявления, и я прячу улыбку в ее волосах, когда прижимаю ее к себе, чтобы обнять. Переплетая свои пальцы с ее, я забираю ее пиво с барной стойки, когда бармен подносит его, и тяну ее за руку. — Давай, тыковка. Я хочу, чтобы сегодня вечером все увидели меня с великолепной девушкой с большого экрана.

— А вот это уже другой разговор! — она подбрасывает свободную руку в воздух. Обожаю ее маленькие истерики. — Ты снова опозорил меня сегодня вечером.

Я запихиваю ее за стол и сажусь рядом с ней.

— Ты называешь это позором, а я называю это выставлением тебя напоказ. Как еще мир узнает, что ты моя?

Кара удивленно поднимает бровь, наблюдая за нами.

— Ты все еще злишься на него? Даже зная теперь, почему он дрался? Я думаю, он заслуживает большого минета за то, что он сделал.

Я прочищаю горло и пинаю голень Кары, прежде чем дважды провести рукой по шее. Блять, нет, — мысленно кричу я ей.

Уголки ее рта растягиваются.

— О. Ты не сказал ей.

— Что не сказал? — Оливия смотрит между нами. — Что ты мне не сказал?

— Э-э… — я чешу голову, ища, что сказать Оливии, кроме того, о чем она спрашивает. — Что ты… м… я… лююююблю тебя? — хм. Такое ощущение, что я только что удовлетворил желание произнести слова, которые на 1000 процентов еще рано произносить. Странно.

Ее хмурый вид говорит мне, что ее это не особо забавляет.

— Картер.

— Малышка Олли, — я делаю глоток пива, не сводя с нее глаз.

— Он дрался из-за тебя, — пролепетала Кара, а затем закрывает рот обеими руками, будто не смогла сдержать себя. — Мне жаль. Так жаль.

Вздохнув, я опускаюсь обратно за стол, прищурившись на Эммета, который, как оказалось, смотрит куда угодно, только не на меня.

— Картер? — Оливия дотрагивается до моей руки. — Что она имеет в виду, когда говорит, что ты дрался из-за меня?

Я поднимаю плечи и опускаю их.

— Ничего, правда. Дейли просто сказал какую-то хрень, которая мне не понравилась.

— Сказал, что хочет разорвать тебя на две части своим членом, — снова промурчала Кара.

— Кара! — Эмметт поднимает руки вверх в знак «что это за херня», глаза расширены, а Гарретт и Адам поперхнулись своими напитками. — Детка, перестань.

— Прости! Я ничего не могу поделать! — она смотрит на Оливию. — Разве это не горячо? Он защищал твою честь! Повсюду была кровь! Это была война, и ты была призом.

— Она никогда не была призом, — я сжимаю колено Оливии под столом. Она подозрительно молчаливая, смотрит на меня. — Ты в порядке?

— Похоже, она думает о том минете, который ты заслуживаешь, — пробормотала Кара в свой бокал.

— Мне скучно, Адам, — вклинивается знакомый голос. Рыжая голова появляется рядом с Адамом, голубые глаза смотрят на Оливию, а затем на меня. Она ухмыляется, прежде чем посмотреть на Адама. — Пойдем.

— Уже? Мы только… мы только… мы только что приехали, — Адам хмурится и тянется к руке своей девушки. Она отдергивает ее прежде, чем он успевает взять ее. — Ты еще не знакома с девушкой Картера. Оливией, — он показывает на Оливию, которая налепила на себя улыбку и протягивает руку. — Это Кортни.

Глаза Кортни перемещаются по телу Оливии и обратно вверх, а затем снова скользят в мою сторону.

— Привет, — полувопросительно бросает она, игнорируя ее руку. — Девушка, да?

— Да, — у меня сводит челюсть. Неприязнь, которую я испытываю к этой девушке, зашкаливает. Я не знаю, почему Адам все еще с ней.

— Корт, — призывает он, вздыхая. — Пойдем.

Кортни закатывает глаза, прежде чем взять руку Оливии и мимолетно пожать ее, а затем презрительно отбрасывает ее.

— Тогда я пойду еще выпью с друзьями.

— Прости, Олли, — шепчет Адам, проводя рукой по волосам. — Она обычно не такая… она обычно… эм… мне жаль.

Оливия сжимает его руку.

— Не волнуйся, Адам.

Дальше ночь пошла наперекосяк. Адам в плохом настроении, все молчат и устали. Оливия прижимается к моему боку, ее рука лежит на моем бедре, когда ее голова касается моего плеча только сорок пять минут спустя.

Я целую ее макушку.

— Хочешь пойти домой, чтобы я мог поклоняться твоему телу?

— Звучит неплохо, — говорит она с мягким, счастливым вздохом.

Она уходит в уборную после того, как мы прощаемся со всеми, а я забираю наши пальто и направляюсь в коридор, чтобы подождать ее. Я усвоил урок после того, как она зашла в туалет в этом баре в прошлый раз.

Мне, вдруг, становится не по себе, и через мгновение в темный коридор входит Кортни.

— Картер, — говорит она, пристраиваясь рядом со мной. — Как долго продлится эта история с девушкой?

Я переминаюсь с ноги на ногу, не обращая внимания на запах алкоголя от нее. Она не возвращалась за наш стол с тех пор, как исчезла после своего звездного выступления ранее сегодня вечером.

— До тех пор, пока она захочет.

— Да ладно. Мы с тобой оба знаем, что это не ты, — кончики ее ногтей касаются моей шеи, рисуя медленную дорожку вверх, и я поворачиваюсь к ней.

— Какого хрена ты делаешь?

— Что? — она проводит языком по нижней губе, а ее рука погружается в мои волосы.

— Убери от меня свои руки. Ты встречаешься с одним из моих лучших друзей. У меня есть девушка.

Ее глаза сверкают, когда она наматывает мой галстук на кулак.

— Бедный Картер. Теперь, когда твои яйца зажаты в тиски, тебе не до веселья. Твоя девушка не хочет делиться? Ну и ну.

Я опускаю лицо, пока кончики наших носов почти не соприкасаются.

— Пошла. Блять. Прочь.

Подмигнув, она удаляется, шагая чересчур размашисто, а я нервно провожу ладонью по своей груди.

Я не знаю, что на нее нашло в последние шесть месяцев. У меня никогда не было проблем с ней до вечеринки в бассейне у них дома прошлым летом, когда она последовала за мной в дом и просунула руку в мою рубашку. Когда я спросил ее, что она делает, она сказала, что увидела, как я на нее смотрю. Я до сих пор не понимаю, о чем она говорила, но я развернулся и ушел без пива, за которым пришел.

Чем дольше я здесь стою, тем беспокойнее мне становится. Мои плечи напряжены и затекли, а голова раскалывается от боли. Я не знаю, нужен ли мне сон, кофеин или просто Оливия, но я решаю, что стакан воды со льдом вполне подойдет, пока я жду, и выпиваю его в баре прежде, чем вернуться к туалетам.

Брюнетка с длинными ногами выпрямляется со своего места у стены, когда видит меня. Она кажется мне знакомой, но я не могу ее вспомнить.

— Вот ты где.

Моя спина отваливается от усталости.

— Мы знакомы?

Она прикусывает губу.

— Ты показывал мне вид из своего пентхауса, когда я прижималась к окну твоей спальни. Обняв меня за шею, она шепчет: — Я слышала, ты готов повторить.

ТОЧКА КИПЕНИЯ

— Так это ты его девушка, да?

Я поднимаю взгляд и останавливаю его на отражении Кортни в зеркале. Это всего лишь вторая фраза, которую она мне говорит, но я и так понимаю, что она мне не особо нравится.

Я провожу рукой перед датчиком на кране и включаю прохладную воду.

— Да, я его девушка.

— Очень приятно познакомиться с тобой, Офелия.

Мое отражение улыбается ей, пока я мою руки.

— И мне с тобой, Клоуи.

Ее глаза сужаются.

— Кортни.

— Извини?

— Меня зовут Кортни.

— Оу, извини, ради бога, — я выдергиваю бумажное полотенце из салфетницы и вытираю руки. — Я, наверное, позабыла. Длинная и сложная неделя на работе. Чем ты занимаешься?

Ее взгляд скользит вниз и вверх по моему телу. Наклонившись над раковиной, она наносит свою пунцовую помаду.

— Мой парень богат. Мне не нужна работа.

Не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом.

Бедный Адам.

Черт. Я подумала об этом.

— На твоем месте, я бы пока не стала бросать работу, — дает мне свой непрошеный совет Кортни. — Лучше не принимать необдуманные решения, о которых потом можешь пожалеть.

— Я не планирую бросать работу.

Она театрально с облегчением вздохнула.

— И слава Богу. Это к лучшему, правда, зная Картера и все такое.

Что, блядь, это должно означать?

Ее голубые глаза в зеркале встречаются с моими.

— Знаешь, потому что ты не в его вкусе.

Моя челюсть сжимается, когда я поворачиваюсь к двери. Ее голос останавливает меня, когда моя рука оказывается на ручке.

— Так удобно, что его квартира находится близко к арене и бару, верно? — уголки ее рта приподнимаются. — Отличный способ быстро оказаться там со всеми теми девушками, которых он трахает.

Что-то злое и неуютное когтями впивается в мою грудь, и я стараюсь, чтобы мой голос был ровным.

— Я никогда там не была, поэтому не знаю. Мы проводим время у него дома.

Кортни отворачивается к зеркалу, как будто не слышала меня, а может, ей просто все равно.

— Пока, Олив.

— Какая грубая сучка, — бормочу я себе под нос, выходя из уборной. Я останавливаюсь перед дверью, чтобы сделать глубокий вдох и избавиться от страха, который она пытается мне внушить, и от неуверенности, которую она пытается поселить в моей голове, чего я не хочу. Она хочет, чтобы я думала, что не представляю собой ничего особенного для Картера, что я такая же, как и все, кто был до меня. Она хочет, чтобы я была такой же несчастной, как она, и я не знаю почему. Не представляю, как жизнь с таким добрым человеком как Адам Локвуд может быть неидеальной. То же самое, я начинаю думать о жизни с Картером.

Хотя было бы супер, если бы рядом с ним сейчас не стояла рядом высокая брюнетка.

Мое сердце замирает, а живот скручивается от того, как она прижимается к нему, и я со всей силы прикусываю нижнюю губу, пытаясь остановить внезапно начавшуюся дрожь.

Я делаю осторожный шаг в их сторону, улавливая конец их разговора, который, как оказывается, был о том, как он трахал ее у окна.

Мой взгляд перемещается между ними, когда я тихо зову его по имени.

— Картер?

Волна облегчения проходит через Картера, когда он выдыхает и тянется, чтобы притянуть меня к себе, крепко обнимая.

— Привет, детка, — шепчет он, прижимаясь губами к моей щеке.

— Что происходит? — спрашиваю не я, а гибкая брюнетка. — Я думала, мы пойдем к тебе? — она оглядывает меня. — Она с нами?

— Что? Нет? — Картер быстро мотает головой. — Олли, я этого не говорил, клянусь. Я пошел попить воды, а когда вернулся, она была здесь и… — он хмурятся, когда поворачивается к ней. — Кто сказал тебе, что я готов повторить?

Готов повторить? От ревности в моем животе будто разверзается яма. Боль такая дикая, такая отвратительная, что я прикладываю руку к животу прямо к тому месту, где болит. Он был с ней раньше, с этой сногсшибательной женщиной с ногами до небес.

Я ненавижу это чувство. Горькая зависть, и я закрываю глаза, пытаясь стереть образ их вместе, и сравнения, которые я уже упорядочиваю в своей голове, рассматривая ее. Я говорю себе не делать этого, не погружаться в эту яму. Я не могу находиться в отношениях, где я постоянно задаюсь вопросом, был ли кто-то лучше меня, целовал ли он их губы, когда доводил их до оргазма.

— Она сказала, — наконец отвечает женщина, наморщив лоб, наблюдая, как Кортни выходит из уборной и бросает взгляд в нашу сторону, прежде чем уйти. Брюнетка прижимает ладонь ко лбу. — Боже мой. Я такая тупая. Кортни сказала мне, что ты спрашивал обо мне, но не мог вспомнить мое имя. Она сказала, что ты вернулся сюда, и я… — она закрывает глаза и качает головой. — Извините, — шепчет она, прежде чем уйти.

— Олли, — Картер привлекает мое внимание. — Клянусь, я ничего не делал. Кортни приходила сюда и прикасалась ко мне и…

— Она прикасалась к тебе? Без твоего разрешения?

Он кивает.

— Я сказал ей, чтобы она оставила меня в покое.

Моя ладонь скользит обхватывает его лицо.

— Мне жаль, Картер. Это ненормально. Ты в порядке?

— Я в порядке. Я беспокоюсь о тебе.

— Я просто хочу домой.

— Тогда пойдем домой.

Картер помогает мне натянуть пальто и берет меня за руку, ведя за собой через бар. Мне требуется всего две секунды, чтобы заметить грубую рыжеволосую женщину, которая, кажется, смеется над нашими усталыми выражениями лиц.

— Уже уходишь? — мурчит Кортни. — Жаль.

Картер напрягается, его рот открывается, предположительно для того, чтобы послать ее. По крайней мере, это то, что я хочу сделать.

Поэтому я кладу руку ему на грудь и опережаю его.

— Ты сука, — говорю я Кортни, хотя подозреваю, что она и сама это знает. — Ты грубая и несчастная, и я не знаю, какое право, по-твоему, ты имеешь чтобы поступать так, как поступаешь.

Я делаю шаг к ней, не обращая внимания на то, что на каблуках она намного выше меня. Ее зубы клацают, челюсть сжимается, когда она переводит взгляд с переполненного бара на Адама. Я лишь сочувствую этому милому человеку.

— Адам заслуживает гораздо большего, чем ты, и я могу только надеяться, что однажды он это поймет. Прикоснись к моему парню без его согласия еще раз, натрави на него еще одну ничего не подозревающую женщину и посмотри, что произойдет. Это будет совсем другой разговор.

Я не совсем уверена в том, что имею в виду, но угроза с моей стороны предельно ясна. Я не склонна к физическому насилию. В моей жизни была только одна драка, и то на льду. Мне было пятнадцать лет, и я стала жертвой обычной вредной девчонки. После двух с половиной периодов игры с ее физической и словесной агрессией в мой адрес я, наконец, позволила своему характеру взять верх.

Я убеждена: девочки могут быть мерзкими, и, если дело дойдет до драки, я буду мерзкой в ответ. Я росла со старшим братом, который никогда не жалел меня. Девяносто процентов своего детства я провела в позиции слабого.

Кортни косо смотрит на нас, в глазах читается пылающий гнев.

— Пошла т…

— Нет, — прошипел Картер, оттаскивая меня от нее. — Пошла ты, Кортни.

Мы не останавливаемся, чтобы попрощаться, и когда мы выходим на улицу, я жду, что Картер вызовет такси. Вместо этого он тянет меня за собой по улице, сквозь падающий снег и завывающий ветер, который бьет нас по щекам. Я с трудом поспеваю за его длинными шагами, мои кроссовки скользят на обледенелых тротуарах, и Картер наконец замедляет шаг, прижимая меня к себе.

— Прости, — бормочет он, делая паузу, чтобы прижаться губами к моему холодному носу.

Он встревожен и взволнован, это предельно ясно. Проблема в том, что я тоже, и я боюсь, что скоро мы начнем подпитываться подобной энергией друг друга. Я злюсь. Злюсь на него, за то, что ему приходится терпеть нежелательные ухаживания, предумышленные «случайные» прикосновения. Я злюсь на Кортни за то, что она не ценит то, что у нее есть, за то, что она лезет туда, где ей не место. Я злюсь на себя, потому что не могу перестать думать о предстоящей поездке Картера. Я не могу отойти в туалет без того, чтобы на него не накинулись женщины. Не трудно предположить, что я буду лежать без сна и думать, сколько девушек каждую ночь предлагают ему себя, пытаются уговорить его, кладут на него свои руки.

Только когда Картер открывает карточкой-ключом дверь в небоскреб и мы входим в элегантный, отделанный мрамором вестибюль, я понимаю, где мы находимся.

— Это твоя квартира?

— Угу, — он заводит меня в пустой лифт и вбивает пятизначный код. Лифт начинает движение.

Когда он поворачивается ко мне, в его взгляде читается желание. И когда он прижимает меня к стене и начинает целовать, мое сердце начинает биться от тревоги с бешеной скоростью.

Когда он снимает с меня пальто, его прикосновения грубые, а поцелуи голодные и жаждущие. Двери лифта раздвигаются, он ведет меня задом, пока я не упираюсь спиной во входную дверь его квартиры.

Когда мы вваливаемся внутрь, я не успеваю оглядеться, потому что он опускается передо мной на колени, стягивает с меня туфли, поднимает меня на руки и несет по длинному коридору. Он укладывает меня на холодную кровать в темной комнате, и все, что я слышу, это пряжку его ремня, мягкий стук, когда его штаны падают на пол, тяжелые, неровные вздохи в моей груди.

Лучи серебристого лунного света проникают в окно, отбрасывая тени, которые только усиливают мою тревогу. Я различаю очертания лампы на прикроватной тумбочке, дергаю за ее шнур, и комната озаряется тусклым светом.

Мое сердце бешено колотится, когда я осматриваю комнату. Идеальная, но пустая. Ни фотографий, ни личных вещей. Необжитая и неуютная, полная противоположность спальни в его доме. Она стерильно-белая, безупречная, и я ненавижу каждый ее холодный дюйм.

В глазах Картера голодный взгляд, когда он берет меня за лодыжки и тащит к себе, как будто он не может ждать ни секунды, будто он был лишен этого несколько недель подряд.

Разве это не так?

Я закрываю глаза и мотаю головой, как будто могу вытрясти из нее все мысли.

Картер задирает мою футболку и рывком спускает джинсы с моих ног, и оборачивает их вокруг своей талии. Прижимаясь ко мне, он стонет, покусывая мои губы.

— Черт, детка, я хочу тебя. Так сильно.

— Стоп! — внезапно выкрикиваю я. В моих ушах стучит дикий барабан, а в висках не ослабевая пульсируют вены. — Я не могу. Я не могу, Картер, — я вырываюсь из его объятий и сползаю на край кровати.

— Эй, — он тянется ко мне, когда я вскакиваю на ноги и прижимаюсь спиной к стене, держась рукой за горло. — Что случилось, принцесса?

— Не надо. Не называй меня так.

Он подходит ко мне, словно я дикий напуганный зверек, загнанный в клетку.

— Поговори со мной, Олли, пожалуйста. Что случилось?

— Я не могу, Картер. Я не могу быть с тобой, — мой дрожащий взгляд падает на кровать. — Не там. Не там, где ты… не там, где ты… — не там, где он ночь за ночью был с другими девушками.

В его взгляде что-то переключается, и он смягчается, когда понимает о чем я говорю. Мгновение спустя я обхватываю его, зарываясь лицом в его грудь, умоляя свой мозг удержать слезы. Я не хочу, чтобы он видел их, видел эту часть меня, такую слабую, такую напуганную, такую чертовски уязвимую.

Он медленно, нежно и успокаивающее проводит ладонью по моей спине.

— Мне жаль, Олли. Мне так жаль. Я не думал, — держа мое лицо в своих руках, обеспокоенным, терпеливым взглядом он ищет мой. Он запечатлевает долгий поцелуй на моем лбу, прежде чем натянуть на меня футболку. — Я за машиной, хорошо? Мы поедем домой.

Я не знаю, что заставляет меня делать это, почему я мучаю себя, но пока Картер звонит своему водителю, я открываю ящик прикроватной тумбочки. Из него высыпается огромное количество презервативов, номера телефонов, нацарапанных на бумаге в поцелуях губной помады.

Прикрыв рукой свой тихий вздох, я крадусь в гостиную. Там так же голо, как и в спальне, и когда я открываю ящик тумбочки, то вижу еще больше презервативов.

— Он будет здесь через десять минут, — зовет Картер, заходя в комнату, полностью одетый и с опущенной головой, взгляд в телефоне. Он замирает, когда поднимает глаза и перемещает их между моим лицом и ящиком с презервативами, на который я уставилась. — Оливия… Я не поднимался сюда с тех пор, как…

— Зачем ты привел меня сюда?

— Я… — его взгляд задерживается на мне, пока он ищет разумное оправдание. — Я не думал. Я просто хотел побыть с тобой наедине. Я не хотел ждать.

— Ты скучаешь по той жизни, которая была у тебя до встречи со мной? — слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю их проглотить, но, Боже, они такие тяжелые, и я устала носить это беспокойство в глубине своего сознания. Мне кажется, я пыталась убедить себя, что мои страхи не обоснованы, что Картер отлично справлялся всю неделю и мне не о чем беспокоиться.

Но ведь так оно и есть, не так ли? Прошла неделя. Я ушла от него по вполне реальным причинам, из-за вполне обоснованных страхов, и если я хочу, чтобы они исчезли, это не значит, что это произойдет по щелчку пальцев, даже если я этого хочу.

И Боже, как же мне этого хочется, потому что я не могу вынести того, как его лицо сморщивается от моих слов, от моих обвинений, но мне всегда было проще замаскировать свою боль и переживания, чем признать их. Я не привыкла делать это так часто, потому что мне всегда было легко разделять свои чувства от искренних и глубоких до мимолетных и слабых, а это значит, что мне не составляло труда прекратить отношения, в которых я сомневалась. Чувства не были настолько глубокими, чтобы вызывать настолько сложные эмоции.

Тем не менее, я всегда предполагала, что те самые отношения будут понятными, как пазл, который с легкостью складывается в единое целое.

Но Картер стал исключением из всех правил, из всех стереотипов. Он — ось, вокруг которой вращается весь мой мир, и это путает мои мысли и раздражает меня. Один человек имеет надо мной такую власть.

Я говорю себе не делать этого, перестать крутиться в этой бесконечной петле сомнений. Я не могу быть в таких отношениях, где постоянно задаюсь вопросом, какое место займу я в списке его завоеваний.

И все же статья, опубликованная всего несколько дней назад, прокручивается в моей голове. Все эти предположения, мысли о том, что меня не может быть достаточно, чтобы заставить его измениться, что я не могу дать то, что ему действительно нужно или хочется. Все это наряду с тем небольшим количеством времени, которое нам удалось провести вместе за последнюю неделю, и тем положением, в котором я оказалась сейчас, в том самом месте, где я никогда не хотела быть, как и все женщины до меня — в череде бессмысленных свиданий… Все это только усиливает мою неуверенность, мои страхи. Я всегда была уверена в себе как личность, в том, что я могу кому-то предложить. Только теперь за этим наблюдает половина Северной Америки, делая ставки на то, как долго это продлится.

И вот, в тысячный раз, я понимаю, что, честно говоря, не знаю, достаточно ли меня.

Я не хочу выяснять это тяжелым способом.

Мне нужно, чтобы он помог мне пройти через это, но я не знаю, как попросить его об этом.

— Ты хочешь вернуть свою свободу? Это то, ради чего ты привел меня сюда?

Глаза Картера затуманиваются, словно бурная ночь застилает яркую зелень его глаз.

— Не надо. Не делай этого. Брось хотя бы на пять минут, ладно? Я знаю, ты чертовски стараешься притвориться крутой девчонкой, чьи чувства не задеты тем, что рядом со мной оказался кто-то другой, не задеты той гребаной понедельничной статьей, тем, что ты увидела это все… — он указывает на всю квартиру, презервативы, — но я, блять, вижу тебя насквозь. Я знаю тебя, Оливия, так что будь со мной откровенна. Если тебе страшно, скажи мне, что тебе страшно, но не выплескивай свои обвинения, будто это правда лишь потому, что ты слишком боишься признать, что тебе страшно.

Он отворачивается от меня, проводит руками по лицу, а затем запускает их в волосы, из его горла вырывается стон отчаяния. Гнев, печаль, поражение… Все это читается на его лице, когда он поворачивается ко мне.

— Ты сказала, что ты в деле. Ты сказала это, Олли, но, честно говоря, то, что ты сейчас делаешь выглядит так, будто ты уже выставила одну ногу за дверь, готовая смыться, как только все пойдет наперекосяк. А я не могу… я не могу так.

Я хватаюсь за грудь, прямо в том месте, где ее будто раскалывает на части, и наконец приходят слезы. Они заполняют мои глаза, скапливаются в них, я перестаю видеть совсем. Я отказываюсь моргать, потому что если это все, если все уже кончено, я не хочу, чтобы он видел, как они текут по моим щекам. Я не хочу показывать ему, как сильно я влюбилась в него за этот недолгий период.

Я не вижу, как его рука сомкнулась над моей, только чувствую, как он тянет ее, ведя меня к двери. Он накидывает мне на плечи пальто и помогает обуться. Когда он выводит меня в коридор, слезы, предавая меня, текут по лицу.

Я не смотрю на него. Не могу. Ни в лифте, пока он нежно держит меня за руку. Не тогда, когда он ведет меня через вестибюль или выходит в холодную ночь, тихо предупреждая, чтобы я не высовывалась, когда я едва замечаю вспышки света камер. Ни тогда, когда он помогает мне забраться в лимузин и садится рядом со мной, не говоря ни слова. Я смотрю в окно на проплывающие пейзажи и тихо плачу. По отношениям, что закончились так скоро, по единственному мужчине, к которому я испытывала такие глубокие чувства, по своей неуверенности, которая привела меня в глубокую, темную яму отчаяния, из которой я не могу выбраться. Не сейчас, когда между нами все кончено, когда я повторила слишком много ошибок, из-за недоверия к нему.

Мои глаза расширяются, когда мы проезжаем мимо улицы с моим домом, и я, наконец, поворачиваюсь к Картеру.

— Ты… ты… он пропустил…

Он не смотрит на меня.

— Ты едешь домой со мной.

— Но мы…

— Мы поссорились, — жесткий взгляд Картера устремлен на меня. В нем мелькает что-то нежное, что-то зыбкое, будто… быть может, он тоже боится. — Это ничего не меняет.

Я молчу, уставившись на свои колени, на палец, которым он нервно постукивает по колену.

Пока он не поворачивается ко мне.

— Знаешь, что случится, если я отвезу тебя сейчас домой?

Я раздвигаю губы, чтобы ответить ему, но на самом деле у меня нет слов. Он все равно опережает меня.

— Во-первых, это было бы последнее, что я хотел бы сделать, и последнее, чего бы хотела ты, будем честны. Я бы ушел, злясь на себя, а ты бы притворилась, что покончила со мной, что все к лучшему. Потом ты бы зашла в дом, надела пижаму, и через пять минут ты остыла бы, и поняла, что тоже злишься на себя. Ты бы плакала из-за нашей ссоры, как сейчас, потому что тебе было бы обидно, что ты ранила меня своими словами. А я? — он показывает на себя, глядя на меня, наблюдая, как продолжают течь мои слезы. — Я бы вернулся домой, злился на себя за то, что позволил тебе уйти, оставил тебя одну, когда ты расстроена и уязвима, что ты снова имеешь дело с последствиями моего безрассудного прошлого. И я бы сел в машину и поехал обратно к тебе.

Картер наклоняется, его губы так близко, что его дыхание становится моим, и я вздрагиваю.

— Я бы перекинул тебя через плечо, если бы пришлось, но мне бы это не понадобилось, потому что как только бы ты меня увидела, ты бы обняла меня и заплакала. И знаешь, что бы я сделал, Оливия? — его нос коснулся моего, прошелся по всей его длине, опускаясь к кончику. — Я бы обнял тебя. Я бы поцеловал тебя. Я бы сказал тебе, что все хорошо, что я прощаю тебя за те слова, которые ты сказала, когда тебе было больно и страшно. Затем я попросил бы тебя простить меня за то, что я действовал необдуманно, за то, что привел тебя туда и лишь подпитал твои страхи.

С тихим вздохом Картер опускается на сиденье, откидывая голову назад.

— Ты хочешь ругаться, выплескивать свою неуверенность в себе, пожалуйста. Но ты будешь делать это со мной и в моем доме.

Его испепеляющий взгляд переходит на меня.

— Я не позволю тебе снова оттолкнуть меня.

ПОЛОВИНКА ЕЕ СЕРДЦА

Оливия сумасшедшая, если думает, что я так легко сдамся.

Она позволяет своей неуверенности закрепиться, укорениться в мозгу и диктовать ей, что говорить. Эти навязчивые мысли настраивают ее проверить, достаточно ли она небезразлична мне, чтобы бороться за нее. Эти мысли говорят ей, что я с легкостью сдамся и уйду, но они ошибаются. Оливия ошибается.

Меч, которым она орудует, когда ей страшно, острый со всех сторон, и всякий раз, когда она ранит меня, она делает это и с собой.

По правде говоря, я думаю, что отчасти ее пугает то, что я никуда не ухожу. В одиночестве она может спрятаться внутри себя. Она может скрывать часть себя и показывать мне то, что ей удобно. Если же я рядом, она вынуждена выйти и встретиться лицом к лицу с неуверенностью, которая хочет, чтобы она разрушила свою жизнь.

Как бы она ни боялась, что все может пойти наперекосяк, она так же боится, что этого не случится, что все получится. Как и я. Навсегда или никогда — эти мысли одинаково пугают.

Я бросаю часы на комод и ослабляю галстук. Я не знаю, какого хрена я снова надел эту штуку, когда мы уходили из квартиры. Сейчас она, будто, душит меня.

Обернувшись, я вижу, что Оливия стоит у кровати и наблюдает за мной. Она резко начинает рыться в своей сумке.

Ее глаза становятся все больше с каждым моим шагом в ее сторону, и она пятится назад, когда я останавливаюсь перед ней. Я обхватываю ее за талию, ее руки дрожат, ногти впиваются в мои предплечья, когда она просто смотрит на меня.

Мне нравится наша разница в росте. Мне нравится, что я могу подкинуть ее, как куколку, или держать что-то вне ее досягаемости, просто чтобы позлить ее, чтобы она прижалась к моей груди, пока пытается допрыгнуть до нее. Мне нравится эта крошечная женщина с необъятным характером, который иногда кажется слишком большим для ее тела, и мне чертовски нравится окутывать ее всю собой.

Но сейчас я чувствую себя намного больше ее, а я этого не хочу. Я хочу быть с ней на одном уровне, где мы и должны быть. Поэтому я сажусь на край кровати и усаживаю ее рядом с собой.

— Этот саботаж и недоверие друг к другу не сработает, Олли. Не у нас. У нас обоих есть страхи, и единственный способ справиться с ними — это посмотреть в них вместе. Потому что не ты одна боишься, и думаю, что самое важное тут, это то, что ты думаешь, что должна справиться с ними одна, но это не так. Поэтому ты обязана признать, что тебе страшно, и рассказать мне почему, пока я держу тебя за руку. А потом я расскажу тебе, почему страшно мне, и мы преодолеем это вместе, — я тянусь к ее руке. — Понимаешь?

Ее грудь поднимается и опускается, когда она смотрит на мою руку, и через мгновение вкладывает в нее свою. Когда она поднимает на меня взгляд, в ее глазах видна нерешительность, опасение, и я вижу, как нелегко ей это дается. Когда она открывает рот, тихий, отчаянный плач скрадывает ее слова, и я наблюдаю, стены ее самообладания начинают падать словно вода в водопаде.

Оливия медленно и болезненно плачет, но в какой-то степени, это выглядит прекрасно. Ее полные губы почти незаметно дрожат, а цвет глаз меняется, переходя в более мягкий оттенок с примесью мшистой зелени и мерцающего золота. Она держится так долго, как только может, а я смотрю, как эти слезы переливаются через край ее глазниц и беззвучно стекают по ее розовым щекам. Есть странная, садистская часть меня, которой они нравятся. Ведь я понимаю, эти слезы означают, что Оливия действительно заботится обо мне, что мысль о том, что мы снова пойдем разными путями, для нее так же болезненна, как и для меня.

Но по большей части я ненавижу эти слезы. Я не хочу быть темным облаком, которое нависает над ней. Я хочу быть светом, который освещает тьму и уменьшает все ее страхи.

— Не плачь, красавица.

— Прости, — она задыхается, проводит рукой по щекам, отворачивая лицо.

— Эй, — подцепив пальцем ее подбородок, я поворачиваю ее лицо к себе. — Твои слезы — это не слабость, так что перестань пытаться их скрывать. Не извиняйся за то, что показываешь мне свои чувства. Быть уязвимыми друг с другом — это то, как мы учимся быть лучшими партнерами. Когда ты показываешь мне, в какой любви ты нуждаешься, я учусь ее тебе давать.

Ее слезный взгляд меняется на слове из пяти букв, что непреднамеренно вылетает из моего рта, и моя грудь как кулак сжимается. Я смущен и лишь привыкаю к слову из пяти букв, которые появились из ниоткуда, но так легко обосновались во мне и вокруг, чего я никак не ожидал.

— Я не знаю, как просить о помощи, — признается Оливия. — Я притворялась, что все в порядке, пыталась быть идеальной для тебя, потому что ты так идеален со мной, а если у меня не выходит, если некоторые вещи все еще пугают меня… — она зажмуривает глаза. — Зачем тебе оставаться, если это так тяжело?

— Прошла одна неделя, Оливия. Твои страхи не исчезнут в одно мгновенье. Теперь я понимаю, что так не бывает. Это то, над чем нам нужно работать, через что нам расти вместе, — я заправляю ее волосы ей за ухо. — Будь нежнее к себе.

С уверенностью заявлю, что быть к себе нежнее — это совсем не то, что она привыкла делать.

— Я боюсь, Картер. Мне страшно, что я твой пробный вариант. Ты всю свою карьеру в НХЛ делал совсем другое, и я должна поверить в то, что я — женщина, которая появилась из ниоткуда и из-за которой ты вдруг захотел того, чего ты никогда не хотел раньше? — она мотает головой. — Не думаю, что когда-либо была самоуверенна настолько. Я даже не могу отпустить ту статью. Слова повторяются в моей голове, я размышляю, достаточно ли меня, а потом я вижу всех женщин, которые так хотят тебя, некоторых из тех, кто уже был с тобой, и я ненавижу… — она опускает лицо, ее плечи сжимаются, она дрожит, плачет, руки сжимаются в кулаки. — Я ненавижу, когда смотрю на них и чувствую, что меня недостаточно, что я не дотягиваю.

— Олли, — я притягиваю ее к себе на колени, и она прижимается ко мне, плачет, уткнувшись лицом в мою шею. Моя рука движется по ее спине, а грудь болит от боли, которую я чувствую так редко, от которой я такой беспомощный. Прижавшись губами к ее уху, я шепчу: — Тебя достаточно, Олли. Настолько достаточно, что ты наполняешь меня всего. И не думаю, что сравнение себя с другими хоть что-то говорит о твоей уверенности. Это естественно. Я думаю, важнее показать, что мы значим друг для друга, и быть уверенными в том, что у нас есть. Вот откуда берется это чувство «достаточности».

Мягко отодвигая ее назад, я обнимаю руками ее лицо, и провожу большими пальцами под глазами, ловя слезы.

— Мое сердце выбирает тебя, потому что ты смелая и яростная. Ты саркастична и знаешь, как ответить мне, и мне нравятся эти проявления твоей уверенности. Но я также люблю, когда ты показываешь мне свою чувствительную сторону, и мне нравится, что ты думаешь, что отлично ее скрываешь, когда у тебя все написано на лице.

Она хихикает и икает, вытирает глаза тыльной стороной запястья, размазывая тушь, и, черт возьми, каким-то образом становится похожа на енота.

— Возможно, ты сомневалась над тем, впускать ли меня сюда… — я стучу пальцем по области ее сердца, — но ты это сделала, ты впустила меня в свою жизнь, когда я достаточно вежливо попросил. Потому что ты посчитала, что я заслуживаю шанса хотя бы для того, чтобы доказать, что во мне есть нечто большее, чем мой образ в СМИ. Ты без колебаний приняла моих друзей, стала их другом, а это очень многое для меня значит. Я все время улыбаюсь, когда думаю о тебе, и образ тебя, когда ты морщишь нос, смеясь надо мной, выгравирован в моей памяти. Ты вернулась ко мне, даже когда тебе было страшно, даже когда у тебя был миллион веских причин этого не делать. И вот даже сейчас ты здесь, общаешься со мной, не смотря на то, что это тяжело.

Я прижимаю нежный поцелуй к ее губам.

— У тебя большое сердце, Олли, а с большим сердцем приходят большие эмоции. Некоторые из них — страхи, неуверенность, и это нормально.

— Но ты ничего не боишься, — шепчет она.

Тихий смешок вырывается наружу.

— Ты думаешь, я не боюсь? Еще как. Боже, я напуган до чертиков.

— Чего ты боишься?

— Я боюсь, что это всё, что вся ты — только моя. И хотя это пугает, для меня нет ничего страшнее мысли о том, что я не смогу удержать тебя, что однажды ты можешь уйти, и мне придется отпустить тебя, потому что я хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее теплая ладонь прикасается к моей челюсти.

— Ты делаешь меня счастливой, Картер.

— Это хорошо, потому что я вроде как одержим тобой.

Ее нос морщится от смеха — одно из моих любимых зрелищ. Оливия будто фыркает, возможно, потому что все еще слегка плачет. Она наклоняется вперед, ее лоб упирается в мою грудь, и я улыбаюсь, зарываясь лицом в ее волосы.

— Ты смеешься, но я ни хрена не шучу.

В поле зрения появляется красивое, залитое слезами лицо Оливии.

— Я тоже вроде как одержима тобой.

— Я не могу изменить свое прошлое, но, если ты дашь мне шанс, я смогу изменить свое будущее. Но мне нужна вся ты, Олли. Не половина тебя, — я смотрю на то, как мой большой палец проводит по ее нижней губе. — Я знаю, что переворачиваю твой мир с ног на голову. Ты, блять, разрушаешь мой. Пожалуйста, впусти меня. Позволь мне увидеть тебя всю. Стань моей. Вся.

— Я больше не хочу прятаться, — шепчет она. — Я устала.

Мое сердце, готовое принять и вместить ее всю, колотится в груди.

— Если ты хочешь одержимости, яростных признаний, дикой, необузданной страсти… Если ты хочешь гребаного волшебства, Олли, то это я. Пусть это буду я.

От мягкого прикосновения наших губ по моему позвоночнику пробегает дрожь.

— Давай бояться вместе.

УПРАЖНЕНИЯ НА ДОВЕРИЕ

— Я похожа на енота?

— На милого енота, — я вытираю остатки туши под ее глазами, когда она хихикает. — Вот. Теперь не енот, а лишь моя прекрасная девушка.

Оливия фыркает, на ее губах милая улыбка.

— Ты так терпелив со мной, Картер. Спасибо, что помогаешь мне справиться с этим.

— Всегда буду, Олли. Мы справимся со всем вместе.

Она скользит руками по моей шее и прижимается к моим губам, мой рот раскрывается. Движение ее языка неуверенное, будто она прощупывает почву, и я хватаю ее за бедра. Наши тела сливаются воедино, я подсаживаю ее на себя, давая ей понять, что здесь нет никаких сомнений. Сейчас я хочу ее также, как и всегда, поэтому я беру контроль на себя. Я даю Оливии то, чего она так хочет — чтобы между нами остались лишь языки, грубые руки и обжигающие прикосновения.

Я стягиваю с нее ее футболку и стаскиваю одну бретельку кружевного лифчика с плеча, осыпая ее кожу поцелуями. Я усеиваю кожу крошечными фиолетовыми отметинами, пока посасываю ее и снимаю с Оливии бра. Поставив ее на ноги, я опускаюсь на колени и стягиваю джинсы с ее бедер. Мой большой палец задевает край ее трусиков, и она запускает пальцы в мои волосы. Ее спина упирается в стену, когда я отодвигаю ее белье и мои губы встречаются с теплом ее бедер. Она полна необузданного желания и нужды, что разжигает мой язык, погружающийся в нее, и я стону, когда сладкий вкус ее тела заполняет мой рот.

Мое имя покидает рот Оливии, она дергает меня за волосы, за плечи, пытаясь направлять меня. Когда я не следую за ней, она обхватывает мой галстук и притягивает меня к себе, поднимая на ноги, я бедрами прижимаю ее к стене, за волосы оттягиваю ее голову в сторону, и пожираю ее шею.

Пальцы Оливии сжимаются вокруг моего галстука, притягивая меня ближе, и наши груди вздымаются вместе, когда я сжимаю ее челюсть, а наши губы почти что соприкасаются.

— Хочешь немного пошалить? — хрипло спрашивает она.

Я опускаю взгляд на полуночно-синий галстук в ее кулаке, поднимаю его обратно. Черт возьми, что сейчас творится у нее в голове? Не может быть, что именно то, о чем я думаю, наблюдая за тем, как она наматывает эту штуку на костяшки пальцев, словно хочет… использовать ее.

Но потом она вскидывает бровь, и я улыбаюсь.

— Упражнения на доверие?

Она прикусывает нижнюю губу, ресницы хлопают, а я уже стягиваю галстук, наблюдая, как шелк скользит между ее пальцев.

— Как ты хочешь довериться мне сегодня вечером?

Что-то озорное пляшет в ее темных глазах.

— Слепо.

Блять, я мертв. Пропащие под землей шесть футов¹⁹. Какого хрена? Это все из-за ее развратных книг? Потому что, блять, я скуплю всю чертову секцию романов и сделаю из одной комнаты библиотеку для нее.

— Ты уверена? — потому что я слегка волнуюсь.

Оливия берет меня за руку и ведет к кровати, и я, как одержимый щенок, следую за ней. Ее губы касаются моих, нежные, мягкие и сладкие, а потом она стягивает мой галстук с шеи, и мой член в штанах встает полностью.

— Я никогда не делал ничего подобного, — бормочу я.

— Я тоже, — она целует ямочку на моей правой щеке, когда я улыбаюсь. — Мне нравятся твои ямочки.

— Я люблю… — я захлопываю челюсть. В горле першит, я подношу к нему руку. — Я люблю… твою попку, — я съеживаюсь. — И, эм… все… в тебе? — Господи, мой мозг расплавился.

Прежде чем я смогу смутиться еще сильнее, я поднимаю ее на кровать. Она опускается на колени, садится на пятки и тянется ко мне. Улыбаясь, я мотаю головой.

— Сегодня я за главного, помнишь? — я провожу кончиком галстука по ее плечу, спускаюсь вдоль ее идеальных сисек, обвожу один сосок, наблюдая за тем, как он твердеет и становится жестким. Ее живот сжимается, когда шелк обводит ее пупок и опускается ниже, проходя по внутренней стороне бедер и очерчивает блестящую киску. — Так и будет? Я веду, а ты доверяешь мне?

Оливия кивает, ее глаза расширяются, когда она смотрит, как мои пальцы расстегивают пуговицы рубашки, как я сбрасываю ее с плеч. Когда за ней следует одежда ниже пояса, она облизывает свои рубиновые губы, двигаясь, ее бедра трутся друг о друга. Она хочет, чтобы я прикоснулся к ней, и я это сделаю. Я не смогу оторвать от нее руки всю чертову ночь.

Обнаженный, я присоединяюсь к ней на кровати, обхватываю ее руки и прижимаюсь грудью к ее спине. Кончиком носа я провожу по ее шее, пока мои губы не приближаются к ее уху.

— Ты должна знать, я никогда не причиню тебе боль. Это разобьет мое сердце, а оно принадлежит тебе. Ты моя малышка Олли.

Ее руки дрожат, она держится за галстук так, будто от этого зависит ее жизнь.

— Скажи мне. Скажи мне, что ты знаешь, что я не сделаю тебе больно.

Она резко вдыхает, прежде чем заговорить, и шепотом произносит.

— Ты не сделаешь мне больно.

Мои губы двигаются по ее шее, останавливаясь у ее ключицы.

— Скажи, что ты идеальна.

Ее тело напрягается, ногти впиваются в идеальную кожу ее кремовых бедер. Она начинает мотать головой.

— Я далека от совершенства.

— Но ты совершенна для меня, — наши губы встречаются прежде, чем она успевает возразить, потому что именно это она и собирается сделать. Я читаю это по ее глазам. Поэтому я стягиваю галстук с ее ног, и наблюдаю за тем, как он скользит по ее маленьким рукам. — Закрой глаза, красавица.

Ее ресницы на щеках, когда я накрываю шелком ее глаза и завязываю галстук на затылке. Он свисает на спину, полуночно-синий цвет резко контрастирует с ее молочной кожей. Кончики ее пальцев двигаются по всей длине шелка, пока не находят узел сзади.

— Нормально? — я откидываю ее волосы на плечо. — Не слишком туго?

Оливия мотает головой.

— Отлично, — хрипит она, и я соединяю наши пальцы, целуя ее в губы. Она тянется за большим, но я отодвигаюсь, чтобы полюбоваться ею. — Картер, — шепчет она, слепо потягиваясь ко мне, ее голова мечется, кудри разлетаются веером, грудь быстро надувается и сдувается.

— Все хорошо, детка, — я в восхищении прикрываю свой рот рукой, потому что, блять, она выглядит как мечта. Она стоит на коленях по центру моей кровати, мой галстук на ее глазах, из-за чего она уязвима и открыта для меня. — Я здесь. Слушай мой голос.

Ее руки опускаются на колени, нервно сжимаются, и она кивает, делает глубокий вдох.

— Ты сногсшибательна. Чертовски потрясающая. Я не могу поверить, что ты моя. Я хочу сфотографировать тебя вот так, чтобы этот момент навсегда остался в моей памяти.

Оливия вздрагивает, когда мой указательный палец оказывается между ее лопаток, и опускается по позвоночнику. — Хорошо.

Я напрягаюсь. Хорошо? Что хорошо? Я не спрашивал, я просто…

— Я могу тебя сфотографировать? — говорю я, задыхаясь, отчего моя красотка хихикает.

— Если хочешь.

— Если я… если я, блять, хочу? Ты сейчас издеваешься, Олли?

Хитрая улыбка расползается по ее губам.

— Вероятно.

Я смеюсь.

— Послушай себя. Слишком много времени проводишь со мной. Начинаешь говорить как я, — я провожу губами по ее плечу, зубы впиваются в нежную кожу, и она стонет. — Только для моих глаз. Обещаю.

Она откидывается, чтобы провести пальцами по моим волосам.

— Я доверяю тебе.

Она не доверяет, не полностью, еще нет. Но она будет. Я удостоверюсь в этом, и когда завоюю это доверие, я никогда, никогда не разрушу его. Я буду ценить свое везение и то, как я его заслужил.

Я рад, что она не видит, как я хватаюсь за телефон, как он выпадает из рук, как я ловлю его прежде, чем он падает на пол. Мои пальцы словно в масле, ведь я не могу поверить, что все это реально.

Я собираюсь с мыслями, забираюсь на кровать, вдыхаю достаточно воздуха, чтобы погрузиться и не выныривать из места между ее ног по меньшей мере минут пять.

Что я, в общем-то, и планирую.

Но сначала я наматываю ее волосы на кулак и тяну их, наклоняя ее голову в сторону, чтобы открыть своим губам доступ к ее шее. Ее плечо покрывается мурашками, когда мой язык перемещается по ней, оставляя мокрую дорожку на ее восхитительной коже, и я делаю первый снимок.

Когда она откидывает голову и ее рот со стоном открывается, а мои пальцы пощипывают один из ее сосков, я делаю второй снимок.

— Картер, — хнычет Оливия, потираясь об меня. Она находит мой страдающий член, и обхватывает его. — Я хочу попробовать тебя на вкус.

Я не могу сдержать этот стон. Он вырывается, когда я бросаю телефон и сжимаю ее сиськи, прижимая ее к себе.

— Ты не можешь говорить такое, малышка Олли.

— Пожалуйста, Картер.

Я поднимаюсь на ноги, встаю перед ней и сжимаю в кулаке свой член. Было бы грубо с моей стороны отказать ей, когда она так мило об этом просит.

Оливия в предвкушении облизывает губы, и я вижу, как она нервно сглатывает.

— Ты сделаешь фотографию?

Я парализован. — Тебя с…

— Да, — она тянется ко мне, и, черт возьми, она, ничего не видя, находит мой член с первой попытки. Должно быть, это какая-то фишка родственных душ. Ну и размер моего грозового меча.

Она нежно сжимает меня, ее рука чертовски маленькая, и когда она начинает поглаживать мой твердый член, я делаю третий снимок, от которого определенно буду кончать каждый раз, когда буду смотреть на него, а это будет, плюс-минус, пятнадцать сотен раз в день.

Оливия поднимает лицо, ожидая указаний.

Я провожу большим пальцем по ее розовой щеке.

— Открой ротик, детка.

Я притягиваю ее в тот момент, когда ее губы раскрываются. В секунду, когда ее язык высовывается, пробуя меня на вкус, и прежде, чем головка моего члена исчезает в ее рту, из меня вырывается стон. Мои бедра подаются вперед, и член ударяется о заднюю стенку ее горла. Ее ногти впиваются в мои бедра, когда она скользит по мне губами, и мои глаза пылают, когда я делаю снимок.

Я глажу ее по щеке.

— Моя дикая девочка, — что-то тяжелое и дикое когтями впивается в мою грудь, когда я смотрю на нее, от чего я вот-вот потеряю контроль, получу все, что хочу, и даже больше. Но я не могу потерять его, не сегодня, не тогда, когда я всеми способами пытаюсь доказать, что она может доверять мне. Но, Господи Иисусе, все, чего я хочу сейчас, это трахать ее красивый ротик и смотреть, как она, блять, давится моим членом.

Ее рука сжимается вокруг меня, работая с основанием моего члена там, куда ее рот не может дотянуться. Я начинаю шипеть, когда она мурчит вокруг меня, звук ее страсти, от которого я буквально вибрирую, и вырываю свой член из ее рта.

Я беру ее за руку и веду к подушкам.

— Ляг на спину и раздвинь ноги. Дай мне взглянуть на твою красивую киску.

Оливия делает то, о чем ее попросили, ее темные беспорядочно разбросаны на моих белых подушках, ее рубиново-красные губы блестят, щеки и грудь краснеют, она тяжело дышит. Она просто ангел, и когда она раздвигает свои бедра, клянусь, часть меня умирает. Я делаю еще один снимок, но он не передаст и половины ее красоты.

— Посмотри на себя, детка, — я ползаю между ее ног, вдыхая ее запах. Она напоминает сладкий кленовый сироп, я хочу слизать каждый ее сантиметр. — Такая мокрая. Чувствуешь?

Мой язык скользит по ее щели, и она с криком выгибает спину. Проводя рукой по ее телу, я останавливаюсь чуть ниже ее пупка.

— Потрогай себя, детка. Почувствуй, какая ты мокрая, как это тебя возбуждает.

Ее щеки становятся еще более красными, и я не даю ей возразить, накрывая ртом ее губы.

— Ты прекрасна, Олли. Каждый твой дюйм — совершенство, и твои мягкие, влажные складочки, которые ты так старательно пытаешься спрятать. Я не хочу, чтобы ты стеснялась меня.

— Никогда, никогда раньше я не испытывала ничего такого, — шепчет Оливия. Ее рука дрожит, когда она ищет мою, и крепко сжимает, когда находит. — Я не знаю, почему с тобой все иначе, Картер.

Я знаю, почему. И почти уверен, что она тоже. Это то, что пугает нас обоих. Вечность — это долго.

Вместо этого я прижимаюсь ртом к ее уху и говорю: — Ты — мое любимое «иначе».

Ее тело нагревается, когда я целую его, словно мои губы прокладывают огненный след, и я беру ее руку, проводя кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедра, проводя ими по ее влажным складочкам.

— Господи, — бормочу я, сжимая в руках член, наблюдая за ее неуверенными движениями, за тем, как расходятся ее губы при каждом неровном вдохе, когда она доставляет себе удовольствие. — Просто великолепна. Вот так, моя девочка. Доведи себя до оргазма.

— Ты… ты смотришь?

Я усмехаюсь, опускаясь на живот и прижимаясь губами к внутренней стороне ее колена.

— Не могу оторвать от тебя глаз, но не то, чтобы, у меня когда-то это выходило.

Она ускоряет темп, ее бедра виляют. Каким-то образом, трясущимися руками, мне удается сделать последний снимок, прежде чем я отбрасываю свой телефон, едва слыша, как он падает на пол.

— К черту фотографии, — рычу я и без предупреждения ввожу в нее два пальца.

Оливия с криком подается вперед, и ее рука беспомощно опускается, когда она трется о мою руку.

— Картер, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты трахнул меня.

— Я тоже этого хочу. И я обещаю, что ты это получишь, но ты должна быть терпеливой.

Она отрицательно мотает головой и хнычет.

— Я не могу ждать.

— Знаю, — говорю я с усмешкой. — Но доверься мне.

Мои губы смыкаются над ее клитором, втягивая его в рот, и я шлепаю ее грудь, толкая ее обратно на подушки, когда она пытается притянуть меня к себе. Ее пальцы находят мои волосы, подталкивая меня ближе, и она кончает прямо на моем языке, выкрикивает мое имя, умоляя меня не останавливаться.

И я не останавливаюсь. Я поглощаю ее снова и снова, пока она не превращается в извивающееся месиво, ее ноги впиваются в матрас, и когда я наконец отстраняюсь, я все еще голоден.

И всегда буду. С ней только так.

Перевернув, я ставлю ее на четвереньки, наблюдая за тем, как она через плечо оборачивается в поисках меня.

— Что тебе нужно, детка?

— Ты. Поцелуй. Пожалуйста.

Моя ладонь скользит по ее челюсти, и я без колебаний охватываю ее рот. Каждый взмах моего языка — это глубокое погружение, неторопливое исследование, которое я не хочу прекращать, пока вгоняю свой член в ее теплые, скользкие стенки. Я поглощаю ее резкий вдох еще одним поцелуем прежде, чем прислониться лбом к ее виску и начать мучительно медленное погружение.

Каждый раз с Оливией — это танец между неистовством и смакованием, дикостью и нежностью. Она заставляет меня чувствовать себя диким, но все, чего я хочу — замедлиться и сделать так, чтобы каждый момент длился вечно.

Я нащупываю ее клитор, обвожу его и дразню, пока двигаюсь внутри ее. Простыни комкаются от ее крепкой хватки, когда она приближается к оргазму, шепча мое имя снова и снова, когда она кончает.

А потом: — Сильнее.

— Сильнее? — я сжимаю ее горло, гладя ее волосы. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — я чувствую, как она сглатывает, а потом ее губы во вздохе раскрываются.

— Да.

— Тогда я буду трахать тебя так, будто ты мне принадлежишь. Скажи мне, что ты моя, Оливия.

— Я твоя, Картер.

Я отстраняюсь так, что мой член почти полностью выскальзывает из нее, и снимаю повязку с глаз. Когда ее локоны намотаны на мой кулак, а ее глубокие карие глаза смотрят на меня, я говорю ей: — Ты будешь смотреть мне в глаза, пока я владею тобой.

Последняя частичка самообладания взрывается, когда я вхожу в нее, и когда Оливия выкрикивает мое имя, мрачная улыбка растягивает мой рот. Мои последние остатки контроля испаряются, когда я погружаюсь в нее, вгоняя себя глубже, быстрее, сильнее, и сквозь все это Оливия выкрикивает мое имя, умоляет «Еще, пожалуйста, Картер, еще» и «Не останавливайся, Боже, не останавливайся».

Выгибаясь над ней, мой язык скользит по ее обжигающей коже, зубы впиваются в ее плечо. Когда я отодвигаюсь, я придерживаю ее голову, вытягивая из нее каждый горловой звук, а мои бедра ударяются о ее задницу.

Я сдергиваю ее с себя без предупреждения, ложусь на спину, усаживаю ее на себя и прижимаю к себе.

— Чертовски… прекрасна, — вздыхаю я, поднимая ее и усаживая ее на свой член. — Скажи мне. Скажи мне, что ты совершенство для меня, — она начинает мотать головой, и я прерываю ее рычанием. — Не смей, мать твою.

— Я…

— Идеальна.

— Для тебя. Идеальна для тебя.

— Ты чертовски права.

Ее ноги вокруг моей талии, я наклоняю Оливию, обжигая ее поцелуем, который сжимает мою грудь, сжимает мое сердце.

— Кончи со мной, — это должно было быть приказом, но скорее мольба. — Кончай, Олли.

И она кончает. Мы кончаем. Вместе, наши тела дрожат, трясутся, когда я зарываюсь лицом в ее шею. Ее пятки впиваются в мою задницу, ногти скребут по спине. Мое потное тело прилипает к ее телу, и это здорово, потому что я бы хотел прилипнуть к ней навсегда.

Когда я переворачиваю нас на бок, я почти душу ее своими объятиями. Изо всех сил пытаюсь перевести дыхание между тысячами поцелуев ее потрясающего лица.

— Прости за сегодняшний вечер, — шепчет Оливия через мгновение, прижимаясь щекой к моей груди и играя с копной волос. — Прости за то, что сказала то, чего не хотела, и за то, что ранила твои чувства. Я зациклилась на твоем прошлом и боялась довериться тебе. Прости меня.

— Все хорошо, детка, — я накручиваю прядь ее волос на палец. — Мне нужно знать, когда тебе страшно. И мы справились с этим, не так ли?

— Мы уже успели поругаться.

— Это называется страсть, Олли. Дикая и необузданная. Бурная. Я не хочу никакой любви, кроме как сумасшествия, а сумасшествие по тебе — это единственный известный мне способ, как описать мои чувства.

Мое сердце буквально улыбается от того, как загорается ее лицо, и я провожу большим пальцем по румянцу ее щеки, по идеальному изгибу верхней губы.

— Я вижу огонь в твоих глазах, и все, что я хочу сделать, это разжечь его. Подожги меня, разожги мою душу. Я твоя.

Два часа, еще три оргазма и перерыв на вкусняшки спустя я все еще лежу в кровати, Оливия прижимается ко мне, глубоко дыша. Я не могу заснуть. Я смотрю на свой телефон, в третий раз просматриваю повтор моей драки, грызу губу, когда видео переходит на лицо Оливии.

Как только я снимаю перчатки, она вскакивает со своего места, широко раскрыв глаза. Когда я наношу первый удар, она хватается за горло. Когда мы с Дейли падаем на лед, ее руки на рту, а на ее лице испуганное выражение, причиной которого я больше никогда не хочу стать.

Оливия тихонько шевелится, рука скользит по моему торсу, когда я убираю телефон.

— М-м-м. Картер?

— Иди сюда, детка, — подхватив ее за подмышки, я притягиваю ее к себе, натягивая на нас одеяла и прижимаюсь к ней. — Обнимать тебя — лучшее чувство в мире.

Оливия счастливо вздыхает.

— Ты мне так нравишься.

Я прикасаюсь губами к кончику ее носа.

— Ты мне тоже очень нравишься.

Из моего рта пытаются вырваться другие слова. Слова, которые пугают и приводят меня восторг одновременно. Слова, которые несут в себе смысл, такой глубокий, такой постоянный — о связи, которая кричит «навсегда». Кажется, что еще слишком рано, и в то же время, будто они постучались в мою дверь, а я не сомневаясь впустил их.

Вот на что это похоже? Желание разделить все свои части, хорошие и не очень? Хочется взять ее руку в свою и крепко держать, пока вы делаете шаги в будущее? Шаги в неизвестность, в темноту и свет, где мы вместе преодолеваем страхи и каждый раз выходим сильнее.

Я прослеживаю взглядом мягкие линии лица Оливии под лучами лунного света, льющегося на нее, и понимаю.

Я провожу костяшками пальцев по ее щеке, и когда ее ресницы не дрогнули, я шепчу.

— Думаю, что я люблю тебя, Олли.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, МИСТЕР НЕВЕРОЯТНЫЙ

Вам когда-нибудь завязывали глаза и трахали до беспамятства?

Нет? Вы многое упускаете. Это стоит попробовать. Поверьте мне.

Я чувствую себя совершенно разбитой. Лишь так я могу описать то, что чувствую, когда со стоном потягиваюсь. Стону я от боли в мышцах после самого великолепного сна, что когда-либо у меня был. Эта кровать будто из рая, и Картер тоже.

Вот только его тут нет, она пуста. Так что, место чуть менее райское.

Откуда-то снизу доносится музыка, стук посуды и аромат чего-то сладко-соленого. Видимо, Картер где-то там.

И он поет.

Я со счастливым вздохом переворачиваюсь в центр гигантской кровати, где не занимаю даже ее четверти.

Я, наверное, сумасшедшая, потому что, кажется, уже влюбилась. Только я не думаю, что я просто втюрилась. Скорее, я в процессе споткнулась о собственные ноги и нырнула головой в это чувство.

На лестнице раздаются тяжелые шаги, и я улыбаюсь голосу Картера, когда он приближается, напевая знакомую мелодию.

— Моя девчонка! До-до-до-до-до!

Я неловко хихикаю.

Когда Картер просовывает в дверь голову с такой дерзкой и очаровательной улыбкой, что я зарываюсь лицом в руки, ведь мой смех становится безумным.

— Прекрати смеяться, — приказывает он, ходя по комнате.

Голый. Совершенно голый. С подносом еды в руках.

А еще он голый.

— Ты голый, — я замираю.

Он указывает на нелепый поварской колпак на своей голове, который я почти упустила из-за его безупречного обнаженного тела.

— Не-а. На мне колпак.

— Ага… — я не смотрю на колпак.

— Я вижу, ты пялишься на мистера Невероятного.

— Какой же ты самовлюбленный.

Он одаряет меня ухмылкой, которая, клянусь, становится все более самодовольной. Картер опускает на мои колени поднос с едой, берет мое лицо в свои руки и тянется ко мне в медленном, мягком поцелуе.

— Как я и сказал: Мистер Невероятный.

— Что это? — что-то в моем сердце теплеет, когда я, моргая, смотрю на него. — Ты приготовил мне завтрак?

Он кивает и гордо проводит ладонью по своей груди.

— Ага, — он берет ломтик бекона с тарелки, на которой, похоже, по меньшей мере целый фунт этого самого бекона, и кладет половинку мне в рот, а другую часть съедает сам. — Бекон, потому что ты его любишь. Фрукты и йогурт, потому что они сладкие, как ты. Черничный рогалик с корицей, потому что Кара сказала, это твой любимый. И чай, потому что от кофе у тебя болит живот.

— Я л-л-л… — о боже. Вот дерьмо. Черт. О, черт. Я чуть не сказала это. Вслух. Что, блять, со мной не так?

Картер в удивлении вскидывает бровь. Он выглядит самодовольнее, чем когда-либо.

— Ты л-л-л?

— Я… — машу рукой, — не знаю, что я хотела сказать, — это все, что я могу придумать? — Я просто в шоке от того, как ты продумал завтрак. Я проснулась одна, а теперь ты здесь, и ты поешь, и ты…. — я показываю на его тело. — Голый.

Картер ставит руки на бедра и крутит ими. Ему определенно нравится вертеть этой штукой.

— Моя нагота тебя смущает?

— Я не смогу выговорить ни слова, если ты спросишь меня о чем-то в таком виде.

— М-м-м, — он берет с тарелки немного корицы и проводит ей по моим губам, глаза следят за моим языком, который я высовываю, чтобы слизать ее. — Мне нравится, когда я лишаю тебя дара речи.

— Не привыкай к этому. Я могу поесть в кровати? — простыни такие белые и идеальные. Вполне возможно, что я это исправлю.

— Ага. И когда ты закончишь, будет моя очередь есть в кровати, — в его лице читается голод, и мои внутренности от предвкушения скручивает. Не могу дождаться, когда стану его едой.

Картер разваливается рядом, хрустит беконом, наблюдая за тем, как я ем. Он подпирает голову рукой, локти на матрасе, и очень напоминает позирующую для съемки модель. Корица на рогалике теплая и тает, когда я откусываю его. Она стекает по моему подбородку и капает с края челюсти, оставляя след на округлости моей левой груди.

Он смотрит на меня, и когда я собираюсь вытереть ее, он хватает меня за запястье.

— Не смей, — шепчет он с рычанием. — Мое.

Он вскакивает на ноги, стаскивает поднос с моих коленей, ставит его на пол, пикирует на кровать и пожирает меня, четыре раза. Когда мы наконец возвращаемся к завтраку, еда уже остыла, мой рогалик твердый, и меня это совсем не волнует. К тому моменту, когда Картер подвозит меня к арене на хоккейный матч моих девочек, я уже испытала три оргазма и заслужила завтрак в Макдональдсе. И похлопывание по заднице, когда вылезала из машины.

— Это был Картер Беккет? — шепчет Аланна, когда я встречаю ее у входной двери, глаза в удивлении расширены, она машет руками на щеки, высматривая выезжающий с парковки внедорожник Картера. Он улыбается и машет, и Аланна подпрыгивает, размахивая руками, когда машет в ответ. — Это он, это он, это он! — кричит она отцу, яростно сотрясая его.

Джереми едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.

— Это он, это он. Ю-ху.

— Джереми, прошу, держи себя в руках, — оборачиваясь к Аланне, я достаю из сумки подарок и ухмыляюсь. — Это тебе, от Картера.

Она разворачивает маленькую майку. Челюсть отвисает, когда она рассматривает ее.

— Для Аланны. Старайся изо всех сил, следи за бедрами еще внимательнее. Картер Беккет, — она не моргая смотрит на меня. — Боже мой, Боже мой, о мой Бог!

Джереми все еще не впечатлен, но, как ни странно, протягивает мне руку.

Я вскидываю бровь.

— Могу я тебе помочь?

— Где моя?

— Что?

— Моя… моя майка, — он таращится на меня. — Ты… ты не… ты не…

— Расслабься, — говорю я с самодовольной ухмылкой, доставая его майку. У меня голова кружится от предвкушения. Возможно, то, что написал Картер на майке Джереми, продиктовала я.

Пока он читает надпись, он держит майку перед лицом, что отстойно, ведь я не вижу выражения его лица.

— Джереми. Не будь засранцем со своей сестрой. Картер Беккет, — он опускает майку, показывая свое лицо, которое… в экстазе. — Боже мой. Он подписал мою майку. Картер Беккет подписал мою майку!

О, черт возьми.

Когда я сюда входила, я весила меньше, на фунтов пять так точно. Зашла я сюда примерно семь минут назад. Но, как это возможно? С Карой возможно все.

— Нам нужны все эти закуски? — коробка «Milk Duds» почти что выпадает из кармана моего пальто, я ударяю себя локтем по бедру, пытаясь запихнуть ее обратно, и продолжаю ковылять по нашему ряду. В другом кармане у меня банка пива, в заднем кармане джинсов упаковка «Twizzlers», в правой руке еще одно пиво, а в левой пакет с попкорном. — Кажется, мы переборщили.

— Что за глупый вопрос? — ворчит Кара. — Да, Оливия, нам нужны все эти закуски. Не порти мне жизнь.

Честно говоря, я понятия не имею, как это все помещается в Каре. Она невероятная сладкоежка, но она одна из тех худых от природы женщин, которых все обычно проклинают. Мне, например, приходится каждым утром сорок пять минут отрабатывать шоколадные «изыски» с «Пинтереста», которые я готовлю на выходных.

— Картер рассказал Адаму, что произошло прошлой ночью?

Я киваю.

— Бедный парень. Он так запутался, и хочет видеть ее лучшие стороны, но он просто больше не уверен.

Картер поговорил с Адамом о Кортни, когда я была на игре свой команды сегодня. Он сказал, что Адам расстроился, но не за себя, а из-за нас.

— Кортни сказала, что была пьяна и ничего не помнит, а когда он продолжил разговор, она попросила его успокоиться и научиться понимать приколы.

Кара словно рычит. Она явно не против поставить Кортни на место.

— Лив, ты знаешь, что я не разбрасываюсь словами, но выпустить бы на эту женщину улей злющих пчел…

Я смеюсь, и Гарретт резко останавливается перед нашими местами, от его лезвия лед крошится, а его глаза скользят по нашим закускам. Он выплескивает воду в рот и поднимает брови.

— Голодна сегодня, Олли?

Я хмурюсь на Кару.

— Я хотела только попкорн.

— Что ж, если ты не съешь, я к твоим услугам.

Картер врезается в него.

— Я ее мужчина.

Гарретт ударяет Картера в грудь.

— Я хочу ее еду!

Картер отпихивает его назад.

— Никто не получит ее еду, кроме меня!

— На что я смотрю? — спрашиваю я вслух, наблюдая за тем, как два взрослых мужчины дают друг другу пощечины, вместо того чтобы разминаться перед своим хоккейным матчем, в который они профессионально играют.

— Ты смотришь на то, с чем я сталкиваюсь ежедневно, — Адам останавливается перед сидениями, чтобы попить воды, и одаривает меня смущенной улыбкой. — Дети.

— Еда моя! — кричит Картер, обхватывая голову Гаррета руками.

Гарретт вырывается из его хватки.

— Я не подведу тебя, Олли!

В этот момент я понимаю, что Эмметт облокотился на бортик и подмигивает, а Кара агрессивно водит языком по внутренней стороне щеки.

— Боже мой. Вы двое… — прерываются мои слова в момент, когда мне кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из горла. Прямо передо мной тело Картера врезается в перегородку. — Картер, ради всего святого. Ты напугал меня.

Он снимает перчатки, прикрывает рот с двух сторон и дышит на стекло. Кончик его пальца рисует сердечко, и когда он пишет «К + O», мое сердце, как бы неловко это ни было, будто взлетает. Прежде чем откатиться, он подмигивает мне, напоминая об обещании совместной ночи после игры.

Кара бросает в рот горсть «Скитлс» и «M&M's».

— Боже, этот мужчина по уши в тебя влюблен.

Я морщу нос, и бросаю укоризненный взгляд на ее руку с двумя разными лакомствами.

— Это отвратительно и бессердечно. Их нельзя смешивать, — я с тихим вздохом возвращаю взгляд ко льду, и любуюсь медленно исчезающим сердцем на стекле. — И он не влюблен в меня. Но, может быть, однажды, будет. Я надеюсь. Было бы здорово. Или типо того.

Кара фыркает.

— Лив. Посмотри на этого мужчину. Я никогда не видела такого влюбленного дурилу.

Я окидываю взглядом лед в поисках того, о ком идет речь, и вижу, что его глаза уже прикованы ко мне, пока он параллельно этому играет с шайбой и болтает с другими игроками. Его улыбка сияет, когда он поднимает руку и машет мне.

— Привет, тыковка! — кричит он, прежде чем бросить шайбу Адаму.

Мои щеки пылают.

— Он только что назвал меня тыковкой на глазах у пятнадцати тысяч человек?

— Нет. Пока еще идет разминка. Люди все еще покупают закуски и пиво, — Кара запихивает в рот горсть попкорна. — Думаю, сейчас тут где-то тысяч двенадцать.

Но Картер твердо намерен опозорить меня перед всеми пятнадцатью, потому что, когда он забивает гол на шестой минуте первого периода, он проносится мимо скамейки запасных и кричит: «Это тебе, тыковка!». Когда он забивает гол в третьем периоде и посвящает его своей принцессе, он смотрит на мое красное лицо на большом экране, кладет руки в перчатках на сердце, а затем делает вид, что падает в обморок.

Какой же он показушник! И все же, когда он выходит из раздевалки и проходит мимо репортеров, заметив меня, у меня в животе порхают бабочки.

Когда мы возвращаемся домой, опускающееся солнце окрашивает небо в невероятные оттенки розового, оранжевого, и каплями фиолетового, а темные сосны и возвышающиеся горы ярко контрастируют с этим прекрасным фоном.

Картер подводит меня к барной стойке и ставит передо мной небольшой поднос с сыром, вяленым мясом, кешью и виноградом.

— Ужин сегодня будет поздно, так что пока перекуси этим, — он целует меня в лоб. — Я вернусь через несколько минут.

Его шаги глухо отдаются по лестнице, а мои ноги радостно раскачиваются на табурете, пока я перекусываю, при этом напевая. Когда он через десять минут возвращается, на его лице самая очаровательная, слегка застенчивая улыбка. Он сменил свой костюм на спортивные штаны и футболку.

Картер переплетает наши пальцы и притягивает меня к себе, робко обращаясь ко мне.

— Пойдем со мной.

Он буквально вибрирует от нетерпения, и я чувствую, что он изо всех сил старается быть нежным, привыкнуть к моим коротким ногам и идти со мной рядом, когда он ведет меня в свою спальню.

Ванная комната тускло освещена теплым пламенем свечей на краю ванны и сиянием звезд, проникающим через мансардное окно. В колонках тихо играет Джон Мэйер, а на табурете рядом с большой ванной лежит книга, которую я сейчас читаю. Вода красивого пурпурного оттенка, усыпана лепестками роз, а Картер буквально подпрыгивает на ногах.

— Там бомбочка для ванны. Вот почему вода розовая. Дженни ее выбирала, — он почесывает голову. — Эм, там есть…

Я делаю глубокий вдох, и аромат ударяет мне в нос.

— Лаванда?

Лицо Картера озаряется.

— Да! Лаванда. Она расслабляет и все такое.

Я сдерживаю смех. Это совершенно очаровательно.

— Но лепестки роз — это все я. И свечи, — говорит он с гордым видом.

— Для меня?

— Для тебя, — он касается моих губ, прежде чем стянуть с моих бедер джинсы, прихватив трусики с носками. Картер стягивает с меня футболку, снимает лиф гораздо нежнее, чем когда-либо, и помогает мне войти в теплую, как парное молоко, воду. — Я хочу, чтобы ты расслабилась, пока я организую нам ужин и накрою на стол, хорошо? Ты должна оставаться здесь в течение сорока пяти минут.

— Сорок пять минут? Это так долго. А что, если я соскучусь по тебе?

— Тогда ты можешь ласкать себя, думая обо мне, — он хмыкает, затем его взгляд становится жестким. — Если ты это сделаешь, мне нужно видео. Добавь это в священную библию материалов для дрочки в моем телефоне.

— Картер…

— Залезай в воду, Лив.

С улыбкой и вздохом я погружаюсь в рай, руки плывут по воде и перебирают лепестки роз. После его ухода меня не хватает надолго — я убираю книгу и, закрывая глаза, подпеваю музыке. Не успеваю я опомниться, как теплые руки Картера оказываются на моем лице, пробуждая меня ото сна.

— Сонная малышка Олли, — шепчет он. — Я понял, что за тобой надо подняться, когда пошла сорок шестая минута.

Я зеваю и потягиваюсь. Картер протягивает мне пушистое полотенце. Он укутывает меня и ведет меня к одной из своих футболок и к чистой паре нижнего белья из моей сумки. В это же время он сливает воду из ванны, собирает лепестки и задувает свечи. Картер так много делает для меня. Его преданность и внимательность к деталям, когда дело касается меня, бесподобны. Когда он возвращается, я обхватываю его руками и прижимаюсь к нему.

— Спасибо, Картер. Я так счастлива с тобой и не могу дождаться, когда мы будем меняться вместе.

— У нас будет самый лучший расцвет в отношениях, — он хмурит брови. — Эмоциональный расцвет. Потому что мы оба чертовки сексуальны, — он прижимается губами к моему лбу и отстраняется с громким «муа». — Давай. Не могу дождаться, чтобы показать тебе, что я сделал.

Он не дает мне шанса сделать шаг вперед, и вместо этого поднимает меня на руки, несет вниз по лестнице. Картер останавливается в гостиной, и, если это до сих пор еще не произошло, мое сердце разрывается на части. Я чувствую, как, не переставая, бьется его сердце, рядом с моим ухом, лежащим на его груди, и я прижимаю ладонь, будто могу дотронуться до него, почувствовать, как оно бьется.

Я извиваюсь в его объятиях, соскальзываю с его тела, и когда вхожу в комнату вскидываю руки ко рту.

На телевизоре включен «Дисней+» с классическими мультфильмами. Диван… разобран. Подушек нет, хотя я догадываюсь, где они могут быть. Я огибаю белые украшающие комнату простыни, закрепленные в виде палатки, и нахожу внутри подушки под кучей одеял и еще подушки. Их больше, чем я когда-либо видела. Внутри палатки мерцает гирлянда, а на журнальном столике коробки с китайской едой.

Мой взгляд останавливается на удивительном мужчине, которого, слава богам, я могу называть своим. Он тянется ко мне, но, вдруг одергивает себя, почесывая затылок.

— Я подумал, мы можем устроить вечер кино. Тебе… тебе нравится?

Нравится ли мне это?

Я пробегаю через всю комнату, прыгаю в его объятия и прижимаюсь к его губам.

Картер смеется.

— Я расцениваю это как «да, еще как». Блять, да я просто лучший бойфренд!

Мы лежим и обнимаемся в импровизированной палатке. Сначала включаем «Короля Льва». Картер подпевает каждое слово пока мы ужинаем. Когда вся еда заканчивается, он исчезает и возвращается с кухни с пирожными, и клянусь, я вот-вот лопну, но все равно съедаю два.

— «Холодное сердце»? — он слизывает глазурь с большого пальца, перебирая мультфильмы. — Или «Моана»? Я подпою обоим, если тебе любопытно.

Натянув одеяла, я прижимаюсь к нему.

— «Холодное сердце». Хочу услышать, как ты поешь «Отпусти и забудь».

Картер смотрит на меня, когда нажимает кнопку «Воспроизвести».

— Ты точно не уснешь, пока дойдет очередь этой песни?

— Пф-ф. Я бодра и весела. Вздремнула в ванне.

Уголок его рта приподнимается, прежде чем он целует меня.

— М-м-м. Ну, на всякий случай… — он берет меня на руки, прижимает к своей груди, упирается подбородком в мою голову и проводит пальцами по моим волосам.

Проходит всего десять минут мультфильма, когда Картер проводит ладонью по моей спине и шепчет мое имя. Когда я встречаю его взгляд, он нежный и теплый.

— Мама всегда говорила мне, что такое не дается легко, что я должен работать над своей жизнью и любовью, которые

хочу. Да, нам порой сложно, но мы справляемся с этим, а все остальное с тобой кажется таким естественным, и я… я хочу работать с тобой. Я хочу построить жизнь, которую мы полюбим.

Я засыпаю, прокручивая его слова в голове, до того, как он споет свою песню. Не совсем понимаю, который час, когда Картер укладывает меня на подушки и прижимается ко мне. Мой живот согревает тепло его ладони, она скользит под футболку, а его мягкие губы касаются моего подбородка, поднимаясь к уху.

— Ты — мое любимое все, Олли.

ГЛУБОКО ВЛИП

Я планирую растянуть удовольствие каждого оставшегося часа с Оливией до того, как я уеду на игры в других городах. Именно поэтому на рассвете я разбудил ее, зарывшись головой между ног, и с тех пор не давал ей заснуть. Возможно, именно поэтому она вырубилась прямо на моих коленях, даже не вздрагивая от того, что я продолжаю орать на телевизор.

— Тебя опять подстрелили? — кричит Гарретт в моих наушниках. — Какого хрена ты сегодня так плохо играешь?

— У меня между ног спит горячая цыпочка! — кричу я в ответ.

— Она всегда у тебя между ног! — он замолкает на мгновение, а Адам и Эммет начинают ржать. — Ладно, прозвучало не очень. Я имел в виду, что она у тебя все выходные. Сосредоточься на том, чтобы остаться в живых. Ты подводишь всю команду.

— Да, да, — бормочу я, направляя своего игрока вверх по лестнице.

— Две минуты назад это место было заполнено парнями, Картер, — говорит Эммет, когда Оливия ворочается у меня на коленях. — Убедись, что ты… — прерывается он с тяжелым вздохом, когда мой экран забрызгало кровью, а персонаж рухнул на землю после выстрела в упор в голову, — проверил. Чувак, какого хрена?

Оливия улыбается мне, моргая сонными глазами, ее темные ресницы трепещут.

— Беккет? Ты там?

— Видимо Оливия проснулась, — догадывается Адам.

— Мне пора, — я уже срываю наушники, не обращая внимания на кричащего мне в ухо Гарретта, миссия еще не закончена. — Олли проснулась.

Она начинает ползти вверх по моему телу, но я кладу руку ей на ключицу, и прижимаю ее обратно.

Я скольжу руками по ее талии.

— Время перекусить.

— Снова?

— Я всегда голоден, Олли, и нет ничего, чего бы я хотел больше, чем распробовать твою киску еще раз, затем растянуть тебя на диване и трахнуть так сильно, чтобы ты почувствовала это даже в своем горле. И не отказался бы от обнимашек.

Ужасно неудобно, что именно в этот момент моя входная дверь дважды пищит и распахивается, и в дом врываются голоса двух периодически невероятно раздражающих меня женщин. Оливия подо мной напрягается, и я издаю нечто похожее на вздох-стон, рухнув на нее сверху.

Спрыгнув с дивана, я огибаю угол гостиной, широко раскидываю руки, когда мой взгляд останавливается на трех людях, снимающих свою верхнюю одежду, и на собаке, которая возбужденно переминается на лапах, готовая наброситься на меня.

— Какого черта вы трое здесь делаете? — я смотрю на Хэнка. — Я думал, мы с Олли заедем за вами чуть позже и заберем на ужин.

Его плечи вздымаются, ладони подняты в положении «сдаюсь».

— Это был не я.

Дженни закатывает глаза, отпуская Дублина с поводка. Он подходит ко мне, ставит две лапы мне на живот, и я зарываюсь пальцами в его мягкую шерсть. — Это ложь, и ты это знаешь, старик, — она ведет его по коридору. — Вы с мамой сегодня утром почти час разговаривали по телефону, замышляя это.

Мама вскидывает руки вверх.

— Нечестно, что он познакомился с Оливией, а мы нет!

— Вы не можете просто входить сюда без предупреждения! — кричу я в ответ, указывая на то, как Оливия приближается, словно испуганный зверек, поправляет свой свитер. — Мы могли бы быть голыми!

— Картер! — в ужасе восклицает Оливия в тот самый момент, когда моя мама ставит руки на бедра, бросает на меня неодобрительный взгляд и рычит: — Картер Беккет!

Дженни вскрикивает.

— Фу. Отвратительно. Не тот образ, который я хочу выжечь на своей сетчатке.

— Тогда следовало постучать, потому что я уже почти…

— Картер! — Оливия снова наполовину кричит, зажимая рукой мой рот. — Ради всего святого, пожалуйста, остановись. Пожалуйста.

Я улыбаюсь ей в ладонь, прежде чем вывернуться и обнять ее за талию.

— Прости, тыковка.

Хэнк хмыкает так, что я злюсь на него меньше.

— Так и надо! — хвастается он, прежде чем потянуться к нам. Я беру его руки, но он хмурится и отбрасывает их. — Я не хочу тебя. Я хочу Оливию.

— О, черт возьми…

Меня прерывает хихиканье Оливии, то, как она бедром отпихивает меня и обнимает Хэнка.

— Это гораздо лучше, чем то, что мы планировали, — говорит она моей семье.

Мама подходит к Оливии, широко раскинув руки, с самой чудесной улыбкой, будто она и не думала, что это когда-то произойдет.

— Я никогда не думала, что этот день настанет, — плачет она. Я же говорил. — Мой маленький мальчик стал совсем большим, у него есть девушка!

— Ему понадобилось всего лишь двадцать семь лет, — бормочет Дженни, а потом радостно хлопает Хэнка по руке.

— Привет, тыковка, — кричит мама, заключая Оливию в свои объятия.

— Мама!

— Что? Так ты ее называешь, да? — ее ухмылка странным образом очень знакома.

Дженни фыркает. Один раз. Дважды. Она опускается на пол, шлепая себя по коленке.

— Тыковка? Ты… ты… ты… — еще одно фырканье, — ты называешь свою девушку тыквенным пирожочком? — она плачет? — Вот тебе и репутация того самого огромного бабника, которую ты создавал все эти годы, — она, блять, плачет. — Ну, мы все понимаем. Ты любишь свою девушку.

Если бы я мог, я бы ответил. Но все, что я могу делать, это чесать затылок, и я ненавижу, как горит мое лицо. Когда мама выпускает ее, Оливия дарит мне мягкую, теплую улыбку, от которой я будто свечусь изнутри.

Мама шлепает Дженни по плечу.

— Не дразни своего брата.

— Он все время меня дразнит!

— Он дразнит тебя, потому что любит тебя, ты же знаешь.

— Да, Джен, — мои цепкие руки, ваш выход. — Дай просто обниму тебя. Я тебя люблю.

— Отойди от меня! — ее взгляд скользит по Оливии, уголки губ приподнимаются. — Ты слишком мала, чтобы стать живым щитом, — она раздумывает над этим всего лишь долю секунды, прежде чем сказать: «А, к черту», — и делает шаг за Оливию, обхватывая ее за бицепсы и прячется за ней.

Это бы сработало, если бы не мои чертовски длинные руки. Я обхватываю их обеих и прижимаю к своей груди.

— Групповое объятие, — пою я, когда Дженни стонет, а Оливия хихикает.

Я могу ненавидеть их за то, что они явились без предупреждения, но сейчас в одной комнате собрались мои самые любимые люди, и это делает меня самым счастливым человеком. Особенно когда я наблюдаю, как Оливия с такой легкостью вписывается в их компанию, словно она должна была оказаться здесь, стать частью нашей семьи. Я даже не возражаю, когда она рассказывает всем о том, как сбрила брови своему спящему брату, потому что он сломал ее хоккейную клюшку и сделал из нее трость. От этой истории в глазах Дженни, когда они встречаются с моими, появляется таинственный блеск, будто она что-то замышляет.

Через два часа, когда она стоит рядом со мной, натирая сыр для домашней пиццы, я все еще охраняю свои брови.

— Братишка, ты влюбился так сильно и так быстро. Когда падал в это все, не ударялся о каждую ветку по пути?

— А? — я поднимаю голову и улыбаюсь тому, как Оливия запрокидывает голову, смеясь над тем, что говорит Хэнк. Что-то пошлое, судя по тому, как моя мама осуждающе шлепает его по руке. Я поворачиваюсь к Дженни. — Я старше тебя почти на пять лет.

— Но твой ум такой, такой маленький, придурок.

Я даю ей щелбан.

— Делай свою работу.

И она делает, причем с таким же размахом, как и я в большинстве случаев — она задирает одну ногу, когда посыпает сыр поверх соуса. Дженни королева драмы.

— Она знает, что ты хочешь на ней жениться?

— Что? — мой взгляд мечется между моей надоедливой сестрой и Оливией.

— Я сказала, знает ли она, что ты в нее влюблен.

Я закрываю ей рот рукой, оборачивая ее в свои объятия.

— Заткнись или она тебя услышит.

Она кусает мою ладонь, из-за чего я отпускаю ее, прижимая руку к груди, и когда Оливия подходит ко мне сзади, обхватывая меня руками, я едва дышу.

— Из-за чего вы двое ссоритесь?

— Не из-за чего! — вскрикиваю я. Я пригвоздил Дженни взглядом, обещающим, что она останется без бровей, если скажет хоть слово.

— Ну, это должен был быть сюрприз, но Картер рассказывал, что он решил все вопросы относительно уроков верховой езды весной. Он подумал, ты захочешь пойти со мной.

Оливия пристально смотрит на меня.

— Уроки верховой езды?

Не могу поверить, что она купилась на этот бред. Даю ровно месяц до тех пор, пока Дженни не скажет, что все это было уловкой, чтобы: А) получить то, что она хотела, а сейчас это уроки, на которые она намекает со своего прошлого дня рождения, и Б) отвлечь всех от того факта, что я влюблен в Оливию и не хочу, чтобы она об этом знала. Один месяц, потому что я импульсивный и не умею хранить секреты, так что вряд ли смогу продержаться дольше.

Вот пример: сорок пять минут спустя, когда мы сидим за обеденным столом, я удерживаю ее ногу между своих, потому что, очевидно, не могу не прикасаться к ней.

— В прошлые выходные мы катались на коньках на озере Капилано, и я обогнала Картера, — с гордостью рассказывает она моей семье.

— Ты сжульничала.

Она задумчиво хмыкает, жуя свой кусок пиццы.

— Это не похоже на то, что я бы сделала.

— Это то, что сделала бы я, просто чтобы сбить его с толку, — говорит Дженни. — Картер рассказывал, что ты тренируешь хоккейную команду своей племянницы и преподаешь физкультуру в средней школе. Это так круто! Ты когда-нибудь танцевала?

— Только когда выпью. У меня нет музыкального слуха. Хотя несколько лет я занималась фигурным катанием.

— Она тренирует волейбольную команду в школе, — добавляю я.

— Ты тоже играла? — спрашивает Дженни, забавляясь.

Оливия кивает.

— С шестого класса до последнего курса университета.

Дженни складывает губы в трубочку. Ее плечи вздрагивают, а из носа вырывается маленький смешок. Я прячу улыбку за ладонью и смотрю в свою тарелку, стараясь не рассмеяться.

Взгляд Оливии мечется между нами.

— Что?

— Просто… — Дженни дергается вперед, когда из нее вырывается небольшой смешок. — Я имею в виду… — хихикает, — ты вообще можешь… — прикрывает рот, — дотянуться до сетки? — она разражается смехом в тот самый момент, когда это делаю я, мы оба опрокидываемся на стол, и мама дает подзатыльник мне, хотя сказал это не я.

Глаза Оливии сужаются, и она скрещивает руки на груди.

— О, я вижу. Вы, Беккеты, одинаковые.

— Засранцы? — предполагает мама. — Да, вся вина на их отце, не на мне.

— Будь вежлив со своей девушкой, Картер, — говорит Хэнк с другого конца стола, протягивая Дублину кусок пепперони. — Иначе она не согласится попробовать хоть что-то интересное из книги, что мы сейчас читаем.

Мне требуется целых пять секунд, чтобы полноценно осознать его слова, а к тому времени Оливия уже подавилась.

— Хэнк! — кричу я, поглаживая Оливию по спине.

— О-о-о, — бормочет он. — Дублин, я опять облажался.

Единственная причина, по которой я сейчас слушаю, как директор школы Оливии рассказывает о том, как он рад Каре — это моя безумная любовь к этой женщине.

Я видел ее три часа назад, когда она поцеловала меня на прощание в своей кровати, где мы спали прошлой ночью, чтобы она смогла собраться на работу рано утром. Я практически сразу же уснул еще на полтора часа, проснулся, сожрал большую часть ее кухни, а потом заказал доставку продуктов, потому что почувствовал вину. Прошло три часа, а я все еще не готов попрощаться с ней на следующие пять ночей.

— Когда-то я был молодым, — говорит мне Рэй. Он попросил меня называть его Рэй. — Судя по фотографиям с последних выходных, вы двое, кажется, очень близки, — он играет бровями, что довольно странно, ведь он босс Оливии. Кроме того, я немного обеспокоен его последним комментарием.

— Это проблема? Наши фотографии? Поцелуи? — черт, я никогда не думал об этом.

Он отмахивается от меня, когда мы подходим к дверям спортзала. Я вижу там Оливию, окруженную кучей парней выше ее ростом даже тогда, когда она на каблуках.

— Личная жизнь Оливии — это ее личное дело. Она имеет полное право на близкие отношения, просто так вышло, что ее фотографируют. Она не будет наказана за это, пока все остается в рамках закона и приличия.

Я киваю, а в горле что-то сжимается.

— Законно и в рамках приличия, принял, — это звучит достаточно легко, но я, если честно, слегка дикий, когда дело касается любви к Оливии. Мне придется приложить все усилия, чтобы сохранить все в тайне, когда мы на людях.

— Дети здесь любят ее, и не секрет, что ей было нелегко, поскольку она не сильно их старше. Многие из них видят в ней друга, того, кому они могут довериться. Я бы сказал, что с тех пор, как вы двое предали ваши отношения огласке, она стала получать больше внимания и подколов, но мисс Паркер знает, как обращаться с этими детьми.

Я сдерживаю смех. Да, она умеет с ними обращаться. Достаточно вспомнить пацаненка, которого она грозилась засыпать землей за то, что он назвал ее зайчиком с шайбой. Но я не буду об этом говорить.

Вместо этого я говорю: «Спасибо, что проводили меня сюда. Оливия всегда говорит о том, как ей нравится у вас работать», — эти слова еще ни разу не сходили с ее уст, но лицо Рэя светится, так что сегодня я явно заботливый парень.

Я проскальзываю в дверь, облокачиваясь на нее прежде, чем она успевает закрыться, и наблюдаю за работой Оливии. Иногда я узнаю о ней самое интересное тогда, когда она не знает, что я за ней наблюдаю.

Волейбольная сетка поднята, Оливия держит мяч на бедре, а в ее свободной руке — планшет. Рядом несколько мальчиков возятся с мячами.

— Если вы стесняетесь, так и скажите. Не беспокойтесь об этом, мисс Паркер, — белокурый паренек трижды стучит волейбольным мячом по полу, прежде чем бросить его в баскетбольную сетку. Он отскакивает от бортика, к моему удовольствию. — Если вы все это время себя накручивали…

— Я себя не накручивала, — сухо отвечает Оливия, опуская мяч, и делает какие-то пометки в своем планшете. — Не хочу ставить в неловкое положение тебя. Не хочу задеть твое мужское эго. Я знаю, какие вы чувствительные в подростковом возрасте.

— Мне восемнадцать. Я мужчина.

— Точно. Как я могла забыть?

— Вы всегда говорите, что умеете играть, но никогда нам этого не показывали, — начинает другой мальчик. — Звучит так, будто вы выдумываете.

— Ты не заставишь меня играть с вами, — чертовски верно. Но Оливия очень легко поддается на провокации, так что…

— Слушайте, если это потому, что вы…

Оливия опускает ручку на планшет и смотрит на мальчика, продолжающего говорить, таким мрачным взглядом, что даже мне становится страшно.

— Серьезно? Шутки про рост? Опять?

О-о.

Она вырывает мяч из его рук и идет в мою сторону, опустив голову, и бормочет себе под нос.

— Тупые чертовы подколы. Как же они мне надоели. Я знаю, что у меня крошечные ноги. Ха-ха.

Я сдерживаю смех, прячась вглубь тени дверного проема, наблюдая за тем, как моя малышка скидывает каблуки и становится на три дюйма ближе к земле.

Оливия крутится у сетки, подбрасывая мяч, и говорит.

— Я делаю это только один раз, так что убедитесь, что вы смотрите.

Не думаю, что это проблема. Взгляды этих мальчишек, как им мой, прикованы к ней.

Оливия крутит мяч в руках, прежде чем подкинуть его. На третьем отскоке она ловит его, очень высоко подбрасывает, делает три огромных шага вперед, подпрыгивает в воздух и…

Швыряет этот чертов мяч прямо через весь зал, отчего он ударяется о противоположную стену и катится прямо к ней. Она выгибается, ловит его у своих ног и, пока мальчишки стоят в шоке, говорит: «Надеюсь, вы сняли это на камеру. Будем напоминанием вам, почему не стоит со мной связываться».

Напоминаю себе, что я в средней школе, так что откровенно демонстрировать свои причиндалы, возможно, не самая лучшая идея.

— Ни хрена себе. Это было нереально! Ребята, вы это видели? — я подхожу к ним, показывая на Оливию, она явно в шоке. — Это моя чертова девушка, господа!

— Картер! — Оливия роняет мяч, подбегая на своих босых ногах. — Что ты здесь делаешь? Ты это видел? — она обхватывает меня руками, уткнувшись лицом в мою грудь. — Теперь ты можешь сказать всем, чтобы перестали подкалывать меня за мой рост.

Мне неловко признаваться, что это маловероятно, ведь она сейчас наслаждается моментом, поэтому вместо этого я говорю: — Я так горжусь своей коротышкой, — я опускаю свои губы к ее губам. — Я должен был увидеть тебя еще раз. Надеюсь, ты не против.

Медленная, дьявольская ухмылка загорается на ее лице, когда она поворачивает голову к своим ученикам. Они все застыли на месте с отвисшими челюстями.

— Ты только что заработал себе место преподавателя на третьем уроке физкультуры в старших классах.

— Это круто. Я отлично указываю людям, что делать, и я смогу провести с тобой еще немного времени, прежде чем мы расстанемся на сто двадцать семь часов. Не то чтобы я считал или что-то типо того.

Оливия держится за мой бицепс, когда надевает туфли обратно.

Я прижимаюсь губами к ее уху.

— Ты такая секси в этом наряде училки.

— Ты видел меня сегодня утром в этом самом наряде.

— Да, но я был полусонный, а ты только что поставила на место всех в спортзале. Теперь я хочу содрать его с тебя полностью, за исключением туфель.

Прежде чем я успеваю выполнить эту угрозу, я хлопаю в ладоши.

— Итак, джентльмены, добро пожаловать в спортзал с мистером Беккетом.

Подняв с пола планшет Оливии, я делаю вид, что листаю записи, щелкая языком.

— А, вот и мы. Первый вопрос… кто из вас назвал мисс Паркер зайчиком с шайбой в прошлый понедельник?

— Мне скучно. Хочешь вернуться в комнату и поиграть в «Xbox»? — Я съел два фунта крылышек, и заточил тарелку начос вместе с Адамом. Ко мне подкатывали ровно ноль раз, потому что как только женщина делает хоть шаг в мою сторону, я набрасываюсь на нее с таким свирепым оскалом, что она убегает. Я готов к серьезным отношениям. Сообщение, которое появляется на моем экране, лишь усиливает это желание.

Малышка Олли: Как раз иду в душ, позвоню тебе через пятнадцать минут, мистер Невероятный.

— Давай же, — я достаю бумажник и бросаю пару купюр. Адам и Эмметт делают то же самое, но Гарретт, у которого под боком стоит миниатюрная блондинка в майке с его фамилией и что-то шепчет ему на ухо, в ужасе. — Ты, конечно, можешь остаться, Медвежонок Гар.

— Но я… ты… ух, — его голова со стоном откидывается, и он шепчет на ухо девушке, предполагаю, извинение, прежде чем отцепиться от ее конечностей.

Бар находится в двух минутах ходьбы от отеля, и к тому времени, как мы дошли до лифта, Гарретт уже в третий раз приводит себя в порядок.

— Ты «в отношениях» убиваешь мою сексуальную жизнь, ты, гребаный индюк.

— У тебя есть проблемы посерьезнее, если твоя сексуальная жизнь зависит от меня.

— Она не зависит от тебя, я просто… это… Пошел ты, — он впечатывает меня в стену, когда мы выходим в коридор. — Ты одержим своей девушкой.

— Да, — он смотрит на меня как на идиота. Это явно был не вопрос.

— Все, что ты хочешь, это вернуться в комнату, поговорить с ней по телефону и сказать ей, как сильно ты по ней скучаешь и как ты не можешь дождаться, чтобы поцеловать ее, трахнуть ее и обниматься.

— И снова да. — В таком порядке. И повторить.

Эммет, снимая обувь, смеется себе под нос. Он разрывает пакет с чипсами «Ruffles All Dressed» и заваливается на диван, мотая головой.

— Над чем ты смеешься, придурок? — я засовываю руку в пакет и краду горсть чипсов. Нам пришлось привезти их из Ванкувера. Их трудно найти в Штатах, и поверьте мне, если вы их найдете, то будете сильно разочарованы. Это не то же самое, это гребаная пародия.

— Помнишь ли ты ночь перед тем, как встретил Лив?

— Нет. Я заблокировал свои воспоминания о жизни до нее.

— Ты выгнал какую-то плачущую девушку из нашей комнаты, потому что она хотела остаться на ночь, и сказал, что ты никогда не остепенишься.

— Это неправда. Она не просто хотела остаться на ночь. Она хотела переехать в Ванкувер и сделать мой дом своим домом, — чертова Лорен. Или это была Лиза? Я не знаю, но я начинаю вспоминать эту ночь. — И я не говорил, что никогда не остепенюсь.

— Точно. Ты сказал, что день, когда кто-то войдет в твою жизнь и перевернет твой мир с ног на голову, будет днем, когда ты остепенишься.

— М-м-м, — эти чипсы очень вкусные.

— Посмотри на себя, — говорит на этот раз Адам, указывая на телефон, который я проверяю уже в третий раз. — Не можешь оторвать глаз от телефона, когда вынужден провести некоторое время вдали от своей девушки.

— Почти шесть полных дней, — бормочу я.

Он смеется.

— Это нормально.

— Это отстой, — поправляет Гарретт.

— Мы просто говорим… что это день явно настал.

Да, ни хрена подобного. Этот день настал в середине декабря, когда я впервые увидел ее, когда она закатила глаза, и мило хихикнула и фыркнула одновременно, а затем очень ясно послала меня в задницу.

Не важно, я был спасен от их дальнейших глупых наблюдений тем, что телефон на коленях начал вибрировать, а на экране появилось лицо Оливии. Прежде чем я успеваю ответить, Гарретт забирает телефон и бросается на кровать.

— Привет, Ливви, — он задирает ноги, упираясь подбородком в ладони, как будто он девочка-подросток, болтающая со своей подружкой. — Как дела, малышка?

Я кричу, бросаясь на него сверху, вдруг она голая? Она была голой прошлой ночью, но опять же, она знала, что я был один. И все же, я не хочу, чтобы кто-то ее видел. Никогда. Никогда. Моя.

Эммет выхватывает телефон пока мы с Гарретом деремся, и усаживается обратно на диван.

— Привет, Олли.

— О-о-о-о, — удивляется она. — Это «All Dressed»? Я не ела их уже много лет!

Спихнув с себя Гаррета, я устраиваюсь за Эмметом и улыбаюсь Оливии. Она не голая, слава богу. Но на ней моя футболка, на шее лежат мокрые волосы, с которых капает на ее тело и серую футболку. От этого вида я хватаюсь за свою промежность.

— Я слизывала всю приправу, прежде чем съесть их, — продолжает она.

Мой взгляд затуманивается.

— Я куплю немного для субботнего вечера.

— А, черт возьми, блять! — Гарретт вскидывает руки вверх. — Тебе удалось испортить чипсы в моих глазах.

Я выдергиваю телефон и опускаюсь на кровать, закинув одну руку за голову.

— Я скучаю по тебе, малышка Олли.

Она сидит в кровати, одеяла сбились вокруг ее талии, и я думаю, что она работает в своем ноутбуке, судя по тому, насколько ее видно. Ее щеки розовеют, и я думаю, всегда ли она будет краснеть. Надеюсь, что да.

— Я тоже скучаю по тебе, Картер.

— Не-а, — цыкаю я.

Закатив глаза, она вздыхает.

— Я тоже скучаю по тебе, самый сексуальный мужчина на свете.

— Так-то лучше, — гордо говорю я, пока все остальные стонут. — Чем вы сегодня с Карой ужинаете?

— Индийской едой на вынос, — она радостно похлопывает себя по животу. — Так вкусно. И твоя мама с сестрой тоже пришли.

— Что? Правда?

— Ага. И Хэнк, конечно. Он хвастался, что был единственным мужчиной, приглашенным на девичник. А Дублин весь вечер не слезал с моих колен. Я случайно позволила ему вылизать мою миску с мороженым во время третьего периода, так что теперь я его любимица.

Мне становится легче дышать. Это нормально?

— Спасибо, что пригласила их.

— Да не за что. Было весело, и твоя мама принесла твои детские фотографии, что меня совсем не удивляет. Она так хотела смутить тебя. Мне больше всего понравилась фотография тебя в свадебном платье. Ты такой миленький, — она хмыкает, морща нос, и прежде чем я успеваю ответить, продолжает. — Вы, ребята, сегодня играли потрясающе. Можешь поздравить Адама от меня с его защитой. Он был великолепен.

Адам просовывает голову через мое плечо и улыбается.

— Спасибо, Олли! У тебя есть копия фотографии Картера в платье? Я хочу посмотреть.

— Перебьешься, — рычу я, отворачиваясь от него.

Я могу вечно слушать, как Оливия рассказывает о своем дне. Она делает самые лучшие гримасы, весь спектр ее эмоций отображается в меняющихся выражениях, руки летают вокруг ее лица, когда она рассказывает свои истории. Например, о том, как ее ученики теперь боятся меня, и директор хочет, чтобы я выступил на каком-то собрании. Как Аланна хочет, чтобы я пришел на игру, чтобы понять, однажды она станет «лучше» меня.

— Картер, — смеется Оливия, протягивая свой телефон. — Что это?

— Что… — я прищуриваюсь, всматриваясь в фото на ее телефоне и улыбаюсь. — О. Это. Это просто я убеждаюсь, что никто не плетет паутину лжи.

Она хмыкает.

— Паутину лжи?

— Да. Если мои руки в воздухе, нет никаких сплетен о том, кого я трогаю.

Название статьи, которую она листает, в принципе, об этом и говорит:

— Картер Беккет хочет, чтобы весь мир знал: он ВНЕ ДОСТУПА, дамы!

Возможно, вероятно, я специально, на этой неделе поднимаю руки над головой и улыбаюсь на все вспышки камер, когда девушки пытаются заговорить со мной.

Оливия мотает головой.

— Ты такой смешной. Могла бы твоя ухмылка быть самодовольнее, чем она уже есть, на этом фото?

— Что я могу сказать? Когда весь мир знает, что я твой, я счастлив.

— О, черт возьми! — Гаррет бросает подушку мне в голову. — Сними гребаную комнату! Никому нет дела до того, как глубоко вы двое влюблены друг в друга.

Адам достает банку пива из бара, откупоривает его и делает длинный глоток.

— Серьезно, как долго вы двое собираетесь увиливать от слов, которые, как мы все знаем, вы умираете от желания сказать друг другу?

Я смотрю на Оливию и вижу, что она уставилась на свои колени и грызет ноготь большого пальца. Все ее лицо становится свекольно-красным, когда она возится с одеялами.

— Отстань от них, — Эмметт опускается рядом со мной на кровать. Он кладет свое лицо перед моим телефоном, улыбаясь Оливии, и я благодарен за отвлечение.

Пока он не произносит.

— Картер все еще привыкает к тому, что он любит кого-то больше, чем себя и «Орео». Олли не хочет признавать, что влюблена в самого высокомерного, контролирующего, раздражающего мужчину в мире. Да любому понадобится время, чтобы осознать такое.

КАК ОЛИВИЯ, НО ВЫСОКИЙ И БЕЗ СИСЕК

Если подсчитать, уверен, я провел на ледовой арене больше, чем в любом другом месте, включая мой собственный дом или тот, в котором я вырос. Запах, шум, волнение, которое пробегает по моему позвоночнику каждый раз, когда я ступаю на арену — все это так знакомо.

Но это: снующие вокруг дети, запах свежеиспеченного печенья в закусочной, крепкий кофе у всех родителей в руках, чтобы пережить еще одно утро на катке… что ж, это тоже так мне знакомо, но с этим я давно не сталкивался.

Нахождение здесь будит во мне поток счастливых воспоминаний о годах, проведенных на катках, подобных этому. Там, где мой отец учил меня кататься на коньках, где мои родители подбадривали меня, где они помогли мне стать тем человеком, которым я являюсь сегодня, позволяя мне следовать своим мечтам.

Уголком глаза я ловлю чей-то прямой взгляд, то, как люди подталкивают человека рядом с собой, когда я смотрю на табло, где указано, на какой из четырех катков мне нужно идти. Это неизбежно, в таком месте в субботу меня всегда узнают, но сегодняшняя игра не про меня, поэтому я натягиваю свою шапку чуть ниже и поправляю шарф на шее, направляясь к желтому катку.

Когда прохожу через вращающуюся дверь, я резко вздрагиваю от обжигающей прохлады катка. Подойдя к защитному стеклу в одном из углов, я улыбаюсь девочкам, которые молнией проносятся по льду, их хвосты на голове развеваются. Мое сердце разрывается, когда я замечаю Оливию, стоящую в дверях скамейки запасных и оживленно разговаривающую с девочкой на коньках. Она не сильно выше девочки, несмотря на то что это лига для детей восьми лет и младше.

— Ну, будь я проклят. Картер Беккет мерзнет на местном катке.

Повернувшись, я встречаюсь взглядом с мужчиной, который пристроился рядом со мной. Он высокий, но ниже меня. Широкоплечий, но не такой широкоплечий, как я. Темно-каштановые волосы и глаза того же цвета. Ухмылка на его лице говорит о том, что он давно ждал этого дня, но не совсем так, как все нормальные люди.

Я обращаю внимание на ребенка, пристегнутого к его груди, он грызет силиконовый хоккейный конёк. С подбородка у него свисают капельки слюны, капающие на отцовскую куртку.

— Стоит ли ругаться при ребенке? Это не очень хорошо для маленького Джема.

Я наслаждаюсь удивлением в его лице, когда он понимает, что я узнаю его. Как я могу не узнать? Он удивительным образом похож на Оливию, за исключением…

— Черт возьми, она, мы действительно похожи, не так ли?

— За исключением…

— За исключением того, что у меня на груди ребенок, а не пара сисек?

— Я собирался сказать о разнице в росте, но, конечно, можно ограничиться и этим, — сиськи у Оливии идеальные, но я чувствую, он такое уточнение не оценит.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Джереми, с презрением оглядывая меня. Я уверен, что я ему очень не нравлюсь. — Олли не говорила, что ты придешь.

— Она не знает. Я не должен был приходить ни на какие игры.

— И ты все равно пришел?

— Угу, — я делаю что хочу. Оливия это знает, а вот ее брат, возможно, нет. — Я прилетел рано утром.

— Ты сам заплатил за перелет, вместо того чтобы лететь с командой? Зачем ты это сделал?

Потому что я богат и могу?

— Потому что я хотел увидеть, какой тренер твоя сестра и как играет твоя дочь. Олли сказала, что Аланна хотела видеть меня на игре, — это я планирую сказать, когда Оливия будет ругаться, что я пришел.

Я оборачиваюсь ко льду, где Оливия все еще разговаривает с той брюнеткой. Она смеется, берет свою клюшку и слегка встряхивает ее.

— Которая из них твоя дочь? — спрашиваю я, хотя почти уверен, что знаю.

Джереми показывает на Оливию и брюнетку.

— Та, которая не отходит от нее.

Она обнимает Оливию, крепко прижимается к ней, прежде чем Оливия выводит ее на лед, слегка похлопывая по заднице.

Глаза Аланны бегают по трибунам, вероятно, в поисках родителей, и когда они останавливаются на Джереми, ее лицо загорается, и она начинает махать рукой.

И тут она замечает меня.

Ее клюшка с грохотом падает на лед, и у нее отвисает челюсть, когда она стоит и смотрит на меня. А потом пронзительно кричит. Она кричит, а я смеюсь. Она подпрыгивает на своих коньках, а затем бросается обратно к скамейке и сжимает Оливию в объятиях, от которых та чуть не падает.

— Спасибо, спасибо, спасибо, тетя Олли, — слышу я ее крики отсюда, а Оливия, черт возьми, растеряна, смотрит с Аланны на лед, на трибуны, на брата, на…

На меня.

Я поднимаю руку в перчатке и машу ей. Ее лицо озаряется самой яркой, пронзающей светом улыбкой.

— Черт, — бормочет Джереми. — А я-то рассчитывал, что она разозлится на тебя за то, что ты явился без предупреждения.

Прежде чем я успеваю ответить ему, Аланна проносится по льду, подпрыгивает в воздух и ударяется своим о стекло передо мной.

— Я забью гол для тебя! — кричит она. — Не могу дождаться, когда ты увидишь!

— А что насчет меня? — спрашивает Джереми. — Ты собираешься забить один для своего старика?

Аланна смеется.

— Отстать, папа. Новый человек в городе.

Джереми бубнит себе под нос, а затем указывает на трибуны.

— Ну, давай. Моя жена отказывается стоять, а она почти что завизжала от восторга, как увидела тебя.

Команда Оливии разгромила другую. Дошло до того, что в середине второго периода ей пришлось сказать девочкам, чтобы они успокоились. Аланна забивает два гола и ведет, будто у нее моя ДНК. После обоих голов она указывает на меня, а затем делает вид, что ее клюшка — это гитара и она играет на ней безумное соло. Ее мама, Кристин, от стыда зарывается лицом в ладони, а мы с Джереми боремся за звание самого громкого взрослого на трибунах.

Я, конечно, победил, но Джереми попытается доказать обратное. Может быть, именно поэтому, когда девочки выходят из раздевалки, мы толкаем друг друга локтями, пытаясь первыми добраться до них. Я снова выиграл. Очевидно.

Оливия морщит нос в улыбке, и пристраивается рядом со мной.

— Ты здесь, и я даже не злюсь из-за этого.

— Значит ли это, что я могу делать больше вещей, которые мне не разрешено делать? — например, есть кое-что, что я…

— Нет.

Черт.

Подцепив пальцем ее подбородок, я подтягиваю ее лицо для мягкого поцелуя, не обращая внимания на рвотный звук, который издает ее брат. Я так соскучился по этим губам, это невероятно.

— Я скучал по тебе, коротышка.

— Привет, — маленькая девочка рядом с Оливией наполовину машет мне, прислоняется к стене, скрестив руки и лодыжки, будто все абсолютно обыденно. Она кивает. — Привет. Как дела? Я Аланна. Ты можешь звать меня Лана. Или Ланни. Или Эл. Или Алли. Или просто… — она приподнимает лениво плечо и отпускает его. — Аланна.

Я не успеваю ответить, как ее маленькие кулачки оказываются у ее рта, едва прикрывают пронзительный визг, вырвавшийся из ее горла. Она бросается на меня, облепляя мое тело своими конечностями.

Смеясь, я крепко обнимаю ее.

— Ты надрала там всем задницу, Лэнни. Вот черт. Мне можно говорить задница? Вот дерьмо. Я сказал дерьмо. Черт, я сказал это снова, — ну, все идет как по маслу.

— Папа все время говорит плохие слова, — Аланна сползает по моему телу и обнимает родителей, целуя брата в щеку. — Иногда мама заставляет его спускаться в подвал на тайм-аут, и тогда он должен положить деньги в банку для ругательств. Потом мама использует эти деньги, чтобы купить новые туфли и дорогое вино.

Мой взгляд скользит к Кристин.

— Сколько я должен в банку с ругательствами?

— За четыре ругательства четыре доллара, — она протягивает руку, сжимая пальцы. — Плати, приятель. Маме нужно шикарное вино.

Я сую ей в руку десятку и говорю, чтобы она оставила сдачу, потому что к концу этого дня я, вероятно, буду должен больше.

Аланна роется в сумке, висящей на плече Оливии, и достает оттуда маркер.

— Можешь подписать мою клюшку?

— Могу я подписать твою клюшку? — я качаю головой, нацарапывая свое имя на клюшке. — Чувак, я должен просить тебя подписать мою клюшку после того, как ты играла.

— Чувак, — тревожно хихикает Аланна, падает обратно на Оливию, которая издает «у-у-ф-ф», поскольку вынуждена удерживать племянницу. — Картер Беккет только что назвал меня чуваком.

Я подмигиваю ей.

— Какие у вас сейчас планы, ребят? Могу я пригласить всех на обед?

— Да! Я обедаю с суперзвездой, я обедаю с суперзвездой, — поет она, исполняя какой-то странный танец. Кажется, это называется «флоппинг»?

— О, ну, у нас есть дело… — Джереми почесывает голову.

Кристин шлепает его по руке.

— Нет у нас никаких дел. Не притворяйся, что ты сейчас не сходишь с ума от одной мысли о том, что будешь обедать с ним. Ты не можешь дождаться, чтобы написать всем своим друзьям, — она улыбается мне. — Мы с удовольствием пообедаем с тобой. Большое спасибо, Картер.

— Куда мы идем? — спрашивает Аланна, когда я обнимаю ее за плечи и направляюсь к парковке.

— Ну, какая твоя любимая еда?

— Пицца и куриные крылышки, чувак!

— Чувак, — я откидываю голову назад. — Мы станем лучшими друзьями.

— Можно мне прокатиться с тобой, Картер?

— Аланна, — вздыхает Джереми. — Нет. Ему нужно уединиться, я уверен.

Я пожимаю плечами.

— Для меня это не имеет значения.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет она отца, хватаясь за его пальто, потрясывает его.

— Хорошо. Но ты должна взять свое автокресло.

— Мне почти восемь, — возмущается Аланна, скрещивая руки и выпячивая бедро, настоящая Джуди. — Автокресло для малышей.

— А когда тебе будет восемь, ты сможешь отказаться от него, — он с ухмылкой пихает его мне в грудь, будто я имею хоть какое-то представление о том, как установить эту штуку. — Но пока ты все еще моя милая малышка.

Оливия смеется над моим выражением лица, забирает у меня автокресло и прикрепляет его к заднему сиденью.

— Ты ангел, — шепчет она, целуя меня в щеку. — Я приехала с ними, поэтому могу поехать с тобой, но моя сумка с вещами на выходные все еще дома.

— Идеально, — потому что я немного боюсь оставаться наедине с ребенком. Я не знаю, можно ли доверить мне жизнь маленького человека.

Я помогаю Оливии сесть на переднее сиденье, наклоняюсь над ней, чтобы защелкнуть ремень безопасности, что необязательно, ведь она взрослая и все такое. Это лишь повод подойти достаточно близко, чтобы почувствовать ее запах. А пахнет она вкусно, как свежеиспеченный банановый хлеб, как и всегда.

— Я хочу тебя съесть, — бормочу я ей на ухо. — Мы заберем твою сумку после обеда, горячая штучка.

— Горячая штучка, — Аланна хихикает с заднего сиденья. — Тетя Олли, я чувак, а ты горячая штучка. Картер такой смешной.

Сорок пять минут спустя, я съел шесть кусков одной из трех пицц за нашим столом. Сбился со счета, сколько я съел крылышек, но меня очень впечатляет то, как Аланна изо всех сил старается сравняться со мной.

— О Боже мой, — она облизывает пальцы, прежде чем положить обе руки на живот. — Ты действительно ешь много.

Я смотрю на груду костей от куриных крыльев перед ней.

— Ты тоже.

— Да, но я только что закончила убойную игру в хоккей, выложилась на полную задницу и забила два гола. Какое у тебя оправдание?

— Мое оправдание в том, что я только что смотрел, как тетя Олли тренирует хоккейную команду, а теперь мне нужно что-нибудь съесть.

Костлявый локоть Оливии упирается мне прямо в ребра, от чего я постанываю. Кристин смеется с другого конца стола, а Джереми проводит двумя руками по лицу.

Аланна сморщила нос.

— А? Я не понимаю.

— Я большой мальчик, которому нужна вся возможная еда.

— Да, ты огромный! У тети Олли по сравнению с тобой — тело малютки, — она одаривает Оливию жалостливой улыбкой. — Не обижайся. Ты должен быть осторожен, чтобы не раздавить ее, когда обнимаешь, Картер.

Да, когда я ее обнимаю…

— Ты можешь подержать его? — Кристин спрашивает Джереми, передавая ему малыша Джема. — Мне нужно в уборную.

— Конечно, — отвечает он, но как только малыш оказывается в его руках, он встает, наклоняется над столом и сует его в мои руки, чего я совсем не ожидаю.

Это чертово чудо, что я не вскрикнул.

Ребенок? Я не знаю, что, черт возьми, делать с ребенком.

Я держу малыша на расстоянии вытянутой руки. Он все еще грызет этот чертов хоккейный конек, слюни стекают по его пухлой руке. Он смотрит на меня огромными голубыми глазами, булькает и хихикает.

— Вот дерьмо, — шепчу я, хихикая. — А ты довольно милый, дружок.

Локоть Оливии упирается в стол, щека на ладони, и она улыбается мне своей такой красивой, широкой, ослепительной улыбкой.

— Мы выглядим мило? — спрашиваю я, прижимая Джема к себе. Он прижимается своим влажным ртом к моей щеке с чем-то похожим на поцелуй малинки.

— Так мило, — это больше вздох, чем слова, так как ее грудь сдувается.

— О. Боже. Мой. — Это Кристин вернулась из уборной. Ну, не совсем вернулась. Она за два столиками от нас, ноги приклеены к полу, пока она хлопает в воздухе. Она бросается к нам и достает телефон из сумочки. — Можно я сфотографирую?

Я киваю, когда Аланна вскакивает со своего места и обегает стол, крича о том, что она должна быть на фотографии. Когда она присоединяется к нам, она обхватывает руками меня и Джема, прижимаясь щекой к моей.

Кристин делает около сотни снимков, прежде чем пригласить Оливию, а затем Джереми, который делает вид, что не очень хочет, но это неправда. Затем она просит официанта сфотографировать нас всех, только она называет нас своей семьей, а меня — ее частью. Оливия краснеет, и я целую ее теплую щеку, прежде чем еще раз улыбнуться в камеру.

Потому что, блять, да, эта девушка — моя семья.

— Мы должны устроить ночевку, — говорит Аланна, когда мы въезжаем на парковку. — Однажды, может быть. Ну, если ты захочешь. Я умею печь блины, — она улыбается мне, пока ее отец убирает ее кресло с заднего сиденья. — Мы можем раскрошить «Орео» в тесто. Тетя Олли говорит, что это твое любимое печенье, и мое тоже.

— Договорились. Ты сделаешь блинчики с «Орео», а я сделаю пирожные с «Орео». Мы устроим вечеринку на тему «Орео».

Ее лицо сияет, как чертов маяк.

— Правда?

— Правда-правда. Я проверю свое расписание, и мы выберем день.

— Ты лучший, — говорит она, подстегивая мое самолюбие, когда сжимает меня в объятиях.

— Серьезно, ты святой, — говорит мне Оливия две минуты спустя, когда мы уже садимся в машину, наконец-то оставшись наедине впервые за слишком долгое время. — Ты был великолепен с ней. И не волнуйся насчет вечеринки. Я тебя отмажу.

— Что? Нет, блять! Вечеринка в стиле «Орео»? Это моя сбывшаяся мечта. Сразу после тебя.

— Хочешь посидеть с моей племянницей?

— Да, блять. С ней чертовски весело. Можем и Джема забрать, — переплетая наши пальцы, я подношу ее руку к своим губам, целую костяшки ее пальцев. — Мне понравился сегодняшний день. Я рад, что познакомился с твоей семьей.

— Я тоже. Спасибо, Картер.

— Но я не могу дождаться, когда останусь с тобой наедине.

— М-м-м, — она прижимается к моей руке. — Большие планы?

— Огромные планы. И под огромными я подразумеваю свой член.

— Поверь мне, я точно знала, что ты имеешь в виду.

— Разрушить твое тело малютки, — добавляю я, используя слова Аланны.

И именно это я начинаю делать, как только мы входим в дом — перекидываю Оливию через плечо и несу ее вверх по лестнице.

— Я собираюсь вылизать каждый чертов дюйм этого безупречного тела, — шепчу я ей в губы, когда начинаю снимать ее джинсы. Мой рот смыкается над ее бедренной костью, наслаждаясь тем, как ее пальцы, царапая кожу головы, погружаются в мои волосы, пока я оставляю засос на ее бедре.

Я веду ее назад, пока ее задница не оказывается на кровать. Я опускаюсь на колени. Взяв ее ногу в руку, я начинаю покусывать ее лодыжку, медленно и мучительно продвигаясь вверх по внутренней стороне ее ноги. Это сводит ее с ума, она обхватывает ногами мою голову и умоляет меня лизнуть ее.

— Голодная девочка, — я целую мокрое пятнышко в центре ее трусиков. — Смотри, ты уже мокрая.

— Картер, — это предупреждение, требование. — Сними их и приступай к работе.

Я смеюсь, касаясь ее бедра.

— Мне нравится заводить тебя, властная девчонка.

Зацепив большими пальцами голубые атласные трусики, я начинаю спускать их по ее ногам. Я не останавливаюсь, когда мой телефон на прикроватной тумбочке начинает звонить, потому что я ждал этого шесть гребаных дней, и я получу это.

— Картер, — стон Оливии — это сочетание желания и раздражения, потому что телефон не умолкает, и она начинает тянуться к нему.

— Забей.

— Но что если…

— Забей, — рычу я, срывая с нее трусики.

Ее голова со стоном откидывается назад, когда кончик моего языка проводит по упругому розовому бутону между ее ног.

— О-о-о-о, да.

И мой телефон звонит снова.

— Ради всего святого, — оторвавшись от единственного места, где я хочу быть, я хватаю свой телефон, не посмотрев кто это. — Что?

— Картер? Я…Извини.

Я опускаюсь на пол, проводя рукой по волосам, когда слышу прерывистый, дрожащий голос на другом конце.

— Адам? Что случилось, приятель?

— Я просто… я только что вернулся домой, — Адам шмыгает носом, и мое сердце бешено колотится.

— И?

— И я… Кортни была… она была… — его голос трещит, когда он шепчет едва слышное «блять». — Извини, чувак. Я не знал, кому звонить. Я не знаю, что делать. Не думаю, что смогу вести машину, но я не могу здесь оставаться. Мне нужно убираться отсюда, — каждое слово вылетает быстрее предыдущего, пока это не переходит в паническую атаку.

— Ладно, парень, сделай вдох, — я жду, пока не услышу этот заторможенный вдох. — Рассказывай, что случилось.

— Я застал Кортни в постели с другим.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СПОЙЛЕРАХ: Я НЕ ПРОДЕРЖАЛСЯ И МЕСЯЦА

Я видел, как плачет Адам дважды. Впервые, когда умерла его приемная бабушка, и он не успел приехать домой в Колорадо, чтобы попрощаться с ней. И во второй раз, два года назад, когда мы проиграли в финале Конференции. Он всегда давит на себя слишком сильно. Требует от самого себя быть лучше, чем он есть, что безумие, потому что он, без сомнения, самый лучший, самый внимательный парень, которого я когда-либо встречал.

И он заслуживает отношения в тысячу раз лучше, чем это.

Его голубые глаза налились кровью и покраснели, его темные кудри превратились в гнездо, когда он забирается на переднее сиденье и зарывает руки в волосы.

— Спасибо, братан, — его колени не перестают подпрыгивать, и он проводит ладонями по бедрам, пытаясь успокоиться. — Мне очень жаль.

— Не извиняйся.

— Ты не видел Оливию всю неделю. Я знаю, как сильно ты хотел провести с ней все выходные. Ты даже прилетел домой пораньше, чтобы побыть с ней.

— А теперь я здесь, с тобой, — я удерживаю его взгляд, пока он сомневается. — Я всегда рядом, несмотря ни на что, Адам. Мы всегда заботимся друг о друге.

— Ты прав. Извини, — он сморщился. — Черт. Понял. Больше никаких извинений. Прости. — Он вздыхает. — Черт.

Я хлопаю его по плечу, выезжая на дорогу.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Хочу напиться.

Так мы оказываемся в каком-то захудалом баре вдали от шума и суеты центра города. По счастливой случайности сегодня не играет ни одна канадская команда, поэтому в баре относительно тихо для субботнего вечера. Несколько стариков сидят за стойкой бара, приковав взгляды к телевизорам над головой. Они лишь мельком посмотрели на нас, когда мы направились к столику в дальнем углу.

Адам выпивает две кружки пива, когда открывает рот и начинает говорить.

— Я должен был знать. Я знал. То есть, думаю, на каком-то подсознательном уровне я знал, — запустив пальцы в волосы, он взъерошивает локоны. — В межсезонье все было хорошо, понимаешь? Мы проводили каждый день вместе. У нас есть Мишка, — говорит он о своем щенке. — Все поменялось, как только начался сезон, — он заливает в горло остатки пива, и Гарретт тут же доливает ему. — Это моя вина? Может, слишком много хоккея? Может, я не уделял ей достаточно внимания?

— Я прерву тебя прямо сейчас, — моя рука зажата между нами, слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю. Но, вина Адама? К черту. Я знаю этого парня с тех пор, как он сошел с самолета в девятнадцать лет вместе с той самой Кортни. Он был самым заботливым и внимательным. — Ты лучший парень, которого я знаю. Лучше, чем эти… — я указываю на Гаррета и Эммета, и они кивают в знак согласия, — и определенно лучше, чем я. Ты чертовски милый, забавный, и ты всегда относился к этой девушке как к королеве. Что бы ни произошло, это не твоя вина.

Чего я не говорю, так это того, что хоккея определенно было достаточно. Кортни была с ним с тех пор, как им было по семнадцать. Она знает эту жизнь как свои пять пальцев, и, пожалуй, она продолжала с ним отношения лишь из-за хоккея. Состояние Адама постепенно приближается к девятизначной цифре, что чертовски заслуженно. Он был в рейтинге тридцати лучших спортсменов, вратарем, которого хотели все, и мы, команда-счастливчики, потому что он достался нам.

Не знаю, когда Кортни перестала понимать, как ей повезло.

— Мне очень жаль, — извиняется он в сотый раз за сегодняшний вечер. — То, что произошло в прошлые выходные с тобой и Олли, я не должен был так быстро про это забывать. Я просто… я хотел верить ей. Я хотел верить, что бы она ни вытворила, что это было не в здравом рассудке.

— Я понимаю, чувак. Понимаю. Ты держаться за то, что у тебя было, — не думаю, что прощаться с семью годами отношений так просто, вне зависимости от обстоятельств.

— В то же время, — добавляет Эммет, — ты должен признать реальность происходящего и уважать себя настолько, чтобы принять решение, которое пойдет тебе на пользу. Здесь нужно быть эгоистом. Чего ты хочешь? Что тебе нужно?

— О, я сказал ей, чтобы она убиралась к чертовой матери, — говорит Адам с мрачной, хотя и усталой усмешкой, обивка старого красного дивана трескается, когда он садится обратно за стол. — Сказал ей, что она должна уехать к тому времени, когда я вернусь домой сегодня вечером.

— Так блять с ней и надо, — случайно произношу я вслух, а потом сморщиваюсь. — Извини, — Я не могу спокойно относиться к подобному роду отношению в адрес моего друга, словно он игрушка на один раз. Ирония в том, что до встречи с Оливией я относился к девушкам именно так.

— Я не позволю ей пройтись по мне, — Адам вертит свой бокал на пальце, рассматривая точку на столе, а затем снова поднимает взгляд. В нем есть решимость, принятие. А еще немного грусти, в основном, умиротворение. — Больше.

Через час все уже идет своим чередом. Половина нашей команды уже здесь, и на огромном столе, за который мы переместились, я могу насчитать одиннадцать пустых кувшинов.

Я остановился после второго пива и не совсем понимаю, почему уже протрезвел. Ну, кроме того, что кто-то должен развезти этих клоунов по домам, и вся эта история. И я, если честно, не об алкоголе.

Я о том, что мне очень хочется удержать все хорошее, что есть у нас с Оливией, каждый кусочек рая, который я нахожу в ней, в нас. Вдруг однажды это исчезнет? Вдруг однажды наступит конец, хотя я клянусь, что конец не наступит никогда? Что если она устанет от моих разъездов, устанет от того, что слишком часто остается одна? Что если она решит, что есть кто-то, кто может любить ее лучше, чем я?

Нет, блять, нет, и я в этом уверен даже сейчас. И, наверное, все, что я хочу сейчас, это вернуться домой и показать ей все причины, почему ей никогда не понадобится другой мужчина. До конца ее дней.

Мой телефон на столе вибрирует, и я улыбаюсь, глядя на фотографию, присланную мне Оливией, в ответ на мой вопрос о том, чем она ужинает. Прежде чем я вышел за дверь, она трижды пыталась запихнуть мою карту обратно в мои руки, но в конце концов позволила мне засунуть ее в задний карман джинсов. Лишь после того, как я сказал ей, что буду голоден, когда вернусь домой, и поэтому она может заказать мне ужин. Правда лишь отчасти. У нас тут бесконечное количество еды, и я знал, что так и будет, но, блять, позже я тоже буду голоден.

Прекрасная и нелепая улыбка Оливии ослепляет меня с экрана моего телефона. Она ест что-то похожее на Пад Тай, что я планирую сожрать, когда вернусь домой.

Если вам интересно, говорю я о еде или об Оливии, то ответ будет прост и очевиден — и то, и другое. Да ладно, разве вы меня еще не раскусили?

Подбородок Адама опускается на мое плечо. Его теплое дыхание отдает тяжестью от пива и виски, которые он пил, пока рассматривал фотографию.

— Она хорошая, Беккет. Не отпускай ее, — затем он кружится, вскидывает одну руку вверх и кричит: — Еще по одной!

Весь бар взрывается. Да, весь бар. Адам угощает здесь каждого. Но я не позволю ему платить в такую, как сегодня, ночь, так что это значит, что я покупаю еще одну партию.

К счастью, как только все раздали, Адам предлагает перенести вечеринку к нему домой. Возможно, это хорошая идея — мы привлекаем много внимания, и бар заполняется. Я подозреваю, что видео, на котором Адам стоит на барной стойке с рюмкой в руке и произносит тост, который грубо, и гораздо уважительнее, переводится как «братву на сиськи не меняют», уже стало вирусным. Как минимум, это объясняет, почему в бар только что вошла группа женщин, одетых лишь наполовину, и почему они строят нам глазки.

Я оплачиваю счет прежде, чем кто-то успевает подумать о том, чтобы принять предложение одной из этих девушек или пригласить их к Адаму, и загружаю свой внедорожник пьяными придурками, а остальных запихиваю в «Убер». Адам и Гарретт безостановочно ноют о пицце, поэтому по дороге я заезжаю за тремя большими.

Адам врывается через парадную дверь с горячим куском в обеих руках, напевая «Highway to Hell», когда его милый до чертиков щенок выбегает навстречу. Адаму удается подхватить его, не выпуская из рук пиццу, хотя Медвеженок, тибетский мастифф, в свои семь месяцев весит не меньше восьмидесяти фунтов²⁰.

Он останавливается у входа в гостиную.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

— Я здесь живу, — невозмутимо отвечает Кортни, сидя на диване. Ее ноги на журнальном столике, на коленях миска попкорна. Она делает глоток из своего бокала вина, не глядя на нас, и увеличивает громкость на телевизоре.

— Нет, блять, больше нет.

Адам пихает пиццу и собаку мне в грудь и врывается в гостиную. Он встает перед Кортни, руки на бедрах. Я расставляю все по местам, потому что Медведь одновременно пытается облизать мое лицо и съесть пиццу.

— Не мог бы ты подвинуться? Ты загораживаешь мне обзор.

Челюсть Адама захлопывается. На шее пульсирует вена, которая, кажется, вот-вот лопнет. Отчасти, я бы хотел увидеть реакцию Кортни на то, что она вся будет в крови. Но я не хочу смерти своего друга, поэтому перепрыгиваю через диван, беру пульт с ее колен и выключаю телевизор.

— Он попросил тебя уйти.

Кортни поворачивается, взгляд свирепеет, когда встречается с моим.

— Не лезь в это. Тебя это не касается, Картер.

— Ты ранила моего лучшего друга и теперь сидишь здесь, продолжая причинять ему боль, так что да, это меня касается, — я огибаю диван, встав между ними. Адам запустил взъерошивает свои волосы. — Собери сумку и уходи. Мы проследим, чтобы остальные твои вещи были упакованы и доставлены тебе.

Может быть, я перегибаю палку, не знаю. Зато я знаю, что эта девушка должна уйти, пока Адам не вышел из себя. Пьяный и злой — не лучшее сочетание.

Кортни вскакивает на ноги.

— Адам, это просто нелепо! Скажи Картеру, чтобы он оставил меня в покое!

— Тебе нужно уйти, — шепчет он. — Сейчас же, Кортни.

— В этом нет ничего страшного! Это глупо! Тебя никогда нет дома! Что я должна делать?

Она что, блять, реально сейчас? Я это не потерплю. Как и все остальные, это ясно по тому, как Гарретт сминает уголок одной коробки с пиццей, а Эмметт держится за кухонную стойку так, что костяшки его пальцев белеют. Остальные члены нашей команды заходят в дом, каким-то образом догадались сделать это тихо и игнорировать, что они — свидетели этого крушения поезда.

— Убирайся, — повторяет Адам. — Этот дом мой, не твой, — Кортни тянется к собаке, и Адам рычит, шагнув ей навстречу. — Это моя собака, не твоя. Ты не кормишь его. Ты не выгуливаешь его. Ты ни хрена не делаешь. Убирайся. Отсюда.

Она вскидывает руки.

— Куда, черт возьми, мне идти, придурок?

Он держит обе руки перед лицом, будто его посетило самая фантастическая мысль.

— О, есть идея! Как насчет того парня, на чьем члене ты скакала три часа назад в моей гребаной постели?

Я пытаюсь сдержать смех, действительно пытаюсь. Но мое тело слегка дрожит, прежде чем я наклоняюсь вперед, и смех каким-то образом соскальзывает с моих губ. Очевидно, это заразно, потому что остальные ребята следуют моему примеру, и даже Адам улыбается.

— Ты придурок! — кричит Кортни.

— Ну, это жестко, — Адам усмехается. — Я мудак, потому что не собираюсь оставить дома женщину, которая мне изменила?

— Я тебя, блядь, ненавижу!

— Да, и я тебя, — в его глазах мелькает обида. — Между нами все кончено, чего ты и хотела, очевидно. И теперь ты должна уйти.

— Адам, — умоляет она. Слезы выглядят настоящими, надо отдать ей должное. — Пожалуйста. Мне жаль.

— Слишком поздно.

Они вдвоем исчезают в гараже, а парни начинают копаться в пицце и искать пиво в холодильнике, заглушая крики. Адам выходит из дома и направляется прямо наверх, а через несколько минут спускается с чемоданом, который заносит в гараж. Две минуты спустя колеса машины Кортни визжат, когда она мчится по улице.

— Ты в порядке? — я хлопаю его по спине, когда он опирается на кухонную стойку. Гарретт предлагает ему пиво, а Эмметт сует ему в лицо тарелку с пиццей.

— Буду. Спасибо, что вы здесь, ребята, — он разворачивает кусок пиццы, запихивает его в рот и запивает пивом. — А теперь давайте нажремся.

Я сажусь на диван и смотрю, как эти гопники сходят с ума, смеюсь над их выходками, пока осушаю бутылку за бутылкой воды.

— Ты не пьешь, — Эмметт опускается рядом со мной. — Знаешь, ты живешь достаточно близко, чтобы пойти домой пешком.

— Я знаю.

— Не хочешь быть пьяным, когда вернешься домой к своей девушке?

— Не особо, — если она к тому времени еще не будет спать. Сейчас уже десять, она была дома одна всю ночь. Велика вероятность, что она уже в постели, поэтому я отправляю сообщение, чтобы проверить.

— Олли никогда бы так с тобой не поступила, — тихо уверяет меня Эммет, словно знает, что именно это мне нужно услышать. — Никогда.

— Я знаю, — и правда, знаю. Она никогда бы не изменила мне и не причинила бы мне боль. Но это не значит, что она всегда будет счастлива со мной, что она никогда не уйдет, — я просто никогда не хочу ее терять.

— Тогда пора упасть на колени и умолять ее никогда не уходить, — он ухмыляется и подмигивает мне, прежде чем соскочить с дивана.

Это идеальное время. Я не только получаю ответ от Оливии, но и фотографию ее в ванной в пузырьках, с глупой, сонной улыбкой на лице и пивом в одной руке.

Я: Ты такая красивая, детка. Теперь направь камеру чуть ниже.

Затем я получаю фотографию ее ног, накрашенные пальчики выглядывают из пузырящейся воды.

Я: Бесстыдных девушек наказывают.

Следующий снимок заставляет меня встать с места и прижать телефон к груди на случай, если кто-нибудь заглянет мне через плечо. Потому что грудь Оливии вздымается над пенистой водой, ее стройная кремовая шея выставлена напоказ, голова откинута назад, глаза закрыты, а рот открыт, судя, по всему, в стоне. А я сижу здесь на гребаном фестивале сосисок.

— Ты можешь идти домой, чувак, — Адам обнимает меня сзади за плечи. — Оливия ждет тебя.

— Что? Что это значит? Ты видел фотографию? О, черт, — я останусь без яиц. Их просто отрежут. Их не будет.

Лицо Адама скривилось. — Фотографию? Я ничего не видел. Чем вы, блять, двое занимаетесь?

— О, — мои плечи с облегчением опускаются. — Ничем. И мне здесь хорошо. Мне не нужно никуда идти.

— Чувак, клянусь, я в порядке. Ты вытащил меня из дома, напоил, накормил, — он машет рукой позади себя, показывая на беспорядок из парней, пиццы и пива. — Я в порядке. Серьезно. Иди, будь со своей девушкой. Я знаю, ты скучал по ней. Ты ныл всю чертову неделю.

— Ты уверен? — я не хочу уходить, если ему нужно, чтобы я остался, но, несмотря на колоссальную катастрофу, которой обернулся для него этот день, он выглядит счастливым. И пьяным.

— Сто процентов, — он поднимает меня, направляя к входной двери. — Мы будем держать тебя в курсе всех глупостей, которые произойдут здесь сегодня.

— Ничего слишком глупого, — черт, когда же я повзрослел?

Он поднимает два пальца вверх и кивает.

— Обисяю.

— Ты сказал обисяю, а не обещаю? — я смеюсь над его виноватым выражением лица. — Будь умницей.

И с этим я ухожу. Когда я вхожу в свой дом, улыбка на моем лице мягкая и искренняя. Лестница слегка освещена, до меня доносится голос Джона Майера, а я спешу в свою спальню, раздеваясь на ходу.

В дверях я замираю от открывшегося передо мной зрелища. Моя великолепная девушка сидит перед камином на полу, спиной ко мне, одеяло с моей кровати на ее бедрах. Ее мокрые волосы лежат на спине, капли воды блестят на ее коже в близости тепла от огня, в одной руке она держит книгу, а другой подтанцовывает музыке.

Каким-то образом мне удается сделать снимок прежде, чем я вхожу в комнату. И когда я это делаю, я опускаюсь на колени позади тела, которому поклоняюсь, позади души, которая зажигает мой огонь, позади женщины, которая владеет каждой частичкой моего сердца.

— Картер, — Оливия задыхается, когда я прижимаюсь губами к ее шее. Ее книга падает на пол, когда она отводит руку назад, запуская пальцы в мои волосы.

— Ты до боли красива, просто чертовски красива.

С тихим хихиканьем она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— И ты голый. Когда ты успел раздеться?

— По дороге сюда.

Оливия тянется вперед прежде, чем это успеваю сделать я, и прижимает свои губы к моим. Ее язык проникает внутрь, глубоко и страстно, а моя рука скользит по ее челюсти, обхватывая ее лицо, пока мое сердце бешено колотится о грудь.

— Могу я показать тебе кое-что, малышка Олли? — шепчу я ей в губы.

Она проводит двумя пальцами по моему лицу.

— Конечно, Картер. Что ты хочешь мне показать?

Прислонившись лбом к ее лбу, я откидываю ее мокрые волосы на плечи и снова целую ее губы. Мой следующий вздох потрясает меня до глубины души, но не так сильно, как слова, что я произношу.

— Я хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю.

ЛЮБОВЬ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ ЛЮБОВЬ К ОРЕО

Я не удивляюсь появившимся слезам, которые начинают стекать по моим щекам прежде, чем я успеваю их остановить. Все равно у меня бы не вышло. Все мои попытки прекратить выплески эмоций никогда не были успешны, не с этим человеком.

— Ты любишь меня? — шепчу я, прижимаясь к лицу Картера. — По-настоящему?

— Че-е-ерт, — он пытается улыбнуться, опускаясь на пол. — Я настолько чертовски сильно люблю тебя, Ол, что не знаю, что, черт возьми, с собой поделать. Последние две недели я кричу тебе об этом в своей голове каждый раз, когда смотрю на тебя.

— Две недели? Но…

— Я знаю, что это рано. Слишком рано. Но я очень быстрый. Во всем, поэтому вполне логично, что и в этом я такой же. Я быстро учусь, поэтому очевидно, что я быстро освою и это, но то, что это произошло так быстро, не означает, что я сделал это небрежно. Я справляюсь со всем исключительно хорошо, как ты знаешь, — он бросает пристальный взгляд на мою промежность, затем на свою и играет бровями. Он берет меня за руки и облизывается. — Я буду любить тебя изо всех сил, Олли. Я обещаю. Никто никогда не полюбит тебя сильнее меня.

Мой мозг не может сформулировать ответ, потому что я слишком сосредоточена на том, какой он очаровательный, когда несет эту тревожную болтовню. Только он мог превратить влюбленность в соревнование.

Картер смахивает мои слезы, в его взгляде легкая неуверенность, когда он смотрит мне в глаза.

— Должен сказать тебе, красавица, я не знаю, какой реакции я ожидал, но точно не твои слезы. Это хорошие слезы или плохие?

Я прижимаюсь лицом к его обнаженному плечу, пытаясь скрыть слезы, которые продолжают литься, потому что, сколько еще я могу смущать себя здесь?

Рука Картера медленно очерчивает нежные круги на моей спине. Он привлекает взгляд на себя.

— Эй, что случилось, тыковка? Если ты не хочешь, чтобы я говорил это снова, ладно. Я буду говорить это каждой ночью после того, как ты заснешь. Как я это делал в выходные, — он пожимает плечами. — Думаю, я могу делать так дальше, если ты действительно этого хочешь.

— Нет, — все еще плачу я. Класс. Больше похоже на вой, если честно.

Изумрудные глаза Картера прыгают между моими.

— Нет?

Я опускаю взгляд, потому что просто не могу. Он такой невероятно красивый и внимательный, мое сердце сейчас разорвется.

Он притягивает мое лицо.

— Посмотри на меня. Если это слишком рано, если ты не готова…

— Я люблю тебя, Картер, — я обнимаю его за шею и усаживаюсь к нему на колени, прижимая его к полу все его двести двадцать пять фунтов ²¹— и набрасываюсь на него с поцелуями, которым, как мне кажется, никогда не будет конца.

Он приподнимает мое лицо над своим, откидывает мои волосы назад, позволяя моим слезам упасть на его щеки.

— Так эти слезы…

— Слезы счастья, — я шмыгаю носом, слизывая соль с губ.

Самодовольная улыбка Картера освещает всю чертову комнату.

— Ох-хо-хо. Мой маленький мягкий медвежонок Олли. Ты всегда была такой пушистой зефиркой?

— Заткнись. Это ты зефирка.

Он мягко смеется, смотря на меня с нежной, кривой улыбкой.

— Скажи это еще раз, детка.

— Я люблю тебя.

— Еще раз.

— Я люблю тебя.

Он рычит, руками хватает меня за бедра, кончиками пальцев впиваясь в мою кожу, когда он отталкивается от пола, чтобы дотянутся и покусать мои губы.

— Еще раз.

Я опускаю к нему свои губы, и одариваю его медленным поцелуем.

— Я так люблю тебя, Картер.

Он хватает меня за задницу, усаживая нас, и мне хочется, чтобы этого одеяла между нами не было.

— Если бы мне пришлось выбирать между тобой и «Орео» на протяжении всей жизни, я бы выбирал тебя каждый день, всегда.

— Это серьезное заявление.

Он ведет носом по моей челюсти.

— Ты знаешь, как сильно я люблю «Орео».

— Я нашла шесть коробок в твоем шкафу сегодня, — я вздрагиваю от его дыхания на моей шее, а когда его губы смыкаются на ключице, откидываю голову назад, открываясь ему.

— Я буду заниматься с тобой любовью всю ночь, Олли. Всю. Чертову. Ночь.

Я пытаюсь ответить, но его язык обводит мой сосок, так что выходит только стон.

— Что это было? Я тебя не слышал.

— К-к… — звук затихает и замирает, когда его рука проскальзывает под одеяло, пальцы скользят по моему влажному теплу, покрывают мой клитор, от чего он пульсирует.

— Ммм, все еще не совсем понял тебя. Попробуй еще раз, принцесса.

— П-пожалуйста, — умоляю я, перебирая пальцами его волосы, хватая его мягкие волны в кулак. — Пожалуйста, Картер.

— Что пожалуйста? — блеск в его глазах говорит, что он точно знает чего я хочу, просто хочет потешить свое эго. Думаю, ему нравится слышать это особенное слово, так что я назову его снова.

— Займись со мной любовью, Картер.

Он улыбается почти что до ушей, когда сжимает меня в своих объятиях.

— Ладно. Впереди раунд превосходного занятия любовью.

Я не могу сдержать смех, когда он поднимает меня на ноги, наблюдает, как по моему телу сползает одеяло, и падает у наших ног. Его горло подрагивает, когда он разглядывает меня, словно впитывая, запоминая каждую линию, каждый изгиб, каждую деталь.

Картер приглаживает мои волосы, пальцы вдавливаются в затылок, когда он приближает наши лица.

— Я люблю тебя, Оливия. Спасибо, что любишь меня в ответ.

Как я могу не любить? Он — мечта, о которой я никогда даже не смела мечтать. Он идеально неидеален. Яростно преданный и дико страстный добрый дурила с огромным сердцем. Я так боялась полюбить этого человека, хранящего в своем сердце столько любви, потому что слишком страшно было увидеть его прошлое, узнать настоящего Картера.

Я рада, что он все равно заставил меня увидеть в нем человека, потому что иначе у нас бы ничего не вышло. Каждая часть меня осознает сейчас, в этот момент, что я нахожусь на своем месте.

Картер обхватывает мою талию, бедра, его губы следуют за его руками, пока он не становится передо мной на колени и смотрит на меня.

— Я совершил так много ошибок в своей жизни. Так много. Но ты, Олли? Ты — мое первое верное решение.

Я хочу сказать ему, как он ошибается, что для многих он был именно тем, кто так был нужен рядом. Я хочу, чтобы он увидел себя так же ясно, как я сейчас, но, прежде чем я успеваю заговорить, его рот смыкается над моим клитором, он смотрит мне прямо в глаза.

Каждый взмах его языка ровный и уверенный, точный и неторопливый, и все же я чувствую, как с каждой секундой расслабляюсь, нагреваясь при этом от кончиков пальцев до самой макушки. Мой рот на вдохе резко раскрывается, Картер крепко держит меня за бедра. Не успеваю я опомниться, как моя спина упирается в стену, а он закидывает мои ноги себе на плечи.

И он превращается в животное. Его язык погружается в меня так, словно он карает меня за грехи. Картер с диким голодом всасывает меня, вызывая каждый стон, каждый крик его имени, срывающегося с моих губ снова и снова. Мои пальцы вцепляются в его плечи, когда его пальцы пронзают мой вход, а рот Картера расплывается в дьявольской улыбке, когда он видит, как я приближаюсь к оргазму лишь от его рук.

Он перекидывает меня через плечо и преодолевает расстояние до кровати, кладя меня на живот, и когда я отползаю к подушкам, я слышу его цыканье. Его пальцы смыкаются вокруг моих лодыжек и он притягивает меня обратно к краю кровати. Я лежу попой вверх, пальцы ног касаются пола, когда его ладонь опускается на мою мягкую плоть, от чего я не могу дышать.

— Я люблю каждую часть тебя, — его хриплый шепот покрывает мое плечо мурашками, когда он прижимается ко мне. — В том числе, эту чертову задницу, и я все еще голоден, так что ты пока никуда не денешься.

Я стону, когда он перестает прижиматься ко мне своей эрекцией, когда она соскальзывает с моего тела и он снова оказывается на полу. А когда его язык снова проникает внутрь меня, мой крик переходит в полноценный всхлип. Он ласкает и лижет, погружает и пульсирует, пальцы движутся, массируют, входят, а я просто умираю, умираю, умираю.

— Моя девочка, — мурчит он, мучительно медленно проводя языком по моей щели, вокруг крошечного отверстия, и я срываю одеяла с кровати, умирая снова и снова от того, как его хриплая, томная усмешка вибрирует во мне.

Картер — дикарь, пожирающий меня так, что я становлюсь одичавшей.

— Трахни меня, — я зарываю эту просьбу в одеяло, которое заглушает мои крики.

— Что, красавица? — его большой палец находит мой клитор, давит, трет, медленно, медленно, медленно, затягивая оргазм, который захватывает все мое тело, от чего я дрожу.

Застонав, я снова бормочу слова.

Его пальцы крепко сжимают мои волосы, он притягивает мою голову к себе и смотрит мне прямо в глаза.

— Мне нужно, чтобы ты попросила еще раз и, намного, блять, громче, чтобы я знал, что правильно тебя услышал.

— Боже мой, как же порой ты чертовски раздражаешь.

Он смеется мне в плечо, впивается зубами в мою кожу. Жар

его языка смягчает боль от укуса.

— Раздражать тебя — мое любимое занятие. Самое любимое — любить тебя. Так что попроси еще раз и попроси вежливо.

Мои глаза сужаются, когда я ненадолго задумываюсь о том, чтобы толкнуть его на землю и оседлать его как лошадь. Но я знаю, как сильно он жаждет контроля, и мне нравится уступать ему, поэтому я прикусываю язык, прежде чем дать ему то, чего он жаждет.

— Трахни меня, Картер. Пожалуйста.

— Трахнуть тебя… — он просовывает руку между моим телом и матрасом, снова и снова возбуждая меня, прикусывает губу от того, как я в стоне произношу его имя, прижимаясь к его ладони. — Как тебя трахнуть?

— Трахни, будто ты любишь меня, — задыхаясь, говорю я.

Он пронзает меня без колебаний, одним карающим толчком, от которого у меня закатываются глаза. Он вбивавает в меня все, что у него есть, и говорит мне, как сильно он меня любит.

И когда я кончаю прямо на нем, мое тело рушится на кровать, он разворачивает меня и отбрасывает на подушки.

— Еще не все, — рычит он, обхватывая руками мои ноги, и рывком прижимает меня к себе, пока моя задница бьется о его бедра. — Если ты хочешь, чтобы я трахал тебя, как будто люблю тебя, то это примерно навсегда.

— Я люблю «навсегда».

Его губы трогает нежная улыбка, и он прижимает меня к себе, проскальзывая внутри меня. Его бедра двигаются медленно, каждый толчок глубже предыдущего, пока не возникает ощущение, что мы одно целое.

Его мягкие губы касаются моих, и когда мой рот открывается для крика, он поцелуем проглатывает свое имя.

— Один поцелуй, Оливия. Один поцелуй, и со мной было покончено. Мой мир разрушился в ту секунду, когда мои губы коснулись твоих.

Одинокая слеза вытекает из моего правого глаза, и губы Картера, останавливая ее, касаются моей щеки.

Его таз трется о мой клитор при каждом движении бедер. Я зажмуриваю глаза от пламени, буквально лижущего мой позвоночник, когда он ускоряет темп, его дыхание приливает к моей коже, когда он целует мою шею, мое плечо.

— Готова?

Я киваю, сжимаясь вокруг него, когда безмерное удовольствие разливается по меня, обжигая каждое нервное окончание в моем теле. Рот Картера прижимается к моему, его язык проникает внутрь, и мы сближаемся, наши тела дрожат, мои ногти оставляют следы на его теле.

— Блять, — хрипит Картер, скатываясь с меня и притягивая меня к своей груди. — Я на тысячу процентов люблю тебя больше, чем «Орео».

Картер в одних боксерах опирается на стойку и смотрит на меня, запихивая в рот лапшу и спринг-роллы. Я делаю то же самое, хотя надеюсь, что выгляжу немного изящнее, чем он. Впрочем, мне все равно.

Мои ноги радостно покачиваются, когда я сижу на кухонной столешнице и улыбаюсь Картеру, откидывая голову назад и открывая рот, чтобы закинуть в него лапшу.

— Я буду не против, если до конца жизни ты будешь носить только мои грязные футболки.

— Мне нравится носить твои грязные футболки. Они пахнут тобой, — он — мой любимый запах. Картер пахнет как дымный лес и лайм, и я хочу находиться в объятиях его аромата весь день.

Я ставлю свою тарелку на стойку, слизываю с губ соус от пад тая.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

Он кивает и жует.

— Угу. О чем угодно.

Я хватаюсь за край столешницы, закусив губу, пока обдумываю, как сформулировать свой вопрос.

— Почему ты никогда раньше не встречался? — на его лице появляется удивление, а затем отвращение, от чего я хихикаю. — Реальная причина. Ты от природы прекрасный парень. Ты чертовски хорош в отношениях, особенно для человека, который раньше этого никогда не делал, и думаю, что тебе нравится быть в них. Поэтому мне любопытно, почему ты избегал этого так долго.

Он одаривает меня дерзкой ухмылкой.

— Ты знаешь, что со мной происходит, когда ты говоришь мне, какой я идеальный.

Я протягиваю к нему ногу, утыкаясь пальцами ног в мраморную плиту — его торс.

— Заткнись.

Картер мягко смеется и ставит свою тарелку в раковину, одной рукой поглаживая челюсть, пока думает.

— В старших классах я был слишком сосредоточен на тренировках и в том, чтобы оказаться замеченным большими командами. Я мог бы начать отношения, но в то время для меня это было не главное. Я осознавал свои шансы, и не хотел, чтобы кто-то мешал мне. Я не хотел брать ответственности за кого-то, кому нужно мое время или внимание.

Я задумчиво киваю головой. Невозможно достичь уровня Картера, если не быть сосредоточенным и целеустремленным, увлеченным тем, что делаешь и куда идешь.

— Когда меня призвали, выбрали, отец предупредил меня, чтобы я ни во что не ввязывался. Он сказал мне, что будет трудно видеть всех насквозь, отбирать тех, кто искренне заботятся обо мне, от тех, кому нужна лишь слава и деньги. Он не запрещал мне встречаться или что-то в этом роде, просто… сказал мне быть осторожным. Не торопиться узнавать людей, чтобы быть уверенным.

Картер почесывает голову и тихо смеется.

— Это пугало меня больше всего — невозможность рассказывать о себе. Напугало настолько, что я даже не захотел пробовать. Я имею в виду, я понял это сразу же. Команда вывела меня в бар перед нашей первой игрой, и эта девушка… — он прерывается, бросив на меня робкий взгляд, прежде чем провести рукой по воздуху. — Это не важно. Я с самого начала знал, что многие женщины видят во мне только деньги.

Я хмурюсь. Хотя он, возможно, и пользовался в дальнейшем своим положением, по большей части это похоже на жизнь в одиночестве.

— Не грусти из-за меня, — он сокращает расстояние между нами и прижимает меня к себе, я прижимаюсь щекой к его сердцу, когда он несет меня обратно по лестнице, укладывая в кровать, белье которой мы поменяли после того, как я разорвала предыдущее на части.

Картер стягивает с меня футболку и стаскивает боксеры на пол, после чего заползает в кровать, я прижимаюсь к нему. Он проводит рукой по моим волосам, целует мой лоб.

— После смерти отца я не хотел отношений. Когда он умер, моя мама… Она была раздавлена. До сих пор, честно говоря. Она не могла функционировать почти два года. Я начал думать, что она никогда не оправится, и не думаю, что когда-нибудь она оправится полностью. Я знаю, что она выглядит в порядке, и что она самая сильная женщина, которую я когда-либо знал. Она столько всего прошла. Но все еще есть те тихие моменты, те дни, когда она молчит, когда все, что она делает, это думает, вспоминает. Они были так влюблены, и я знаю, что они никогда этого не потеряют, но теперь у нее остались только воспоминания.

Эти зеленые глаза блестят от непролитых слез, когда он смотрит на меня, и у меня в носу покалывает от желания заплакать. В этот раз я хочу быть сильной для нас обоих, поэтому я целую его грудь и успокаивающее провожу пальцами вверх и вниз по его руке. Картер закрывает глаза, глубоко вдыхая, прежде чем продолжить.

— Наверное, я никогда не хотел оказывать такое влияние на человека, или наоборот. Страшно подумать, что потеря кого-то может раздавить твою душу настолько, что ты проведешь остаток своих дней в ожидании того момента, когда вы снова сможете быть вместе.

Ну, вот и ушла та сила, за которую я держалась. Она выскальзывает из моих глаз, падая ему на грудь, и Картер мягко смеется.

— Я знаю, ты считаешь свои слезы слабостью, Олли, но они показывают мне, насколько большое твое сердце.

Я лишь хочу поблагодарить его. Поблагодарить его за то, что он позволил мне узнать его настоящего. Поблагодарить его за то, что он выбрал меня в качестве человека, с которым он пробует построить отношения. Поблагодарить его за то, что любит меня, что открылся мне, что он — все, что мне нужно, и даже больше.

Но «прости», вот что срывается с моих губ.

— Прости, что я так долго боялась.

Картер улыбается мне, проводя большим пальцем по моей губе.

— Не извиняйся. Я понял, что страх — это не плохо. Он показывает, что для тебя важно и как сильно ты готов работать ради этого. Я многого боялся в своей жизни, Олли, но никогда не боялся так, как боюсь однажды потерять тебя.

Он поворачивается на бок и опускается на матрас, пока его лицо не оказывается напротив моего.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что мы боимся вещей, которые способны изменить нашу жизнь. Моя жизнь изменилась к лучшему в тот день, когда наши взгляды встретились. Все к лучшему, Олли. Я становлюсь лучше, когда я с тобой.

Я знаю, что Картер прав. Он открывает меня с другой стороны, заставляет меня чувствовать то, что я никогда не чувствовала раньше, смотреть в лицо тому, что меня пугает. Я могу тратить свое время на тоску по тому небольшому количеству времени, которое я потеряла из-за того, что боялась любить его, не позволяла ему любить меня. Или, я могу быть благодарна за то, где мы сейчас, за нашу любовь и отношения, которые мы построили за такое короткое время, за любовь, которая становится намного сильнее, глубже с каждым днем.

Губы в нежном поцелуе Картера встречаются с моими, от чего в моем животе разжигается огонь.

— Останься со мной навсегда. Пожалуйста. Я буду всем, что тебе нужно.

Я смотрю в глаза человека, которого люблю, и мое сердце разрывается от гордости за то, каким он стал, как он поддерживает людей, которых любит, и как он справился со своей болью.

— Я хочу, чтобы ты был собой, Картер. А в тебе уже есть все, что мне может быть нужно, и даже больше.

Картер выключает свет, прижимая свое тело к моему. Его губы мягко, медленно целуют мою шею, его ладонь лежит на моем животе, когда он дает мне обещание.

— Я буду любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Я буду любить тебя каждый день до конца наших жизней. Я обещаю.

ЭТО АНСАМБЛЬ МАРИАЧИ?

Проснувшись сегодня утром, я чувствую себя несчастной лишь слегка, но при этом значительно более ворчливой, чем в последнее время. Дело не в том, что я провожу День святого Валентина в одиночестве, а в том, что это день рождения Картера, и я не могу быть с ним. Его нет уже неделю, и не будет еще пять дней.

Двенадцать дней. Это самый долгий их отъезд, и я ненавижу каждую его секунду.

Это значит, что я почти каждую ночь не спала до полуночи и каждое утро вставала на полчаса раньше, потому что в рабочие дни и в вечера игр время на «FaceTime» весьма ограничено. Это значит, что я наконец-то поняла, почему Каре так одиноко. Мы слишком много дней вместе заедали и запивали наши печали.

Но сегодня Картеру исполняется двадцать восемь лет, а я лишь могу поздравить его с днем рождения онлайн.

Пока я чищу зубы я проверяю экран телефона. Вчера вечером я была измотана, а значит, умоляла Картера поболтать сразу после игры, чтобы я могла лечь спать пораньше. Он неохотно согласился, и теперь у меня есть вчерашнее сообщение от Эммета поздно вечером: «Твой парень — чертов придурок». На прикрепленной фотографии Картер в баре, улыбка до ушей, в одной руке пиво в другой два жареных огурца. На нем одна из этих туристических футболок «Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК», что вполне логично, поскольку вчера вечером они играли в Нью-Йорке.

Только вместо «Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК» на ней написано «Я ЛЮБЛЮ СВОЮ ДЕВУШКУ».

Брат прислал мне статью, в которой есть несколько таких же фотографий, но с разных точек обзора. Единственное, что он написал в своем сообщении — «лошара».

Мой телефон начинает звонить, чему я как дурочка улыбаюсь, скорее споласкиваю рот и, отвечая на звонок, возвращаюсь в спальню.

— Доброе утро, именинник.

Картер голый. По крайней мере, выше пояса. Это все, что я могу видеть: его широкую грудь, копну темных волос, которую он, зевая, перебирает пальцами, и одаряет меня сонной улыбкой.

— С Днем Святого Валентина, красавица.

— Как прошла твоя ночь?

Он дуется.

— Скучно, потому что ты рано легла спать.

— А выглядела она не очень скучно, — отвечаю я, роясь в своем шкафу. Сегодня в школе день розового и красного. Я не очень люблю розовое, поэтому выбор невелик. Я остановилась на красном платье, ставлю телефон на комод и стою перед ним, пока снимаю пижаму. Картер заставляет меня переодеваться перед ним каждое утро. Это раздражает, но в то же время странным образом очаровательно. Мне нравится его выражение лица и то, как он путается в словах.

— Ты… — он проводит языком по нижней губе, прежде чем прочистить горло. — Ты не… да. О. Красивый лифчик. Я люблю тебя.

Хихикая, я стягиваю трусики на бедра. — Я тоже тебя люблю.

— Эй, Олли! — я слышу чей-то крик, а затем крик Картера: — Нет! — его лицо исчезает вместе со всем остальным, экран темнеет, а я поспешно натягиваю платье и колготки.

— Прикройся, Олли! — кричит Картер. — Приближается! Приближается!

Камера поднимается к любопытному выражению лица Гаррета.

— Черт. Даже голого плеча нет.

Раздается «у-уф», когда Гаррет сдается, и мгновение спустя в кадре появляется Картер с самодовольным видом.

— Извини. Он должен был спать.

— Неужели парень не может хотя бы немного потусить в честь Дня Святого Валентина? — вскидывает руки вверх Гарретт за спиной Картера.

— Да, ее звали Реба, и прошлой ночью ты исчез с ней на минут сорок пять.

Гарретт смотрит на Картера так, словно тот сошел с ума.

— Реба? Ее звали не Реба. Ее звали… это было… Ррр…. — он почесывает голову с виноватой, довольной ухмылкой. — Рейчел?

— Вы, ребята, хуже всех, — я смеюсь, передвигаясь на кухню. Я стараюсь держать свой телефон подальше от упаковки «Орео» на моей столешнице и от лежащего рядом с ней рецепта. Я нашла на «Пинтересте» рецепт самый соблазнительного торта с «Орео», чтобы отпраздновать день рождения Картера, когда он вернется. Я готовлю ему лишь это и домашний ужин. Что, черт возьми, дарить мужчине, у которого есть все, что он только может пожелать или в чем нуждается, особенно когда твои средства сильно ограничены?

Он сказал, чтобы я не тратила на него ни цента, но меня это гложет. Пока что я поставила в рамку нашу фотографию, купила ему футболку с одним из его прозвищ, которое он придумал сам и купила билеты в VIP зал на новый мультфильм от «Дисней», потому что Картер только об этом и говорит.

Кара ничем не помогла. Она сказала мне сфотографировать себя обнаженной, увеличить в натуральную величину и повесить над его кроватью. Я забыла сказать ей, что у него уже есть целый альбом моих обнаженных фотографий, и, хотя я уверена, что ему это понравится, мне — точно нет.

— Джейсон отвезет тебя сегодня на работу, — говорит Картер, улыбаясь, наблюдая, как я запихиваю в рот кукурузные хлопья.

— Что? — мне не нужен его водитель, чтобы отвозить меня, и уж точно не нужно приезжать в школу на лимузине. — Почему?

— Потому что ты не должна сама ездить на работу в День святого Валентина.

Я поднимаю бровь.

— Люди годами это делают, Картер.

— Да, но твоя машина хреново ведет себя на скользкой дороге, я знаю, что прошлой ночью там выпало до хрена снега, и я не могу быть с тобой сегодня, так что пойми меня и смирись.

— Властный мужчина, — бормочу я, включая чайник. Сегодня один из тех дней, когда мне нужен кофеин, но у меня лишь несколько видов чая без кофеина. Может, забежать в «Старбакс» в обеденное время? Я потираю виски и хмурюсь от боли в них. Недостаток сна, и недостаток Картера, изматывает и причиняет боль.

— Хочешь кофе сегодня утром, тыковка? — Картер кладет телефон и исчезает, а я слышу только шум воды и того, как он писает. Этот человек слишком часто делает это во время наших разговоров. Он глубоко вздыхает, смывает унитаз и выключает кран с водой.

— Думаю, да. Я так устала на этой неделе.

— Я не даю тебе спать. Извини.

— Все в порядке, — я скучаю по нему слишком сильно, чтобы беспокоиться. — Какие планы на твой сегодняшний день рождения? — они сегодня не играют, просто улетают в Чикаго на завтрашнюю игру. Я предполагаю, что это означает…

— О, большие планы, правда, — говорит он своим самым хриплым сексуальным голосом, который использует в спальне. — Огромные планы. Я буду трахать свою руку, пока ты будешь трахать…

— Господи еб твою мать, — прохрипел кто-то. — В этой комнате кроме тебя еще три человека, Картер!

Я постепенно привыкаю к тому, что Картер говорит все, что ему вздумается, когда ему вздумается, честно привыкаю, правда. Но потом он начинает говорить такие вещи, и все, что я могу сделать, это опустить голову и провести рукой по лицу.

— Картер.

— Прости, — говорит он совсем не виновато. — Я собираюсь провести ночь в гостиничном номере, разговаривая с тобой по телефону. Это все, что я хочу сделать. Голый или одетый, — добавляет он, но огонек в его глазах убеждает меня, что я точно буду голой. Между нами тысячи миль, а он все еще каким-то странным образом контролирует меня.

— А остальные будут напиваться, — бросает Адам.

Картер продолжает со мной разговаривать, пока мы не слышим как в дверь стучит Джейсон, что приехал за мной. Он отпускает меня только после того, как я обещаю позвонить ему, как только вернусь с работы, чтобы мы могли провести всю ночь вместе. Он любит покомандовать, но я только рада поговорить с ним по видеосвязи, если это единственный способ побыть вместе в его день рождения.

Я накидываю сумку на плечо, и открываю перед Джейсоном дверь. Букет цветов, который он держит в руках, занимает добрую треть его тела, а то, что он держит в чашке и коричневом бумажном пакете, пахнет корицей и раем.

— Картер написал, что тебе сегодня нужен кофе. Это латте со вкусом булочки с корицей и булочка с корицей. Он подумал, что тебе понравится, но предложил сказать, чтобы ты выпила половину сейчас и половину потом, чтобы желудок не болел слишком сильно.

В этот момент на телефон приходит уведомление. Я достаю его, чтобы прочитать сообщение от того самого мужчины.

Самый сексуальный мужчина в мире: С днем Святого Валентина, принцесса. Люблю тебя и скучаю.

Если вы знаете Картера, а я думаю, что да, тогда вы знаете, что он на этом не остановится.

О нет, с чего бы ему это сделать?

Второй подарок приходит после первого урока. Это плюшевый мишка в майке Картера. Что-то, что можно обнять, когда меня не будет рядом, чтобы заключить тебя в свои объятия, говорится в открытке.

Третий подарок приходит в середине второго урока. Это букет клубники в шоколаде, а в послании, вложенном в крошечный конверт, говорится, что он представляет, как слизывает сок клубники с моего тела. Я быстро засовываю записку в карман и делюсь клубникой со своими ученицами из младших классов.

Четвертый подарок приходит прямо перед тем, как я ухожу пообедать в учительскую. Это снова Джейсон с пакетом еды для меня и коробка с леггинсами и штанами для йоги от Lululemon. «Твоя задница выглядит в них слишком отлично, чтобы у тебя была лишь только одна пара», говорится в записке. Это просто издевательство.

Я молюсь, чтобы это был последний, но, как и подобает Картеру, он приберег самый постыдный подарок напоследок.

— Мадам, — Брэд кланяется, открывая двери спортзала.

— Брэдли, — я недоверчиво смотрю на него, когда он приглашает меня войти в зал. — Спасибо.

То, что он придержал для меня дверь, первый признак того, что что-то не так. Вторая подсказка — выключенный свет.

Сердце бешено колотится, я пытаюсь остановить его, но замираю перед открывшимся передо мной зрелищем.

— Нет, — шепчу я, качая головой. — Нет. Он этого не сделал.

— Он сделал, — сверкает взгляд Брэда, когда он идет рядом. — Парни, жгите!

Спортзал взрывается музыкой: звук гитары, скрипок и труб отражаются от стен, и у меня от ужаса отпадает челюсть.

Это ансамбль мариачи. Гребаный ансамбль мариачи. Картер нанял гребаный ансамбль мариачи, чтобы они исполнили мне серенаду в школе. Нет. Это не может быть реальностью.

Но оу, это реально. Очень реально.

А вот и мой директор, трясет маракасами и двигает бедрами, а я, как дура, стою здесь, зажимаю одной рукой рот, а другой закрываю щеку.

Один из мальчиков отнимает мою руку ото рта и начинает кружить меня, но я окаменела и спотыкаюсь о собственные ноги.

Когда музыка заканчивается, единственное, что слышно поверх аплодисментов, — это гогот. Пронзительный, высокочастотный, злобный гогот.

Кара вываливается из моего кабинета с телефоном в руке. Она падает на пол, шлепая себя по коленям и завывая от смеха.

— Боже мой. Это было бесценно, — она плачет. Возможно, я тоже. — Ты должна была… твое лицо… О Боже! Это видео — золото, Ливви, чистое золото! Картер умрет!

О, он умрет, хорошо. Имениннику несколько раз влетит в честь дня рождения.

К тому времени, как я подъезжаю к дому, я совершенно измотана. Все, чего я хочу, это снять лифчик и зарыться головой в подушке на диване, притвориться, что не сплю, ради Картера. Интересно, будет ли он возражать, если я приму пенную ванну, пока мы разговариваем? Скорее всего, нет.

Он игнорировал мои сообщения весь день. Сначала я думала, что дело было в ансамбле мариачи, что он боялся моего гнева. Но потом поняла, что он, наверное, получает от этого какое-то нездоровое удовольствие. Ему нравится меня злить. Секс как-то особенно горяч после того, как я разозлюсь на него. Только вот горячий, злой секс нам сегодня не поможет.

И вообще, на самом деле, я не злюсь. Мне не стоило ожидать чего-то более скромного от такого яркого мужчины, как он. Возможно, он поступил бы точно так же, если бы был сегодня в городе, только он бы танцевал вместе с ансамблем и моим директором.

Когда я вхожу домой и снимаю ботинки, решение уже принято. Пенная ванна. Вино. «Орео». Придется купить новую упаковку для торта на день рождения Картера.

Меня не удивляют красные и розовые воздушные шары в виде сердца из фольги, в коридоре дома. На самом деле, я смеюсь, пробираясь к ним и маленькому пакету, к которому они привязаны. Кара засняла для него мой позор с мариачи, так что, конечно же, он заодно попросил ее завершить мой день еще одним подарком дома.

Я провожу пальцем по краю розового конверта и вытаскиваю открытку. На лицевой стороне изображен улыбающийся осьминог, и написано: — Хотел бы я быть осьминогом: у меня бы было восемь рук, чтобы потрогать твою задницу.

Вот тогда я действительно начинаю смеяться. Этот человек делает меня абсолютно счастливой своим дурачеством, своей удивительной способностью всегда оставаться собой, и именно тогда, когда я думаю, что не могу любить его сильнее, он доказывает, что я ошибаюсь.

Внутренняя сторона открытки? Намного лучше, чем внешняя.

Малышка Олли,

Я совершил много ошибок, проживал свою жизнь слишком легкомысленно, многие не одобряли этого. Но я бы ничего не изменил. Потому что я ждал тебя. Ждал любви, которая войдет в мою жизнь и взорвет весь мой мир. Я хочу праздновать с тобой каждый День святого Валентина и день моего рождения.

С любовью, Картер

Я бы хотела сказать, что не ожидала слезы, но на данном этапе наших отношений я всегда их жду. Я поняла, что каждый раз, когда этот человек открывает рот, есть большая вероятность, что все, что он скажет, заставит меня либо смеяться, либо плакать в самом лучшем смысле. Не знаю, откуда он взялся, но знаю, что никогда не захочу его отпускать.

В крошечной упаковке обнаруживается самый красивый браслет. На изящной золотой цепочке маленькое сердечко, рядом буквы К и О. Сегодня я явно не засну во время разговора с Картером. Нет, он заслуживает в свой день рождения гораздо большего, чем сонная Олли.

Когда я надеваю браслет на запястье, мое сердце замирает, ведь я замечаю лепестки роз на полу, которые лежат по всему коридору и ведут в мою спальню.

Я убеждаю себя, что Картер сегодня в Чикаго, что он попросил Кару оставить еще один подарок в моей комнате, или что она меня разыгрывает, потому что ей нравится заставлять меня нервничать.

Я очень аккуратно иду по следу, словно ожидая, что мой дом взорвется от одного неверного шага. До меня доносится тихая музыка, и я вижу мягкое мерцание свечей в тени открытой двери.

— Картер, — выдыхаю я еще до того, как вижу его.

А когда увижу… о боже, когда увижу…

— Нарисуй меня, как одну из своих француженок, — шепчет он глубоким, хриплым голосом, раскинувшись на моей кровати, совершенно голый, если не считать коробки конфет, прикрывающей его промежность.

Я не сдерживаю улыбку, рассыпающуюся по моему лицу при виде его. Однако я не поддаюсь желанию бежать и прыгать на него, вместо этого я ставлю руки на бедра и выгибаю бровь.

— В этой коробке действительно шоколад, или твой член вместо них? Ты прорезал дырку в коробке, чтобы просунуть в нее свой член, Картер?

Его улыбка исчезает.

— Нет. Черт. Почему я об этом не подумал? — он смотрит вниз на коробку, размышляя лишь мгновение. — И пошла ты! Эта коробка слишком мала, чтобы вместить мой член, и ты это знаешь!

Я больше не могу сдерживаться, и с улыбкой, от которой у меня болят щеки, я подбегаю к нему, запрыгиваю на кровать и обнимаю его, прижимаясь к его губам.

— С днем рождения. С Днем Святого Валентина. Какого черта ты здесь делаешь? Ты должен был быть в Чикаго. Я люблю тебя.

— Я хотел провести сегодняшний день с тобой, — говорит он между поцелуями. — Завтрашняя утренняя тренировка только в одиннадцать.

— Так…

— Я улетаю в четыре тридцать.

— В четыре тридцать? — я толкаю его в грудь, заставляя его лечь на спину, стягивая с себя платье. — Значит, сегодня мы должны лечь спать пораньше.

— Посплю в самолете, — рычит он, стягивая колготки с моих бедер.

Я смахиваю коробку конфет с его промежности, останавливаясь на подарке внизу. Потому что это и есть подарок. Нет, буквально. Картер повязал красную ленточку вокруг своего члена. Я поднимаю бровь, проводя по шелку, наблюдая, как подпрыгивает он дергается.

Он по-дьявольски ухмыляется.

— Ты можешь развернуть его, но только после того, как наденешь свой наряд.

— Наряд?

Он кивает в сторону моего шкафа, где на дверце висит красивое изделие из малинового кружева и шелка.

— О, Картер, — я слезаю с кровати и трогаю пальцами кружево, нежные шелковые переплетения, которые, кажется, едва держатся вместе. — Это потрясающе. Мне нравится.

— Я знал, что тебе понравится. Вот почему я купил два.

— Два?

— Ага, — его зеленые глаза сверкают, он понижает голос. — Потому что я собираюсь нахрен его разорвать, когда буду сдирать его с тебя.

Бесполезно пытаться подавить огонь возбуждения, что разгорается во мне от его слов. Я позволю ему разорвать наряд и меня, как он всегда это делает, а потом буду наслаждаться каждой секундой того, как он собирает меня обратно.

Я иду к шкафу, чтобы переодеться, хотя бы чтобы просто его позлить.

— Знаешь, когда ты сказал про наряд, я слегка ужаснулась, что это может быть футболка «Я ЛЮБЛЮ СВОЮ ДЕВУШКУ», в которой ты вчера был.

Раскатистый смех Картера пронзает воздух, пока я завязываю маленькие бантики на каждом из бедер.

— Нет, это на потом.

Мои пальцы останавливаются.

— На потом?

— Да, я купил тебе парную. Мы наденем их позже на ужин. Они сейчас в твоей сушилке.

— Картер!

— Оливия. Тащи сюда свою сладкую задницу, пока я не пришел за тобой.

— Ты должен понимать, что это не угроза.

Из его груди вырывается рычание, и я, наконец, привожу свою задницу в порядок, зарывая свое беспокойство в нижнее белье, которое я никогда раньше ни для кого не надевала, и надеюсь, что выгляжу не такой же встревоженной, какой себя чувствую.

Я выхожу из гардеробной, Картер сидит на краю кровати, и его челюсть отвисает, когда его пылающий взгляд устремляется на меня.

— Святые. Блять. Угодники, — он крутит указательным пальцем воздухе, и ошеломленно вдыхает. — Мне нужно, чтобы ты покрутилась, на 360 градусов, основательно и не торопясь.

Он одобрительно хмыкает, пока я кручусь, покусывая костяшки пальцев, а затем манит меня одной рукой.

— Иди… иди сюда. Сейчас же. Прямо сейчас.

Мои шаги медленные и целенаправленные, немного нервные, потому что он — это все, о чем я могла бы его попросить, и я хочу быть такой же для него.

Картер берет меня за руки, когда я подхожу достаточно близко, и притягивает меня к своим мускулистым бедрам. Его пальцы пробегают по кружеву, нащупывая ленточку. Он дергает за один конец, наблюдая, как чашечки распахиваются, освобождая мою грудь, а затем быстро завязывает ее обратно и упирается лбом в мой живот, хныча.

Повторяю, Картер Беккет хнычет.

Его взгляд обжигает мою кожу.

— Теперь мне нужно, чтобы ты легла на спину и была хорошей девочкой.

— Хорошей девочкой? — я трепещу ресницами. Для большего драматизма.

— Ага, — он притягивает меня ближе. — Ты знаешь, как это делается?

С дерзкой ухмылкой я провожу кончиками пальцев по его бедрам.

— Не совсем. Что значит быть хорошей девочкой?

— Делать все, что я говорю.

— Все?

Ухмылка Картера — это все опасные, непослушные решения вперемешку с необъятной похотью и нежной любовью, что были отодвинуты на второй план всю последнюю неделю.

— Все. Можешь начать с того, чтобы усадить эту идеальную киску прямо мне на лицо.

— Мне так повезло быть с тобой сегодня, — мягко говорит Картер за ужином. Его рука лежит на моей лодыжке у него на коленях. — Могу я тебе кое-что сказать? Я не хочу тебя расстраивать.

— Что именно?

Он помешивает макароны в своей тарелке и прочищает горло.

— Я никогда раньше не проводил ни с кем День Святого Валентина. Или мой день рождения.

— Правда? — может, это не должно меня удивлять, но удивляет.

Картер мотает головой, рассматривая меня в теплом свете свечей. Его взгляд останавливается на моей футболке (да, он не шутил насчет парного образа, я сижу в футболке «Я ЛЮБЛЮ СВОЕГО ПАРНЯ»), и он улыбается.

— Я знаю, что для некоторых людей День святого Валентина очень важен. Многие не хотят быть одинокими. Они хотят надеяться на большее. Но я… я никогда не хотел, чтобы он что-то значил. По крайней мере, раньше. И мой день рождения… Это был мой день, мое время. Если мы уезжали на игру, мы небольшой компанией шли куда-нибудь поужинать и выпить. А если я был дома, то ужинал с мамой, Дженни и Хэнком.

— Они расстроятся, что пропустили сегодняшний ужин, раз ты вернулся домой?

Картер мотает головой, щекоча мою лодыжку у себя на коленях.

— Мама сказала, что она счастлива, что я нашел кого-то, из-за кого мне хочется проделать весь путь домой, только чтобы побыть с ней в этот день.

Я улыбаюсь ему, мое сердце сжимается в груди, а он улыбается мне в ответ, тянется через стол, берет меня за подбородок и целует в губы.

Он возвращается на свое место.

— Не могу дождаться, чтобы сходить с тобой новый мультик от Диснея.

Моя вилка со звоном падает на стол.

— Что?

Он мотает головой, избегая моего взгляда.

— Да, и я должен тебе новую коробку «Орео» для моего праздничного торта. Я случайно съел пачку, пока ждал тебя с работы. Хотя этот рецепт выглядит фантастически. О, и ты знаешь, как я постирал эти футболки? Я постирал с ними и ту, что нашел в подарочном пакете. На которой надпись Мистер Невероятный.

— Картер!

Он поднимает голову, пригвоздив меня невинной улыбкой и совсем не невинным пожатием плеч.

— Ты не можешь на меня злиться. Я же именинник.

Я ВЫЖИВУ

Оливия опаздывает, но в этом нет ничего нового. Я не возражаю, только немного боюсь, что ее племянники придут на ночевку, а ее все еще не будет. Думаю, с Аланной я справлюсь, но с Джемом? Ему, типа… нужен ответственный взрослый. И этим взрослым буду я.

Я заканчиваю финальные приготовления к киновечеру и снова проверяю свой телефон. Оливия не отвечает, а дети будут здесь через час.

Я уже говорил, что никогда раньше не нянчился?

Я паникую.

Я, постукивая ногой, набираю номер Оливии, слушаю каждый гудок, после чего мой звонок перенаправляют на голосовую почту. Мне не важно, насколько мило она извиняется за пропущенный звонок. Я все равно паникую.

Она должна была прийти еще час назад. Она взяла одежду с собой на работу, чтобы прийти сюда сразу. Она все еще не здесь, и не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Может быть, это я просто чрезмерный контроль, а может быть, когда я в последний раз не мог дозвониться до человека, он лежал мертвы на обочине дороги. Но я уже не паникую так сильно.

Именно поэтому я звоню еще два раза.

Запыхавшаяся Оливия отвечает лишь на последний звонок.

— Алло?

Боль в груди утихает, но я все равно кричу: — Где ты? Почему ты не отвечаешь?

— Мне… мне жаль, Картер.

Я закрываю глаза на удивление и обиду в ее голосе. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь снова.

— Ты в порядке?

— Я в порядке, — она вздыхает, ворчит и издает множество других звуков. Мне кажется, я слышу… пинки? Удары? — Тупая… гребаная… снежная… гребаная канадская зима… не машина… а кусок дерьма!

Я сдерживаю смех. Сегодня второй день марта. Для большинства, и обычно для нас тоже, это означает приход весны. Но в этом году зима адская, то есть вчера у нас была снежная буря. Оливия ездит на старой Toyota Corolla, и купила нынешнюю зимнюю резину в первую зиму, когда приехала сюда. Это ее восьмая зима здесь.

— Где ты, Ол? — иногда с ней легче ходить вокруг да около, чем спрашивать напрямую не застряла ли она в снегу.

— На дороге рядом со школой, — ворчит Оливия.

— Ага. А почему? Занятия закончились в два тридцать. Сейчас четыре.

— Я застряла, — бормочет она.

— Ты что?

— Застряла.

— Скажи это еще раз, принцесса. Я не могу расслышать тебя из-за треска камина, — если я доведу ее до нужного уровня бешенства, до прихода детей мы успеем провести один раунд дикого секса.

Оливия все еще ругается на меня, и я улыбаюсь себе, когда сажусь в свой внедорожник и выезжаю из гаража.

— Ты приедешь за мной? — тихо спрашивает она, когда мой телефон подключается к динамикам.

— Ага. Мог бы и час назад, если бы ты позвонила мне сразу, как только застряла.

— Я не… это было не так…ты…ааа!

— Буду через пятнадцать минут, — говорю я ей с усмешкой.

— Спасибо. Ты найдешь меня на обочине дороги, наполовину в канаве.

И именно там я ее и нахожу. Снега всего ничего, но он тяжелый и мокрый. Такой, который не сдвинется, а значит, ее попытки отлепить его от колес бесполезны. Я вижу, как двигается ее рот, когда она разговаривает сама с собой, вижу, как выгибается ее тело, когда она видит меня. Она драматично вертится над капотом своей машины, и я люблю ее больше, чем когда-либо.

— Так, так, так. Кто бы мог предположить, что маленькая красная машинка не проедет по такому снегу?

— У меня есть зимние шины!

— Не хочу тебя расстраивать, милая, но, когда твоим шинам восемь лет и на них нет протектора, они не справятся со своей задачей.

Оливия пыхтит и дуется, но ничего не отвечает, вместо этого скрещивая руки на груди и хмурится. Ее шапочка сползает на лоб, и она игнорирует то, что та сползает ей на глаза, потому что продолжает хмуриться на меня, моя свирепая малышка.

— Ты не можешь ездить на этом куске г… — я останавливаюсь, уловив медленное движение ее темных бровей. Они ждет, как я закончу начатое слово. — Глянцевого красного металла, — уголок ее рта приподнимается, и я улыбаюсь. — Он не предназначен для канадской зимы.

Оливия вскидывает обе руки. Из-за толстых варежек с висячими щенячьими ушками это выглядит скорее мило, чем пугающе. — Ну, извините меня за то, что у меня нет семи машин на выбор!

— Пяти, — бормочу я.

— Что?

— У меня только пять машин.

Она раздраженно закатывает глаза цвета мокко.

— Это все равно на четыре больше, чем у обычного человека. Но, о, подождите, я забыла — Картер Беккет не среднестатистический человек!

Ее руки снова взмывают в воздух, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы моя улыбка не превратилась в полноценную самодовольную ухмылку.

— Язвительных девчонок отправляют на тайм-аут.

Оливия взрывается смехом. Медленно шаркая по снегу, она обхватывает меня руками, кладет подбородок мне на грудь и улыбается.

— Прости. Все пять твоих машин красивые, и мне нравится, что ты совсем не обычный.

— М-м-м, — я покачиваю ее из стороны в сторону, руки лежат на ее попке. — Ты бы сказала, что я сверхчеловек? Твой личный супермен, возможно?

Она хватает воротник моего пальто, и притягивает меня к себе, ее губы касаются моих.

— Продолжай говорить, большой парень. Посмотрим, к чему это тебя приведет.

— Я точно знаю, куда это меня приведет — к месту между твоих роскошных бедер, — я целую ее рот, затем нос. — Прости меня, Олли. Прости, что я был расстроен, когда звонил тебе.

— Все в порядке, Картер.

— Нет. Я волновался, что с тобой что-то случилось, и позволил тревоге взять верх, — я провожу пальцем по ее лбу, надеясь разгладить морщинку. Когда у меня не выходит, я целую это место и шутя пытаюсь сказать. — Видимо, я не совершенен, хоть ты и всегда говоришь так.

Оливия обнимает ладонями мое лицо.

— Ты идеально неидеален, и я буду любить тебя за все твои недостатки, потому что ты любишь меня за мои.

— Я, блять, люблю тебя, — я шлепаю ее по заднице и легонько подталкиваю ее к внедорожнику. — Ладно. Пойдем. Я припаркую эту штуку в свой гараж, пока снег не сойдет.

— Но я… я не могу… я никогда не водила внедорожник.

— Он очень нежный. Обещаю.

Оливия смотрит на первую сложную задачу: забраться наверх.

— Я не думаю, что смогу… Картер, я не думаю, что смогу дотянуться. У меня маленькие ножки.

— Мощные маленькие ножки, — я встаю позади нее, указываю на сиденье и скрещиваю руки. — Давай. Посмотрим, как ты справишься с этим.

Она прищуривается, прежде чем повернуться к сиденью и начать забираться на него. Это забавно. Очень забавно. Я нащупываю свой телефон в кармане, ведь я знаю несколько человек, которые захотят на это взглянуть.

— Даже не думай, — рычит она, не глядя на меня. Чертовы учителя с их всевидящим взглядом.

С ворчанием Оливия забирается на сиденье, ноги болтаются, задница в воздухе, она вцепилась в центральную консоль и подтаскивает себя вверх. Смеясь, я избавляю ее от страданий, и подсаживаю ее. Взяв лопату из багажника внедорожника, я возвращаюсь к ее машине и выкапываю шины. Она чертовски глубоко застряла, и мне приходится раскачивать машину несколько минут, прежде чем она начинает двигаться вперед.

Я показываю Оливии два больших пальца вверх, когда я готов ехать, и забираюсь в ее машину. Она слишком мала для меня, и мои колени ударяются о руль.

Мне хватает одной минуты, чтобы понять, что Оливия из тех, кто боится ездить по снегу. Или, может быть, она боится водить внедорожник, стоимостью больше ее годовой зарплаты. Возможно, и то, и другое. Тем не менее, я еду на три мили медленнее рекомендуемой скорости всю дорогу до дома, просто чтобы она была спокойна.

Она следует за мной в гараж и с улыбкой спрыгивает с переднего сиденья.

— Спасибо, Картер. Это было не так уж плохо.

— Новые зимние шины следующей зимой, — я меняю ключи от ее машины на ключи от внедорожника. — Или совершенно новая машина, — подарок на день рождения? Может быть. Или то, из-за чего она, скорее всего, меня кастрирует.

— Что ты делаешь?

— Вешаю на связку ключи от внедорожника? — я вскидываю бровь и улыбаюсь, прежде чем повесить все ключи и открыть дверь в дом. Оливия не двигается с места.

— Я вижу. Но зачем?

— Чтобы ты безопасно передвигалась по снегу, — я снова показываю на дверной проем.

— Картер, я не могу ездить на твоем внедорожник каждый день.

— Конечно, можешь. У меня пять машин, помнишь? Эта мне сейчас не нужна, — я касаюсь ее носа. — Но нужна тебе.

— Но-но…

— Люблю, когда ты споришь.

— Картер.

— Оливия. Мы спорим о чем-то бессмысленном. От твоей машины у тебя проблемы, и я буду беспокоиться о тебе меньше, если буду знать, что твои шины не скользят снегу, пока я где-то за тысячи миль от тебя. Пожалуйста, просто пользуйся ею. По крайней мере, пока снег не сойдет, — взяв ее за руку, я тащу ее обратно к внедорожнику. — И, смотри! — я нажимаю кнопку на внутренней стороне двери, и появляется боковая ступенька.

У Оливии отпадает челюсть.

— Там была ступенька? И ты заставил меня залезть туда?

Я пожимаю плечами.

— Было забавно наблюдать. К тому же я смог потрогать твою попку.

Ее маленький кулачок ударяет меня в плечо.

— Ты придурок.

— Идеально неидеальный, сверхчеловеческий придурок.

Она морщит нос, безуспешно пытаясь не улыбнуться.

— Я люблю тебя.

Я обхватываю ее за талию и целую в щеку.

— Я тоже тебя люблю, тыковка.

Оливия идет переодеваться, а я начинаю готовить пирожные «Орео», которые обещал Аланне. Мама придумала этот рецепт на мой двенадцатый день рождения. Для этих пирожных нужно тесто для печенья, и я случайно съедаю несколько ложек, пока размазываю его по дну сковороды. Ой.

— Картер!

Я улыбаюсь. Я на сто процентов уверен в причине, по которой кричит Оливия. Немного уловок не помешает.

— Да, моя дорогая?

— Поднимайся сюда!

Я поднимаюсь по лестнице, стараясь сдерживать себя, и когда вхожу в спальню, Оливия уже ждет, уперев руки в бока и постукивая ногой.

Она показывает на большой холст, висящий над камином. — Что это?

Я делаю вид, что рассматриваю гравюру, прикусываю нижнюю губу, взглядом прослеживаю линии обнаженных плеч Оливии, капельки воды на ее спине, отблеск огня, перед которым она сидит, хотя я распечатал картину в черно-белом варианте.

— Искусство.

— Искусство?

— Да. Искусство.

Он вскидывает руки над головой. Она такая эмоциональная, когда говорит.

— Это не искусство! Это фотография, где я читаю! Голая!

— Правильно, — я касаюсь ее носа, как минимум в третий раз за последние полчаса, потому что мило. — Искусство. И кроме того, все, что видно, это лишь твою спину.

Мой взгляд, нагреваясь, скользит по ее телу. На ней только футболка и трусики. Вероятно, она перестала одеваться, когда заметила фотографию и пришла в ярость. Поэтому я делаю то, что сделал бы любой мужчина: прижимаю ее к стене.

— Мне нравится, что ты у меня на стене, — я обхватываю ее горло, носом касаясь ее. — И я думаю, тебе нравится быть там. Я бы напечатал каждую твою чертову фотографию и покрыл бы ими каждый дюйм этого дома, если бы это было приемлемо, но это не так, и ты оторвешь мне яйца, а мне они нравятся там, где они есть.

— Между ног? — она задыхается, когда я погружаю пальцы в ее трусики, скольжу по ее таким теплым и влажным складочкам.

— Да, но желательно, чтобы они шлепались о твою задницу.

— Картер, — еще один вздох, на этот раз недоверчивый. Недоверчивость к моим словам со временем пройдет.

— Ты всегда мокрая, когда притворяешься сердитой на меня.

— Я… не… притворяюсь, — задыхается она, впиваясь ногтями в мои плечи, когда я погружаю в нее два пальца.

— Это правда?

Ее взгляд затуманен, пухлые губы в стоне раскрылись, когда она трется о мою ладонь. Розовый язычок смачивает ее нижнюю губу, прежде чем она отрывисто кивает, и я улыбаюсь и вытаскиваю пальцы из ее влажного тепла.

Эти карие глаза расширяются, и у нее отпадает челюсть.

— Картер. Нет. Что ты…

Звонят в дверь, и я втягиваю пальцы в рот, слизывая с себя ее вкус, прежде чем шлепнуть ее по заднице. — Пойдем. Дети здесь.

Как только я умылся, а Оливия была полностью одевается, и ужасно взбешена, я распахиваю входную дверь.

— Картер! — Аланна бросает свою сумку на пол и бросается ко мне.

Я едва успеваю увидеть Джема, как Джереми уже пихает его в мои объятия. Похоже, ему очень нравится это делать, вероятно, потому что он ждет, что я не справлюсь.

— Может, хватит отпихивать нашего сына, как будто тебе не терпится от него избавиться? — Кристин дает Джереми подзатыльник.

Он вздрагивает и трет затылок.

— Прости. Он хотел увидеть своего дядю Картера, — он ухмыляется, произнося это, но ему же хуже, ведь мне это втайне нравится.

Оливия берет Джема, целуя каждый дюйм его пухлого лица, отчего я улыбаюсь.

— Картер, — Аланна дергает меня за локоть и протягивает пакет, подмигивая мне. — Я принесла то, что нам нужно.

Я заглядываю внутрь, там коробка с «Орео», смесь для блинов и кленовый сироп.

— Точно, чувак. Хотя тебе не обязательно было все это приносить. У меня все было!

— Пф-ф, — она отмахивается от меня. — Это не так сложно, чувак.

— Итак… — Джереми заходит в дом, оглядываясь по сторонам. — Можно нам устроить экскурсию?

— Я хочу увидеть свою спальню! — прыгая кричит Аланна.

Я взмахиваю руками, поднимаясь по лестнице.

— Сюда, миледи.

Аланна выбирает первую попавшуюся спальню и плюхается на кровать.

— Ух ты! Эта штука огромная!

Джереми устанавливает детский бассейн Джема, пока Аланна осматривает каждый сантиметр комнаты.

— У меня есть своя ванная! — кричит она из душевой, прежде чем выскочить наружу, прыгая вверх и вниз передо мной. — Давай посмотрим остальную часть дома!

Она заглядывает в каждую спальню, решив, что ее спальня самая лучшая, хотя все они практически одинаковые, и когда она доходит до двери моей спальни, Оливия бросается к ней.

— Эм, может, сюда не надо, — она от волнения хихикает.

Джереми прищуривается, прежде чем он проходит мимо нее и открывает дверь.

— Вау, — его руки протирают пыль на каменном камине, прежде чем он просовывает голову в ванную, и у него отпадает челюсть. Пересекая комнату, он распахивает балконные двери. — Чертов камин на чертовом балконе.

— Два доллара в банку ругательств, папа! — Аланна протягивает руку. — Плати, приятель!

Он отпихивает ее руку и возвращается в дом, с удивлением блуждая взглядом по комнате. Они останавливаются на фотографии Оливии, и я вижу, как она отводит взгляд, все тело дрожит от волнения, лицо пылает.

— Олли, — бормочет Кристин. — Это ты? Это потрясающе.

— Что? О. Это. Эм… нет, — эта девушка — худшая лгунья в мире.

Джереми хмурится, когда рассматривает фотографию, а потом зажмуривается и он делает вид, что его сейчас стошнит.

— Мерзость.

Оливия бьет его по руке, говорит ему заткнуться и выбегает из комнаты.

Я одариваю Джереми широкой ухмылкой, руки в камранах.

— Очаровательная, не так ли?

— Что посмотрим дальше? Могу я лечь попозже?

Следующий мультик? Мы уже посмотрели два. Эта девушка — просто огненный шар энергии.

Я наклоняю голову, смотря на Оливию.

— Я так устал.

Она проводит пальцами по пушистым волосам Джема, пока он пускает слюни на ее рубашку.

— Я тебя предупреждала.

— Ты устал? — спрашивает Аланна. В уголке ее рта размазан шоколад, но ей все равно. Это на потом — вот что она сказала Оливии. — Хочешь сделать перерыв на танцы? Зарядиться энергией? Давай, большой парень, ты должен быть подтянутым и здоровым.

— Я думал я уже, — бормочу я, позволяя Аланне вытащить меня из подушечной крепости. Пока не появились дети. Господи, дети — это утомительно. Милые, веселые, изнуряющие.

Освободив место для импровизированного танцпола, я включаю игру «Just Dance» и думаю о том, что сегодня я слишком устал для секса со своей девушкой после этого всего. От этой мысли я хмурюсь, и губы Оливии находят уголок моего рта.

— В следующие двадцать минут фильма она отрубится, обещаю.

Я кручу Аланну по гостиной, наблюдая за тем, как Оливия вертит хихикающего и лепечущего Джема, потом говорит нам, что отнесет его наверх и будет укладывать на ночь.

Когда Аланна падает на пол, я бросаю ей пульт.

— Выбирай следующий фильм. А я пойду проверю, как там тетя Олли и Джем.

— Ладно, — вздыхает она. — Я съем еще кусочек пиццы.

Наверху я прислонился к дверной раме, прислушиваясь, как Оливия тихонько поет Джему, наблюдая, как покачиваются ее бедра в тусклом лунном свете, когда она обнимает его, глядя в окно на звезды. С тихим вздохом она целует его в лоб и укладывает на коврик.

— Я люблю тебя, Джемми, — шепчет она.

Я обхватываю ее за талию, когда она оказывается достаточно близко. Она перестает дышать, а ее ногти впиваются в мои бицепсы.

— Картер, — дышит она в темноту. — Я тебя не заметила.

— Но я тебя заметил. И я так чертовски сильно люблю тебя.

На минуту я прижимаю ее к себе, и наслаждаясь покоем, который приносит мне ее объятия, мой личный кусочек рая. Внизу мы находим Аланну, лежащую посреди крепости и жующую свой кусок пиццы.

— Я выбрала «Головоломку». Девочка играет в хоккей! Никогда не было мультиков про девочек, играющих в хоккей.

Когда я ложусь рядом с ней, она со счастливым вздохом кладет голову мне на плечо, и переплетает руки с Оливией.

И Оливия, как и всегда, права. Аланна отрубилась через пятнадцать минут после начала мультика. Мы ждем еще пятнадцать, чтобы убедиться, что она уснула, прежде чем я беру ее на руки и несу наверх. Она ворочается, когда я укладываю ее и укрываю одеялом.

— Картер? — ее затуманенные глаза медленно трепещут.

— Как дела, чувак?

— Это была самая лучшая вечеринка, — она обнимает меня. — Я люблю тебя, чувак.

В моей груди будто что-то сжимается.

— Я тоже тебя люблю, маленький чувак.

Она машет Оливии.

— Спокойной ночи, тетя Олли. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, неудержимая девчонка.

Я с облегчением опускаю плечи, когда дверь за мной закрывается.

— Я сделал это. Я пережил свою первую ночевку.

Оливия смеется.

— О, ты милый, наивный дурачок. Она не закончится, пока они тут, — она прикусывает нижнюю губу. — Ты ведь не слишком устал, есть еще силы трахнуть свою девушку?

— Ну, я… — мои слова превращаются в бульканье, когда ее ладонь оказывается на моем члене, и он резко встает. Я перекидываю Оливию через плечо и мчусь по коридору.

— Громовой меч никогда не устает.

ТАКОЙ СТАРАТЕЛЬНЫЙ ПАПУЛЯ

Я просыпаюсь в одиночестве, а это не то, как я привыкла и мне нравится просыпаться у Картера. Больше всего мне нравится, когда у меня между ног его голова или пальцы, и то и другое случается часто, но я не жалуюсь.

Я бы предпочла любой из этих вариантов, но на маленьком столике рядом с кроватью меня ждет кружка теплого чая, так что снова, грех жаловаться.

Я не удивлена, что кровать Аланны пуста и в ней все верх дном, но определенно удивлена отсутствию Джема. Картер любит этого малыша и наслаждается его объятиями, но я совру, если скажу, что он слегка не боится, что Джем может сделать что-то «детское» у него на руках, например, покакать или заплакать.

На кухне катастрофа, повсюду тесто для блинов — верный признак того, что за завтрак отвечала Аланна, — и никого нет, что меня немного пугает.

Я останавливаюсь у лестницы в подвал, дверь в него распахнута, доносится музыка.

— Картер?

— Мы тут, Ол!

У него здесь много всего, например, огромный домашний кинотеатр (знаю, иронично, что мы предпочитаем строить замок из подушек), игровая комната со столом для аэрохоккея, бильярдным столом, одной из этих баскетбольных игр, и весьма впечатляющий домашний тренажерный зал. Каждое утро, когда я здесь, мы проводим в нем по часу, делая вид, что тренируемся. Картер тренируется, а я просто залипаю на него, бесцельно бегаю по беговой дорожке или халтурно поднимаю тяжести. Сложно сосредоточиться, когда рядом этот человек, без футболки. Это невозможно.

Но, по крайней мере, сегодня Картер в футболке.

У него на груди лепечущий Джем, грызущий силиконовые хоккейные коньки, которые он так любит. От этого вида вся моя репродуктивная система напоминают о себе, и я немного неловко перемещаюсь с места на место.

— Привет, детка, — Картер ухмыляется, будто он совершенно точно знает, о чем я думаю.

Они с Аланной бок о бок сидят на скамье и качают бицепсы. У Аланны маленькие и розовые гири в руках, и при каждом сгибании она издает «фууух».

— Привет, тетя Олли, — она едва смотрит в мою сторону. — О да, детка. Почувствуй жжение!

Я прижимаю поцелуй к голове Джема, прежде чем Картер подносит свои губы к моим.

— О, нет. Кажется, я пропустила тренировку.

Картер, вставая, одаряет меня знающим взглядом. Он чаще ловит меня за тем, как я глазею на него, чем на самом деле тренируюсь.

— Мы подумали, тебе надо выспаться.

— Тебе не нужно было поднимать их одному. Ты мог бы разбудить меня.

Он пожимает плечами и взъерошивает волосы Джема.

— Ничего страшного. Ланни помогла мне со всем.

— Он даже поменял Джемми подгузник! — говорит Аланна с отвращением и зажимает нос. — Он был такой вонючий, — она с гордостью показывает на свою грудь. — Я помогла Картеру приготовить завтрак для Джема.

— А я его покормил, — Картер выглядит таким же гордым, его огромная рука охватывает весь живот Джема, когда он качает его на своей груди.

Они трое до боли очаровательны, я сдерживаю желание моих яичников срочно воспроизводить детей.

Не сейчас, машины по производству детей.

— Хватит на меня так смотреть.

Я моргаю, мотая головой.

— Как?

Картер выпячивает бедро и подмигивает.

— Я выгляжу отлично, не так ли?

Мои плечи вздымаются.

— Так себе.

— Так себе? — он подходит ближе, бросает быстрый взгляд через плечо — Аланна занята невероятно энергичными прыжками, поэтому его губы касаются моей щеки, моей челюсти, моей шеи. — Я думаю, что выгляжу сексуально. Из меня бы выйдет чертовски хороший дилф²², не так ли, малышка Олли?

Мое сердце бьется буквально между бедер, и, прежде чем я успеваю притвориться, что эта мысль не приходила мне в голову, рядом появляется Аланна.

— Кто такой дилф?

— Это папочка, с которым я хотел бы п… — Картер захлопывает рот, глаза выпучены, когда он в панике смотрит на меня. Я не собираюсь его спасать. Он сам в это ввязался. Вот и посмотрим, как он из этого выберется. Он улыбается Аланне и гладит ее по голове. — Порыбачить вместе. Папочка, с которым я хотел бы порыбачить вместе.

Она морщит нос.

— Разве это получается не дилфв²³? Потому что «вместе» начинается с «В». Так что тебе нужно добавить «В», Картер, — она наклоняет голову, окидывает его оценивающим взглядом и снисходительно похлопывает по руке, а затем уходит. Я закусываю губу, пытаясь не рассмеяться над милым, удивленным лицом Картера.

— Ты… — Картер угрожающе тычет пальцем мне в лицо: — Прекрати.

Я поджимаю губы и делаю вид, что выбрасываю ключ.

— Да, сэр.

Он поворачивается за Аланной.

— Эй, нахальные штанишки!

Она поворачивается, дьявольски улыбаясь ему.

— Ты готова кататься на коньках?

Вместо ответа она оглушительно вопит, выбегает из комнаты, взлетая вверх по лестнице. Через полчаса мы вчетвером выходим на лед арены Роджерс, где я никогда не ожидала оказаться. Но быть капитаном команды «Ванкуверских гадюк» дает тебе определенные привилегии, например, убедить руководство позволить тебе покататься на льду, пока они не привели его в порядок к сегодняшней дневной игре.

Я пристегиваю Джема к груди, где он уютно устроился. Картер помогает мне переступить порог, и я медленно прокатываюсь по льду, восхищенно рассматривая то, что он видит на каждой домашней игре. Ну и пятнадцать тысяч болельщиков.

— Я не хочу надевать шлем.

— Ты должна надеть шлем.

— Но ты не наденешь шлем.

Я поворачиваюсь на звук препирательств: руки Аланны уперлись в бока, она спорит с Картером. Он протягивает ей шлем, а она непреклонно смотрит куда угодно, только не на него. Маленькая вреднючка.

— Я взрослый, — единственный аргумент Картера. Этот я использую чаще всего. — Мой мозг развит полностью, а твой — нет, — он стучит по своей голове. — Нужно защищать эти растущие клетки мозга, Лэнни.

— Но…

— Никаких «но». Шлем или никакого катания, маленькая мисс, — он пожимает плечами. — По-моему, выбрать несложно.

О боже. Здесь жарко, или только мне так кажется?

Аланна со тоном откидывает голову, делает шаг вперед и позволяет Картеру закрепить ей шлем.

Он потряхивает ее шлем.

— Вот так. Не так уж и плохо, да?

Я вижу ее улыбку отсюда, когда она отмахивается от его руки.

— Ты прямо как мой папа.

— Красавчик?

— Бесишь, — со смехом она выскакивает на лед, выхватывает шайбу из-под его ничего не подозревающих ног и уносится прочь, как летучая мышь прямо из ада.

Картер не отстает от нее, и не успевает она опомниться, как шайба оказывается у него на кончике клюшки, и он кружится вокруг нее.

— О, чувак! Ты слишком быстрый!

Через некоторое время я сажусь на скамейку и вынимаю Джема из слинга, усаживая его к себе на колени. Он что-то лепечет, размахивая руками, пока мы смотрим, как Картер и Аланна скачут по льду. Я делаю несколько снимков и улыбаюсь, когда Картер начинает давать Аланне советы по перехватам и правильному движению запястьем, чтобы достичь идеальной подачи в ворота.

— Видишь, когда ты проверяешь кого-то на бортах, тебе нужно затаиться и закончить маневр ярко, — слышу я его слова, когда он слегка толкает ее плечом в бок.

— Картер! Мы не даем ей советов, как сесть на штрафную скамейку.

Картер шепчет ей что-то на ухо, отчего она хмыкает, прежде чем он смотрит в мою сторону, одаривая меня невинной улыбкой.

— Да, Олли, — он передает шайбу Аланне и говорит ей крутиться, а сам направляется ко мне. Он касается моего носа своими вонючими перчатками. — Хочешь, я покатаю Джемми?

— Конечно, — я передаю его, когда Картер бросает свои перчатки и клюшку, и он чмокает Джема в щеку, прежде чем прижать его к себе. — Будь осторожен.

— Осторожность — мое второе имя, Ол.

— Осторожность не твое второе имя. Ты даже не знаешь такого слова.

Он, естественно, игнорирует меня, и я с трепетом наблюдаю, как он кружится по льду с моим племянником на руках, который хихикает и заставляет Картера смеяться. Они так мило смотрятся вместе, и, если честно, я по уши влюблена в Картера сейчас.

Картер проносится мимо меня с раздражающе самодовольной ухмылкой и еще более самодовольным подмигиванием.

— Выглядишь так, будто хочешь родить мне детей.

Я смеюсь и отмахиваюсь от него. Кричать «да» кажется крайне неуместным, в конце концов.

— Это что, «черт возьми, да»?

— Это «твой-ребенок-уничтожит-мою-вагину».

— Хм, — он крутится вокруг себя, облизывает верхнюю губу. — Для меня это звучит как «да, черт возьми».

Еще. Как. Блять. Да.

После окончания его дневной игры Аланна спрыгивает с плеч Кары и бросается к нему, как только он выходит из раздевалки. На ее лице был нарисован, теперь уже размазан, его номер, и сразу через несколько часов после этого пресса решила: у меня уже есть дети, и Картер берет на себя роль отчима.

Картер подхватывает Аланну на руки, его вопросительный взгляд скользит по мне, затем возвращается к репортерам. Я пожимаю плечами. Джереми будет рад, если Аланну покажут по телевизору.

— А это кто, Картер? — спрашивает один из репортеров.

— Это моя подруга Аланна.

— Я тоже играю в хоккей, знаете ли, — говорит она им. — Это не только мальчишеский спорт. И я действительно хороша. Я быстрая. Супербыстрая. Мама говорит, что я как молния.

Все взгляды скользят в мою сторону, пока кто-то не спрашивает: — Это правда? А за какую команду ты играешь?

Аланна гордо улыбается, откидывая плечи назад.

— Я играю за «Лавину». Мы — синяя команда. И я центровая, как Картер.

— Точно! И тебе весело проводить время с Картером?

Она кивает головой.

— Прошлой ночью мы с Джемми ночевали у Картера. У нас была пицца и пирожные «Орео», потому что мы с Картером оба любим «Орео», и мы смотрели мультики, а потом Картер уложил меня в кровать, а сегодня утром я показала ему, как переодеть вонючую задницу моего братика, а потом мы позанимались в спортзале, и он взял меня кататься на коньках, — она глубоко вдыхает и выдыхает. — Картер — самый лучший на свете.

О, мой брат разозлится на последнее.

— Правда? — репортер не может сдержать своего удивления. Она смотрит в мою сторону, как и все остальные. — А что ты думаешь о том, что Картер встречается с твоей…

Я сопротивляюсь непреодолимому желанию закатить глаза. Они ходят вокруг да около, пытаясь выяснить: являюсь ли я матерью-одиночкой с двумя детьми.

Аланна все равно не дает ей шанса закончить вопрос. Она обнимает Картера за шею и прижимается щекой к его щеке.

— Я надеюсь, что они поженятся, и я буду девочкой с цветами, и у них будет много-много детей.

Вот дерьмо.

СТАНЬ МАМОЙ ДЛЯ МОЕЙ СОБАКИ

— Чем могу помочь, угрюмый ворчун?

Картер скрещивает руки на груди, хмуро поглядывая на меня с другого конца комнаты. Он расслабляется на своем крутом массажном кресле. Вообще, он выглядит довольно угрюмым, отсюда и прозвище.

— Я не угрюмый ворчун.

— Ты ведешь себя как угрюмый ворчун.

— Неудивительно, что я ворчу! — он взмахивает рукой. — Каждый раз, когда мы здесь, ты бросаешь меня ради этих двоих. Так что, если хочешь помочь мне, тащи сюда свою сладкую задницу и садись ко мне на колени.

— Делиться — значит заботиться, Картер, — бормочет Хэнк рядом со мной, его рука нежно прижимается к моей, в то время как свободной рукой я чешу Дублина на моих коленях. — К тому же, я не видел вас двоих с тех пор, как вы вернулись с ваших развлечений на весенних каникулах, — хихикает он. — Ну, я никогда не видел вас, но вы понимаете, о чем я.

— Черт… — Картер проводит рукой по лицу. — Ты единственный слепой человек, который шутит над своей слепотой.

— Я думаю, что я единственный слепой, которого ты знаешь, и точка. И если я не могу немного посмеяться над собой, в чем тогда смысл жизни? — Хэнк обнимает меня за плечи. — Ты просто злишься, потому что я завоевал твою даму. Не принимай близко к сердцу, я всегда был свое рода дамским угодником.

— Ты встретил Ирландию в четырнадцать, начал встречаться с ней в пятнадцать, женился на ней в восемнадцать и никогда не был с другой женщиной, — Картер похлопывает себя по коленям и играет бровями, пытаясь заманить меня туда. Он закатывает глаза, когда я не отвечаю. — Я бы не назвал тебя дамским угодником.

— Похоже, ты ревнуешь, — удивительно, что эти двое не родственники, потому что Хэнк сейчас звучит так же самодовольно, как Картер. — Почему бы тебе не перестать жаловаться и не пересесть к Олли с другой стороны?

— Потому что там твоя чертова деловая собака!

Дублин поднимает голову и смотрит на Картера одним из своих очаровательных взглядов, когда он наклоняет голову, и его шоколадные глаза грустят, а уши мило свисают.

Картер вздыхает.

— Да, да. Ты милый, все тебя любят, мы это знаем, Дубс.

Я, смеясь, пододвигаю Дублина ближе к себе, и освобождаю на диване место, похлопываю его рукой.

— Иди сюда, ты, большой ребенок.

Картер вскакивает на ноги и несется на освободившееся место. Мы вместе три месяца, а этот человек все еще ненавидит, когда между нами появляется хотя бы немного расстояния. Не то, чтобы я против. Его язык любви — физическая близость, и я люблю делиться ею с ней, поэтому наши пальцы обвиваются вокруг друг друга, как только он садится рядом с собакой. Его губы касаются моего плеча, он шепчет «Я люблю тебя», оставляя на моей коже поцелуй.

— Кстати, о детях…

Я напрягаюсь от слов Хэнка. Прошло уже больше месяца с тех пор, как после хоккейного матча Картера Аланна обрушила на репортеров бомбу о браке и детях. И хотя мы вроде как не обсуждаем эту тему напрямую, Картер стал ходить по дому и называть себя дилфом при каждом удобном случае. Я даже поймала его на том, что он пытается изменить свой контакт в моем телефоне с «Самый сексуальный мужчина в мире» на «Самый сексуальный дилф в мире». Я постоянно напоминаю себе, что думать о свадьбе и детях еще слишком рано. Я хочу жить настоящим, наслаждаться каждым мгновением, узнавать друг друга глубже, а не думать о будущем.

И все же, Хэнк заканчивает свое предложение совсем не так, как я ожидаю.

— Когда ты собираешься завести собаку?

Я смотрю на Картера, одна рука которого зарыта в шерсть Дублина, грустный взгляд устремлен на собаку, в то время как его свободная рука поглаживает меня по спине.

— Ты хочешь собаку?

Он кивает.

— У нас в детстве был Макс. Он умер, когда мне было пятнадцать. Родители не разрешили нам завести еще одну, из-за того, что мои тренировки по хоккею и танцы Дженни стали очень частыми. Мы почти не бывали дома. Они говорили, что это нечестно по отношению к собаке, — его губы трогает кривая улыбка, он отводит одно из шелковистых золотистых ушей Дублина. — Я был так зол на своих родителей. Тогда я этого не понимал, но сейчас я осознаю, что они были правы. Было бы несправедливо передавать его родственникам, чтобы они постоянно присматривали за ним. Это было бы нечестно.

Прежде чем я успеваю нахмуриться, Хэнк сжимает мое колено.

— Но сейчас все иначе, Картер. У тебя здесь мисс Оливия. Твоя старая отговорка, что у тебя нет никого, кто мог бы присмотреть за собакой, когда тебя нет, откровенно говоря, полная ерунда, сынок.

— Я готова присматривать за твоей собакой, — бурчу я.

Картер ласково улыбается и сжимает мою руку.

— Когда-нибудь.

— Отлично. И кстати о собаках, когда вы двое подумаете о том, чтобы завести детей и сделать меня типо дедушкой?

— Кстати о собаках, когда у нас будут дети? — Картер сжимает переносицу, потирая уголки глаз. — Не вижу, блять, никакой связи, старик.

— Ну, в последнее время все горячие сплетни лишь об отчиме Картере.

Хэнк прав, хотя мне бы хотелось, чтобы это было не так. Статьи о Джеме и Аланне на хоккейном матче неустанно продолжают выходить. Порой, люди, которые всё про всех знают, ни черта не знают.

Чтобы СМИ выяснили, что я учительница, им не потребовалось много времени. Особенно это не составляет особого труда, когда Картер взял за правило заходить в школу. На руку также играет, когда один из твоих учеников говорит СМИ, что знает девушку Картера Беккета. В статье не было ничего особенного, но это не главное. Мне понадобилось всего двадцать минут, чтобы выяснить, кто это был, а когда я поинтересовалась, сколько денег он получил за рассказ обо мне, он гордо продемонстрировал мне стодолларовую купюру. На следующее утро он принес мне чай с печеньем, и заявил, что мы в расчете. Я не уверена, что он продолжил так считать, когда я «случайно» пропустила один из его кругов во время трехмильной пробежки и заставила его сделать дополнительный.

— Эти журналисты знают все о его и моей жизни, — говорю я, — и все же они не догадались, что Аланна и Джем — не мои дети.

— О, они знают, — холодно отвечает Картер. — Просто гораздо интереснее, когда ты — борющаяся с трудностями мать-одиночка, а я — горячий отчим-дилф, появляющийся на горизонте.

— Ты все время так говоришь, но ты единственный называешь себя дилфом.

— Не-а! — он копается в своем телефоне, прежде чем показать мне свою фотографию с Джемом на плечах и Аланной за руку, мы в продуктовом магазине набираем корзину всякой ерунды. Он прочищает горло и с высокомерием зачитывает название статьи, которое мог написать только он сам. — Картер Беккет: исправившийся плейбой, самый сексуальный мужчина по версии People, хоккейный феномен, а теперь и отчим, которого мы все хотели бы поиметь!

Я, конечно, видела эту статью. Кара прислала ее мне, моей невестке и моей маме. Все трое охотно согласились с каждым словом, даже Кристин, которая на самом деле родила детей, о которых идет речь.

— Иногда мне кажется, что ты сам пишешь эти статьи.

Хэнк фыркает от смеха.

— Моя любимая статья — о беременности. Я позвонил Картеру, чтобы узнать, стал ли я последним, кто узнал об этом, — он внезапно ахает, наклоняется вперед, чтобы найти свой планшет на кофейном столике. Его рубашка, оголив спину, выправилась из джинсов. Там мы увидели неприятного вида синяк, из-за которого Картер вскочил на ноги. — Кстати, о залете…

— Хэнк! Что случилось? — Картер осторожно прикасается к его спине, а Хэнк отмахивается от него.

— О, перестань волноваться. Я в порядке.

— В порядке? Ты черно-синий! Он размером с мою руку!

— Уже почти не болит. Наверное, на днях я слишком увлеченно пел и танцевал в душе. Поскользнулся на луже воды, когда выходил из душа.

Это не особо успокаивает Картера, и после того, как он помогает Хэнку вернуться на свое место, его челюсть начинает неприятно дергаться, и это никак не проходит. Я кладу свою руку на его, останавливая непрекращающийся стук его пальцев по бедру.

— Почему ты не позвонил мне?

— Тебя не было в городе. Послушай, Картер, я знаю, что ты беспокоишься, но я в порядке. Я встал, привел себя в порядок. Дублин был рядом, — он взъерошивает уши Дублина. — Правда, Дубс? Да. Ты мой хороший мальчик.

— Хэнк, ты всегда можешь звать меня, хорошо? — я нежно сжимаю его руку. — Нам не обязательно Картер рядом, чтобы проводить время вместе.

— Ох-хо-хо, — сумасшедше улыбается он. — Слышишь, Картер? Я переезжаю к твоей девушке, — он трясет своим планшетом. — В общем, как я уже говорил, Олли, я выбрал нашу следующую книгу. Целую серию, вообще-то. «Owned, Claimed, Ruined». Судя по отзывам, чертовски сочное чтиво.

Глаза Картера расширяются, и когда он закрывает лицо руками, я едва слышу, как он выдыхает.

— Да блять.

— Ты уверена, что хочешь надеть это? Твои ноги могут замерзнуть.

— Конечно уверена, — Дженни вертится, поставив руки на бедра, пытаясь рассмотреть свою задницу в кожаной фиолетовой мини-юбке, — моя задница в этом выглядит просто фантастически.

Лицо Картера искажается, он прищуривается.

— Ты чертовски сексуально, — Кара похлопывает ее по заднице. — Все мальчишки будут…

— Нет, — Картер качает головой, откупоривает банку пива и осушая половину. — Нет.

— Я думаю, ты выглядишь миленько, — говорит Гарретт. Интересно, понимает ли он, что почти кричит? Думаю, да, ведь его уши, и он быстро уходит, усаживаясь на диван.

— Я забронировал нам отдельный столик со спецобслуживанием, — говорит Картер. — Мы можем остаться там. Нет необходимости выходить на танцпол.

Эмметт одними губами извиняется перед Дженни, которая закатывает глаза.

— Какого черта мы идем в танцевальный клуб, если вы не позволите нам танцевать? — Кара дает Картеру щелбан. — Вы, ребята, только что выиграли первую игру в плей-офф, надо отпраздновать! И если Дженни хочет праздновать, тряся задницей и потираясь о что-то твердое, то так тому и быть. Она уже взрослая.

— Я не откажусь от танцев, — говорит Адам с улыбкой, полной надежды. — Может быть, я кого-нибудь встречу, — Он хмурится. — Нет, подождите. Может, я еще не готов, — он мотает головой и подносит пиво к губам. — Нет, я не готов. Я останусь за столиком.

Я сжимаю его руку.

— Ты встретишь кого-то, когда будешь готов, и она будет идеальной.

— Да, — говорит Гарретт. — Если Картер смог найти кого-то, для тебя это будет проще простого, приятель, — он колеблется. — Черт. Теперь я хочу пирог.

— Ты холост! — кричит Картер.

— Да, по собственному желанию.

Картер сбивает шапку с головы Гарретта.

— Нет, потому что ты надоедливый!

— Это ты надоедливый! — Гарретт цепляет ногой за колено Картера, и когда тот падает на пол гостиной, он увлекает Гарретта за собой.

— Дети, — бормочет Эммет, пока они борются. — Мне стыдно за них.

Адам мотает головой.

— Ирония в том, что я младше всех.

— Но определенно самый взрослый, — отвечает Эммет, потягивая пиво.

— О, определенно.

Я бы хотела сказать, что вот это поведение парней, когда они препираются, переругиваются, оно не типично, но это так. Самое неловкое в том, что я нахожу это… фу, даже не хочу говорить — милым. Не спрашивайте почему, я понятия не имею. Я лишь знаю, что эти мужчины любят друг друга так сильно. Видеть их такими дурачащимися, это замечать разительный контраст с их пугающим поведением на льду.

— Твой парень придурок, — бормочет Гарретт, когда я сажусь рядом с ним на диван. Он пытается поправить волосы, но это бесполезно, поэтому он нахлобучивает шапку обратно на голову. — Ты должна бежать, пока еще можешь.

Дженни садится между нами, закидывая одну ногу на другую, и бирюзовые глаза Гарретта расширяются, он смотрит на ее черный каблук рядом с его коленом.

— Эй. Привет, — он проводит ладонями по бедрам. — Тебе достаточно… ты хочешь еще… Позволь, дам тебе немного пространства, — он поднимается на ноги, сбивая с головы шапку, когда проводит пальцами по волосам. — Кто-нибудь хочет еще пива?

Я хмыкаю и фыркаю, подталкивая Дженни.

— Гарретт, возможно, боится тебя.

— Как и должно быть. Я могу надрать ему задницу, если он хоть раз не так на меня посмотрит.

Я в этом нисколько не сомневаюсь. С середины марта мы с Дженни вместе брали уроки верховой езды благодаря тому, что она шантажировала своего брата. Я не только узнала, что она почти женская копия Картера, такая же уверенная в себе и не фильтрует, что говорит, но и то, что она еще и чертовски суровая. Каждую среду после работы я катаюсь на лошади, но что еще важнее, провожу время с невероятным другом в лице Дженни.

До приезда трансфера у нас еще целый час, поэтому парни погружаются в пивной пинг-понг, в который не разрешают мне играть, потому что Картер считает, что я жульничаю, но он просто обиженный неудачник. Когда он в третий раз отбивает мяч для пинг-понга головой, я понимаю, что что-то не так. Он поднимается по лестнице, бормоча что-то о проверке водопровода, и через две минуты следую за ним. Я обнаружила его на балконе, он облокотился на перила. С тех пор как мы вернулись от Хэнка, он весь день в своих мыслях, и, кажется, я знаю почему.

Я облокачиваюсь на перила рядом с ним, и толкаю его плечо.

— Эй, ты.

Он целует меня в лоб.

— Привет, принцесса.

Я следую за его взглядом, смотря на море вечнозеленых деревьев, на шапки гор, которые отсюда кажутся почти голубыми. Хотя на самом деле Картер не смотрит. Я понимаю это по его взгляду, который ни на секунду не расслабляется, по небольшой складке между его бровей.

Я поглаживаю его руку.

— Ты беспокоишься о Хэнке.

Его плечи со вздохом опускаются.

— Он стареет. Он уже не может передвигаться самостоятельно, как раньше. И этот синяк… Что, если бы он не смог встать? И почему он не позвонил никому из нас? Порой он такой упрямый.

— Ему нравится его независимость, Картер. Он боролся за нее.

Он снова вздыхает, проводит рукой по лицу.

— Я беспокоюсь, что однажды я ему понадоблюсь, а он не сможет дотянуться до телефона. Может быть, мне стоит нанять сиделку, чтобы она приходила и помогала ему с делами несколько раз в неделю. Это хорошая идея?

— Это отличная идея, но это нужно обсудить с Хэнком.

— Он делает все, что ему вздумается. И он упрямый.

— М-м-м. Как кого-то напоминает.

Картер посмеивается.

— Ты поговоришь с ним? Он слушает тебя охотнее, чем меня.

— Конечно, поговорю, — я смахиваю прядь волос с его лба. — Ты готов вернуться вниз?

— Мы можем остаться здесь еще на пару минут? Мне нравится, когда есть только я и ты.

Когда я киваю, Картер притягивает меня к себе, моя спина прижимается к его груди, он обнимает меня и кладет подбородок мне на плечо. Воздух позднего апреля такой теплый, особенно после нашей адской зимы, но он не сравнится с теплом Картера, когда он обнимает меня.

— Я буду скучать по тебе.

— Знаю, тыковка. Я тоже. Но самое приятное в плей-офф — это то, что мы никогда не проводим больше двух ночей вдали от дома.

— Думаю, я уже начала привыкать к этому, к одиночеству время от времени, — я жалею об этих словах, как только они покидают мой рот. Я не хочу, чтобы он думал, что я одинока или несчастна, ведь это совсем не так. Я научилась ценить то время, что мы проводим вместе, ночи, когда я засыпаю в его объятиях, и мы научились извлекать максимум из этих мимолетных моментов. Но их команда разгромила Аризону в четырех матчах, а это значит, что ребята провели здесь, в Ванкувере, несколько дополнительных дней перед следующим раундом. — Сон с тобой столько ночей подряд избаловал меня, вот и все.

Его мягкие губы касаются моей щеки.

— Я ненавижу оставлять тебя, Олли. Я никогда так не ждал межсезонья. Ни хоккея, ни школы, только я и ты. Я тебе так надоем в сентябре.

Я прижимаюсь к нему еще крепче.

— Невозможно.

Дыхание Картера обдает мою шею теплом, каждый его вдох более резкий, чем предыдущий, а его рука поглаживает мои пальцы. Он явно встревожен, но мы уже поговорили о Хэнке, так что я не совсем понимаю почему.

— Когда ты собираешься переехать ко мне? — нежно, робким шепотом просит он у моего плеча, от чего все мое тело покалывает и полностью, вплоть до кончиков пальцев, теплеет.

Я разворачиваюсь в его объятиях, и золотой отблеск весеннего солнца озаряет его неожиданно застенчивое выражение лица.

— Переехать к тебе?

Картер кивает, притягивая меня к себе, и усаживает в шезлонг. Он проводит рукой по своей беспорядочной копне волос, а затем переплетает наши пальцы.

— Я люблю тебя, — начинает он фразу, которую любит повторять по меньшей мере сто раз в день. — Я так сильно тебя люблю, и я знаю, что это слишком рано, но, черт возьми, Олли, я просто так люблю тебя. Когда меня нет, все, о чем я могу думать, это объятия с тобой на диване, или засыпать с тобой в моих объятиях, или о том, как ты по утрам ходишь по дому с сонной улыбкой в одной лишь моей футболке, твои кудри торчат из небрежного пучка на голове. Когда я выхожу из самолета, ты — первый человек, которого я хочу видеть. А когда я дома… я хочу, чтобы ты тоже была дома. Я хочу, чтобы мы были дома вместе.

Как я нашла этого человека? Как мне так повезло? Картер — лучшее, что есть в моей жизни: он ворвался в мою жизнь, разрушил стены неуверенности, о которых я и не подозревала, осветил весь мой мир, как луч солнца. И я не могу представить себе ничего лучше, чем быть с ним дома вместе.

— Что, если я захочу, чтобы ты переехал ко мне? — я не хочу. Мой крошечный дом близок к тому, чтобы лопнуть, когда Картер внутри. Его ноги свисают с моей кровати, а моя кухня вмещает еду лишь на два дня, не больше. Более того, мой дом уже таковым не ощущается.

Но мне нравится дразнить его, а когда он нервничает, как сейчас, немного юмора помогает снять напряжение.

Он глубоко выдыхает через нос, его веки опускаются. В изумрудных глазах, когда они встречаются с моими, читается искреннее недоумение.

— Но где я припаркую свои пять машин?

Я закатываю глаза и пихаю его плечом, но он продолжает.

— Наша собака не будет помещаться у нас на кровати, и у нас не будет места для всех детей, которых я собираюсь поместить в тебя, чтобы изменить твою вагину до неузнаваемости. Но хуже всего… — он приближается своими губами к моим, и говорит низким, густым голосом. — Никаких каминов.

Я не могу не смотреть на этого своего мужчину, в которого я без памяти влюблена, и на картину нашей совместной жизни, которую он рисует. И я, без сомнения, знаю, что несмотря на то что мы вместе всего несколько месяцев, я хочу именно этого.

Картер убирает выбившуюся прядь с моего лица, заправляет ее за ухо.

— Я не хочу, чтобы ты присматривала за моей собакой, пока я уезжаю. Я хочу завести собаку вместе с тобой. Я хочу, чтобы ты была мамой моей собачки.

— Мамой для собачки?

— Да. А со временем мамой настоящего ребенка, — смотрит он мне в глаза пылающим взглядом, когда прижимается к моему лицу. — Я люблю тебя, Олли, и больше всего на свете я хочу создать с тобой дом. Скажи — да.

— Сказать «да»? Это требование?

— Да, — больше рычит он.

Я сдерживаю улыбку.

— Хорошо.

— Хорошо? — он сжимает мое лицо, глаза прыгают между моими. — Это значит — да?

— Не думаю, что у меня есть выбор, когда ты требуешь.

Улыбка Картера расплывается, он пихает меня на спину и переползает через меня, как животное на охоте, которое учуяло запах добычи.

Я откидываю с его лба непокорные волосы, пропускаю пальцы сквозь его шелковистые локоны.

— Нет ничего, чего я хочу сильнее, чем построить здесь жизнь с тобой. Так что, да. Тысячу раз да. Я перееду к тебе.

Картер погружает свой язык в мой рот, но, прежде чем я успеваю насладиться им, он сдергивает меня с шезлонга и спускается по лестнице со мной на руках.

— Она сказала да!

Комната мгновенно затихает, и я закрываю лицо руками, когда все удивленные взгляды переходят на нас.

— Ты женишься? — наконец спрашивает Гарретт.

Лицо Картера напрягается.

— Что? То есть, в конце концов, да, но… — он опускает меня на ноги, широко разводит руки и вращается вокруг себя. — Оливия переезжает ко мне!

Я НЕ НЕЗРЕЛЫЙ, Я ЛЮБЛЮ ДУРАЧИТЬСЯ — ЭТО РАЗНОЕ

— У меня клюет!

— Что? Дай посмотреть, — я пытаюсь отобрать у Оливии удочку, но она вырывается.

— Назад! — кричит она, пиная ногой воду, и обдает меня брызгами воды. — Ты дашь ей соскочить!

— Нет, не дам! — я снова тянусь за удочкой, но Оливия отходит по воде дальше, и сматывает леску на ходу. — Я знаю, как ловить рыбу, Оливия!

— Я бы тебе поверила, если бы увидела, как ты это делаешь, Картер! — она высовывает язык, пока работает, кряхтя, покачиваясь, сматывает леску, и когда лосось выныривает из воды, она ахает, а по ее лицу расплывается надменная улыбка. — И что теперь? Четыре ноль в мою пользу?

— Заткнись, — я брызгаю на Оливию водой, но она только хихикает. Она напоминает маньяка и немного пугает. — Это потому, что я позволил тебе использовать мою лучшую удочку.

— Это потому, что я лучше, — она подмигивает. — В использовании этой удочки и той, что у тебя в штанах.

— Олли, — бормочу я, задыхаясь и всхлипывая, и подбираюсь к ней. — Меня никогда не влекло к тебе так сильно, как сейчас.

— Тебя всегда ко мне влекло, — бормочет она, сосредоточенно вытаскивая из лосося крючок.

Это правда. Всегда. Всегда, всегда, всегда. Хотя есть что-то особенно сексуальное в том, что она сейчас стоит в ручье, ноги по колени в воде, ее джинсовые шорты насквозь вымокли от брызг, а в руках у нее рыба в треть ее роста.

Оливия ворчит, поднимая большую рыбу, и когда она держит ее в руках, она улыбается мне.

— Можешь сделать фотографию? Чтобы ты не забывал, как я надрала тебе задницу в пивном пинг-понге, и в ловле лосося.

Я в протесте рычу, но очень скоро начинаю смеяться, ведь я фотографирую ее снова и снова, и когда Оливия отпускает рыбу, я пробираюсь к большому камню и сажусь.

Она опускается на место рядом со мной, и кладет голову на мое плечо.

— Ты только что добавил это в свою секретную папку «Банк шлепков»?

Я убираю телефон в карман.

— Да.

— Но ведь… она немного отличается от обычных фотографий, которые ты туда перемещаешь.

— Ты чертовски сексуальна. У тебя мокрые ноги, и дерзкая улыбка такая же, как моя, — я тянусь к ней, касаясь ее носа кончиком своего, и прикусываю нижнюю губу. — Если ты хочешь раздеться и позволить мне трахнуть твое горло прямо сейчас, я сделаю снимок и его тоже добавлю, бусинка. У нас нет фотографий на природе.

— Это неправда. Я фотографировала тебя между моих бедер на твоем балконе на прошлой неделе.

— О да. Блять. В тот день я пировал как король, — я подталкиваю ее плечо своим. — И перестань называть его моим. Он и твой тоже. Не только балкон, весь этот чертов дом.

— Еще нет, не официально.

Я закатываю глаза.

— Он стал твоим с тех пор, как ты впервые ступила на его порог.

Ее щеки окрашиваются в розовый цвет. Это так мило, что она все еще порой краснеет.

— Картер.

— Что? Твое место там, и всегда было. Оно твое, независимо от того, ждешь ли ты официального переезда из своего дома или нет, и будешь ли ты спать где-то кроме нашей кровати, что будет примерно никогда.

— Никогда?

Я целую ее губы.

— Никогда-никогда-никогда.

Впервые Оливия осталась у меня одна в прошлые выходные. Она очень переживала по этому поводу, но есть что-то особенное в знании, что она возится на моей кухне, лежит на моих диванах, спит в моей постели, пока меня нет.

Прошел месяц с тех пор, как она согласилась переехать ко мне, и на прошлой неделе мы наконец выставили ее дом на продажу. Он был продан за тридцать шесть часов на двадцать пять процентов выше запрашиваемой цены, потому что недвижимость в Ванкувере сейчас лакомый кусочек. Сделка будет проходить до конца июля, что означает, следующие шесть с хвостиком недель Оливия будет притворяться, что она у меня только ночует.

Я не могу дождаться, когда мы построим наш совместный дом.

— Знаешь, — говорю я, наклоняясь к ней. — Свадьба Кары и Эма в эти выходные.

— М-м-м.

— Так что мы будем слишком заняты, чтобы переезжать. А до этого ты будешь слишком занята прятками от Кары, как минимум, две недели.

— Это правда.

— Так что, возможно, тебе стоит переехать сейчас.

— Хм-м… — Оливия поджимает губы, большим пальцем проводит по подбородку, будто ей нужно долго и тщательно обдумать это.

Ха. Долго и упорно. Это то, что она… нет. Нет, Картер. Будь взрослее.

Оливия прищуривается и пристально смотрит на меня.

— Ты сейчас думаешь о чем-то пошлом?

Поджав губы, я мотаю головой.

— Не-а.

— Ну, я не знаю. Я собираюсь провести с тобой все лето. Мне кажется, что я должна насладиться всем этим личным пространством прежде, чем ты вторгнешься в него.

В моей груди раздается рык.

Она продолжает водить большим пальцем, а затем поднимает ладонь, слегка пожимая плечами. — К тому же, у тебя всего семь каминов, и я надеялась на в… — ее слова растворяются на моем языке, когда мой рот захватывает ее, и я поднимаю ее, усаживая к себе на колени.

Мои ладони скользят по ее бедрам, и я прижимаю ее к себе.

— Останься, пожалуйста.

Оливия берет мое лицо в свои руки, ее теплые карие глаза сверкают на солнце.

— Я не хочу торопить сам переезд только потому, что ты в середине плей-оффа. Я хочу, чтобы ты сосредоточился на работе, а не на том, чтобы выселить меня из моего дома. И сейчас конец учебного года. Мне нужно провести экзамены и подвести итоги работы с детьми, — она целует уголок моего рта, как раз в том месте, где он тянется вниз. — Но я останусь, Картер. Мы побеспокоимся переездом позже, или будем организовывать его постепенно, когда позволит время. Хорошо?

— Уговор?

Она кивает.

— Уговор.

— И я получу возможность оставить тебя у себя навсегда? Начиная с сегодняшнего вечера?

— У меня есть выбор?

— Нет, — я обхватываю ее за талию, вскакиваю на ноги и кручу ее в воздухе. — Ю-ху!

Оливия хихикает, обнимая меня за шею.

— Ты готов обедать?

Мой желудок, конечно же, урчит.

— Всегда.

Я выношу ее из воды, она усаживается на одеяле, что мы постелили ранее прямо у берега, а я начинаю готовить костер.

— Знаешь, — начинает Оливия, — это безумие, потому что я выросла на озере, но я никогда раньше не обедала на берегу.

— Правда? Мы с папой так постоянно делали, — именно поэтому мы сейчас здесь. На этой неделе у моего отца день рождения, обычно он брал недельный отпуск. Он забирал меня из школы на два дня, потом мою сестру на два дня, а затем увозил маму на длинные выходные. Мы завершали его отпуск в воскресенье вечером, все вместе, в его любимом ресторане. Он проводил свой день рождения, занимаясь тем, что любил больше всего, с теми, кого любил больше всего. Для него и для меня, после хоккея, это были именно походы, рыбалка, обеды на берегу. Я упомянул об этом Оливии неделю назад, сказал, что это один из моих любимых дней в году, что я не делал этого с тех пор, как он умер, а на следующее утро она позвонила мне и сказала, что взяла пару выходных.

Я люблю ее просто до чертиков.

— Я знаю, что это не то же самое, Картер, но ты… — она прерывается, и когда я оглядываюсь, она возится с краем одеяла. Она прочищает горло. — Тебе нравится?

Мое сердце стучит в груди.

— Мне так нравится быть сегодня тут с тобой, Олли. Мне кажется, что он здесь, с нами.

Оливия улыбается.

— Я думаю, он здесь. Всегда.

— Я тоже так думаю.

Я приступаю к готовке, разделываю филе лосося, которого Оливия поймала сегодня утром. Она хотела упаковать бутерброды на случай, если мы ничего не поймаем, но я ей не разрешил. Я был слишком уверен в себе. Оказывается, это ей стоило быть уверенной в своих навыках.

Я кладу рыбу в фольге на угли и отступаю назад, осматриваясь. Небольшой кемпинг выглядит совершенно также, каким я его помню. Он спрятан среди зелени: кустарников и старых, высоких деревьев. Солнечный свет проникает сквозь ветви, заставляя ручей искриться, и непрерывно поют птицы. Здесь все осталось таким же нетронутым, если не считать разбросанных и забытых на земле походных принадлежностей, например, огнетушителя, лежащего неподалеку от костра.

Я поднимаю с земли узкую белую канистру. Согласно этикетке, канистра распыляет воду, а индикатор показывает, что там есть еще немного жидкости.

— Эй, Олли, смотри, — я держу канистру между ног и направляю шланг в ее сторону. Когда она переводит взгляд на меня, я нажимаю на механизм, и выплескивается струя воды с легким туманом, когда я верчу бедрами. — Похоже на то, как я конч…

— Да, Картер, я знаю, на что это похоже.

Я ставлю канистру на землю и, вскинув брови, прислоняюсь к стволу дерева.

— Хочешь вернуться в кусты? Я могу загрузить тебя своим грузом…

— Ради всего святого, Картер. Я знаю, что этому твой отец точно не учил тебя на одной из ваших многочисленных рыбалок.

— Нет, не учил, — я усмехаюсь, присаживаясь рядом с ней на одеяло. На меня нахлынули воспоминания, которые я годами хотел забыть. Не знаю, почему, ведь они такие же невероятные, как то, что мы создаем сейчас.

Я обнимаю Оливию, она прижимается ко мне. Она согрелась под майским солнцем и пахнет кокосом и лаймом — солнцезащитным кремом, которым она намазала на нас обоих.

— Отец научил меня ставить удочку, как завязывать крючки и наживлять на них приманку. Он научил меня кататься на коньках, вести шайбу, делать передачи. Он научил меня превращать шнурки в ушки зайчика и завязывать их, готовить любимый ужин мамы, чтобы не злилась на меня, когда я что-то испорчу, много работать и копить деньги. Он научил меня быть хорошим сыном, братом и другом.

— И партнером, — добавляет Оливия.

— Он научил меня любить. Я знаю, как любить тебя так хорошо, потому что видел, как он так сильно любил мою маму, так безоговорочно любил меня с сестрой. Помогает ли это мне в том, чтобы быть хорошим партнером? Влияет ли это на то, насколько сильно я тебя люблю?

— Угу. Но ты хороший партнер и по ряду других причин, Картер. Ты страстный и верный. Ты терпеливый, добрый и самый внимательный человек, которого я знаю. Ты никогда не сдаешься, и всегда гордишься мной, что помогает мне гордиться собой. За эти шесть месяцев я стала более уверенна в себе, все благодаря твоей любви.

Я улыбаюсь ей, прикасаясь к ней своими губами.

— Мне это нравится, — тяжесть оседает в моей груди, тяжесть, которая нависала годами, ожидая уязвимости, чтобы наброситься на нее. Оливия — моя уязвимость. Каким бы сильным я ни был, любовь к ней делает меня уязвимым. Наша любовь открывает части, о существовании которых я не подозревал, или, возможно, которые я прятал от всех подальше. Потому что для нее я готов сделать все, отдать ей все, и прямо сейчас я хочу поделиться с ней правдой, которую избегал. — Я не уверен, что был лучшим сыном. Не для папы.

— О чем ты?

— Я не навещал его могилу с похорон.

Оливия проводит пальцами по моим волосам.

— Я не думаю, что это делает тебя плохим сыном, Картер. Это сложно. Может быть, ты не чувствуешь, что он там. И это нормально. Хочешь сходить?

— Это всегда было слишком тяжело, но может быть… может быть однажды, если ты пойдешь со мной. С тобой все кажется проще.

Ее улыбка мягкая и теплая, как и она сама.

— С трудностями справляться легче, когда мы вместе.

Она права. И именно так два часа спустя я поворачиваю направо там, где должен был бы повернуть налево.

Вот так я ловлю себя на том, что сжимаю руль, уставившись на длинную дорожку кладбища, и боюсь лишь мысли о том, чтобы пройти по ней.

Вот так я ловлю себя на том, что сжимаю руку Оливии, когда она идет рядом со мной, и когда мы стоим рядом, пока я смотрю на высеченные на мраморе слова.

Теодор-Тео-Беккет

ЛЮБЯЩИЙ МУЖ И ПРЕДАННЫЙ ОТЕЦ

ЛУЧШИЙ ДРУГ

— Помните меня таким, каким я жил: полным любви, смеха и страсти.

Грудь отзывается странной болью. Тугой и немного болезненной, но не тяжелой. И когда Оливия сжимает мою руку, когда она поворачивается ко мне и прижимает поцелуй к моей руке, боль начинает отступать.

Не знаю, сколько времени мы стоим в тишине, но, когда я готов уйти, Оливия прижимает поцелуй к моим губам.

— Секундочку, Картер. Сначала я хочу кое-что сделать.

Я наблюдаю за тем, как Оливия подходит к могиле моего отца, и когда она опускается на колени перед ней, склонив голову, у меня сжимается горло. Через мгновение она поднимает голову и кладет руку на его имя, после чего встает и возвращается ко мне. Я не знаю, что сказать, но она не просит меня говорить, поэтому мы едем в тишине, рука в руке.

— Картер, — говорит Оливия, когда мы проезжаем через центр города. — Мне не хочется этого делать, но не мог бы ты остановиться? Мне нужно в туалет, и я не уверена, что смогу дотерпеть.

— Конечно, детка. Где ты хочешь, чтобы я остановился?

Она показывает на здание вверх по улице.

— Пойдем в твою квартиру.

— Мы не можем туда зайти.

— Я быстро.

— Я продал квартиру, Олли.

Оливия смотрит на меня.

— Что? Когда?

— Ну, помнишь, когда я в первый раз пришел к тебе на работу? В понедельник после того, как я привел тебя в квартиру? В то утро я передал ключи своему агенту по недвижимости и попросил ее позаботиться об этом. К концу недели квартиры уже не было.

Эта квартира была бонусом к новому контракту с Ванкувером несколько лет назад, когда закончился мой первый. Я не собирался никуда уходить, но меня хотели заполучить все хоккейные команды, которые могли себе это позволить, а Ванкувер хотел убедиться, что я останусь, поэтому они бросили на меня все силы. Я прожил там всего один сезон, прежде чем купил дом, и вместо того, чтобы продать квартиру, я оставил ее. Я хотел, чтобы эта часть моей жизни не была связана с остальной, самой личной частью меня. Я не врал, когда говорил, что Оливия была первой женщиной, оказавшейся в кровати в моем доме, и она будет единственной.

— Картер…

— Она никогда не была моим домом, Олли. Без тебя это не дом.

Мой дом там, где Оливия. Час спустя мы лежим на балконе, только что после душа, и наслаждаемся остатком дня, теплый ветерок щекочет нашу кожу. Именно здесь я чувствую себя лучше всего, здесь я бы остался навсегда, главное, с ней рядом.

Я провожу пальцами по плечам Оливии в крошечных веснушках от солнца и чуть розовой коже.

— Ты такая красивая, Олли.

— Тебе просто нравятся мои сарафаны, — шепчет она возле моей шеи.

— Я обожаю твои сарафаны, — зима длилась целую вечность, из-за метелей, которых Ванкувер не видел сто лет и, надеюсь, никогда больше не увидит, но весна ворвалась, рыча как лев. Апрель был теплым и дождливым, а май и вовсе напоминает раннее лето. Это значит, что Оливия сменила свитера на эти очаровательные сарафаны, которые открывают ее ноги, плечи, а я все время прикасаюсь к ней, чувствую, какая теплеет ее кожа под моими поцелуями или моей щекой на ее плече. — Я думаю, нам стоит переехать в Сан-Хосе или Тампу, где всегда тепло. Тебе больше никогда не придется носить штаны.

— М-м-м… а знаешь, что лучше, чем быть без штанов, Картер?

— Что?

Оливия заползает на меня сверху, устраивается на моих бедрах, ее желтый сарафан задирается. Она берет мою руку, проводит ею по своим кремовым бедрам и погружает в них мои пальцы. Мне кажется, я заплачу, встретившись с этой горячей влагой между ее бедер.

Она наклоняется, губами касается моей челюсти.

— Быть без трусиков.

Никаких гребаных трусиков.

Она стягивает мои шорты, и я шиплю, когда ее рука обхватывает мой член. Он привстает в ее крепкой хватке, и я нащупываю свой телефон, делая снимок в тот самый момент, когда она обхватывает меня ртом.

Я собираю ее влажные локоны в кулак.

— Я просто блять люблю тебя.

Черт, вы когда-нибудь видели, как самая красивая девушка в мире улыбается вам с вашим членом во рту? Боже, это стоит увидеть. Я делаю еще один снимок, прежде чем откинуть ее голову.

— Мне нужно, чтобы ты оседлала меня, детка. Прямо сейчас, блять.

Оливия прижимается ко мне, раскачивается, позволяя моему члену скользить по ее влажной щели, и когда она приподнимается, выставляя головку вперед, я останавливаю ее.

— Подожди. Я просто хочу сказать… спасибо. Спасибо за сегодняшний день, Олли. Провести день, делая то, что мы с папой делали вместе, поехать со мной к нему… для меня это значит многое. Спасибо тебе.

Она нежно и немного застенчиво улыбается, и садится обратно на мои бедра.

— Я подумала, может, в следующем году на день рождения твоего отца мы проведем вместе всю неделю, как он всегда делал, с тобой, твоей сестрой и твоей мамой. Сделать то, что вы делали вместе. И Хэнка позовем. Мы можем поделать то, что они любили делать с Ирландией. Может, это будет отличным поводом это вспомнить.

Я не знаю, как нашел ее, но я уверен, что это была судьба точно так же, как я одной ночью вошел в тот же бар, что и Хэнк.

— Могу я спросить тебя кое о чем, Олли? Что ты сказала? Моему отцу? Когда ты встала на колени…

— Спасибо.

— Спасибо?

— Я поблагодарила его за то, что он подарил мне еще одну семью, доверил мне любить их. Я поблагодарила его за то, что он вырастил человека, которого я люблю, и за то, что он привел его ко мне, — ее рука скользит по моей челюсти. — Я поблагодарила его за тебя, Картер.

Моя грудь сжимается, в горле комок, который невозможно проглотить, но я все равно пытаюсь. Когда это не срабатывает, я смотрю на небо, и одна слеза капает из моего глаза. Губы Оливии ловят ее, и когда она шепчет, как сильно она меня любит, я зарываюсь в нее до основания. В самое лучшее, что когда-либо было моим.

— Ты сожжешь стейк, если не перестанешь смотреть на меня.

Я ухмыляюсь Оливии, и подмигиваю ей. Она лежит на траве на одеяле, ноги подняты вверх, в руках книга, кудри на макушке собраны. Я не знаю, как кто-то сможет отвести от нее взгляд, но она придирчива к тому, какой должен быть ее стейк, а мне нравится ей угождать, так что я все же отрываю свой взгляд.

Сегодняшний день был прекрасен, это лишь тизер грядущего лета, дней, которые мы проведем вместе, и я не хочу, чтобы они заканчивались. Этот день оказался отдыхом, которого я так хотел. Отдых от постоянной необходимости быть на связи, от постоянных размышлений о следующих матчах. Перерывы между играми случаются редко, но мы в одной победе от выхода в финал конференции, и мне удалось удивить Оливию, достав билеты для ее родителей в Виннипеге на нашу игру два дня назад. Это был суматошный месяц, а с учетом приближающегося финала и переезда Оливии июнь обещает быть еще более сумасшедшим.

— Это твой телефон? — зовет Оливия, поворачиваясь в направлении двери во внутренний дворик.

Я напрягаю слух, и когда слышу свой рингтон, закрываю крышку барбекю и бегу к двери. Мой телефон лежит на кухонной столешнице, а номер я не узнаю.

— Я говорю с Картером? — спрашивает голос на другом конце.

— Это Картер.

— Здравствуйте, Картер. Меня зовут доктор Мерфи. Я врач Главной больницы Ванкувера. Вы указаны как контактное лицо Хэнка де Вриса в экстренных случаях.

Щипцы для барбекю в моих руках грохнулись на пол, и я едва улавливаю зовущий меня голос Оливии.

— Произошел несчастный случай.

ОНА ТАКАЯ… БЕЛАЯ

Мне не нравится как здесь пахнет. Стерильно, как после отбеливателя. Оттенок апельсина приятный, немного освежает. Но здесь просто слишком… чисто. В целом все нормально, но в последнее время я слишком часто понимаю, что мне трудно угодить. Здесь холодно и душно, а не тепло и уютно, как в квартире Хэнка.

— Ты уверен, что хочешь жить здесь? Здесь все ужасно… — я окидываю взглядом палату. Голые стены, на них лишь цитаты о том, что жизнь стоит проживать на полную катушку, а старость только в твоем поведении. — Белое.

— Цвет стен меня не беспокоит, Картер. Если ты не заметил, я слеп, как чертова летучая мышь.

Я смеюсь, глядя на своего друга. Он наслаждается теплой погодой и тем, что вышел из больницы. Он также наслаждается рукой моей девушки в своей руке, и я сдерживаю стон в ужасе от его одежды: пастельная клетчатая рубашка с короткими рукавами заправлена в бежевые шорты-карго, задранные почти до грудной клетки, и кепка с надписью «Фанат Картера Беккета № 1». Носки, почти натянутые до колен, — это вишенка на торте, но Хэнк настаивает, что должен выглядеть шикарно, а Оливия говорит, что это главное.

— Ты можешь пожить у нас еще некоторое время, пока мы не найдем что-нибудь получше, — предлагаю я, заслужив укоризненный взгляд Шерри администратора «Sunset Living» из-за экрана ее компьютера.

Я имею в виду, «Sunset Living»²⁴? Что это за название? Звучит так, будто все они уже на полпути к смерти. Он неудачно упал, из-за чего неделю провел в постельном режиме и под наблюдением в больнице, а еще дарит мне свои лукавые улыбки из-за Оливии, которая заботится о нем с тех пор, как мы перевезли его к себе. Этот мужик переживет нас всех.

Хэнк с громогласным вздохом упирается подбородком в грудь, от чего Дублин в беспокойстве подпрыгивает.

— Картер, я люблю тебя, но ты самый придирчивый человек на свете.

У Оливии не особо выходит скрыть хихиканье, и я ворчу себе под нос.

— Я не придираюсь. Я хочу для тебя лучшего, — я машу рукой в сторону Оливии. — И моя придирчивость окупилась. У меня самая сексуальная девушка в мире, которая спит в моей кровати каждую ночь.

— Я думал, выбирать особо не приходилось.

— Могу вас заверить, мистер Беккет, — начинает Шерри, — о Хэнке здесь очень хорошо позаботятся. «Sunset Living» — это лучший дом престарелых в Ванкувере. Хэнк отлично поладил с персоналом в свой визит на прошлой неделе, уже даже успел подружиться с некоторыми жильцами. Ваша мать была под большим впечатлением от нашего учреждения.

Да, да. Я уже все это слышал. Мне не разрешили приехать, потому что я не дал закончить экскурсию по первым трем заведениям. Видимо, у меня есть лишь девять минут, после которых я говорю «нет» и вывожу всех из здания. Мама сказала, что возьмет поиски на себя, и все, кроме меня, с этим согласились. Естественно, они выбрали следующее место в списке. Я думаю, Хэнк просто устал от поисков. Он считает себя обузой, что мешает мне и Оливии.

Это не так, но как остановить подобные мысли у человека, если он так считает? В большую часть времени о нем заботится Оливия, потому что я часто то приезжаю, то уезжаю на финальные игры конференции.

Которую мы, кстати, выиграли. В овертайме. В седьмой игре. Первая игра финала Кубка Стэнли состоится завтра. Я намереваюсь принести этот кубок домой и заставить Оливию позировать с ним голой, пока я буду делать хренову тучу фотографий.

— Хорошо, мистер Беккет, — Шерри протягивает мне стопку бумаг и указывает ручкой на список дат. — Это наш график платежей. Оплата производится первого числа каждого месяца. Нам нужны чеки с задним числом или предварительная авторизация для снятия денег в банке. Что вы предпочитаете?

Я замечаю, как слегка дрожат руки Хэнка и как он начинает тереть ладонями свои шорты. Ему неловко, что я плачу за него. Но, черт возьми, мужик получает каждый месяц лишь семьсот баксов пенсии, и думаю, что дома престарелых в его ценовом диапазоне, заразили мой макбук вирусом, когда я просматривал их сайты. Решение было однозначным. Он — моя семья, и он заслуживает всего мира. Самое меньшее, что я могу сделать, это убедиться, что за ним будут присматривать в хорошем месте.

Думаю, «Sunset Living» именно такое место.

— Чек, пожалуйста, — я беру чековую книжку и ручку, которую Оливия протягивает мне из своей сумочки. — Могу я выписать один чек на весь год и заплатить вперед?

У Шерри отвисает челюсть, и она моргает примерно двадцать пять раз.

— Так еще… никто не делал. Как правило, наша стандартная оплата — по месяцам, потому что мы никогда не можем гарантировать… — она прерывается, взгляд переходит на Хэнка, и он усмехается.

— Я могу умереть еще до того, как закончится оплаченный период — вот что пытается сказать эта милая леди, Картер.

— Черт… — я наклоняюсь и ударяюсь о стойку администратора. — Ты невыносим, старик.

Когда я заканчиваю подписывать все бумаги и передаю шесть чеков с проставленными датами до конца года, потому что никто, кроме меня, не верит, что Хэнк бессмертен, Шерри проводит нас в личную комнату Хэнка. Она большая, просторная и… белая.

— Мы можем ее разрисовать?

Оливия пихает меня локтем. Я подозреваю, что она целилась в грудную клетку, но так высоко она не достает.

Я похлопываю по стене.

— Что? Я представляю себе стену в стиле «Ванкуверских гадюк», вся в синих и зеленых тонах, может быть, с моим изображением с кубком над головой.

— Для этого тебе сначала нужно выиграть кубок, — Оливия одаривает меня улыбкой, которую я так люблю.

— О, я выиграю этот гребаный кубок, — я провожу губами по ее скуле. — Знаешь, некоторые едят в нем хлопья? Я собираюсь съесть твою…

— Картер! — она шлепает рукой по моему рту.

Не уверен, Шерри дискомфортно или ей смешно. Хэнку смешно, ему всегда смешно.

— Вы вполне можете это сделать, — медленно начинает Шерри, вероятно, испугавшись того, что я собираюсь нарисовать. — Но мы потребуем, чтобы вы либо перекрасили стену обратно в белый цвет, либо заплатили нам за это в конце пребывания.

— Вот что я тебе скажу, сынок, — Хэнк хлопает меня по спине и смотрит на стену, словно видит то же, что и я. — Ты выиграешь этот кубок, и я разрешу тебе нарисовать на моей стене все, что захочешь. Ты можешь нарисовать поле маргариток, и я не почувствую разницы.

Я открываю дверь его балкона и выхожу наружу. Там стоит маленький столик для завтраков и пара стульев.

— Посмотри на это, Хэнк. Окна выходят на запад. Ты можешь сидеть здесь и любоваться закатом.

Усмехаясь, он похлопывает меня по плечу.

— Отличный вид, не так ли?

Оливия закатывает глаза и уходит, бормоча что-то о том, что мы незрелые парни, которые никогда не повзрослеют.

Когда мы заканчиваем, Шерри провожает нас вниз, потирая руку Хэнка.

— Хэнк, мы очень рады, что ты присоединишься к нам на следующей неделе. У тебя замечательный характер и прекрасная семья. Мы думаем, что ты отлично сюда впишешься.

Ладно, может, она не так уж плоха.

Она распушила уши Дублина.

— И ты, красавчик. Будем ждать, когда ты навестишь нас снова!

Хэнк на мгновение застывает, прежде чем потянуть Дублина за поводок и Оливию за руку, пытаясь оттащить их обоих.

— Хорошо, Шерри, спасибо — пока!

— Навестишь? — я бегу за ними, оглядываясь на Шерри. — Что она имеет в виду под навестишь? Хэнк? Хэнк!

Ради всего святого, для слепого человека с травмированным коленом, этот парень слишком быстро двигается.

— Хэнк, — положив руку на руку, я не даю ему сесть в машину. — О чем она говорит? Дублин будет жить с тобой, не так ли?

Оливия легонько пихает меня бедром, помогая Хэнку устроиться на заднем сидении. Он тихо благодарит ее, и она чмокает его в щеку, прежде чем попросить меня сесть. Я не хочу, но иду, потому что Оливия берет меня за руку и ведет к водительскому месту.

— Что происходит? — спрашиваю я, на этот раз немного более мягко.

— Ну… — Хэнк разминает руки, когда Дублин треплет его по щеке. — Собакам разрешено приходить в гости.

— Но…

— Но им не разрешается оставаться.

— Что? — я снова кричу. Я кручусь на своем сиденье, и рука Оливии находит мое бедро. — Почему, черт возьми, нет? Ты слепой! Он тебе нужен! Они не могут этого сделать!

— Домашние животные, постоянно проживающие в доме престарелых, не обязательны, — объясняет Оливия.

— Ты знала об этом?

— Твоя мама предупредила меня. Мы собирались поговорить с тобой об этом сегодня вечером, — в ее лице сожаление, что не сказала мне об этом сразу. — Доплата за домашних животных стоит астрономических денег, и есть люди, которым не нравится…

— Кому бы не понравилось эта мордочка? — я все еще кричу. И машу руками. Дублин мотает головой из стороны в сторону, словно не может поверить, что он кому-то не нравится. Я вдыхаю, чтобы успокоиться. Не уверен, что это работает, но, по крайней мере, я больше не кричу. — Хэнк, тебе не обязательно жить здесь. Мы найдем другое место.

— Картер, так повсюду. Твоя мама узнавала. И кроме того, — он нащупывает голову Дублина, почесывая ее, — за последние пару недель Дубсу понравилось, что у него много места и есть задний двор. — Дублин кладет голову на колени Хэнка, и на лице Хэнка появляется грустная улыбка. — Если быть честным, у меня будет много помощников. Я больше не могу заботиться о нем сам, не так, как он того заслуживает.

— Но где он будет жить? — у меня болит грудь. Я ненавижу это.

Хэнк прочищает горло.

— Ты знаешь, я ненавижу просить тебя о чем-то, а ты и так много для меня делаешь. Но Дублин, он много значит для меня. И Оливия переезжает к тебе, и, ну…

Мой взгляд переходит на мою девушку. У нее такой грустный щенячий взгляд, чертовски похожий на тот, что был у Дублина — она очень сильно хочет, чтобы я согласился.

— Ты хочешь, чтобы мы взяли Дублина?

— Если это не будет слишком сложно, — уточняет Хэнк. — А если так, то это не проблема. Твоя мама сказала, что будет рада ему. Я подумал, что ты всегда хотел собаку, и ты, кажется, сильно его любишь.

— Да, — шепчу я. — Я действительно люблю его, — я смотрю на Оливию. Это будет ее дом, в равной степени, как и мой, и это наша жизнь. Это не то решение, которое я могу принять один.

Она поднимает одно плечо, сдерживая улыбку.

— У нас достаточно большая кровать для собачки или двух.

— Знаешь, — усмехается Хэнк, взъерошивая шерсть Дублина. — Он хоть и собака-повадырь, но он чертовски хороший друг.

Потянувшись на заднее сиденье, я сжимаю руку Хэнка.

— Дублин всегда будет с нами как дома.

— Выглядит так по-домашнему, — руки Хэнка лежат на бедрах, он делает вид, что осматривает свою новую комнату.

Эмметт хихикает, хлопая его по плечу.

— Ты просто лучший, Хэнк, я хочу, чтобы ты это знал.

Адам отходит от телевизора, который он только что поставил на комод, когда Гарретт движется вокруг него, держа в руках кресло Хэнка.

— Будешь слушать игру завтра вечером?

— Ты шутишь? — он опускается в кресло, когда Гаррет подводит его к нему. — Шестая игра, ни за что не пропущу! Я не выключаю телевизор даже когда вы проигрываете, — его палец обводит комнату. — Но вам всем лучше выиграть и сравнять счет в этой серии. Привезите седьмую игру домой и выиграйте ее на родине.

— Так мы и планируем. Ты будешь сидеть за скамейкой запасных вместе с Олли, мамой и сестрой.

Его глаза загораются.

— А Кара? Я люблю эту вздорную женщину.

— Моя вздорная женщина там тоже будет, — Эммет вздыхает. — Возможно, она будет самой громкой на всей этой чертовой арене.

Когда парни уходят, Хэнк, Дублин и я отдыхаем на балконе. В Ванкувере прекрасный день, голубое небо и светит солнце, и он становится в тысячу раз прекраснее, когда в дверь входит Оливия с огромной улыбкой, которая освещает все мои внутренности.

— Я принесла обед, — восклицает она, распаковывая большой греческий салат и несколько пит. Она роется в своей сумке и достает три бутылки. — И чай со льдом!

— Обожаю, — говорит Хэнк, обхватывая рукой бутылку.

— Отвали, — говорю я ему. — Я знаю, что ты говоришь о моей девушке, а не о холодном чае.

Он хмыкает в бутылку, пока Оливия разворачивает питу и кладет ее перед ним.

— Черт.

— Ты ангел, — я прижимаюсь губами к ее губам. — Сколько у тебя времени?

— Только двадцать минут, если я хочу успеть вернуться к следующему уроку.

— Думаю, вопрос в том, хочешь ты этого или нет, — я играю бровями, предлагая ей прогулять занятия.

— Осталось всего полторы недели.

— И ты будешь в моем распоряжении все лето.

— Не хочу говорить тебе, сынок, — говорит Хэнк, — но ты должен разделить ее с остальными.

— Ни хрена я не должен. Я весь год делился ею с кучей озабоченных подростков. Я уже своим наделился.

Хэнк улыбается, его глаза блестят под солнцем.

— Не могу поверить, что через несколько дней вы официально будете жить вместе. Я так счастлив, что вы нашли друг друга, — он кладет свою руку поверх руки Оливии, когда она сжимает ее. — Тебе грустно прощаться со своим домом?

Оливия, жуя, на мгновение задумывается. Ее глаза находят мои, и она улыбается, с энтузиазмом мотая головой.

— Честно говоря, нет. Я думала, что буду, но правда в том, что я никогда не чувствовала себя дома. Не могу дождаться, когда буду жить с Картером в одном доме, — она подмигивает мне. — Но по большей части я не могу дождаться, когда у меня будет семь каминов.

— М-м-м… — я тянусь под столом, просовываю руку под ее юбку и глажу ее бедро. — Продолжай говорить, малышка Олли, — я продолжаю свой путь, но останавливаюсь и гримасничаю, когда не добираюсь до трусиков. — Что это за хрень?

Она сдвигается, демонстрируя мне свои подтянутые ноги под зеленой армейской юбкой.

— Это юбка-шорты.

— Юбка-шорты? Что это за хрень?

— Против таких же озабоченных маленьких засранцев, как ты, — она хмыкает про себя, разглаживая ткань. — Юбка с шортами под ней. Идеально подходит для уроков физкультуры летом.

— Мне это не нравится, — это не легкодоступно. — Сними ее.

— Уверена, мальчики оценят, — она испытующе приподнимает бровь.

Блять.

— Нет. Не снимай.

Хэнк вздыхает.

— Я никогда не чувствовал себя беспомощно слепым, как сейчас.

Оливия съедает только половину своей питы, поэтому, когда я заканчиваю свои две, я поглощаю оставшуюся часть ее.

Она снимает свои сандалии и шевелит пальцами, прежде чем прижать свою голую ногу к моей.

— У тебя огромные ноги.

— А у тебя детские ножки, — возражаю я.

Она вскидывает брови, и смотрит на меня с хитрым, невпечатленным хмурым выражением лица.

— Знаешь, что говорят о гигантских ногах? — шепчу я, целуя уголок ее рта.

— Гигантское эго.

— Гигантский член, — говорим мы с Хэнком вместе, отчего моя прекрасная леди возмущенно вздыхает.

— Честно, — говорит Оливия, собирая мусор, и покачивая головой. — Удивительно, что вы двое не родственники.

— Есть шанс, что ваши дети будут такими же, как он, — добавляет Хэнк.

— Отлично. Не могу дождаться, — она проверяет часы и вздыхает. — Мне пора.

— Я провожу тебя, — предлагаю я. — Ты хочешь прогуляться, Хэнк? Река совсем рядом.

Он кивает, и, когда он встает, к нему мчится Дублин.

Снаружи я наблюдаю, как Оливия с легкостью забирается на переднее сиденье грузовика. За последние несколько месяцев она привыкла к нему.

— Знаешь, от человека, который так сопротивлялся вождению этой штуки, ты, похоже, ее полюбила, — я делаю вид, что осматриваюсь. — Я не вижу никакого снега.

Она перегибается через руль.

— Я привыкла к силе, которая приходит с такой высоты. Я люблю ее, не забирай ее у меня.

Конечно, я никогда не сделаю этого. Несколько ночей назад она позволила мне трахнуть ее на заднем сиденье. Я проехал пятьдесят минут до кинотеатра только ради это.

— Даже и не думаю, — я беру ее подбородок и целую ее идеальные губы три раза. — Увидимся дома, тыковка.

Хэнк молчит во время прогулки в парке, и я знаю, что он хочет что-то сказать. Он доказывает, что я прав, как только его задница опускается на скамейку на берегу реки.

— Знаешь, я всегда знал, что для тебя кто-то есть, но я не мог представить себе более идеальной пары, чем эта девушка. С Олли ты просто плюшевый мишка.

— Я люблю ее, — возможно, это мое единственное оправдание, но оно лучшее. Она помогла мне стать человеком, которым, я уверен, гордился бы мой отец. Не думаю, что нашел бы эту версию себя, если бы она не пришла в мой мир и не испытала меня на прочность.

— Я знаю, что это так. В этом мире нет ничего более очевидного, чем то, как сильно вы любите друг друга, — он проводит рукой по своему рту. — Так, когда ты попросишь эту девушку выйти за тебя замуж?

Я смотрю на кристально чистую воду, на то, как она искрится на солнце. От легкого ветерка она покрывается рябью, медленно и тихо продолжает течь вниз по течению.

— Не слишком скоро?

Хэнк откидывает голову назад, усмехаясь. Он цокает.

— Настоящая любовь ничего не ждет, и она точно не признает временные рамки.

Мои зубы нащупывают нижнюю губу, и я подавляю желание разгрызть ее.

— Я никогда не думал о браке до Оливии.

— Но ты подумай об этом сейчас. С ней.

Да. Думаю. Все время.

— Я не представляю свой мир без нее.

— По мне, так это очень скоро, сынок.

Очень скоро.

ЗАПРЕТНЫЕ «ОРЕО», ПРЕДАТЕЛЬСТВО И ПОБЕДЫ

— Как вы думаете, мисс Паркер, они завтра выиграют? — Брэд прислоняется к двери кладовой, наблюдая, как я убираю инвентарь из класса. Было бы здорово, если бы он помог, но в его стиле, скорее стоять, смотреть, и болтать, так что я и не жду, что сейчас, в конце своего обучения в школе, он вдруг изменится.

Следующая неделя посвящена экзаменам, а это значит, что учебная программа выполнена. По большей части мы играли в мяч и сидели на трибунах, разговаривая лишь о хоккее.

— Я так думаю, — я надеюсь на это. Картер очень замотивирован. В доме разговоры лишь о Хэнке, хоккее, и о перевозе моих вещей. Не знаю, где он находит время, но в те дни, когда он в городе, я прихожу домой с работы и обнаруживаю, что Картер был у меня дома, перенес еще одну коробку моих вещей к себе домой. К нам домой. Странно это говорить. — Я никогда не видела парней такими серьезными.

Это жутко, будто я прохожу через сумеречную зону. В свободные вечера команда собирается в подвале, смотрит видеозаписи своих предыдущих игр, обсуждает, где они ошиблись и как они могут исправиться. Никакого алкоголя, нездоровой пищи и очень мало смеха.

Больше всего меня поражает отсутствие вредной еды. Картер не ел «Орео» с середины мая. До июля осталось полторы недели. Вчера утром он поймал меня на том, что я тайком положила себе несколько штук в бокс с обедом, и он смотрел на меня как на предателя. Но упаковка была уже открыта. Предательством было бы позволить им испортиться.

— Я думаю, они победят, — Брэд отталкивается от стены, собирает с пола мячи и бросает их в корзину. Он ухмыляется, видимо я смотрю на него с очень забавным выражением лица. — Мы с ребятами собираемся в пятницу смотреть игру рядом с ареной, если они дойдут до седьмой игры. Там установят экраны. Планируем в шортах пронести алкоголь.

— Не говори мне этого, Брэд, — я бы поступила точно так же в свои восемнадцать. — Кроме того, карманы — это первое, куда заглянет охрана.

— Спасибо, мисс Паркер, — смеется Брэд, закрывая за мной дверь. Парень даже присаживается, чтобы защелкнуть замок.

Я вытираю несуществующую слезу со своего глаза.

— Ты взрослеешь?

Он закатывает глаза, в то время как я иду в кабинет забрать сумку, и мы вместе с ним идем по коридору.

— Мне жаль, что в этом году мы доставили вам неприятности.

— Все в порядке, — я улыбаюсь и машу рукой группе девочек, которые прощаются со мной. — Ничего такого, с чем бы я не справилась.

Брэд протискивается к выходу, придерживая дверь.

— Просто чтобы вы знали, Вы были лучшим учителем в моей жизни. Вы относились к нам как к настоящим людям, а не как к кучке детей, с которыми работаете лишь из-за денег. Вы сделали школу веселой, — он салютует мне. — Спасибо, мисс Паркер.

Если бы порой я сдерживала свои потоки эмоций, сейчас бы мой нос не покалывало, и мне бы не хотелось плакать. Прочистив горло, я залезаю во внедорожник Картера, который неофициально стал моим, и в четвертый раз улыбаюсь записке, которую он положил в подстаканник где-то между прошлой ночью и сегодняшним утром. Я определенно «не читала» ее раньше, поэтому семнадцать раз разворачиваю ее, прежде чем перехожу к самому главному.

Я съем тебя, как последний кусок тыквенного пирога на День благодарения, когда ты будешь дома.

Я спешу домой не поэтому. Я спешу, потому что сегодня он уезжает на завтрашнюю игру, и я хочу провести с ним все возможное время. На этой неделе он был просто разбит из-за беспокойства по поводу Хэнка и финала. Вчера вечером на домашнем льду они проиграли, и он был к себе очень строг. Они уже однажды были в финале, в первый год Картера в качестве капитана, и он винит себя в том, что тогда они проиграли. Он считает, что был слишком неопытен, чтобы быть тогда необходимым им лидером.

— Малы-ы-ыш, — зовет Картер из гостиной, как только я вхожу в дверь, Дублин у моих ног, лижет пальцы, когда я снимаю сандалии.

Я нахожу его распростертым на диване, руки подняты вверх, он тянется ко мне руками.

— Могу я тебе помочь?

— Да. Ты можешь посадить себя прямо… — он агрессивно показывает на выпуклость в своих шортах, — сюда, — он показывает на свое лицо. — Сюда тоже можно.

— Грязный мальчишка, — я забираюсь на него. Несмотря на его просьбу, его руки обвиваются вокруг меня, притягивая меня к себе, он прижимает мое тело к своему. Я провожу пальцами по его волосам и спине. — Ты нервничаешь?

Он кивает, прикасаясь губами к моей шее, когда одной ногой обхватывает две моих, зажимая их.

— Я так хочу, чтобы ты пришла. Если мы проиграем, ты будешь нужна мне рядом.

Мою грудь что-то сдавливает.

— Извини, Картер.

— Я знаю, что тебе нужно работать. Все в порядке. Я просто буду скучать по тебе, но я всегда скучаю. Ты не ляжешь спать, чтобы поговорить со мной после матча?

— Я всегда на расстоянии телефонного звонка, — откинув его голову назад, я целую его губы. В последнее время он требует больше внимания, чем обычно. Картер стал более мягким, хотя казалось, что больше некуда. Да, он любит доминировать, но в основном он просто большой плюшевый медведь. Его тяготит стресс от всего происходящего и все его обязанности, и я вижу, как сильно он нуждается в предстоящем перерыве.

— Адам заберет меня в аэропорт через час, и до тех пор я просто хочу прижиматься к тебе.

— Звучит неплохо, — я просовываю между нами руку и поглаживаю его живот, когда именно в этот момент он урчит. — Но нам, наверное, стоит поесть, пока ты не проголодался слишком сильно.

Я быстро жарю картошку, пока Картер рассказывает мне о том, как Хэнк устроился на новом месте. Он плакал, когда прощался с Дублином, отчего я сама начинаю переживать. Чувство усиливается, когда я смотрю на Дублина, лежащего у ног Картера, что стоит у кухонной столешницы. Но Картер уверяет, что Хэнк выглядит счастливым, а это главное. Мы сделаем все возможное, чтобы Хэнк и Дублин по-прежнему проводили много времени вместе, и я рада, что он всего в десяти минутах езды от нас.

Картер доедает вторую тарелку, когда задает мне вопрос, уставившись в еду. На самом деле несколько вопросов в потоке словесной рвоты, что обычно характерно мне, а не ему.

— Ты хочешь выйти замуж? Какую свадьбу ты хочешь? Большую? Маленькую? Шоколадный торт или ванильный? — он пищит и вздыхает так, будто не может поверить, что спросил это. — Это глупый вопрос, — он отмахивается. — Шоколадный, конечно. Может быть, с крошечными «Орео» в виде украшения. Или большими. С двойной начинкой.

Картер поднимает голову, чтобы взглянуть на меня только после того, как между нами на целых десять секунд воцаряется тишина. Делает он это медленно, неуверенно, возможно, немного нервно, и я наблюдаю, как на его шее появляются и собираются на щеках розовые пятна, что, опять же, похожее скорее на меня, а не на него.

Тишина нарушается, когда он криво и неуверенно улыбается мне, и я, перегибаясь через столешницу, начинаю смеяться, потому что, черт возьми, не понимаю, что происходит. Что бы это ни было, он в равной степени испуган и очарователен.

— Картер, — как-то сквозь смех удается мне сказать. — Ты так решил позвать меня замуж?

— Что? — он яростно трясет головой. — Нет.

— Ох, — я перевожу дыхание и меня отпускает. — Хорошо, — я знала, что он не звал меня замуж. Это очевидно. Слишком рано.

Картер прикусывает нижнюю губу своими белоснежными зубами, и по-дьявольски ухмыляется, когда медленно поднимается на ноги, огибает стойку и останавливается передо мной. Он накручивает мой выбившийся локон на указательный палец, а затем заправляет его за ухо, касается моей шеи и ключиц.

— Ты вообще знаешь меня? Мне нужны свидетели. Мне нужен шик. Мне нужно максимально смутить тебя, — его пальцы впиваются в мои бедра, когда он прижимает меня к холодной стойке. — Когда я сделаю тебе предложение, об этом будут знать все в этом гребаном мире, а ты будешь стоять там со своим прекрасным лицом, зарытым в твои маленькие ручки, потому что я точно буду кричать об этом повсюду, а ты будешь только пищать «Картер-р-р, прекрати это. Ты меня смущаешь!».

— Я не говорю так, — это все, что я могу ответить.

Он наклоняется ко мне, прикасается губами уголка моего рта, челюсти, уха.

— Ты именно так и говоришь.

Его пальцы проникают в мои волосы и он притягивает меня.

— Однажды я попрошу тебя выйти за меня замуж. Ты скажешь «да», потому что это единственный приемлемый ответ. «Нет» — не вариант, — он покусывает мою нижнюю губу, водит ладонью по моей руке, отчего по моей коже бегут мурашки. — А потом я женюсь на тебе на глазах у нашей семьи и друзей, и ты станешь миссис Беккет, и я так сильно оттрахаю тебя в ту ночь, что ты будешь чувствовать это всем своим телом до конца жизни.

— Джереми!

Пугает крик Кары каждого из нас. Аланна бросает миску с попкорном себе на колени, Дублин бросается его жрать, а Кристин чуть не выливает весь бокал вина на Джема, который играет у ее ног. Я никогда не видела, чтобы Джереми выглядел более напуганным, чем сейчас: глаза расширены, тело замерло.

— Это простой поворот на сорок пять градусов! Сорок пять градусов! Это может сделать и ребенок!

— Я могу это сделать, Кэр, — уверенно говорит Аланна, надувая грудь.

— Да, спасибо, Аланна, — Кара вытягивает руку, поднимая бровь в сторону Джереми. — Видишь? Твоя дочь может это сделать, — ее глаза расширились, когда Аланна потянулась за картой. — Подожди! Нет. У тебя пальцы в масле от попкорна, так не пойдет.

Кара оглядывает комнату, пока Аланна хмуро рассматривает свои руки.

— Дженни, — она щелкает пальцами. — У тебя изящные, ловкие пальчики. Бог знает почему у твоего брата чертовски сосиски вместо пальцев. Ты справишься.

— О, здорово, — бормочет Дженни, садясь на пол рядом с кофейным столиком, и берет стопку листов. — Как раз то, на что я надеялась.

Кара прищуривается, а Дженни одаривает ее фирменной очаровательной ухмылкой с ямочкой, фишка Беккетов. Она действует на всех, даже на Кару. Даже сейчас.

Кара кричала всю ночь. Она решила, что лучшее время, когда мы будем работать над ее свадебными сувенирами — это пока мы смотрим игру. Она единственная, кто посчитал это хорошей идеей, но все побоялись сказать ей об этом. По крайней мере, нам приходится работать только в перерывах, все остальное время она слишком занята тем, что орет на телевизор. Аланна, Джем и Хэнк — единственные, кому повезло этим не заниматься. И, наверное, к ним теперь присоединится Джереми.

До свадьбы Кары и Эммета осталось одиннадцать дней, два воскресенья, она будет за день до Дня Канады. Кара и так очень нервная, но в последние несколько недель она вышла на совершенно новый уровень. Она осталась у нас вчера вечером после отъезда парней в Нью-Йорк и настояла на том, чтобы спать со мной. Еще она с удовольствием сфотографировала себя в кровати Картера и отправила ему.

Сегодня она также пришла ко мне на работу. Вы не ослышались. Она сказала, что ничего не может сделать для свадьбы, пока она дома, потому что там все напоминает ей об Эмметте, а она по нему скучает. Так что она сидела на полу в спортзале, пока дети помогали ей с номерками для столов. Я устала.

— Кара, если бы я был все еще молодым и красивым, я бы сам на тебе женился, — Хэнк считает Кару самым смешным человеком в мире.

— Ты все еще красивый, — говорит Кара. — И ты смеешься над всеми моими неуместными шутками. Из нас получилась бы отличная пара. Но первой для тебя всегда будет Ирландия, и в этом вся проблема. Будущая Кара Броуди никогда не бывает на втором месте.

Дженни тяжело вздыхает, уставившись на стопку карточек перед собой.

— Сколько еще нам нужно сделать?

— Я думаю, это весело, — говорит Холли, мама Картера. — Мне нравится делать такие вещи. Может быть, в ближайшем будущем мне удастся заняться таким еще раз, только теперь для одного из моих детей, — ее глаза прямо смотрят в мою сторону, от чего Дженни и Кара фыркают.

— Я ни хренашечки не собираюсь помогать вам, когда вы с Картером будете готовиться к свадьбе, — ворчит Джереми, скрестив руки на груди. — Достаточно того, что мне пришлось возиться с этим для своей свадьбы.

Аланна вскакивает на ноги, тыча пальцем в лицо отца.

— Два доллара в банку для ругательств! Плати, приятель! — она выхватывает деньги из рук Джереми, а затем усаживается между Хэнком и Дублином. — Мама сказала, что на этой неделе я могу оставить себе все вырученные с папиных ругательств деньги. Я зарабатываю больше обычного, потому что он очень нервный из-за хоккейных матчей. Что мне купить?

Хэнк постукивает себя по подбородку.

— Как насчет того, чтобы поесть чизбургеров и мороженого?

Ее лицо озаряется.

— О, с горячей поливкой?

— С двойной порцией горячей поливки.

Мы забываем о подготовке к свадьбе, когда начинается третий период, и Кара от крика переходит к молчанию, что гораздо страшнее. Она вроде как сидит на диване, одно колено на полу, ногти во рту, она смотрит на экран. Думаю, она даже не моргает. Осталось всего три минуты до конца тайма, и они ведут в счете с разницей в два очка.

Когда Эммет спутывается с двумя игроками из другой команды и его клюшка проскальзывает между ног одного из них, ситуация накаляется. Судья поднимает руку и дает свисток, показывая Эммету на подножку, хотя она была явно непреднамеренной.

— Это гребаное дерьмо! — кричит Кара, вскакивая на ноги. — Чушь! Это был гребаный несчастный случай! Иди домой, судья, ты пьян! — она достает из заднего кармана десятидолларовую купюру и сует ее в руку Аланны, не глядя на нее. — Оставь себе сдачу, она тебе понадобится.

Я слишком взвинчена, чтобы обращать внимание на что-то, кроме игры. Это все или ничего. Они либо выиграют и пройдут в седьмую игру, получив еще один шанс на кубок, или проиграют и отправятся домой. А теперь им нужно отразить двухминутный штрафной бросок, когда до конца игры осталось менее двух с половиной минут. Шансы невелики. Обе команды сегодня в ударе.

Картер занят спором с судьей по поводу удаления, когда его тренер объявляет тайм-аут. Он меняет линии, посылает несколько огромных парней, которым удается держать шайбу подальше от ворот, в то время как команда соперника без устали кружит по нашей половине, и когда остается пятьдесят секунд, Картер и Гарретт выныривают с борта скамейки запасных.

Картер выкрикивает приказы, прокладывает себе путь между игроками и бортами, борется за шайбу, и когда она вырывается на свободу, он через весь лед посылает ее Гаррету.

Гарретт отбивает шайбу от борта, огибает другого игрока и забирает ее на другой стороне, после чего передает ее обратно Картеру, который ловит ее прямо перед входом в оборону.

Штраф Эммета заканчивается, когда остается шестнадцать секунд игры. Он врывается на лед и зовет Картера. Картер крутится вокруг защитника, шайба движется так быстро, так плавно вдоль его клюшки, что я едва могу ее разглядеть. Даже не оборачиваясь на Эммета, он отводит шайбу назад и влево.

Эммет скользит по льде, когда шайба устремляется к нему, и в ту же секунду она ударяется о его клюшку и взлетает в воздух.

Пронзительные крики заглушают все вокруг, когда звучит финальный сигнал и табло загорается красным, и «Ванкуверские гадюки» заполоняют лед, падая в одну большую сине-зеленую кучу.

Они победили. Они возвращаются домой и идут за кубком.

ДЕЛАЙ СО МНОЙ ВСЕ, ЧТО ЗАХОЧЕШЬ

В четверг я мчусь увидеться с Картером после работы с какой-то невероятной скоростью и спотыкаюсь о собственные ноги, когда врываюсь в дом, зовя его по имени.

Я присаживаюсь на колени, чтобы погладить Дублина, а он лижет мне лицо, и я все еще зову Картера, проходя по дому.

Его нет дома. Его дорожная сумка на кровати говорит о том, что он заглядывал домой, а на моей подушке лежит одинокая роза с маленькой упаковкой шоколадных «Орео», украшенных мини M&Ms. Рядом со сладостями лежит клочок бумаги.

Завтра мы либо выиграем либо проиграем, но в следующие три месяца мне не придется проводить ни одной ночи вдали от тебя, и ничто не делает меня счастливее, чем эта мысль.

Я чертовски тебя люблю.

Я убираю ее в прикроватную тумбочку ко всем остальным запискам, что он оставляет, и достаю из кармана свой вибрирующий телефон, спускаясь вниз с розой и печеньем в руках.

Самый сексуальный мужчина в мире: Привет, принцесса. Извини, что меня нет дома. *печальные эмодзи* тренер заставляет нас отсмотреть некоторые кадры. Я привезу ужин. Люблю тебя *целую эмодзи* *язычок эмодзи*.

Я жадная и не хочу больше ждать, чтобы его увидеть. Но отгоняю свою иррациональную грусть, беру Дублина на поводок, и веду его на прогулку по одной из лесных троп, чтобы потом мы калачиком свернулись на диване за просмотром «Офиса». Уставший после прогулки Дублин сразу же засыпает, совсем скоро, я тоже засыпаю.

Я просыпаюсь от того, что кто-то играет с моими пальцами, и едва успеваю заметить, как Дублин спрыгивает с дивана. Моргая от неясности, я нахожу взглядом Картера, когда он поднимается на ноги. Он ухмыляется, глядя на меня, посасывая чертов чупа-чупс в виде кольца.

— Думала, ты завязал с вредной пищей, — я пытаюсь сесть, слова выходят невнятными. Я хочу прыгнуть в его объятия, но мое тело не поддается. Мы с Картером допоздна общались по FaceTime, как и Кара с Эмметом (хорошо, что в другой комнате, по объективной причине), а потом мне пришлось весь день справляться с Карой на работе. То, что я чувствую, нельзя назвать усталостью. Единственное, что меня успокаивает — это мысль о том, что сегодня Кара будет спать в своей собственной кровати.

— Я праздную. В эти выходные этот дом официально станет нашим общим, и в эти выходные я принесу домой кубок, — столько радости в его выражении лица, в глазах читается нескончаемое предвкушение, и это только подстегивает мое собственное ощущение счастья.

— Честно говоря, не могу понять, чему ты радуешься сильнее, — я вытягиваюсь, когда зеваю, и я замечаю, что с левой рукой что-то не так.

— Ты со мной. Навсегда.

Я слышу его. Я чертовски ценю, что он говорит. Но я слишком занята тем, что рассматриваю красное колечко на моем безымянном пальце.

— Почему у меня на пальце конфетное кольцо?

Картер все еще как идиот ухмыляется, милый, красивый идиот. Он засасывает кольцо в рот.

— Просто хочу притвориться, что ты моя.

— Я твоя. Разве мы не говорили об этом?

— На веки вечные, я имею в виду, — Картер берет мою руку, проводит по моим ногтям, а затем скользит к кольцу. Его блестящие зеленые глаза находят мои, они живые и сияют. — Так что это временное кольцо, пока я не заменю его на то, которое ты не сможешь съесть.

— Ч-ч-ч… — я замолкаю, потому что просто не могу продолжить. Не совсем понимаю, что пытаюсь сказать. Мы говорили о браке, но это похоже на… нечто большее. Я не могу это объяснить, поэтому я несколько раз открываю и закрываю челюсть.

С нежной улыбкой Картер гладит меня по лицу.

— Ты такая милашка, когда я лишаю тебя дара речи, — он подхватывает меня на руки и направляется к лестнице. — Теперь пойдем. Мне нужно показать тебе, как сильно я по тебе скучал, а моему члену нужно поселиться в тебе.

Когда я просыпаюсь, Картер уже ушел на утреннюю тренировку. Он спал совсем немного прошлой ночью, его руки почти все время ненасытно блуждали по моему телу. Я готова поклясться, что слышала, как вращались колесики в его голове, так он переживает перед сегодняшней игрой. Только в два часа, когда я перевернулась в его объятиях, провела пальцами по его волосам и спине, он наконец-то заснул.

Хотя я спала всего пять часов, а обычно мне требуется минимум восемь, сегодня утром я исключительно бодра. У меня остался последний отгул до конца учебного года, и, можете не сомневаться, сегодня я им воспользуюсь. Это также означает, что у меня не осталось рабочих пятниц, так как экзамены на следующей неделе будут только до четверга. Еще четыре рабочих дня, и я свободна.

Мы с Дублином выходим на улицу, чтобы насладиться солнечным светом, пока я ем свой завтрак, и когда входит Картер, я уже второй раз за утро разговариваю по телефону с Карой, обсуждая, какой наряд она должна надеть сегодня вечером.

— Отчасти я хочу быть супер секси для Эма сегодня вечером и просто надеть одну из его футболок, каблуки, но потом, я переживаю, вдруг на арене будет холодно. И будет ли это уместно? Футболка огромная, она прикрывает мою задницу.

— Неуместно, — бормочу я, когда Картер подходит ко мне сзади, обнимает меня за талию и целует в шею. Он похлопывает себя по груди, а когда Дублин вскакивает, Картер поднимает его на руки и несет, словно он ребенок, а не шестидесяти-пятифунтовая²⁵ собака.

— Скучно с тобой, — я слышу, как надувается Кара по телефону.

— Со мной еще как весело, но у меня нет ни малейшего желания светить перед людьми или камерами своей задницей или вагиной.

Картер хмурится, его брови сходятся вместе, когда он гневно произносит «Только для меня». Его лицо как игровой автомат светится, когда я накладываю ему на тарелку завтрак, и он каким-то образом умудряется сидеть на табурете, держать собаку на коленях и поглощать свою еду, при этом радостно напевая.

— Держу пари, Картер будет рад, если ты будешь только в его майке.

Губы Картера поджимаются, когда он обдумывает слова Кары. Его голова начинает покачиваться, и он удовлетворенно мурчит, поедая свой тост.

— Только в нашем доме.

— Послушайте себя, — восхищается Кара. — Наш дом. Очаровательно. Видишь, Лив, с самого начала я говорила: — Картер Беккет — хорошая идея. Я знала, что вы будете идеальной парой.

— Я помню наш разговор несколько иначе. На самом деле, я отчетливо помню, как ты зажала меня и кричала мне «нет!» — я глажу Картера по груди, когда он дуется. — Все в порядке. Нам потребовалось немного времени, но мы дошли туда, куда нам было нужно, не так ли?

Прежде чем я успеваю услышать ответ Кары, Картер выхватывает телефон из моей руки.

— Хорошо, Кэр, Лив пора идти. Увидимся вечерооом.

— Но я должна обсудить с ней мою свадьбу! — я слышу ее вопль, но Картер заканчивает разговор и убирает мой телефон.

Его руки обвиваются вокруг меня, притягивая меня ближе к нему.

— Как ты думаешь, она будет кошмаром и на нашей свадьбе?

— Думаю, я просто передам ей бразды правления и позволю делать все, что она захочет. Это будет проще, чем бороться с ней.

— Хм, — засунув руки в карманы моих шорт, Картер крутит меня из стороны в сторону. — Хорошая идея. Лучше держать сумасшедшую Кару в клетке.

Вздохнув, я прижимаюсь к его груди.

— Кто-то уже выпустил ее, и это ужасно.

Картер хрипловато и гулко смеется, от чего мое тело теплеет. Его руки скользят по моим бедрам, ныряют под край футболки и взмывает вверх по моим бокам.

— Мне нравится, что ты взяла выходной, чтобы подарить мне перед игрой секс на удачу.

— Я не поэтому взяла сегодня выходной, Картер.

— Тс-с, тс-с, тс-с, — шепчет он и поднимает меня на стойку, медленно задирая футболку на животе. Я поднимаю руки, чтобы позволить ему снять ее, и его глаза сверкают, когда он берет меня в руки. — Секс на удачу.

И это срабатывает, потому что Картер забивает первый гол всего через четыре минуты после начала первого периода. В середине третьего периода «Ванкуверские гадюки» ведут со счетом 3:2, Кара сходит с ума, Хэнк неоднократно говорит, что рад, что ослеп, потому что слишком нервничает, чтобы смотреть, а Холли едва не вырывает волосы. Слова для меня больше невозможны. Я чувствую, что сейчас вырву от нервов, а Дженни откидывается на кресло, поглощая лакрицу, будто ей наплевать на все на свете.

Пока кто-то не впечатывает Картера в борт, пока его голова опущена и он смотрит на шайбу. К счастью, он отряхивается и поднимается на ноги, но свисток уже прозвучал, и Дженни это не устраивает.

Она вскакивает на ноги, швыряет в меня лакрицу и стучит ладонями по защитному стеклу.

— Бросьте этого ублюдка на штрафную скамейку! Возвращайся в Нью-Йорк! Мы здесь играем в настоящий хоккей, ты, гребаная вафля!

Я фыркаю от смеха, а Картер трясется от смеха, забираясь на скамейку запасных. Эммет бьет по стеклу и кричит, подстегивая Дженни, а Гарретт слегка улыбаясь смотрит на Дженни, проскальзывая мимо скамейки.

Картера быстро осматривает тренер, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Как только ему дают добро, он подмигивает мне и заливает в рот воду как что-то самое сексуальное на этом свете.

— Да, сиди там на своей заднице! — Дженни кричит на нарушителя, пока он едет к штрафному боксу. — Устраивайся там поудобнее, придурок, потому что это твой дом на ближайшие пять минут! — она опускается на свое место, вырывая лакрицу у меня из рук. — Ебаный мудак, — она смотрит в мою сторону с ослепительной улыбкой с ямочками на щеках. — Где-то глубоко внутри меня живет частичка моего старшего брата.

Я заимствую лакрицу у нее из рук.

— Да, это точно.

Вратарь «Рейнджеров» практически стоит на голове, и ему удается поймать все шайбы в следующие пять минут. После пенальти и всего нескольких минут до конца игры мы все еще впереди.

Пока счет не меняется. За тридцать секунд до конца игры начинается борьба за шайбу за воротами. Адам бешено мотает головой, пытаясь уследить за ней, когда другой игрок проскальзывает внутрь, крадет шайбу и проносит ее прямо мимо него.

Счет сравняли. Мы переходим в овертайм.

Когда период подходит к концу, Адам разбит, и Картер приобнимает его за плечи, пока они идут через туннель для игроков, чтобы передохнуть и перегруппироваться. Пятнадцать минут спустя, когда лед уже готов и звучит негромкая музыка, от которой мое беспокойство зашкаливает, я слышу рокочущий голос Картера.

Все, кто был достаточно близко, собираются вокруг, чтобы послушать его речь, команда выстраивается вдоль стены, пока Картер вышагивает по туннелю, направляя свою клюшку, хлопая по шлемам, подбадривая своих ребят.

— Мы зашли слишком далеко, чтобы позволить этому ускользнуть. То, как мы изменились с первого дня до этого момента, просто невероятно. Я никогда так раньше не гордился командой, и позвольте мне вам кое-что сказать. Мы — чертовски отличная команда!

— О боже, — случайно бормочу я вслух. По мне пробегает жар, и я едва сдерживаюсь от желания обмахивать лицо веером.

— Меня никогда в жизни так не тянуло к Картеру, — вздохнула Кара.

— Я буквально разрешу ему делать со мной сегодня все, что ему вздумается, — я скорее думаю об этом, а не говорю вслух, и, вероятно, поэтому получаю удар локтем под ребра от Дженни. — Простите, — я смотрю на Холли; она пожимает плечами.

— Жду не дождусь, когда я стану бабушкой. Так что вперед.

Тогда все в порядке.

Голос Картера становится громче, а мне становится все жарче и жарче.

— Мы можем это сделать! Это тот самый момент! Эта самая команда! Моя гребаная команда! Мои парни! Я люблю эту гребаную команду, так что вытаскивайте свои задницы и давайте принесем этот гребаный кубок домой! Давайте, блять, сделаем это, парни!

Туннель взрывается, когда Картер выводит их на лед, шлепая каждого из них по заднице. Толпа неистово орет, когда их родная команда выходит на лед для овертайма Кубка Стэнли.

Картер машет мне рукой, прежде чем ступить на лед. Он тыкает свою щеку.

— Поцелуй на удачу.

— О, малыш, — я беру его лицо в свои руки. — Тебе не нужна удача, — я целую его губы, потом щеку. — А теперь тащи туда свою сладкую задницу.

Его кривая улыбка становится еще шире, отчего на его щеках появляются ямочки.

— И забить тебе гол?

— Эм. Только если тебе хочется.

Вы должны знать, если еще не знаете, что Картер — это неудержимая сила, когда он замотивирован. Этот человек — самое неумолимое человеческое существо на планете. «Нет» для него не вариант. Если он хочет, он найдет способ воплотить это в жизнь.

Именно поэтому он, как молния, летит вдоль бортов после того, как шайба оказывается в свободном доступе. Его голова едва заметно поворачивается в обе стороны, он оглядывается через плечо, ища своих товарищей по звену, когда плавно движется по льду, но их нет рядом с ним.

— Это должен сделать ты! — кричит Эмметт сзади.

Вся арена встает на ноги.

— Все твое, детка! — Гарретт мчится справа, следуя за ним. — Пусть шайба взлетит!

И толпа умолкает.

Сердце замирает у меня в горле, когда я вижу, как Картер с легкостью проскальзывает мимо одного защитника, а затем кружит вокруг другого. Холли сжимает мою руку так сильно, что мои кончики пальцев немеют. Кара и Дженни прижались лицами к стеклу, а Хэнк зарылся в свои руки, с какой целью, я не знаю.

Картер завершает объезд эффектно, отрывая одну ногу от льда, и замечает центрального нападающего другой команды, который летит к нему, намереваясь впечатать его прямо в борт. Но Картер удивительно спокоен.

Своей клюшкой он отрывает шайбу ото льда, уклоняется влево, разворачивается на полпути и забрасывает шайбу прямо над плечом вратаря.

Арена превратилась в чертов зоопарк. Все мы плачем, даже Хэнк, а Картера повалили на землю, и вся его команда навалилась на него сверху. Адам проносится по льду, отбрасывая клюшку, перчатку и капу в сторону, когда он последним прыгает на всех сверху.

Серьезно, я не могу перестать плакать. Я жалею, что позволила Каре накрасить меня. Я вытираю щеки, и мои пальцы измазываются в туши.

Кара завывает. Рыдает.

— В следующие выходные я позволю этому мужчине зачать во мне ребенка, — рыдает она, ударяя по стеклу. — Я люблю тебя, Эмми! Я люблю тебя и твой большой, волшебный член, детка!

Мы смотрим, как по льду раскатывают ковер, как обе команды выстраиваются рядом с ним. Выносят Кубок Стэнли, ставят его на стол, а на арене воцаряется тишина, до нас доносятся лишь редкие крики и свист, отражающиеся от высоких потолков. Картер получает возможность наградить самого ценного игрока.

— В этой команде важен каждый парень, — начинает он в микрофон. — Каждый из нас. Но мы бы не были там, где мы сейчас, если бы не этот парень, — он указывает на Адама, который в шоке делает шаг назад, ребята подталкивают его обратно. — Дамы и господа, встаньте на ноги ради лучшего вратаря в мире!

— Кортни проебала его, — хмыкает Дженни.

Кара хлопает в ладоши.

— Это точно.

Когда «Ванкуверские гадюки» остаются одни на льду, первым в руки кубок берет капитан. Картер тянется к этому огромному, блестящему серебряному трофею, но останавливается, его руки зависают в воздухе.

Он медленно поворачивается, его взгляд находит мой, и он начинает скользить по льду ко мне. Он открывает дверь в туннель, жестом приглашая меня, и мои щеки пылают. Это его достижение, я не хочу ничего у него отнимать.

Но все равно иду к нему, потому что не могу ему сопротивляться.

— Поздравляю, малыш, — шепчу я, улыбаясь ему и смахивая слезы.

Он манит меня пальцем.

— Иди сюда, — он берет меня за подбородок. — Спасибо.

— За что?

— За то, что заставила меня почувствовать, что я могу достичь всего, если буду работать достаточно усердно. Это потрясающе. Все, о чем я мечтал в детстве. Но именно ты делаешь мой мир полным, — он прикасается своими губами к моим. — Я люблю тебя.

Он подмигивает, улыбается мне, и возвращается на лед. Мое сердце в груди разрывается, когда он поднимает кубок над головой, испуская дикий, безудержный вопль, которому вторит вся арена.

ПРОКЛЯТЫЙ ГАЛСТУК ОЛИВИИ

— О, Черт. Черт. Черт, черт, черт.

Я открываю одно веко и захлопываю его, когда солнце пытается прожечь дыру прямо в моем глазном яблоке.

— Детка?

Я провожу рукой по матрасу, и обнаруживаю пустоту. Он все еще теплый, как будто она была здесь мгновение назад, и я все еще слышу ее, но где она?

— Детка, — зову я снова, густо и хрипло. — Вернись в кровать.

Ноги шлепают по кафелю, а Оливия выплевывает ругательства, что странным образом напоминает мне утро Нового года.

— Прекрати, — хнычу я, переворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. — Мне это не нравится. Это напоминает мне об утре, когда ты меня бросила.

— Картер, — плачет она, и я слышу, как захлопывается сиденье унитаза. — Я не… — ее слова замирают вместе с ее вздохом, но она ничего в итоге не произносит, и когда я смеюсь, она начинает кричать. — Ты что, серьезно, блять… — рвотный рефлекс, — смеешься надо мной… — двойной рвотный рефлекс, — прямо сейчас?

Я падаю на спину, проводя рукой по волосам. У меня пересохло во рту, голова раскалывается, и, хотя я чувствую себя как дерьмо, я не думаю, что когда-либо был так счастлив.

— Тебе нужно научиться пить лучше, малышка Олли.

— Во мне пять футов один метр! — кричит она, а потом ее рвет. — Я выпила столько же, сколько и ты!

— Точно. Ты можешь у меня кое-чему поучиться.

— Я тебя ненавижу, — всхлипывает она в унитаз.

— Ты любишь меня до смерти, принцесса.

Она не удостаивает меня ответом. Вместо этого сиденье унитаза снова захлопывается, а затем включается вода. Из ванной сочится пар, и я наконец принимаю сидячее положение.

Все болит. Солнце светит слишком ярко, и в мозгу у меня словно двадцатифунтовый камень, который перекатывается и ударяется о череп при каждом малейшем движении. Мой телефон показывает, что сейчас только 7:37 утра, а вернулись мы домой только после четырех, что означает, спал я не больше трех часов.

Я зарываю лицо в ладони и стону. Мы с Оливией пригласили на обед всю команду, их семьи и друзей. Не особо важно, ведь все это приведет к тому, что мы поедем поужинать и выпить в центр города, перед ночным празднованием с парнями.

— Олли-и-и, — стону я, поднимаясь на ноги. Я провожу рукой по своему торсу и сжимаю свой член, направляясь к текущей в ванне воде. — У меня все болит, детка. Мне будет лучше, если ты пососешь мой… — я сжимаю губы, чтобы остановить смех, который так и просится наружу, когда я открываю запотевшую стеклянную дверь в поисках своей девушки.

Оливия свернулась калачиком на полу душевой, колени подтянуты к груди, намокшие локоны прилипли к лицу и лежат на спине. Я почти уверен, что она плачет, судя по красноте ее глаз, но из-за воды вокруг я не особо в этом уверен.

— О, тыковка. Что случилось?

Ее широкие карие глаза встречаются с моими, и ее рот раскрывается в вопле, когда я залезаю в душ и беру ее на руки.

— Мне нужны куриные наггетсы!

— О, черт. Да, вот так, детка. Сильнее.

— Что за дерьмо там происходит? — я слышу крик Джереми из прихожей. — Ты ведь слышал, как открылась входная дверь? Ты знаешь, что я здесь?

Я приподнимаюсь с ковра в гостиной.

— Может, тебе стоит постучать, а не просто войти!

Оливия хмыкает, ее маленькие ножки впиваются в мышцы под моими лопатками. Я зарываюсь лицом в мягкий ковер и издаю хриплый гортанный стон.

— Я ухожу! Мы уезжаем! Джем, нет! Вернись! Прикрой глаза, дружок!

Маленький Джем на своих пухлых ножках входит в дом. Он недавно научился ходить, хотя в основном он больше похож на маленького пьяного взрослого. Это уморительно и чертовски мило. Его лицо загорается, когда он видит свою тетю, сидящую у меня на спине, и он переходит на очень вихляющий бег, ныряя прямо к моей заднице, к которой он прижимается своим лицом.

Оливия хихикает и спрыгивает с моей спины, когда ее брат осторожно входит в гостиную.

— Привет, Джемми, — воркует она, снимая с меня племянника.

Она натягивает на него футболку «Ванкуверских гадюк» и чмокает его в живот, а затем опускает его мне на грудь, когда я переворачиваюсь на спину. Он небрежно целует меня, прежде чем я подбрасываю его в воздух и ловлю на руки. Малыш так хорошо пахнет, как свеженький ребеночек и кокосовый крем от загара.

Джереми прикрывает глаза, поэтому ударяется голенью о край кофейного столика и захлебывается в проклятьях. Естественно, в этот момент врывается Аланна и заявляет, что он должен ей пять баксов.

Когда его взгляд находит нас, Джереми вздыхает.

— Слава Богу. Ты одета.

— Я топталась на его спине, — Оливия ударяет его локтем, прежде чем они обнимают друг друга.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Зачем?

— О, я не знаю, — я поднимаюсь на ноги с Джемом на руках. — Может быть, потому что прошлой ночью я надрал кое-кому чертову задницу и выиграл Кубок Стэнли, — я учусь не ругаться при детях. Удается это не всегда.

— Да, ты выиграл! — кричит Аланна, вбегая в комнату. Когда она прыгает на меня, одной рукой я ловлю ее за талию. Я чертовски люблю этих детей. — Это была лучшая игра на свете, Картер. Я плакала! Правда, я плакала!

— Правда, плакала, — повторяет Джереми с очередным долгим выдохом. — У нее была истерика.

Аланна хмурится, соскальзывая с моего тела.

— Ты плакал как ребенок, папочка.

— Не плакал, — я бы поверил ему, если бы не выражение его лица, когда он взглядом скользит по гостиной и останавливается на блестящем кубке на кухонном столе. Его трясущиеся руки взлетают к лицу. — О. Боже. Это… это… это… — он хнычет, а я ухмыляюсь.

Я опускаю Джема в кубок, и он хихикает, шлепая по нему руками.

— О Боже! — Кристин входит в гостиную размеренным шагом, но вбегает на кухню. — Фотография! Мне нужна фотография! — она приобнимает меня одной рукой, пока достает телефон из сумочки. — Поздравляю, Картер. Ты был великолепен. Ты его заслужил, — она щелкает пальцами перед Джемом, пытаясь привлечь его внимание. — Посмотри на мамочку, Джемми! Ты можешь сказать — кубок? Кубок! Кубок, Джемми!

Он, черт возьми, не говорит ни слова, просто лепечет, но выглядит чертовски счастливым, улыбаясь ей на всех трехстах снимках, которые она успевает сделать за пятнадцать секунд.

Джем смотрит на меня сверкающими голубыми глазами, протягивая свои крошечные ручки.

— Ка-ка.

Кристин прижимает руку ко рту.

— О. Он сказал твое имя.

— Не сказал, — ворчит Джереми, протягивая руки к Джему.

Джем хмурится и ворчит, вырываясь из рук отца и хватаясь за меня.

— Ка-ка!

Я мог бы попытаться стереть с лица довольную ухмылку, если бы мог. Я подхватываю Джема, и прижимаясь щекой к его щеке, смотрю его отцу прямо в глаза.

— Он точно назвал мое имя. Думаю, это еще одна вещь, которую я выиграл в этой жизни, Джереми, не так ли?

Джереми сует десятидолларовую купюру в руку Аланны, прежде чем открыть рот и выпустить небезызвестную ярость семьи Паркер.

— Картер, — голова Оливии опускается на мое плечо, и она хнычет. — Я не уверена, что смогу досидеть до конца ужина. Я хочу спать.

Ее глаза оцепенело блестят, медленно отслеживая каждое движение. На ее лице застыла пьяная ухмылка, а щеки были розовыми большую часть дня. Я чувствую, что мне нужно отвезти ее домой и уложить в постель, но я, черт возьми, не смогу сейчас вести машину, поэтому сегодня я доверю развести по домам Оливию, Кару и еще несколько девушек своему водителю.

Мы пьем с полудня, и, хотя мы все чертовски нарядные, занимаем добрую половину этого высококлассного ресторана, большинство из нас уже ничего не соображает, некоторые из нас каким-то образом держатся на абсолютном отсутствии сна. Оливия к последним не относится.

Я прижимаюсь губами к ее волосам. Они так вкусно пахнут, как банановый хлеб, и вместо пушистых локонов, которые обычно свисают по спине, сегодня они гладкие и прямые, почти касаются ее поясницы. Я хочу отвести ее в уборную, намотать эти темные волосы на кулак, посадить ее на раковину и трахать до тех пор, пока все в этом ресторане не узнают, как она звучит, когда кончает на моем члене.

— Но я купил тебе наггетсы, — мои губы касаются ее уха. — И довел до оргазма в душе.

Ее нижняя губа скользит между зубами.

— Три оргазма в душе.

Обхватив ее за талию, я притягиваю ее ближе. Помимо бананового хлеба, от нее пахнет пивом и текилой, которую Кара постоянно уговаривает ее выпить. Она слишком легко поддается на уговоры, это уже не смешно.

Нет, подождите. Это чертовски смешно.

— Ты хочешь, чтобы я бросил этих мудаков и отвез тебя домой, чтобы я мог трахнуть тебя в каждой комнате нашего дома?

Адвокат заехал за ключами Оливии сегодня утром, сразу после ее оргазма, и уже сегодня в дом въедет новый владелец. Это сделает ее официально моей, а мой дом — ее домом. Нашим домом.

Ее пальцы медленно проводят по моему галстуку.

— Слишком много комнат.

— По мне, так это вызов. А ты знаешь, как я отношусь к вызовам.

Оливия облизывает нижнюю губу, наматывая черный шелк на кулак и вопросительно приподнимая бровь.

— Мне нравится этот галстук, мистер Беккет.

Мой громовой меч в брюках буквально вскакивает.

— Нравится, да? Пойдем домой, чтобы я показал тебе, для чего еще я люблю его использовать, — я шлепаю своей рукой по ее руке, когда она стаскивает одну из них под стол и хватает ей мою выпуклость. — Продолжай в том же духе, и я свяжу и эти цепки ручки.

— Какого хрена вы двое там делаете? — Кара опрокидывает еще одну рюмку текилы, прежде чем опуститься на сиденье напротив Оливии.

Адам вздыхает, запуская пальцы в волосы.

— Заставляют меня чувствовать супер-одиноким.

— Согласен, — Гарретт указывает на наши руки. — Там, где мы не видим, какая-то секс-заварушка.

— Медвежонок Гэри, — Кара откидывает назад его светлые волосы. — Ты выиграл Кубок Стэнли прошлой ночью. Когда мы, девочки, уйдем, у тебя на коленях, наверное, будет шесть разных рук.

Его лицо заливает жар, и он отбрасывает ее руку.

— Это вечер для парней.

Кара фыркает.

— Да, ладно, — она поднимает свою рюмку. — Давай, Ливви.

Оливия подносит свою рюмку ко рту, делает глоток и всем телом содрогается.

— Неа. Не буду. Я официально завязала, — по крайней мере, с алкоголем, потому что ее лицо озаряется, когда официантка ставит перед ней тарелку со стейком и лобстером. — О, детка. Иди к маме.

Когда с ужином покончено, я сбегаю в уборную до того, как девочки уйдут, чтобы у меня была пара лишних мгновений, несколько лишних поцелуев, прежде чем я запихну Оливию на заднее сиденье машины.

Это одна из тех новых ванных комнат для гендерно нейтральных личностей. Мне нравится, что они так сделали. Они намного лучше, с мягкими полотенцами для рук и пенящимся мылом, которое пахнет свежим печеньем и делает мою кожу шелковой.

В кармане пикает мой телефон. Это моя сестра с фотографией Дублина, который спит на спине, лапы подняты вверх, язык высунут. Рядом с ним лежит моя мама, тоже в отключке. Они лежат на полу в гостиной у моей мамы, что совсем неудивительно. Кому нужен диван, когда есть отличный пол?

Смеясь, я блокирую экран и кладу его на раковину, а затем иду в туалет и со вздохом облегчаюсь. Я уже второй раз мою руки, потому что мыло так хорошо пахнет, когда дверная ручка начинает дергаться.

— Секундочку, — кричу я, вытирая руки.

— Все туалеты переполнены, — кричит женский голос. — Пожалуйста, это срочно.

Я открываю дверь, и на меня, положив одну руку мне на грудь, падает блондинка. В другом кулаке она крепко сжимает тампон, так что я, к чертовой матери, убираюсь с дороги, чему меня научил отец, когда моей сестре исполнилось тринадцать. Слава Богу, потому что это оказалось очень полезным с Оливией. Не знаю, в курсе ли вы, но эта малышка порой очень опасна, несмотря на свой крошечный кукольный размер.

Когда я нахожу девушек в холле, Кара говорит, что Джейсон уже у входа. Она выскакивает за дверь, обхватывая руками пару других девушек, что выглядит как какая-то непробиваемая цепь. Я прижимаю Оливию к себе, хныча, как избитый ублюдок, которым я и являюсь.

— Картер, ты не должен переживать из-за того, что проведешь ночь вдали от меня. У нас есть все лето, чтобы надоесть друг другу.

— Остаток нашей жизни, ты имеешь в виду, — с этими словами я зарываюсь в ее шею. — У меня есть остаток жизни, чтобы раздражать тебя и любить до потери пульса, а у тебя есть остаток жизни, чтобы терпеть меня.

— М-м-м. Тебе повезло, что я так хорошо тебя терплю.

— Повезло.

Оливия поднимается на носочки и целует меня в щеку.

— Только сбегаю в туалет.

Я улыбаюсь тому, как она утанцовывет в уборную, но сразу же недовольно вздыхаю на высокую блондинку, которая подкрадывается ко мне, как только Оливия исчезает. Та же самая, что ворвалась в дверь уборной пару минут назад. Она выглядит гораздо более собранной, чем тогда, и я думаю, что экстренная ситуация с тампоном была, возможно, уловкой.

— Каждый гребаный раз, — бормочу я про себя. — Я клянусь.

— Прости? — она останавливается передо мной, и облизываясь, разглядывает меня. С тампоном была уловка, определенно.

Я вздыхаю, стряхивая волосы.

— Я говорил себе, что это всегда происходит каждый раз, когда моя девушка уходит в уборную.

— Ну, может, ей не стоит оставлять такого красивого мужчину, как ты, здесь одного, — она делает шаг ко мне, протягивает руку вперед, чтобы поиграть с моим галстуком, и я бью ее чем-то приемом как в дзюдо, прежде чем отшагиваю от нее.

Это чертов галстук Оливии.

— Она уезжает?

Серьезно, почему она все еще разговаривает со мной? И где Оливия? Ей больше не разрешается ходить в туалет в общественных местах.

— Может, мы сможем уединиться, чтобы поговорить, когда она уйдет.

Я уже собираюсь сказать ей, чтобы она отвалила, когда Оливия обходит ее и прижимается ко мне.

— Он хорош, но спасибо за предложение, — наигранно улыбается она. Мне это нравится. — Если ты надеешься когда-нибудь быть счастливой в отношениях, я предлагаю тебе начать с того, чтобы перестать преследовать мужчин, которые в них счастливы. Это тебе не особо помогает, не так ли? — она поднимает на меня глаза. — Картер, ты не хочешь пойти куда-нибудь в уединенное место, чтобы поговорить с ней?

— Нет, блять.

— А почему нет, малыш?

— Потому что у меня уже есть единственная женщина, которая мне когда-либо будет нужна.

Она улыбается мне, обхватывает мою шею руками и прижимает мой рот к своему.

— Достаточный ответ на твой вопрос? — спрашивает она блонди, но не дает ей возможности ответить. Вместо этого ее пальцы переплетаются с моими, и она тянет меня к двери.

Я не думаю, что меня можно удивить еще сильнее, но затем Оливия на тротуаре прижимает меня к стене и притягивает мое лицо к своему. Она властно орудует своим языком, ее прикосновение явно обозначение собственности, и я наслаждаюсь каждой секундой этого.

Окно ожидающей нас машины опускается, и Кара высовывает голову.

— Поехали, блять, пирожочек Ливви! Джей-Джей провезет нас через МакДик! Картошка фри и макфлурри, детка!

Оливия отстраняется, тяжело дыша, и убирает волосы со лба.

— Развлекайся, будь в безопасности, и я люблю тебя, — она целует меня еще раз, с любовью поглаживая мой член через штаны, а затем исчезает в лимузине.

Когда я возвращаюсь в вестибюль, я в приятном опьянении, скорее просто от счастья. Не могу дождаться, когда эта женщина станет моей невестой, а потом и женой.

— Она назойливая собственница.

Я поворачиваюсь и вижу блондинку у барной стойки. Она поднимает свой бокал с вином, взбалтывая красную жидкость, и делает шаг навстречу.

— Можем мы поговорить сейчас, когда мы одни?

— Нет, блять. Ты слышала мою девушку, — я поворачиваюсь, намереваясь уйти.

— Возможно, я смогу тебя переубедить, — тихо мурчит она.

— Вообще-то, не сможешь. Никто не изменит моего мнения об этой девушке. Я никогда не сделаю ничего, чтобы причинить ей вред.

— Ты уверен в этом, Картер? — раздается знакомый голос у меня за спиной.

Я медленно поворачиваюсь. В моем желудке будто что-то падает, когда я перевожу взгляд на рыжеволосую ухмыляющуюся девушку.

— Какого хрена ты здесь делаешь, Кортни? Адам не хочет тебя видеть.

— Мы живем в свободной стране. Я могу идти, куда захочу, — Кортни пожимает плечами, затем достает что-то из сумочки, висящей у нее на плече. — Думаю, в какой момент сегодня вечером ты потерял это.

Мой взгляд падает на небольшой глянцевый черный предмет, который она вертит в руках, прежде чем показать его мне на раскрытой ладони.

— Каким бы я была другом, если бы не вернула что-то столь ценное, Картер?

ВЕЧНОСТЬ ПО ПОДЪЕЗДНОЙ ДОРОЖКЕ

Вечность — забавное понятие.

Люди постоянно говорят о ней. Это единственное, чего они хотят — вечная жизнь, о которой они всегда мечтали, с людьми, которыми они так дорожат.

Но ничто не длится вечно, не так ли? Мы проводим наши дни в ожидании определенного момента, хотим, чтобы он длился долго. Мы ждем человека, которого никогда не захотим отпускать, и когда он появляется — мы за него хватаемся. Делаем это очень крепко, говорим, что он — наша вечность, и мы никогда от него не откажемся.

Дело в том, что иногда (в большинстве случаев) это не зависит от нас. Мгновения приходят и уходят, и люди тоже. Иногда эти вещи отслуживают свой срок — они встают и уходят добровольно. А иногда их крадут у вас, заставляют их уйти, вырывают из ваших рук, пока вы изо всех сил держитесь.