По статистике, каждый год в России пропадают более сорока тысяч детей. К величайшему сожалению, некоторые из них погибают, кого-то получается найти и вернуть домой живыми и невредимыми.

Но есть те, кто исчезают бесследно, чьих следов найти не удается. Они числятся пропавшими без вести, и никто не знает, где они и что с ними.

Городок Верхние Вязы, в котором происходит действие этого романа, выдуман автором. У города есть реальный прототип: Березники, город в Пермском крае России, где из-за специфики местных рудников образуются провалы в земле. Однако, подчеркну, место действия, события и люди, описанные в романе, являются плодом авторского воображения, а все совпадения случайны.

День обещал быть ужасным. Все дни в последнее время были такими, но этот — хуже самого плохого. Вадим не был уверен, что сумеет его пережить. А главное, не мог решить, стоит ли это делать.

Он открыл глаза около полудня, щурясь от света, лившегося в грязное окно. Скупое на ласку осеннее солнце пыталось подбодрить его, но от этого было только тяжелее: голова привычно болела с похмелья, глаза ломило так, что Вадим с трудом мог посмотреть по сторонам. Впрочем, конура, которую он снимал, была так отвратительна, что и смотреть не стоило.

Тряпки вместо занавесок, продавленный скрипучий диван, в который проваливаешься, как в яму, древний шкаф с царапинами на полировке, серый от грязи пол, комья пыли, обои в пятнах…

Как он дошел до такого? Он, аккуратист, чистюля и привереда, который терпеть не мог беспорядка и воспринимал немытую посуду и бардак на полках как личное оскорбление? Ладно, чего уж там. Вадим отлично знал, как именно.

Почему он не мог просто уснуть и не проснуться? Почему утро упорно продолжало наступать, хотя он делал, кажется, все, чтобы организм сдался и признал поражение? Вадиму было плохо — морально, физически — и он злился на себя за эту никчемную, бесполезную живучесть.

Только мысль о бутылке пива, которая должна была оставаться в холодильнике, подняла его с дивана. Спал он чаще всего не раздеваясь.

Проклятой бутылки в холодильнике не оказалось. Вадим закрыл дверцу, потом снова открыл в слепой надежде, что мог ее не заметить. Но не углядеть бутылку в абсолютном пустом (не считая половинки луковицы, притаившейся на дверце) холодильнике было невозможно.

Боль продолжала терзать его несчастную голову, еще и тошнота накатила. Раздавшийся телефонный звонок был, словно оплеуха: резкий, болезненный. Телефон лежал на кухонном столе, и Вадим взял его, отметив, что рука слегка дрожит.

Номер был незнакомым. Ничего удивительного: со знакомых номеров Вадиму звонить давно перестали.

«Хватит себя жалеть! Она еще звонит иногда!» Он тупо смотрел на высветившиеся цифры, не желая отвечать, но не находя в себе сил сбросить звонок. Телефон умолк, а через секунду вновь задребезжал назойливой трелью.

— Да, — коротко и хрипло сказал Вадим. — Кто это?

— Из журнала «Город и люди» вас беспокоят. В следующем месяце, как вы знаете, отмечается День города. — Звонившая сделала паузу, давая собеседнику отреагировать. Не дождавшись реакции, женщина продолжила: — Мы делаем подборку об известных земляках, хотели бы пригласить вас принять участие, дать нам небольшое интервью и…

— А я здесь причем? — прервал ее излияния Вадим.

— Ну как же! — воскликнула женщина. — Вы популярный писатель. Ваша книга стала бестселлером, вы получили престижную литературную премию.

Она как будто уговаривала его признать это. Вадим почувствовал, что головная боль достигла крайней верхней точки, за которой, наверное, должен последовать взрыв. Он всерьез опасался забрызгать своими воспаленными мозгами кухонный стол.

— Я больше не пишу, — выдавил он.

— Но это…

— Идите к черту, ясно вам? — заорал он и отшвырнул телефон.

Бросившись в ванную, Вадим едва успел склониться над унитазом.

Когда немного полегчало, он сумел одеться, спустился и купил в круглосуточном магазине с торца дома несколько бутылок пива. Одну выпил по дороге домой, остальным собирался отдать должное в ближайшее время. Головная боль прошла, сменившись приятной легкостью. Вадим вошел в свою убогую берлогу и запер за собой дверь.

На улице было холодно. Сырой, пропитанный дождем воздух приободрил Вадима, он почувствовал что-то вроде душевного подъема. Распахнул настежь окно в единственной комнате, а потом, неожиданно для себя, потянулся к компьютеру и включил его.

Тот, обрадованный давно не виданным вниманием к себе, ожил, хлопотливо загудел, подмигнул экраном. На рабочем столе, вместо любимой фотографии Вадима, теперь были стандартные безликие обои. Справа и слева выстроились ряды иконок. Одна из папок называлась «Тексты». Там хранились наброски, готовые рассказы, несколько вариантов романа, из-за которого сегодня ему звонили из журнала, а также с десяток глав новой книги, которая (Вадим прекрасно это понимал) не имела шанса быть дописанной.

Писатель — этот тот, кто не может не писать. Тот, для кого выплескивать на бумагу идеи, мысли, сюжеты, придумывать миры и населять их людьми, — необходимость. Тот, чьему существованию все это придает смысл.

Вадим больше не был таким человеком.

Он разучился рассказывать истории. Не чувствовал потребности. Его перо умерло.

Равнодушно отведя взгляд от папки «Тексты», Вадим зашел в YouTube, собираясь посмотреть ролики, потягивая пиво. Пялиться в экран, не думая ни о чем, не подпуская к себе воспоминания, — вот что он собирался делать, пока не кончится выпивка. А потом, скорее всего, удастся заснуть.

И, если очень повезет, не проснуться. Должно же человеку хоть когда-нибудь повезти?

YouTube вываливал горы информации. Тысячи роликов, попавших в рекомендации Вадиму вследствие работы умных алгоритмов, ждали, когда он обратит на них внимание.

Он был бездумен и благосклонен. Смотрел, часто не понимая смысла, не вникая, но порой посмеиваясь или морщась, сбрасывал один ролик, переключался на другой.

Новости. Криминальная хроника. «ЛизаАлерт». Автомобили. Странные происшествия. Исторические факты и современная интерпретация событий.

— Маленький городок Верхние Вязы навис над пропастью, — надрывным, трагичным, но в то же время возбужденным голосом вещал блогер. — Это не фигура речи, а чистая правда! С тридцатых годов прошлого века здесь добывали соль, теперь предприятие не работает, но под городом образовались огромные пустоты. Земля в буквальном смысле может в любой момент разверзнуться у вас под ногами — и это периодически происходит! В глубоких провалах исчезают автомобили, здания и люди.

Вадим хотел было скипнуть ролик, но последняя фраза об исчезнувших людях резанула по сердцу привычной и вечно новой болью. Рука замерла над мышкой, и он поневоле вгляделся в экран.

Ролик был короткий, всего семь с половиной минут. Нарезка кадров апокалиптического вида в сопровождении голоса ведущего. Заваленные снегом железнодорожные пути. Перевернутые вагоны, замершие на рельсах ржавые поезда. Полуразрушенные промышленные корпуса и жилые здания, торчащие из земли трубы. Огромная черная воронка, словно от падения гигантского метеорита. Еще одна, яма, наполненная мутной водой. Длинное здание, сползающее одним концом в пропасть, точно гигантская мертвая гусеница.

Вадим сделал глоток пива.

— Самое удивительное, что люди здесь до сих пор живут! Большинство уехало, когда город стал местом, опасным для жизни, но есть и те, кто по разным причинам остались. Так что и сейчас в Верхних Вязах течет река чьей-то жизни!

Парень, небось, был доволен последней высокопарной фразой. Камера заскользила по улицам, натыкаясь на прохожих, порой высвечивая их лица крупным планом. Вадим смотрел, думая о том, что есть на свете люди, чья жизнь примерно столь же беспросветна, сколь и его собственная, хотя и по другой причине.

Он не особо вглядывался в лица, пока камера не замерла на миг, остановившись на одном из них. Это длилось всего секунду — и Вадиму показалось, что в него на полном ходу врезался автомобиль. Или поезд.

Глядя на это лицо, он испытал удар такой силы, что его чуть не выбросило из собственной шкуры. Грудь сдавило, Вадим открывал и закрывал рот, позабыв, как дышать.

На него смотрела она.

Ирочка.

Его пятилетняя дочь, пропавшая год назад.

Кадр сменился, и Вадим, взревев, как раненое животное, точно у него отняли самое дорогое, схватил мышку. Рука ходила ходуном, и он кое-как сумел нажать «Стоп», потом отмотал назад. Нужный момент удалось поймать не сразу, но, когда в итоге получилось, слегка размытое Ирочкино лицо замерло на экране.

Это была она. Не похожая на нее маленькая девочка, а именно она! Глаза, форма губ и носа, густая темная челка. Вадиму казалось, он видит крошечный белый шрамик над верхней губой: дочка упала, поранилась в бассейне, когда ей было три годика, и это казалось им с женой страшным несчастьем.

На Ирочке была чужая одежда: неприметное пальтишко, дешевая вязаная шапка, розовые резиновые сапожки. Кто-то держал девочку за руку, но понять, что это за человек, было невозможно: в кадр попал лишь рукав черной куртки.

Вадим жадно вглядывался в личико ребенка, краем сознания понимая, что бормочет что-то, хрипит. Перед глазами плыло, слезы текли по щекам, но он не вытирал их, он и не замечал, что плачет.

Невозможно. Невыносимо.

И все же это была правда. Его пропавшая дочь обнаружилась за тысячи километров, в забытом богом месте, на Урале, среди лесов и гор. В городке, который, если верить блогеру, автору ролика, исчезает с лица земли.

Вадим не знал, сколько он просидел, впившись взглядом в экран. Через какое-то время разум включился, и пришла мысль: «Я всегда знал, что она жива; я найду ее и верну».

Первая часть фразы была ложью. Вадим не мог этого знать, более того, в итоге заставил себя перестать верить. А вот вторая часть…

Он вскочил со стула, забегал по комнате. Подошел к окну и закрыл его: в комнате стало слишком холодно, к тому же Вадима била нервная дрожь.

Что делать? Куда обратиться, что предпринять?

Мысли блохами скакали в голове, и Вадиму не удавалось сосредоточиться. Наверное, нужно обратиться в полицию. Но там им с женой не помогли, ничего не сумели сделать. Вадиму казалось, что и не делали ничего такого, о чем он читал в зарубежных триллерах про похищения, пропажу людей. Возможно, ошибался, ждал слишком много, но факт оставался фактом: полиции он не доверял, был слишком разочарован.

С другой стороны, сообщить было необходимо. Но позже, все-таки чуть позже. Сначала надо позвонить Вере. Жене. Вадим взялся за телефон, но увидел, что тот разрядился. Зарядка обнаружилась почему-то в кухне на подоконнике.

Пусть мобильник подзарядится, а пока нужно прояснить кое-что. Как он сразу не додумался сделать это? Вадим снова сел за компьютер. Ролик вышел на канале «Неведомая Россия». Небольшой канал, немногим более десяти тысяч подписчиков, да и роликов немного. Связаться с автором можно было через социальную сеть.

Вадим перешел по нужной ссылке и увидел автора ролика: молодой парень, не старше тридцати, вместо именинник Viator. Вроде бы на латыни это означает «путешественник». Короткие светлые волосы, настороженный взгляд человека, который в любой момент готов вскочить с места и убежать.

Посмотрев посты на стене, Вадим понял, что пообщаться с «Виатором» будет непросто, заблудился он где-то, на связь не выходит уже около года. Но все же написать стоило, и Вадим быстро ввел и отправил короткое сообщение.

Вернувшись на канал, просмотрел данные о ролике, в котором увидел дочь, и понял, что видео было выложено довольно давно, примерно год назад. Приблизительно тогда исчезла Ирочка. Причем то самое видео было последним, больше на канале ничего не выходило.

Такое бывает: множество людей хотят стать авторами на YouTube, грезят о больших доходах, покупают дорогущее оборудование (часто в кредит), начинают снимать ролики, но вскоре бросают, теряя интерес или не сумев найти свою нишу, набрать аудиторию.

Однако в душе Вадима стало зарождаться нехорошее предчувствие. Совпадение бросалось в глаза, хотя и непонятно было, что оно может означать.

Вадим стал думать, как еще выйти на «Виатора», и тут в квартире погас свет. Системный блок жалобно всхлипнул, экран погас.

— Черт! — прошипел Вадим.

Электричество периодически отключали, ничего удивительного в этом нет. Скоро дадут, можно будет продолжить поиски. А пока надо позвонить жене: телефон уже успел «съесть» немного энергии. Натыкаясь в темноте на мебель, Вадим добрался до мобильника и отыскал нужный номер.

В другое время ему пришлось бы долго собираться с силами, настраиваться, морально готовиться к тому, чтобы позвонить жене. Времена, когда им было легко друг с другом, когда они беседовали часами или просто уютно молчали вместе, давно (и, как полагал Вадим, безвозвратно) прошли.

Он попытался вспомнить, когда они созванивались в последний раз. Получалось, что в конце лета. В августе у Веры был день рождения, и Вадим звонил, поздравлял. Формальные слова, сухая благодарность.

Что можно пожелать человеку, который потерял главное? К тому же потерял по твоей вине?

Вадим слушал гудки и надеялся, что жена возьмет трубку. И что отвращение в ее голосе, когда он скажет ей то, что собирается, будет не слишком сильным.

— Привет, — услышал он. Вера никогда не говорила ни «алло», ни «да», сразу переходила к приветствию.

Вадим поздоровался в ответ.

— Так и думала, что позвонишь, — произнесла жена.

Наверное, правильнее было говорить «бывшая жена», но у Вадима не получалось выговорить это словосочетание даже мысленно.

— Как ты? — спросила Вера.

Ему показалось, или это прозвучало сочувственно?

— Тяжелый день, — пробормотал он.

Про то, что прошел год, оба лишь подумали, но говорить не стали. Он откашлялся, собираясь с мыслями, думая, как начать.

— Послушай, я… Я сама хотела позвонить тебе, только не решалась, — сказала Вера и умолкла. — Как же тяжело! Ты расскажи, как живешь? Как новая книга — продвигается?

Вадиму не хотелось лгать. Но и сказать Вере, что больше он не может написать ни строчки, что сочинитель в нем умер, было куда сложнее, чем давешней журналистке. Поэтому он промолчал.

— Я была слишком жестока, — продолжала Вера. — Видела, что ты себя поедом ешь, уничтожаешь, сердце свое рвешь… А ведь я кардиолог, твое сердце — моя профессия. — Она тихо усмехнулась. Фраза была их личным кодом. Когда Вадим признавался ей в любви, Вера не просто говорила, что тоже любит, а обыгрывала это, связывала с кардиологией. — Я должна была…

— Ты ничего не должна. И никто не мог бы винить меня больше, чем я сам себя винил. Есть за что. Вера, давай сейчас не будем об этом. Мне нужно рассказать тебе… Появились новые обстоятельства.

Жена не ответила, не произнесла ни слова, но он почувствовал, как тишина на том конце вечности стала ледяной и колючей. Он ожидал этого. Знал, что Вера отреагирует именно так, и заторопился.

— Сегодня я смотрел видео. Ничего не искал специально, не думай. Все вышло случайно. На одном канале вышло видео про городок Верхние Вязы. Я про него и не слышал никогда. Ты тоже, думаю. Он крошечный, где-то на Урале. Город уходит под землю, проваливается.

— Вадим…

— Подожди, пожалуйста. Всего минутку. Сейчас ты все поймешь. Так вот, блогер показывал улицы этого городишки, и в кадр попала… Вера, я не сошел с ума! Я собственными глазами видел нашу дочь. Ирочка была там! Кто-то, какой-то человек держал ее за руку!

— Прекрати! — резко проговорила Вера. — Это уже чересчур! Сколько можно издеваться.

— Я не… Вера, ты должна мне верить!

— Ты сам недавно сказал, что я ничего тебе не должна.

Она говорила отрывисто, слегка задыхаясь. Вадиму нужно было убедить ее, нужно! Разве слово не было долгие годы его профессией? Почему же не получается подобрать нужных, тех, что заставят ее поверить?

— Я могу доказать. Есть видео. У меня электричество отрубили, но, когда дадут, я перешлю. Это же след, Вера! И блогеру тому я написал, жду ответа. — Вадим умолчал, что «Виатора» не было в сети уже давно. Нельзя вываливать на Веру все сразу. Надо дать ей осмыслить, переварить информацию.

Только жена, судя по всему, не желала этого делать.

— Вадим, прости за грубость. Теперь ты меня выслушай. — Она старалась унять дрожь в голосе, говорить спокойно и взвешенно. Эту интонацию Вадим называл «врачебной», Вера говорила так со своими пациентами. — Это происходит не в первый раз. Сколько раз ты видел Ирочку? Двадцать? Пятьдесят? Сколько раз был убежден, что знаешь, где она? Что напал на след?

Вера была права. После исчезновения дочери это стало навязчивой идеей. Вадим видел ее на улице, на чужих снимках, в супермаркете, на школьном дворе, в Интернете.

Однажды бросился к девочке, которую мать вела из садика, стал говорить с ней, схватил за плечи и только через пару минут понял, что ошибся. Потом набросился в магазине на мужчину, который покупал мороженое своей дочке: принял ребенка за Ирочку. Скандал еле удалось замять.

Мало того, Вадим развил бурную деятельность. Расклеивал объявления, обещал вознаграждение за информацию, переписывался с людьми и организациями, занимающимися поиском пропавших. Обращался к экстрасенсам и гадалкам. Его обманывали, обдирали, как липку.

Одна благостная старушка в платочке промолвила, сочувственно глядя на Вадима:

— Нету вашей девочки. Померла. Вам ее искать не надо: тот, кто над ребенком зверство учинил, будет наказан. Учитель Илларион как говорил в Учении? Учил, что груз, которым человек отяжелил поступь другого, его самого утянет в пучину скорбей! Так-то. Наказан лиходей будет и без вас.

Вадим послал старуху вместе с советами и домыслами. «Померла?» Как бы тебе самой в живых остаться после таких слов! Вылетел от нее пулей, долго не мог успокоиться. Пытался забыть, однако фраза про пучину засела в памяти. Вадима затягивало все глубже, но он стремился выплыть и усиливал свою активность.

Наверное, это был его способ пережить боль, справиться. Будучи деятельным человеком, Вадим не мог ждать и верить, ему требовалось куда-то бежать и что-то делать.

Вадим не понимал, что каждый проблеск его надежды, который вскоре гас, медленно, но верно уничтожал его жену. Она справлялась иначе, по-своему, ее психика была устроена по-другому. Вадим, расставаясь с очередной иллюзией, бросался дальше на поиски. Полагал, что пустые шкатулки, которые он ошибочно выбирает, несчастливые билеты, которые вытягивает, неминуемо приближают выигрыш. Поражение влечет за собой успех, за поступью неудачи слышны шаги победы — вот как он думал.

Вера же каждый раз, хороня очередную надежду, умирала сама. Вадим не замечал этого, не желал замечать. Она проваливалась в депрессию все глубже и глубже, перестала есть и спать, пока наконец не случился срыв…

Жена Вадима была сильной, но это не помогло бы ей, не найди коллеги хорошего специалиста. Вера выкарабкалась, но после этого решила, что им с Вадимом не стоит быть вместе. Она кое-как восстановила в душе подобие хрупкого равновесия и не хотела больше рисковать.

Общая боль в итоге не сплотила их, а развела.

Вера попросила Вадима уйти, и он ушел.

— Ты права. Я все только портил, ты едва не погибла, и в этом была бы моя вина. Все так. Но сейчас… Это другое! То видео на самом деле может помочь нам найти дочь! — Вадим чувствовал, что заводится, повышает голос. Чувства захлестывали его, он не мог сопротивляться. — Я же сказал: у меня есть доказательство. Мы не можем просто взять и отбросить его.

— Доказательство? — Вера вздохнула. — Скажи мне, ты пил сегодня? Зачем я спрашиваю, я же по голосу слышу, что да.

— Боже, что это меняет?! Я выпил совсем немного, только пиво.

— Меняет все, — отрезала она. — Не хочу больше обсуждать это.

— Не вешай трубку, Вера!

— Спокойной ночи.

— Я пришлю тебе ссылку! — крикнул он в пустоту. Вера уже нажала отбой.

Вадим медленно отвел трубку от уха. Еле сдерживал себя, чтобы не треснуть телефон о стенку. Он понимал, что Вера имеет право так реагировать, более того, чего-то подобного он и ждал, но все же был разочарован.

Куда еще, к кому Вадим мог обратиться?

И про алкоголь… Это был запрещенный прием, удар ниже пояса, так ему казалось. Вера прекрасно знала, что он не пьяница, у него никогда не было такой проблемы!

«Не было, но появилась, — безжалостно констатировал внутренний голос. — Будь честен перед собой. Ты спиваешься, это очевидно».

Следом пришла мысль, что Вера может быть права.

Ужасная мысль, после которой захотелось…

… умереть или напиться.

Вадим обхватил голову руками и застонал. Могло ли быть, что ему померещилось спьяну? Что на видео был другой ребенок, вовсе не Ирочка, а его воображение (подпитанное выпивкой!) сыграло с ним злую шутку?

Быстрее бы электричество включили. Искать в телефоне бесполезно — уровень заряда слишком низкий. Вадим пошел в ванную, умылся ледяной водой, чтобы прийти в себя, постараться вспомнить. Нет, не показалось ему. Не так уж сильно он был пьян.

Взяв в прихожей зажигалку и сигареты, Вадим вернулся на кухню, открыл окно и закурил. Влажный стылый ветер вползал в кухню, как туман. Скоро начнет темнеть.

Вадим успел возненавидеть тьму. Она заползала ему под кожу, никогда не оставалась снаружи, всегда просачивалась вглубь измученной души. Приносила страшные сны, больше похожие на видения.

До исчезновения дочери Вадим пил мало, был равнодушен к спиртному. Знал, что после выпитого его потянет в сон, а после будет болеть голова. Но из-за случившегося ему как раз это и было необходимо: сонное забытье и боль, на которую можно было отвлечься хоть на время. Физическая боль способна была ненадолго заглушить душевную.

А самое главное — пьяный сон не имел сновидений. У кого как, но для Вадима это была аксиома: он проваливался в черную яму, превращался в камень.

Алкоголь прогонял кошмары.

Кошмары, в которых была Ирочка. То существо, в которое она превращалась.

Сон всегда был один и тот же. Вадим оказывался в коридоре незнакомого здания, понимая, что находится глубоко под землей. Где-то впереди был источник света — желтый, призрачный огонек. Вадим бежал в ту сторону, во сне он знал, что дочь ждет его там. Слева и справа тянулись черные стены, и Вадим понимал, что в стенах ползают неведомые твари с алчными глазами и вечно голодным нутром. Они хотели дотянуться до него, но не могли, и лишь нашептывали что-то на мертвом языке.

Чем ближе он подбегал к желтому огню, тем громче становился шепот.

Во сне Вадим чувствовал кислый, густой запах — запах жирной, кишащей червями земли. Он забивался в ноздри, затекал в глотку.

Наконец коридор заканчивался, и Вадим видел Ирочку. Дочь стояла спиной к нему и, стоило ему очутиться рядом, начинала поворачиваться. Уловив это движение, Вадим каждый раз понимал, насколько ему страшно, сознавал, что бежать сюда было нельзя, что ему не стоит смотреть на девочку.

Тем не менее он смотрел, не мог отвести взгляда.

Ее лицо было белым, волосы казались искусственными, жесткими, как у манекена. Глаза походили на дыры, просверленные в куске дерева. Изо рта вырывалось шипение. Она говорила, но Вадим не понимал слов. А потом плоть начинала оплывать, чулком сползать с ее костей. Стекала, словно расплавленная кислотой, и в этот миг Вадим обычно просыпался, крича и обиваясь потом.

Потому он и не ложился спать трезвым. Вот уже почти год это был вопрос выживания. Сохранения здравого рассудка. Вера не имела права осуждать его за жалкую попытку спастись.

Другой вопрос — зачем вообще спасаться? Не легче ли соскользнуть в безумие или умереть? Почти ежедневно Вадим задавался этим вопросом, не находя ответа.

И только сейчас смог твердо сказать, что сохранять себя все же стоило. Потому что, если Ирочку еще можно вернуть, то никто другой не сделает этого, кроме ее отца.

— Мужчина! Эй, мужчина! Вставай! Просыпайся!

Эти слова год назад ознаменовали для Вадима начало новой жизни. Они стали набатом, пробудившим его ото сна и заставившим окунуться в нескончаемый кошмар.

Пока он спал, сохранялась иллюзия нормальности. В реальности, конечно, все уже изменилось, но Вадим не успел узнать об этом. В его понимании все еще шло так, как должно было: любимая семья — жена и маленькая дочка, успешная работа, перспективы, от которых захватывало дух, уверенность в том, что мечты и впрямь сбываются.

Однако на самом деле все уже сломалось. Вселенная исказилась, дала трещину, пусть заснувший на скамейке в парке Вадим и не подозревал об этом.

Услышав высокий женский голос, почувствовав, что кто-то тормошит его за плечо, Вадим поначалу подумал о двух вещах.

Первое. Откуда в его спальне взялась женщина с таким визгливым, неприятным голосом?

Второе. Почему он спит сидя?

Разлепив глаза, Вадим сморщился от боли, прострелившей шею. Во рту был кислый привкус, и он пошевелил языком, сглотнул, надеясь от него избавиться. Хотелось пить, а еще было холодно, ноги замерзли.

Женщина, которая стояла возле него, была полная и круглолицая, смотрела подозрительно и немного сердито.

— Слава богу, — сказала она. — Я шла, смотрела издалека, думаю, спит или что? Как-то завалился ты на бок… Подошла, водкой не пахнет, трезвый, значит. Ну и одет прилично, видно, что не алкаш. Думаю, может, сердце прихватило. Люди нынче какие? Смотрят, а мимо идут, не остановятся. Я так не могу. — Женщина вздохнула. — Подошла вот. Живой, значит. Хорошо.

С этим Вадим не стал спорить. Конечно, хорошо, что живой.

Он еще не мог сообразить, что происходит, не мог выбраться из вязкого сонного морока. Бывает такое среди бела дня: разморит, заснешь в самой неудобной позе; все тело потом ноет, голова тяжелая, гудит и побаливает.

— Скоро темнеть начнет, и холодина зверская. По прогнозу говорили, к вечеру на десять градусов упадет, во как! Можно и замерзнуть, нечего рассиживаться на лавке в такую погоду, — продолжала бормотать заботливая гражданка.

Тут Вадим проснулся по-настоящему. Мысли хлынули лавиной, он вскочил со скамьи, принялся озираться.

— А Ирочка? Где Ирочка? — беспомощно произнес он.

— Кто?

— Моя дочь, Ира, — пояснил он, уже понимая, но не признаваясь себе, что произошла катастрофа. — Мы пошли с ней гулять в парк. Она была тут. Моя дочь! Ей недавно исполнилось пять!

Голос его звучал громче и громче, поднимался ввысь, к равнодушному темнеющему небу; паника в нем звучала все отчетливее, и глаза у женщины округлялись все сильнее.

— Нету никого, — пролепетала она, словно несла персональную ответственность за дочь Вадима. — Говорю же, холодина. Вечер уже. Разошлись все.

Детская площадка в городском парке, куда Вадим привел Ирочку, — новая, современная, большая, со множеством горок, домиков, дорожек, качелей, с крутящимися каруселями, лавочками, забавными зверушками и еще бог знает чем — была пуста.

Когда папа с дочерью пришли сюда днем, парк звенел от детских голосов, малыши в пестрых одежках сновали по площадке, как забавные разноцветные муравьи, а их родители и бабушки-дедушки наблюдали за своими чадами и время от времени фотографировали их.

Ирочке нравилась эта площадка; и сам парк, где продавали попкорн, мороженое и сладкую вату, она обожала. Парк располагался не так далеко от детского сада, и иногда, когда были время и возможность, Вера или Вадим (смотря чья очередь забирать ребенка из садика) приводили дочку сюда, погулять, поиграть часок.

Парк, старый добрый парк, исхоженный вдоль и поперек. И милая площадка, и привычные развлечения… Что плохого может случиться?

Но оно все-таки случилось. Сознание свершившейся, подкравшейся беды заползало в душу черным душным облаком.

А дальше…

Была, конечно, бессмысленная беготня по площадке и парку. Поиски, которые не могли увенчаться успехом. Призывы откликнуться, выходить немедленно, перестать прятаться, быть хорошей девочкой.

Все это была чушь собачья.

Вадим прекрасно знал, что Ирочка ни за что не стала бы прятаться, хихикая над обезумевшим от беспокойства отцом. Заблудиться Ирочка тоже не могла — негде тут потеряться. Она играла на площадке с другими детьми, Вадим сидел на лавке — никаких предпосылок к тому, чтобы ребенок запаниковал, не зная, куда идти.

Была небольшая вероятность, что девочка по неизвестной причине решила потихоньку уйти из парка, но и в нее не верилось. Ирочка не стала бы этого делать. Если бы ей хотелось уйти, если бы она устала играть или обиделась на кого-то из ребятишек, сделала бы то единственное, что только и могло прийти в голову послушному, воспитанному ребенку: подошла бы к папе, заявила, что хочет домой.

Так что Вадим уже прекрасно понимал: все куда страшнее. Он заснул, а в это время кто-то увел его дочь. Украл, похитил.

Это был гад, мерзавец. Или группа негодяев. Но Вадим в тот день (и во все последующие дни) обвинял не его или их, а себя. Он, лишь он один, нерадивый, преступный отец, был виноват во всем! Ведь это он, тот, кому самой природой и обществом назначено заботиться о дочери, не уберег своего ребенка.

Женщина, которая разбудила Вадима, бегала и искала вместе с ним. Она и полицию дождалась: действительно была из числа неравнодушных людей.

Самым страшным оказался звонок Вере. По мере продолжения беседы Вадим слышал, как гас, таял ее голос, как на смену оживлению и приветливости пришел страх. А следом — ненависть.

— Как ты мог? — кричала она.

Вопрос все повторялся и повторялся, день за днем, месяц за месяцем.

— Тебя никогда ничего не интересовало, кроме твоего чертового творчества! — Последнее слово Вера буквально с кровью выхаркивала ему в лицо. — Ничего, никого не было важнее! Ни я, ни Ирочка не имели для тебя значения! Подавись теперь своими книжками, живи в своем вымышленном мире, пусть твои персонажи согревают тебя по ночам! Вера могла и не говорить Вадиму таких слов. Именно ими и без того были наполнены его мысли.

Признавался он себе в этом или нет, но Вадим всегда хотел преуспеть, прославиться, заработать, ухватить удачу за хвост, посадить в клетку и заставить служить себе. Хотел, но ведь не только ради себя самого, ради пресловутой самореализации, про которую твердят разные коучи и мотиваторы из Интернета. Для семьи он желал этого, для тех, кого любил! Чтобы жена и дочь могли им гордиться, чтобы он мог содержать их и баловать.

В конце концов это случилось, Вадим все же добился успеха, но кому он теперь был нужен, этот успех?

Из-за него вся жизнь рухнула.

Не впрямую, нет. Но Вадим не спал две ночи подряд — работал. Новая книга отнимала все силы, а еще он боялся, что не сумеет повторить успех двух предыдущих романов, так и останется автором парочки книжек, интерес к нему постепенно угаснет. Тогда ему, потерявшему популярность писателю, придется снова вернуться к преподаванию, которое не приносило ни особенной радости, ни хороших денег.

До того как первый роман был издан, Вадим читал лекции в вузе, а параллельно, ночами и по выходным, писал. Это была его отдушина, его способ отвлечься от быта, суеты, вечного бега по кругу от зарплаты до зарплаты.

В итоге Вадим сумел придумать яркий и необычный мир, населенный живыми и интересными героями; написал историко-фантастический роман, который пришелся по душе читателям.

Сначала были отличные продажи на крупнейшем портале электронных книг. Потом его заметило серьезное, самое крупное в стране издательство, и Вадим не мог поверить своему счастью. Его книгу издали, была яркая рекламная компания, несколько допечаток тиража, который разлетался в считанные дни.

Вторая книга оказалась еще успешнее первой, права на экранизацию были выкуплены, ожидалось начало съемок. Приятным бонусом оказалась литературная премия, а следом — интервью в глянцевом журнале…

Жизнь, прежде довольно серая и предсказуемая, била ключом, фонтанировала, переливалась разными красками. Вера привыкла отвечать, что она жена «того самого Каменева». Ирочка говорила, что ее папа «знаменитый, потому что его все знают».

Но потом дело пошло на спад. Никто, кроме Вадима, ничего плохого не замечал, со стороны ничего видно не было, однако это не меняло главного. Сам-то он прекрасно все понимал.

Третья книга не давалась. Пропал кураж, азарт, и последние месяцы были пропитаны суетой и страхом: не успею, не смогу, я бездарь, которому случайно повезло, а теперь счастливая звезда погасла; надо ускорить темп, думать, думать…

Дело было в том, что Вадима настиг пресловутый творческий кризис. Это если выражаться высоким слогом. А если по-простому — затык. Каждый писатель время от времени сталкивается с этим пренеприятным явлением.

Ты тупо пялишься на белый лист, буквы не желают складываться в слова. В голове пусто и гулко, как в покинутом скворцами скворечнике. Написал строчку через силу, подивился тому, как из тебя вылезла эта пошлая банальщина, стер поскорее. И так час за часом, день за днем.

Идеи закончились — ключ от склада потерян.

Сюжеты не желают выстраиваться и вести за собой.

Герои напоминают выцветшие открытки. Они не говорят, не рассказывают историй, не живут, не дышат. Это лишь статисты, мертвые куклы с мертвыми голосами.

Вадим впал в отчаяние, пытаясь скрыть свое состояние от Веры. Она, по всей видимости, замечала, что происходит нечто нехорошее, но с расспросами не лезла, и за это Вадим был ей благодарен.

Время шло, и он уже стал просматривать в Интернете информацию о том, сколько снотворного нужно принять, чтобы тихо переправиться на другой берег и не позориться больше, уйти, так сказать, на пике, когда жестокосердная муза сжалилась над ним.

Пару дней назад — хвала писательским богам! — все стало меняться. Вадим нащупал тропу, сделал первые шаги и осознал: вот оно! Ему стало легко, словно с него сняли кандалы и разрешили свободно передвигаться. Вадим побежал вперед, торопясь записать все, что приходило в голову. Персонажи наконец-то стали говорить с ним, двигая сюжет вперед, и это делало Вадима по-настоящему счастливым.

Тогда он еще не знал, что такое счастье. Это уже позже оказалось, что счастье — когда жена и дочь рядом. Когда твоя семья с тобой, и ты не лежишь ночью, пялясь в потолок, не гадаешь, где твоя малышка, жива ли она. Не давишься сухими рыданиями при мысли о том, что ее уже нет или что ей плохо, ее мучают и обижают. Когда твоя жена любит тебя, а не смотрит с презрением, мукой и неприязнью.

Словом, все было просто, как топор: Вадим не спал ночью, его сморило на скамейке в парке, и, пока он дрых без задних ног, его дочь пропала.

Никакого опыта в том, как должны проводиться поиски пропавшего ребенка, у Вадима и Веры не было. Они лишь читали о похожих ситуациях в зарубежных триллерах. Наверное, все необходимое было сделано, во всяком случае, суеты хватало.

Опросили всех, кто был на детской площадке (точнее, тех, кого смогли найти). День был холодный, детишек мало. Однако все же нашлись и дети, и взрослые, вспомнившие Ирочку.

Видеть видели, но ничего подозрительного не заметили. Никакой злоумышленник не уводил ребенка с детской площадки. В основном все говорили, что ушли домой раньше, Ирочка еще оставалась, играла.

Одна мамаша заявила, что Ирочка вошла в деревянный теремок, который стоял на отшибе, в углу площадки. Она обратила на это внимание, потому что дети заглядывали туда крайне редко: летом там продавали соки, лимонад и сладости, а осенью теремок пустовал. Того, как Ирочка выходила из домика, женщина не заметила.

Других полезных сведений от свидетелей получить не удалось, так что за основу взяли тот факт, что девочка вошла в теремок, а после ее никто не видел. Но ведь теремок — это не портал в иные миры. Либо Ирочка вышла оттуда одна, просто свидетельница проглядела тот момент, либо в домике ее караулил преступник, который сумел похитить ребенка и раствориться вместе с ним в осеннем парке.

Ни одна подозрительная машина не попала на камеры наблюдения. Никто не видел, чтобы преступник тащил упирающегося ребенка или нес на руках к выходу из парка.

Одно сплошное ни-че-го.

И требования выкупа не дождались.

Могло же быть, что кто-то решил, будто Вадим, внезапно ставший известным писателем, разбогател и сделался подходящим объектом для вымогателей? Преступники подгадали момент, когда кто-то из родителей поведет дочку в парк, на детскую площадку, подкараулили их и совершили свое черное дело. Да, такое могло бы, но… этого не было.

В течение короткого времени надеялись, что руку к исчезновению Ирочки приложили хейтеры Вадима, завистники, хулиганы. Попугают, поиздеваются над чувствами обезумевших от горя родителей и вернут им дочь. Не сработало и это.

Насильники, педофилы, садисты всех мастей — в плену у кого из них находилась Ирочка? Или ее похитили не с целью удовлетворения болезненных наклонностей? Ответа не было ни у кого. А теперь, когда прошел уже год, ответ и искать-то почти перестали.

Объявления о пропаже ребенка, развешанные на столбах, побледнели, вылиняли и облетели, как осенние листья. Дворники подмели их метлами, скомкали и выбросили. Первые полосы местных газет давно заняли другие новости. Ирочка исчезла из общественного пространства, как раньше исчезла из жизни Веры и Вадима.

Осталась только в памяти, в сердце — уже не живым человеком, а незаживающей, кровоточащей раной…

Но если Вера готова была уже смириться с этим, то Вадим — нет.

Утро было серое и блеклое, как застиранная простыня. Небо хмурилось, раздумывая, не разразиться ли дождем; ветер срывал с прохожих шапки и выворачивал зонты металлическими кишками наружу.

Вадим не обращал внимания на погоду. Впервые за долгое время он чувствовал себя живым и нужным. Не кому-то, не Вере, так хотя бы себе самому. Поутру, когда сбривал многодневную щетину, приводил себя в божеский вид, он без привычного отвращения смотрел на свою физиономию.

Было одиннадцать часов, но Вадим успел переделать кучу дел. Не спал всю ночь, и сейчас еще бешеная энергия, адреналин, бурливший в венах, не давали прилечь, сомкнуть веки. Перед ним, деятельным и целеустремленным человеком, замаячила четкая цель, и он намерен был двигаться к ней.

Вадим привел в порядок съемную квартиру: выбросил пустые бутылки, все вымыл и вычистил; природная (даже избыточная, по мнению Веры) аккуратность не позволяла оставить жилье грязным, запущенным перед тем, как с него съехать. Вадим уведомил квартирную хозяйку, что не будет продлять договор на следующий месяц.

— У тебя еще за неделю уплачено, — хмуро сказала женщина, — живи. Придет кто желающий — покажешь им. У меня-то не всегда время есть.

Вадим разочаровал ее, сказав, что придется уж ей самой демонстрировать хоромы. У него дела, он уезжает из города.

— Я все равно не верну тебе за эту неделю… — начала она, но Вадим прервал и сказал, что никакого возврата средств и не ждет.

Немногие свои вещи он упаковал в дорожную сумку. То, что не собирался брать с собой, отвез в гараж. Проверил машину, на которой не ездил уже давно. Машина была новая, надежная, не подведет. А дорога предстояла дальняя.

На карточке оставалось достаточно средств: Вадим прикинул и решил, что ему должно хватить, если тратить с умом, экономить. До отъезда оставалось лишь пристроить компьютер: оставлять его в гараже Вадим не хотел. Не только потому, что вещь дорогая, просто холод и сырость вредны для умной техники.

Придется отвезти к Вере, в их бывшую общую квартиру, другого выхода нет. После вчерашнего разговора они больше не созванивались; повисшая между ними тишина сделалась еще более тяжелой, чем прежде. Вадиму казалось, они с Верой в этой ледяной тишине, как в путники, заблудившиеся в густом тумане, удаляются друг от друга все дальше.

Когда вчера дали электричество, Вадим снова открыл то видео, на которое попала Ирочка, скачал его себе в телефон (на всякий случай) и отправил Вере на почту ссылку на ролик с указанием нужного тайм-кода.

Но письмо вернулось с сообщением о невозможности отправки: то ли Вера удалила почтовый ящик, то ли внесла Вадима в черный список, то ли была другая причина.

В мессенджер ей Вадим ничего отправлять не стал. Вера дала понять, что не желает ничего знать, так зачем?… К тому же не стоило сбрасывать со счетов то, что Вадим в очередной раз ошибается; что он, как полагает Вера, болен, и его мозг, буйное писательское воображение или потребность выдать желаемое за действительное сыграли с ним злую шутку.

Вадим поедет и сам все выяснит, к чему впутывать жену? О планах своих говорить Вере не хотелось, хотя придется, наверное: надо что-то делать с компьютером.

— Вера, доброе утро.

— Привет, — суховато отозвалась жена.

— У меня просьба. Могу я привезти домой… к тебе компьютер? Не хочу в гараже оставлять, а больше…

— А почему тебе его непременно пристроить нужно? — перебила жена. — Неужели со съемной квартиры выгнали, а новую еще не нашел?

Версия была унизительная, но, с другой стороны, если ее придерживаться, то можно не признаваться, что ты отправился на поиски дочери. Пошел туда — не знаю куда, чтобы привезти то… Как в сказке.

В страшной сказке.

— Можно и так сказать, — сухо отозвался Вадим. — Так я привезу комп? Как смогу, заберу.

Веру кто-то окликнул по имени отчеству (она была на работе).

— Минуточку, — ответила жена коллеге, а после обратилась к Вадиму: — Прости, мне нужно идти. Ключ ведь есть у тебя? Привози компьютер.

— Да, конечно. Спасибо.

— Не за что.

Вадим хотел повесить трубку, когда Вера вдруг произнесла:

— Про вчерашнее. Я не хотела быть грубой, просто…

— Все хорошо, Вера. Не переживай.

— Пойми же, нужно перестать…

Вадим снова не дал договорить.

— Вера, я знаю. Поговорим в другой раз. Тебе бежать надо.

— У тебя уже есть какие-то варианты? — не отступала Вера.

Сначала Вадим не понял, о чем это она, потом до него дошло: про новое жилье.

— Есть кое-что на примете. Как устроюсь, сообщу новый адрес. Если хочешь, ключ могу оставить соседке, Юле.

— Не стоит, — торопливо проговорила Вера. — Пусть у тебя остается.

Ей, по всей видимости, было неловко. Квартиру в ипотеку они покупали вместе, платили тоже вдвоем, причем большую часть средств внес Вадим. А теперь у Веры есть крыша над головой, а он оказался на улице. Она предлагала продать квартиру, поделить деньги, чтобы каждый мог решить жилищный вопрос, но Вадим отказался. То было место, где они втроем были счастливы. Место, куда должна была вернуться Ирочка. Если его не будет, если в их доме станут жить чужие люди, это не позволит Ирочке найти дорогу назад.

Глупая мысль, до смешного книжная, не имеющая отношения к настоящей жизни. Нелепая писательская фантазия. Но Вадим не готов был отказаться от нее, признать несостоятельность своей теории.

Вера помедлила, думая, что еще сказать, но в итоге просто попрощалась.

Зачем ей предполагаемый новый адрес Вадима, они оба понятия не имели. Вера не стала бы приходить.

Примерно полгода назад, когда они только-только разъехались, балансируя на грани разрыва, но еще делая порой странные и неуместные даже не шаги, а рывки к сближению, Вера однажды (это был первый и единственный раз) пришла к Вадиму.

Было около десяти утра, он недавно проснулся, и визит жены застал его врасплох. По идиотскому, совершенно киношному совпадению, накануне вечером Вадим подцепил в баре девицу и привел ее домой.

Дело было не в сексе, не в физиологической потребности. Вадиму невыносимо было оставаться одному в пропахшей чужими запахами, неуютной, замызганной квартире. Он боялся уснуть и увидеть во сне кошмар; страшился затаившейся по углам скорби, неумолчных голосов в голове, чувства вины, тянущей, выматывающей боли. Метался, как помешанный, и в итоге его безумным вихрем вымело на улицу, к людям — незнакомым, равнодушным, в чьих глазах нет упрека или жалости.

Он не помнил (или не знал) имени той девушки, не спрашивал, кто она, чем занимается, где живет. Не запомнил ее внешности — в памяти остались только крашеные светлые волосы, жесткие на ощупь, как дешевый парик, запах сигаретного дыма, хрипловатый смех и влажные поцелуи с привкусом дешевого вина.

То, что было между ними, сложно назвать близостью — какая-то возня без примеси нежности, страсти или подлинного желания. Всего лишь смешная попытка заполнить пустоту, которая породила пустоту еще большую, смешанную с брезгливостью, гадливостью.

После Вадим погрузился в сон, больше напоминающий отключку, и не слышал, когда девица ушла. Проснулся от звонка в дверь. Безымянная и безликая ночная гостья оставила после себя волосы в сливе раковины и губную помаду малинового оттенка, которую нашла Вера.

По глазам жены Вадим понял, что наличие в его квартире следов пребывания другой женщины ранило Веру сильнее, чем она готова признать. Устроить сцену ревности, начать задавать вопросы мешала гордость, и Вера проглотила обиду, однако Вадим видел, насколько нелегко ей это далось.

Когда они жили вместе, Вадим не изменял жене. Сейчас, после расставания (впрочем, документально неоформленного), обязательств перед нею у него больше не было, он не должен был оправдываться, не был повинен, не нуждался в прощении… Но стыдный, несуразный эпизод окончательно растоптал то, что тлело между ними, что еще оставалось, кроме общей потери, боли и беды.

Вадиму хотелось объяснить, что та девушка ничего для него не значила; хотелось спросить, зачем пришла Вера — возможно, искала примирения, поняла, что вместе им все же лучше, чем по одиночке? Но он промолчал. Не рискнул произнести это вслух. Да Вера и не сказала бы правды. Отговорилась каким-то мелким предлогом и вскоре ушла.

После того случая они не заговаривали о возобновлении совместной жизни, о возврате к прошлому. Их отношения продолжили катиться под горку, набирая скорость.

Сейчас, когда голос Веры погас в трубке, Вадим приказал себе не думать о том, что он, может статься, гонится за миражом, теряя при этом то, что у него еще остается. Ирочку, скорее всего, не вернуть, но шанс восстановить брак пока есть. Обоюдную веру можно воскресить, любовь — это не простуда, она не проходит бесследно. Да, они пережили трагедию, но можно постараться оставить ее в прошлом. Продать здесь все и уехать, начать новую жизнь в другом городе или даже другой стране. Забыть. Родить (слово «завести» всегда казалось Вадиму неподходящим) других детей.

Однако он знал, что не может сдаться. Предать дочь.

«Последняя попытка», — пообещал себе Вадим.

Вещи уже были в машине. Заперев дверь квартиры, Вадим ушел, ни разу не оглянувшись на свое печальное пристанище.

— Если что, звони, — сказала хозяйка, которой Вадим завез ключи.

У нее было маленькое, скомканное личико с желтоватой кожей и глубоко посаженными глазами. Вадим видел ее паспорт, когда они заключали договор аренды, и знал, что хозяйке чуть больше сорока, но выглядела она на все шестьдесят. Он подозревал, что женщина крепко пьет, а сдача квартиры, доставшейся от покойной бабки, — ее единственный доход.

— Спасибо. Там все в порядке, в смысле, в квартире. Не волнуйтесь.

— А чё мне волноваться, — хохотнула хозяйка. — Брать нечего, стены бы, чай, не вывез. Сразу видать, ты порядочный. Платил вовремя. Все ровно было, тихо.

Вадим кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Слышь, Вадик. — Женщина вышла на лестничную клетку. — Ты это… Не подумай, что я чокнутая. Только… — Она нервно облизнула губы. — Вижу я кое-что про людей.

— Что? — не понял Вадим. — В каком смысле?

— Кто болеет, кто помрет скоро… Всякое такое. У меня это с детства.

Вадим ждал, что еще она скажет, хотя ему не терпелось уйти. Мешала проклятая вежливость: нельзя же взять и оборвать человека, который пытается донести до тебя что-то важное с его точки зрения, попросить замолчать.

— И про тебя я сразу увидела. Меченый ты.

«Приехали!»

— Не пойму в точности-то, но… Стоит за тобой что-то. Черное. Дурное. Как будто поджидает. А ты сам туда лезешь.

— Ясно, — проговорил Вадим деревянным голосом. — Я пойду, наверное.

Хозяйка закудахтала, и он не сразу понял, что это нервный смех.

— Я ж говорю, решишь, что я того… поехавшая. И хрен с тобой. А я знаю, что говорю. Предупредить хочу, мужик-то ты хороший.

— Считай, предупредила. — Вадим, не заметив, перешел на «ты».

— Ага. Ты собрался куда-то. Далеко. В захудалый городишко. Походу, проклятое место. Там дурное тебя и сожрет. А ты и рад будешь.

С этими словами женщина развернулась и скрылась в своей квартире. Дверь хлопнула, хрустнул ключ в замке. Вадим медленно пошел вниз по лестнице, переваривая услышанное.

«Я сам сказал ей, что уезжаю. Остальное она додумала спьяну», — уговаривал он себя.

Но откуда женщина могла знать про проклятый «городишко» далеко отсюда?

А ведь Верхние Вязы запросто попадали под это жутковатое определение. Вадим погуглил, почитал про город все, что смог найти. Сказанное в ролике «Виатором» было правдой, никакого художественного преувеличения.

Вадим сел за руль, завел двигатель. Нужно заехать к Вере, отвезти компьютер. Он старался занять себя этими мыслями, но получалось не очень-то. Снова проверил сообщения, но Viator на связь не выходил.

Примерно через полтора часа Вадим выезжал из города. Наверное, умнее было бы отправиться в путь поутру, но ему уже негде было ночевать, вдобавок не покидало чувство, что надо торопиться.

Он написал Вере сообщение, что заезжал и завез компьютер; она отправила в ответ лаконичное: «Хорошо. Звони, пиши».

Никто не знал, куда Вадим отправляется и зачем. Возможно, он и расскажет об этом Вере, но потом, позже, когда придет время.

Ближе к вечеру, остановившись заправить машину и выпить кофе, Вадим подумал, что можно попробовать списаться с кем-то из друзей или родных «Виатора», спросить, как с ним связаться.

В списке «френдов» обнаружилась сестра по имени Римма. Вместо фотографии на аватарке у нее был белый кружок с черным квадратиком в центре и глубокомысленный статус: «Цени простые вещи». Не особо надеясь на успех, Вадим отстучал сообщение и хотел уже выйти из аккаунта, убрать телефон и ехать дальше, как ценительница простых вещей ответила.

«А кто его ищет и зачем?»

Вадим подумал и написал, что видел ролик на канале, его кое-что заинтересовало, возник вопрос.

«Какой ролик?» — прилетело через секунду.

«Про Верхние Вязы».

Римма молчала минуты две, потом выдала: «Брат пропал».

Вадим пялился на экран, не веря своим глазам.

«Можно позвонить вам?» — написал он.

«Сейчас я занята. Часов в девять набери. Контакт скину. Освобожусь, поговорим».

Римма вышла из сети, и Вадим не был уверен, что она не обманула, что это была не отписка, и они вправду поговорят.

«Брат пропал». Из Интернета-то он точно пропал, но Римма, похоже, имела в виду нечто большее.

Бывают ли такие совпадения?

Небо наконец разродилось дождем, скоро начнет темнеть. Вадим решил добраться до небольшого городка, лежащего на его пути, найти там место для ночлега и позвонить Римме, надеясь, что она не пропадет за эти часы так же, как и ее родственник.

Номер, в котором предстояло переночевать, был маленьким, не слишком чистым, но зато вода в душе шла с хорошим напором, а кровать оказалась удобная.

Вадим купил в ближайшем магазине пирожки, кофе «три в одном» и две больших шоколадки. Он решил больше не пить алкоголь (пусть и предстоит видеть во сне кошмары, ложась спать без дозы спиртного) и задобрить организм ударной порцией сладкого.

После душа и ужина подошло время звонить Римме, и Вадим нажал кнопку вызова. Хотел ограничиться аудиозвонком, но потом подумал, что лучше бы видеть лицо собеседницы. Так легче распознать возможную ложь.

Римма отозвалась сразу и, похоже, волновалась не меньше, чем Вадим. Это оказалась девушка лет двадцати пяти, худенькая блондинка с мелкими, мышиными чертами лица и чересчур густыми бровями, придававшими ее лицу хмурый вид.

— Я на работе была, не могла говорить, — оправдалась она. — Теперь вот могу.

— Спасибо, что согласились пообщаться.

— Может, на «ты»?

Римма явно тянула время, пытаясь успокоиться, настроиться на нужную волну. Возможно, боялась сболтнуть лишнего. Вадиму пришло в голову, что не он один хочет раздобыть информацию о пропавшем человеке.

— Конечно, — согласился Вадим, — легко.

— Ты почему Ваську ищешь?

Вадим чуть не спросил, какого такого Ваську, но вовремя сообразил, что «Виатора» в миру зовут Василием.

— Видишь ли, Римма. У меня дочь пропала год назад.

— Как так? С концами?

Вадим поморщился, и Римма поспешно пояснила:

— То есть, хотела сказать, не нашли пока?

— Нет. Пока нет.

Взгляд Риммы сделался сочувственным.

Сопереживание, похоже, было неподдельным.

— Как это случилось? — спросила она.

Вадим вкратце рассказал.

— В ролике Василия я увидел Ирочку. Ролик годичной давности, то есть снят примерно тогда, когда она исчезла. Пропала в Быстрорецке, но каким-то образом очутилась в Верхних Вязах, на Урале. Я хотел поговорить с твоим братом. Вдруг он что-то знает? Ты сказала, Василий пропал. Что имела в виду? Скрывается от приставов или военкомата? Ударился в бега? Мне не важно, где он, я не буду задавать лишних вопросов, мне бы только поговорить с ним и…

— Мне бы тоже, — тихо произнесла Римма. — Но я не видела брата столько же, сколько ты не видел дочь. Понятия не имею, где он. В последний раз мы поговорили в декабре. Первого числа.

— Через девять дней после исчезновения Ирочки.

Римма и Вадим смотрели друг на друга.

— Васька поехал в Верхние Вязы. Хотел снять ролик для своего дурацкого канала «Неведомая Россия». Он работал в магазине, две недели через две. Сотовые продавал. И вот в свои выходные поехал. — На глаза Риммы набежали слезы, девушка шмыгнула носом. — Так хотел стать популярным, кнопку серебряную на YouTube получить. Мечтал, что будет ездить по стране, находить загадочные места и снимать про них, миллионы просмотров набирать. Вот и нашел. На свою шею.

— Почему он отправился именно в Верхние Вязы?

Римма грустно улыбнулась.

— Он в нашей-то области все уже объездил, ничего интересного, говорит, не нашел. Ролики набирали мало, меньше, чем ему надо было. Вот Васька и захотел… — Римма изобразила пальцами кавычки, — географию поиска расширить. Узнал про этот городишко откуда-то, не знаю, откуда. Может, он и говорил, только я забыла. Собрался и поехал.

— На машине? — уточнил Вадим.

Римма кивнула.

— А там не проехать иначе. Это же задница мира, простите. Городишко с носовой платок, самолеты туда не летают, поезда не ходят. То есть раньше вроде ходили, но это давно было, когда шахты еще работали и провалов не было. Это мне Васька говорил. Добраться можно автобусом до ближайшего города, он Октябрьское называется, не перепутай только с Октябрьским, который в Башкортостане. А от него — только своим ходом. На своей машине, в смысле. До Верхних Вязов автобусов нет.

— Значит, он поехал в Верхние Вязы, а потом?

— Приехал, позвонил мне. Мы с ним близкие, никого ближе нет. Отец умер давно, мать… Сложно там все. — Римма отвела глаза. — Пьет она, короче. Мать вообще, по-моему, не поняла, что у нее сын пропал. У Васьки девушка была, но они расстались прошлым летом, в августе. Она замуж вышла, недавно сына родила. А Васька…

Римма снова всхлипнула.

— Думал, звездой Интернета станет и докажет ей, что она ошиблась, когда его бросила ради этого индюка.

— Вася просто ходил с камерой и снимал все подряд в Верхних Вязах?

Римма вяло пожала плечами.

— Скорее всего. Он снял жилье на несколько дней. У старухи какой-то. Мне говорил, что отснимет побольше материала, а потом дома смонтирует для канала. Но один ролик выложил прямо так, будто в прямом эфире. Ты его и видел.

— А дальше? — осторожно поторопил Вадим, потому что девушка умолкла.

— Должен был в четверг утром уехать оттуда. Ролик выложил в среду и тогда же мне позвонил. Сказал, нечисто в этом захолустье.

— То есть? — Вадим подался вперед. — Что он узнал?

— Да откуда я знаю! Он ничего толком не говорил. Но я Ваську знаю как облупленного, сразу поняла: боится он. Говорил, ночью к нему приходило что-то.

— Приходил? Кто?

— Не «приходил», а «приходило», в среднем роде. Так и сказал. И губы все кусал. Говорил, ночевать боится, но ночью ехать тоже не айс. Утром, говорит, тронусь, как посветлее будет. В темноте вроде как… — Она чуть смущенно глянула на Вадима. — Обитает там что-то в темноте, по ночам. В городке. То ли из проломов вылезает, то ли еще что. Говорю же, не поняла ничего. Васька тараторил, как сумасшедший, все губы кусал и оглядывался, как будто нас подслушать могли. Я его успокаивала. Но, по правде, значения особого не придала. Он впечатлительный, весь на эмоциях. На следующий день Васька должен был позвонить. Только не позвонил. Я пыталась дозвониться, но номер оказался недоступен. И все. Ни слуху ни духу больше.

— В полицию обращалась? В розыск объявляли его?

— Обращалась. — Римма криво усмехнулась. — Толку-то. Они решили, он из-за сучки этой расстроился, что она его бросила. Сбежал новую жизнь начинать. Кредит еще был у него. Сто тысяч. Васька, вроде как, не желал платить и сбежал. Чушь собачья! У него тут комната была, все вещи остались, ноутбук, на который он кредит и брал. Зачем ему все это бросать? Я пыталась объяснить, но соседи, на работе придурки разные нашлись, который слышали, как он говорил, что хочет все бросить, что все ему надоело. И типа напивался с горя, и камень своей бывшей в окошко бросил.

— А этого не было?

— Было, блин! В том-то и дело, что было! Но прошло уже, он переболел, отошел. Расстались они в августе, я же говорю, а пропал он в декабре! Чего тогда сразу не сбежал?

Вадим мог бы возразить, что человеческая психика — дело тонкое. Терпел бедный Васька, терпел, надеялся выправиться, но не сумел. Однажды утром проснулся и понял: все, приехали, дальше так жить нельзя. Вадим, как никто другой, знал, какие выверты могут быть: сегодня тебе кажется, что все налаживается, есть силы двигаться дальше, а завтра проснешься и только один вариант увидишь — помереть скорее.

Говорить этого Римме он, естественно, не стал. Вдобавок не был уверен, что это применимо к данному случаю. Вадим все сильнее утверждался в мысли, что блогер-неудачник Василий прав: с Верхними Вязами что-то не так. Весьма вероятно, что «Виатор» раскопал нечто опасное с чьей-то точки зрения или же случайно увидел или услышал то, что не было предназначено для его глаз и ушей. За это и поплатился.

— Машина тоже не обнаружилась? — спросил Вадим.

— Тоже. Ни Васьки, ни машины. Ничего.

Вадим соображал, о чем еще спросить, что могло бы пролить свет на два исчезновения, столь синхронно произошедшие в конце осени — начале зимы в прошлом году.

— Ты упомянула, Вася много чего говорил. Не припомнишь, что именно? Это может оказаться важным.

— Хочешь знать, не говорил ли про твою дочку? Нет, не было такого. Он пургу гнал, трудно понять было. Про демонов что-то… Или про мертвецов, которые бродят. Да, про них точно было. Я еще сериал «Ходячие мертвецы» вспомнила, пошутила, а он вызверился, перекосился весь, мол, я его на смех поднимаю, а ему не до смеха. — Римма опустила глаза. — Наверное, я, его сестра, должна поехать в тот городишко, поспрашивать, поискать Васю, но…

Она внезапно закашлялась, словно подавившись словами, потянулась куда-то, глотнула из белой чашки с розовым сердечком.

— Меня от этого городка прямо морозит, хотя я там не была ни разу. Не могу… Никак не могу себя заставить! — Римма оправдывалась, хотя Вадим и не думал ни в чем ее обвинять. — Мне кажется… Я даже уверена: там жуть творится.

— Да ты и не…

Вадим хотел сказать, что она не обязана отправляться на поиски, на это есть полиция, но Римма поняла его неоконченную фразу по-своему.

— Не надо мне говорить, что это обычное захолустье! Я сама всю жизнь в таком живу, только размером побольше, конечно. Нет, там другое. И Васька говорил… Я сначала не восприняла серьезно, сказала же. Но потом… Сны эти.

Вадим почувствовал, как резко пересохло во рту.

— Что ты видишь? Какие сны? — спросил он.

— Не сны даже, а сон. Одно и то же всегда. Спать уже боюсь. То и дело повторяется, спасибо, хоть не каждую ночь.

— Что тебе снится? — снова напряженно спросил Вадим.

— Будто я под землей. В провале, в том городишке. Не знаю, как там оказалась, но мне надо выбраться, это я точно знаю. Иначе — все, хана. Во сне мне страшно настолько, что аж колотит всю. — Римма содрогнулась. — Я бегу и знаю, что Васька тоже тут где-то. Вроде надо мне его найти, но и понимаю, что не стоит. Потому что Васька — уже не совсем он! Пока бегу, чувствую, что кругом копошатся разные… разные существа. Они шепчут. И еще я знаю, что они хотят меня сожрать, поэтому бежать надо быстрее, а у меня ноги заплетаются. Я вижу свет впереди и чувствую вонь. Так смердит, что охота развернуться и обратно рвануть, но…

«Но потом ты видишь брата», — подумал Вадим.

— Смотрю — Васька. Боком ко мне стоит, лица не видать. И я понимаю, что это хорошо, потому что лицо у него… — Римма шумно сглотнула. — За секунду до того, как просыпаюсь, он поворачивается. Не Васька это, а тварь какая-то в его обличье. Демон. Я не мастак описывать, но это просто жесть.

Римма замолчала, встретившись с Вадимом взглядом.

— Ты тоже видишь сон, да? — проницательно заметила она. — Можешь не отвечать, я и так догадалась. У тебя на лбу написано. Но как так может быть, что двум разным людям одно и то же снится? Почему?

— Это как раз понятно, — скрипучим голосом произнес Вадим. — И у тебя, и у меня близкий человек пропал. В этих самых Вязах.

Римма недоверчиво покачала головой.

— Только не говори мне, что собрался туда. Ты же не настолько дурак?

— Похоже, именно настолько, — усмехнулся Вадим. — Я уже еду туда. Надеюсь, завтра к вечеру доберусь до Октябрьского. Заночую там, а утром…

— Не надо, — прошептала Римма. — Не езди.

— Я должен. Там моя дочь.

Римма чуть не плакала.

— Ты не понимаешь? Год прошел! Если она и была жива тогда, то…

— Замолчи! Немедленно замолчи!

Вадим не мог допустить, чтобы девушка произнесла это вслух. Не облеченная в слова, убийственная мысль оставалась всего лишь химерой, но если дать ей тело, обернув в буквы или звуки…

Римма смотрела горестно, сочувственно.

— Я тебя не отговорю, да?

— Не отговоришь.

— Ты хоть дай знать, как доедешь. Что там вообще, в Вязах. Может, новости какие будут о… о Ваське моем.

Им стало трудно говорить.

Каждому захотелось остаться одному, прервать беседу.

— Ты прости, мне идти надо, — тоненько сказала Римма.

— Конечно. И мне тоже.

Они прощались, неловко желали друг другу удачи, на душе у каждого было тяжело. Римма была уверена, что больше не увидит Вадима, ей было тошно, стыдно: у него хватило смелости сделать то, на что она не решилась.

А Вадим прикидывал, где ему раздобыть побольше ценной информации о Верхних Вязах, чтобы не заявляться туда совсем уж голым, не вооруженным даже сведениями об этом месте, не говоря о прочих средствах защиты.

Когда-то город Октябрьское считался туристическим центром — конечно, не крупным, не всесоюзного значения, но все-таки посмотреть тут было на что.

Во-первых, огромная пещера, где были обнаружены следы поселений древних людей. Найдена была наскальная живопись первобытных людей — рисунки, выполненные с помощью охры и угля: отпечатки рук, изображения лошади, бизона, оленя, мамонта, антропоморфные фигуры, а также всевозможные линии, треугольники и некое подобие лестниц. В пещеру водили экскурсии, показывали восхищенным туристам открытые для посещения залы.

Во-вторых, рядом с городом имелось большое озеро, а на его берегу — база отдыха. Можно было проводить здесь выходные или отпуск, купаться, загорать, фотографироваться, кататься на лодках.

В-третьих, в Октябрьском работал интересный историко-краеведческий музей со всевозможными археологическими и палеонтологическими экспонатами, а еще имелся музыкальный фонтан.

И, в-четвертых, Верхние Вязы! Организовывались экскурсии на соляные шахты, предлагалось посмотреть, как добывается соль.

Однако с началом перестройки и приходом девяностых активность стала угасать. Это происходило медленно, постепенно, но неуклонно. Люди предпочитали ездить отдыхать и набираться впечатлений в другие места.

Городские власти столкнулись с необходимостью благоустроить пещеру, чтобы продолжать привлекать туристов. Первым делом требовалось провести освещение, сделать подсветку, проложить удобные дорожки и прочее — кому хочется бродить в сырой темноте, спотыкаясь и рискуя свалиться и сломать что-то, а то заблудиться, если ненароком отойдешь от экскурсовода?

Не мешало привести в порядок и базу отдыха. Дощатые домики, деревянные туалеты на улице, общие кухни — кого приманишь спартанским советским уютом? Да и озеро с годами порядком загрязнилось, гладь его тут и там затянуло тиной, берег был заболочен. Нужно чистить, обустраивать, приводить в первозданный вид.

Однако денег на все не хватало. Вдобавок на Урале имелись и другие озера, и пещеры повнушительнее, поинтереснее: ледяные, с несколькими этажами, подземными реками и озерами, живописными гротами, сталактитами и сталагмитами.

Дешевле и проще оказалось забросить пещеру — что и было сделано. Экскурсии прекратились, появились таблички, предупреждающие возможных посетителей об опасности и полной ответственности за свои действия: осматривать пещеру теперь предлагалось на свой страх и риск, отдавая себе отчет в возможных последствиях. Так что в пещеру отправлялись только редкие экстремалы, да и тех с каждым годом становилось меньше.

Соляные шахты дышали на ладан, дело было в постепенном закрытии добычи, в пресловутых провалах. Кто пожелал бы рисковать жизнью, отправляясь в место, которое не ровен час провалится прямо под твоими ногами, даже если бы это было по-прежнему разрешено?

А больше в Октябрьском и окрестностях смотреть было нечего. Ехать ради заболоченного, утратившего былую прелесть озера и городского музея? Глупо и нерационально. Фонтан вообще не в счет, к тому же его демонтировали в середине девяностых. Горы, пещеры, озера, леса и реки — всем этим Урал богат, можно поехать в другое, более безопасное, красивое, обустроенное место.

Итак, город проиграл конкуренцию и без активной поддержки государства зачах. Печальная, но вместе с тем вполне обычная, в чем-то даже типичная история городка стала известна Вадиму чуть позже. Он прибыл в Октябрьское ближе к семи вечера. О том, чтобы сразу двинуться в Верхние Вязы, не могло быть и речи, так что пришлось искать ночлег.

Еще вчера Вадим попытался забронировать местечко с помощью сервиса для путешественников, но успеха попытка не возымела. Туристическая слава Октябрьского осталась в прошлом, мало кто приезжал в город, так что и желающих разместить предложения об аренде комнат и квартир не нашлось.

Вадим решил сориентироваться на месте: должны же тут быть гостиницы? Хотя бы одна. Или люди, которые сдают жилье, не регистрируясь на Интернет-площадках для туристов. На деле все оказалось несколько сложнее, чем оптимистично надеялся Вадим.

В городе, если верить информации из Интернета, имелись гостиницы, но одна была не так давно перепрофилирована в торгово-развлекательный центр, вторая оказалась закрыта на ремонт, а в третьей не нашлось свободных номеров.

— Неужели у вас такой наплыв гостей? — раздраженно спросил Вадим женщину-администратора.

— Я что, врать вам буду? — возмутилась та. — У нас сейчас в Октябрьском конференция проходит. — Это прозвучало с оттенком гордости. — В нашем зале для мероприятий участники заседают, в ресторане для них питание организовано, трехразовое, между прочим. А в номерах иногородние размещаются.

— Понятно. — Вадим развернулся, чтобы уйти. — Всего доброго вам и участникам конференции.

Администратор по какой-то причине сжалилась над ним и сказала:

— Вы на сайт города зайдите, там есть доска объявлений. Или вот газету купите, в киоске слева от входа продается. Может, кто-то сдает комнату.

Вадим поблагодарил женщину и воспользовался ее советом. Сайт безбожно висел, страницы грузились медленно и открывались не полностью. Но с бумажной газетой дело обстояло еще хуже: киоск был уже закрыт. После долгих мучений, чертыхаясь и проклиная все на свете, Вадим все же добрался до раздела сдачи жилья. В аренду сдавалось не так уж много квартир и комнат, но кое-какие предложения имелись, и Вадим стал обзванивать владельцев.

Повезло ему с шестой попытки: то трубку не брали, то телефон отключен (зачем давать объявление и выключать телефон?!), то Вадиму категорично заявляли, что посуточно не сдают, только на долгий срок.

— Улица Комарова, сорок. Квартира номер четыре. На первом этаже, — голос хозяйки, судя по всему, немолодой женщины, прозвучал неожиданно робко.

«Да хоть в подвале, мне на одну ночь», — подумал Вадим, уставший, голодный, измученный долгой дорогой.

— Я приезжий, город не знаю. Вы можете точку скинуть? — не подумав, брякнул Вадим, запоздало сообразив, что для пожилой женщины из провинции эта фраза могла прозвучать как заклинание на неведомом языке или шифр без ключа. Какую точку? Куда скинуть?

«Еще решит, что я маньяк или просто придурок!»

— Что? Я не…

— Нет-нет, ничего! Скоро буду у вас, — бодро проговорил Вадим и еще раз пообещал заплатить сразу же наличными, чтобы не отпугнуть хозяйку.

Улица Комарова обнаружилась в другом конце Октябрьского, но, поскольку город был невелик, да и машин на дорогах мало, добрался Вадим быстро. Как проехать, ему подсказали в «Магните», куда он зашел купить продукты. Хотелось нормальной горячей еды, но сил искать кафе, чтобы поужинать, не было.

Как Вадим и предполагал, хозяйкой квартиры была женщина лет шестидесяти с лишним. На ней был бордовый халат, а поверх — меховая жилетка. Седые волосы коротко острижены, на носу кривовато сидели очки.

Квартира располагалась в пятиэтажной «хрущевке». Аккуратный дворик — лавочки, машины, детская площадка…

«Хватит, не думай об этом!»

Припарковав машину, подойдя к двери подъезда, Вадим нажал нужную цифру на домофоне. Вопроса: «Кто?» не последовало, вместо этого устройство гостеприимно запиликало, возвещая, что дверь открыта.

Женщина встречала постояльца на пороге.

— Здравствуйте, долго нас искали? — все с теми же робкими, даже заискивающими интонациями произнесла она.

Вадим заверил, что все в порядке, разулся в тесной прихожей, где едва хватало место для них двоих.

— Я сама тут же живу, на втором этаже. В этой-то квартире сестра моя жила, а мы с мужем… Ой, да вам не интересно это, — спохватилась она. — Я только хотела сказать, что тут чисто, как дома, вы не волнуйтесь. Мы с мужем только позавчера объявление подали, а тут сразу и вы! — Она улыбнулась. Улыбка у нее и сейчас была чудесная, лучистая, а в молодости, наверное, и вовсе все кругом освещала. — К пенсии же прибавка не помешает, так ведь?

— Конечно, — успокоил женщину Вадим, не понимая, с чего ей пришло в голову объяснять ему, чуть ли не оправдываться за желание сдать жилье.

— Вы посмотрите сами. Вот тут комната, телевизор есть. Диван раскладывается, он не жесткий, вам удобно будет, белье все новое, я только-только купила на прошлой неделе. Санузел совмещенный у нас, все рабочее. Стиральная машина, правда, полуавтомат.

Вадим успокоил хозяйку, сказав, что стирать не собирается, так что это не имеет значения. В квартире пахло гречневой кашей и, кажется, выпечкой. Придя на кухню, Вадим увидел, что на столе стоит тарелка с внушительным куском пирога, а на плите — маленькая кастрюлька.

— Я подумала, может, вы покушать захотите с дороги? — Снова этот почти умоляющий тон. — Пирог нынче пекла и… А вон каша. Хорошая, рассыпчатая.

Это было как нельзя кстати, а еще и трогательно. Вадим не мог припомнить, когда в последний раз кто-то беспокоился, не голоден ли он.

С чувством поблагодарив хозяйку, он предложил отдельно заплатить за ужин, но встретил возмущенный отказ.

— Я же от чистого сердца, — сказала женщина, и просительные интонации впервые ушли из ее голоса. — Кушайте на здоровье.

Вадим рассчитался с хозяйкой, она старательно переписала его паспортные данные в тетрадку. Проще было сфотографировать, но то ли ей это не пришло в голову, то ли в ее телефоне не было хорошего фотоаппарата.

— Значит, утром я уйду, а перед уходом ключ вам занесу, в шестую квартиру, — сказал Вадим, когда хозяйка собралась уходить.

Внезапно ему пришло в голову, что можно расспросить ее про Верхние Вязы, она может рассказать что-то интересное.

— Я не знал, что вы меня ужином накормите, купил себе печенье и шоколад, думал, чаю попью. Может, и вы со мной? Мне тоже вас угостить хочется, — сказал Вадим, почти уверенный, что Марина Ивановна (так звали хозяйку) откажется.

Однако она согласилась. Может, потому, что не умела говорить «нет».

Спустя некоторое время Вадим уплетал за обе щеки невероятно вкусную кашу, щедро сдобренную сливочным маслом, а Марина Ивановна заваривала чай, наполняла чашки, выкладывала в вазочку печенье.

За этими хлопотами она и рассказала гостю о печальной судьбе Октябрьского. И о своей жизни тоже. Муж хозяйки был водителем (сейчас на пенсии, хворает очень), а сама Марина Ивановна трудилась в городской больнице.

— Раньше в бухгалтерии работала, а сейчас гардеробщицей. Иногда и в регистратуре девочек подменяю. Мне несложно, я люблю с людьми общаться. Городок у нас небольшой, но красивый, вам понравится. Вы в отпуск приехали? — наивно спросила Марина Ивановна.

«После всего, о чем ты мне поведала, думаешь, кто-то может захотеть потратить на это место свой отпуск?» — подивился про себя Вадим.

— Нет, я здесь только на день.

— Ой, ну конечно, вот я глупая! — Марина Ивановна всплеснула руками. — Вы же на день квартиру-то сняли! Хотели бы остаться, так на дольше бы… — Недоговорив, она присела к столу. — Вкусная каша?

Вадим сам не заметил, как тарелка опустела.

— Очень!

— Может, добавочки?

От «добавочки» Вадим вежливо отказался, и они стали пить чай со сладостями. Пирог был такой же замечательный, как каша, а Марине Ивановне пришелся по вкусу шоколад с клубничной начинкой.

— Чего ж вас к нам привело-то? Издалека приехали? — спросила она.

— У меня дела в Верхних Вязах, — ответил Вадим.

Оживленное выражение поблекло, улыбка сползла с лица Марины Ивановны.

— В Вязах? — переспросила она. — А чего вам там?

Вопрос был бестактный, но ни Вадим, ни Марина Ивановна этого не заметили. Ясно было, что она не из праздного любопытства спрашивает. В воздухе повисло напряжение. Вадим не знал, что ответить. Рассказывать правду не хотелось, а сказать что-то нужно.

— Друг у меня там, — уклончиво ответил он. — Повидаться надо.

Похоже, Марина Ивановна ему не поверила. Хотя почему бы и нет? Почему у Вадима не могло быть друзей в Верхних Вязах?

— Наверное, там не очень-то весело? — Вадим попытался разрядить обстановку. — Провалы, народу мало осталось. Я знаю, мне просто…

— Нечего вам туда ехать! Пусть друг сам приедет. Да вот хоть сюда, в Октябрьское.

Говорила она горячо, быстро. Судя по всему, переживала за Вадима, чужого ей человека. Но такова, видимо, была Марина Ивановна: забота о его благополучии стояла в одном ряду с ужином.

— Вам кажется, что в Верхних Вязах небезопасно? — тщательно подбирая слова, произнес Вадим. — Поэтому мне не стоит там появляться?

Ее слова только укрепили Вадима в мысли, что дело нечисто. Люди в Верхних Вязах точно исчезают, что еще происходит?

Марина Ивановна судорожно вздохнула, быстро встала и, схватив чашку, повернулась с нею к раковине, включила воду, стала мыть.

— Вы простите меня. Я по глупости, не со зла. Надо — езжайте. Просто…

Женщина повернулась к Вадиму. У него сложилось ощущение, что она хочет о чем-то предупредить его, но не решается.

«Почему не сказать прямо? Никто же нас не подслушает!»

За окном с желтыми занавесками в красный цветочек разливалась тьма. Вадиму почудилось, что из этой темноты что-то пристально смотрит на него, следит за ним взглядом.

«Это паранойя!»

Вадим отвел взгляд от окошка.

— Нехорошее там место, — скороговоркой произнесла Марина Ивановна.

— Но вы сказали, экскурсии туда водили.

— Раньше нормально было, — согласилась Марина Ивановна и посеменила в коридор. Говорила она теперь отрывистыми, рублеными фразами. — Предприятие работало. Рудник. Люди зарплату получали. Дорога даже была железная. Грузы возили. Но теперь уж все.

Вадим встал и пошел за ней.

— Вы простите, мне пора, муж ждет.

— А что случилось потом? — спросил Вадим. — Вы сказали, раньше было нормально. Потом-то что стряслось? Дело в провалах?

Она смотрела на него, и глаза ее за стеклами очков казались чересчур большими. И определенно испуганными.

— Кое-что было, — прошептала она, — кое-что плохое. И мой сын… — Лицо ее исказилось. — Он…

— Что с ним случилось?

Марина Ивановна глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки.

— Он погиб, — сказала она. — В Верхних Вязах. После армии не мог работу найти и… Знала бы, чем все обернется, не дала бы сыну близко подойти к…

«К чему? К кому?»

Марина Ивановна твердо посмотрела Вадиму в глаза, и он понял: больше женщина ничего не скажет. Что-то связывало ее, сковывало язык, не давая открыть правду.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о Вадиме: и он ведь не поделился своей бедой. Был бы откровеннее, может статься, добился бы искренности в ответ. Но Вадим не мог сообразить, стоит ли это делать, нужно ли говорить про Ирочку (и про блогера Василия).

Пока размышлял, Марина Ивановна отперла замок, выскользнула из квартиры и устремилась вверх по лестнице, наспех попрощавшись с постояльцем.

Человек предполагает, а Бог располагает. Всю точность и даже некоторую безнадежность известной фразы Вадим постиг, добираясь в Верхние Вязы.

По его прикидкам, он должен был оказаться в городке уже часам к двенадцати, однако вышло иначе. Выехал Вадим позже, чем планировал, но все же достаточно рано, девяти еще не было. Перед отъездом зашел в шестую квартиру, занес Марине Ивановне ключ, поблагодарил за гостеприимство.

Она улыбалась, но Вадим видел, что ей не по себе. Как будто женщина хотела одновременно двух противоположных вещей: чтобы постоялец убрался как можно скорее и чтобы задержался подольше, не уезжал (или, если сказать более определенно, чтобы не ехал в Верхние Вязы).

Это немного раздражало: есть тебе что сказать — так говори, не молчи, что за игры? А если не хочешь говорить, так нечего было начинать.

Октябрьское при свете дня производило довольно гнетущее впечатление. По некоторым приметам — большой сквер, ряд претенциозных зданий, городская площадь — еще чувствовалось, что городок знавал лучшие дни, однако очевидно было, что дни эти остались в далеком прошлом. Надписи на баннерах «Процветай, любимый город!» выглядели, скорее, ернически.

Но все же жизнь шла своим чередом, люди спешили по делам, переходили улицы, дожидаясь зеленого сигнала светофора, зябко ежились на автобусных остановках. А вот что ждало Вадима в угасающем местечке Верхние Вязы…

Покинув Октябрьское, Вадим покатил по дороге, ведущей туда, и очень быстро понял, что его намерение попасть в городок через пару часов грешило излишним оптимизмом.

Дорожное покрытие было в ужасном состоянии: ямы, наполненные водой, ухабы, трещины. Пришлось сбросить скорость и ползти, объезжая все эти прелести. Поэтому, сосредоточившись на препятствиях, Вадим не сразу обратил внимание на окружающий пейзаж.

А когда присмотрелся, под ложечкой неприятно засосало. Справа и слева тянулся лес, который изредка перемежался проплешинами открытого пространства. Лес выглядел нехоженым, настоящий бурелом, деревья как будто норовили выбежать на дорогу, вытягивая костлявые руки-ветки, чтобы остановить путешественника.

Два раза на пути встретились опустевшие деревни: заброшенные, почерневшие дома, окна — заколоченные и разбитые, валяющиеся на земле, гниющие заборы, заросшие сады и дворы. Вадим старался особо не всматриваться: покинутые людьми поселения вызывали тяжелое чувство, он не принадлежал к числу людей, которым любопытны места, где жизнь остановилась.

Кроме этих деревень, никаких следов человеческого жилья Вадим больше не увидел. Ехал в одиночестве по дороге, уводившей все дальше в глушь. Погода и так-то не радовала, но повалил мокрый снег, что сделало продвижение вперед еще более медленным, а настроение — еще более минорным.

Порой Вадима охватывало ощущение, что он совершает ошибку, что нужно развернуться и уехать отсюда, пока не поздно, и ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не сделать этого.

Полдень миновал, и час дня, и два часа, а дорога все не заканчивалась, и картина была все та же, и Вадиму стало всерьез казаться, что он ездит по кругу, что нет на свете никаких Верхних Вязов — есть лишь фантомный город-призрак из Интернета.

Но тут из-за поворота показалась табличка, возвещавшая, что Вадим вскоре окажется в пункте назначения. Надпись была полустертая, буквы облезли, однако табличка свидетельствовала, что городишко, в существовании которого Вадим уже стал сомневаться, есть на самом деле.

Верхние Вязы неприязненно взирали на вновь прибывшего сквозь пелену снега, хлопья которого тяжело валились на бурую землю. Высотных зданий тут не было и быть не могло, но городок не выглядел уютным поселением с невысокими домиками и тихими улочками. Верхние Вязы казались неприятно плоскими, размазанными по грязной поверхности земли.

Многие дома выглядели необитаемыми и, скорее всего, являлись таковыми, но были и те, где люди еще жили. Улицы крест-накрест, разбитые автобусные остановки, магазины «24 часа» и «Хозтовары», киоски, аптека, почтовое отделение, неопрятные жилые дома. Городок еще держался, из последних сил стараясь сохранять видимость нормальной, размеренной жизни, но тут и там картинка ломалась, из образовавшихся дыр высовывались приметы разрухи: ржавые качели, опрокинутые мусорные баки и горы мусора, валяющегося рядом с ними; сломанные скамейки, разбитые поребрики. Возможно, весной и летом, когда убожество можно прикрыть зеленью (теми самыми вязами, например), все выглядело чуть попригляднее, но сейчас…

В некоторых окнах горел свет: темнело рано, к тому же день пасмурный. Вадим ехал по улицам, приглядываясь к Верхним Вязам, и ему чудилось, что город в свою очередь приглядывается к нему, оценивая, прикидывая что-то.

«Надо решить, где остановиться», — подумал Вадим, отыскивая взглядом что-то похожее на гостиницу, гостевой дом или объявление о сдаче жилья. Не в машине же ночевать.

Девушка кошкой метнулась под колеса. Снежная завеса разъехалась, словно рваная занавеска, и она выпала на дорогу, но тут же отскочила обратно. Или ее отбросило.

«Слава богу, ехал медленно», — еле оформилось в мозгу. Вадим шарахнул по тормозам, автомобиль послушно замер. Сердце машины остановилось, а водителя — колотилось, стучалось о ребра. Не успел приехать — чуть человека не сбил.

Вадим выскочил из салона и бросился к девушке. Она была невысокого росточка, в пуховике кирпичного цвета, черных джинсах и шнурованных ботинках на меху. Черная шапка надвинута на глаза, на плече — рюкзак. Увидев, что Вадим направляется к ней, девушка сжалась и рванулась вбок, явно собираясь убежать.

— С вами все хорошо?

— Нормально, — отрывисто проговорила она, опуская голову. — Все нормально. Я сама виновата, не видела. Снег и я…

Вадим протянул руку, девушка дернулась, точно он собирался ее ударить.

— Хотите, подвезу вас? — Он не знал, что еще сказать, как себя вести. Незнакомка вела себя нервно. Боялась чего-то, а может, спешила и злилась из-за вынужденной задержки. Но еще это могло быть последствием шока: девушка ударилась сильнее, чем кажется, и тогда ей нужен врач. Вадим произнес это вслух, и она резко развернулась к нему, проговорила неожиданно зло:

— Да отвали! Все хорошо, усек? — Глаза сузились, верхняя губа задралась, как у разъяренного пса, обнажив ровные зубы. — Мне не нужен ни врач, ни еще кто-то! Бросив это ему в лицо, девушка поправила рюкзак и зашагала прочь, больше ни разу не обернувшись. Вадим остался стоять у обочины.

— Жители Верхних Вязов на редкость открыты и дружелюбны, — пробормотал он.

Постояв немного, вернулся в салон. Через некоторое время дорога вывела его на круглую площадь, куда сходились все прочие улицы городка.

Площадь окружали серо-желтый Дом культуры (интересно, что за мероприятия там проводятся), длинное двухэтажное здание администрации, над которым вяло трепыхался мокрый, поникший флаг; поликлиника, почта и самый большой из увиденных Вадимом в Верхних Вязах магазин, носящий гордое название «Торговый центр «Вязы».

Поразмыслив немного, Вадим решил остановиться, пообщаться с народом и поспрашивать насчет временного жилья, пока окончательно не стемнело.

Экскурсию начал с почты, но, подойдя к двери, обнаружил, что работает она только до четырнадцати часов. На двери Дома культуры, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, висел амбарный замок. Что ж, на очереди — «Торговый центр «Вязы».

Он был невелик, всего два этажа. Коробка квадратной формы, грязные полы, немытые окна. На второй этаж вела лестница, но подниматься Вадим не стал: видел, что там пустующее помещение. На первом этаже располагались несколько «загончиков», как окрестил их про себя Вадим; в двух самых больших продавались продукты, еще в одном — товары для дома и бытовая химия, в четвертом была парикмахерская.

Скромно, без излишеств. Поел, вымыл руки и посуду, постригся…

Что еще человеку нужно?

— Ищите что-то? — спросили Вадима.

Он обернулся и увидел женщину лет шестидесяти, которая выходила из парикмахерской. На ней был форменный передник густо-фиолетового цвета с белыми крапинами, надетый поверх брюк и водолазки. Сапожник без сапог: каштановые волосы работницы сферы красоты были плохо прокрашены, стрижка куцая и старомодная. К тому же косметики на лице слишком много, и она не лучшего качества.

— Пожалуй, да, — отозвался Вадим, изобразив беспечную, но вместе с тем дружелюбную улыбку. — Только что приехал в ваш прекрасный городок, ищу, где остановиться.

— Прекрасный, ага, — фыркнула парикмахерша, — куда уж краше. Надолго к нам?

— Как пойдет, — отговорился Вадим. — Есть у вас гостиница?

— Откуда? Кому там жить-то? — резонно отозвалась собеседница. — Но вообще есть общага. Раньше рабочие жили. Сейчас, если кто приезжает, проверка там или еще что, туда селят.

Вадим приободрился. Все не так плохо!

— Как найти общежитие, не подскажете?

— Объясню, почему нет! В соседнем доме живу. Если подбросите, покажу.

— Отлично, договорились.

Женщина, назвавшаяся Гульнарой, в два счета оделась, погасила свет и заперла парикмахерскую.

— Все равно никого нет, — в ответ на невысказанный вопрос сказала она. — Запись с утра была, а после обеда, еще и в такую погоду… Чего тут сидеть? Потом до дому добирайся. Хорошо, что вы подвернулись, — бесхитростно договорила Гульнара.

Они вышли на улицу. Снег не унимался, ветер усилился.

— Уже совсем зима, — сказала Гульнара и добавила безо всякого перехода: — Ваша машина? Большая. Крутая, как мой сын говорит.

Гульнара с новым интересом взглянула на Вадима.

— Так зачем, говорите, приехали?

Вадим ничего не говорил на этот счет, но пора уже было начать формулировать какую-то легенду. Городишко крохотный, скоро о появлении незнакомца всем станет известно, надо предложить местному населению удобную версию. К тому же придется собирать информацию, нужен повод задавать вопросы.

Глупо, конечно, надо было заранее обдумать, что говорить, но решение пришло само собой.

— Я писатель. Собираюсь писать роман, действие будет разворачиваться в городке, похожем на ваш. Подумал, неплохо бы пожить в подобном местечке, проникнуться атмосферой.

— Писатель? Не хило у нас писателям платят! — Гульнара открыла дверцу и хохотнула: — Ну и ну! Хорошо вам: делать ничего не надо, сиди себе в тепле, выдумывай чепуху всякую. Денежки капают, еще и неплохие! А я стою, стою часами, ноги все синие, вены вылезли. Тоже надо писательницей заделаться!

Подобные суждения о своей профессии Вадиму приходилось слышать неоднократно, и он никак не мог приучить себя спокойно реагировать на этот снисходительно-завистливый идиотизм. Конечно, все писатели — бездельники, чтобы стать одним из них, ничего особенного не нужно. На врача или инженера учиться надо; чтобы петь или рисовать, талант надо иметь, а тут что? Каждый уверен, будто знает кучу историй, о которых сумеет поведать миру, и благодарный мир с готовностью бросится их читать. В самом деле, грамоту же знаем? Сочинения писали в школе худо-бедно? Значит, прямая дорогая в писатели!

В груди поднялось, заклокотало привычное раздражение, но Вадим постарался подавить его. Нет смысла ссориться с человеком, который взялся тебе помочь. И к тому же такой вот Гульнаре ничего не докажешь: не поймет.

— В какую сторону ехать? — спросил Вадим.

Пассажирка ответила.

— А вы сами из какого города будете?

— Из Быстрорецка.

— Большой город, — уважительно проговорила Гульнара. — Как фамилия ваша, может, знаю? Хотя я книжки не читаю.

Логика безупречная, подумалось Вадиму, и он коротко ответил:

— Каменев.

— Вадим Каменев, — глубокомысленно произнесла Гульнара. — Нет, не знаю. Вы, видать, не очень известный.

«Не в бровь, а в глаз», — подумал он, уже начиная привыкать к Гульнариной манере общения. Вера сказала бы: обесценивание собеседника. А еще можно сказать, что это профилактика звездной болезни.

— На почте Катька работает, она, небось, знает. Любит книжки. Вот здесь налево поверни и до конца поезжай. Катька раньше в Доме культуры работала, у нас там кружки были, музыкальная школа, библиотека. Танцы-дискотеки.

— Вы давно живете в Верхних Вязах, Гульнара?

— Я-то? Всю жизнь. Родилась тут. Папка на производстве работал. Мамка тоже. Померли они, лет двадцать пять уж как. Муж был, тоже помер. Куда я поеду-то? Где меня ждут? — Гульнара возмущенно посмотрела на Вадима, будто он упрекал ее за то, что она оставалась жить в этом захолустье.

— Везде живут люди, — с туманной дипломатичностью ответил Вадим, и Гульнара удовлетворенно кивнула.

— К нам редко кто приезжает. Поживешь, осмотришься. — Она засмеялась. — Может, понравится, возьмешь и останешься, а?

Найтись с ответом Вадим не успел потому, что Гульнара возвестила:

— Все, писатель, приехали!

И это прозвучало неожиданно многозначительно, как констатация того, что все дальнейшие шаги бессмысленны и безнадежны.

Комнату Вадиму выделили на первом этаже. Просторную, теплую, окнами во двор. Комендант общежития Лидия Петровна, сухопарая, состоящая из острых углов и прямых линий женщина без возраста, говорила, что есть еще пара «свободных вариантов» (как она выразилась) на втором этаже и три — на первом, но Вадим пропустил ее слова мимо ушей. И смотреть эти «варианты» не стал: какая между ними всеми принципиальная разница?

Душевая комната, туалет, кухня — на этаже. Но кухней пользоваться нельзя, поэтому она закрыта. Готовить в комнатах запрещено. Людей не так много, так что никаких очередей в места общего пользования не предвидится. Все это комендант говорила на ходу, провожая Вадима в его новое обиталище.

— Обстановка выдержана в духе минимализма, — пробормотал Вадим, когда Лидия Петровна показывала ему комнату.

Уличную обувь следовало снимать: пол был чисто вымыт, что радовало. В комнате имелись раскладной диван, стол, шкаф, тумбочка, кресло, журнальный столик — все древнее, зашарканное, захватанное, шаткое. Сколы, трещины, царапины. Но зато имелись микроволновка, электрический чайник и маленький холодильник, который, когда его включили в розетку, громко заурчал, как кот.

— Что вы сказали? — насторожилась Лидия Петровна. — Про обстановку.

— Скромно, говорю, и со вкусом, — отозвался Вадим. — Техника рабочая?

— А как же! — обиделась комендантша. — У нас на углу кулинария есть, рядом с магазином продуктовым. Там выпечка хорошая, свежая. Купите, принесете сюда, погреете. Вот вам и обед! И если не доели, так…

— Так можно в холодильник убрать. Понял, спасибо. Меня все устраивает.

Лидия Петровна пожевала губами. Чем-то этот тип ее раздражал. Однако она взяла его паспорт, переписала данные, спросила, надолго ли Вадим приехал, и он, поразмыслив, ответил, что пока оплатит пребывание на неделю, а там видно будет. Насчет цены не торговался, деньги заплатил вперед, и Лидия Петровна повеселела, подобрела.

— А вы кто будете? Химик? Приехали с комиссией?

Формулировка была немного странная.

— Нет, — ответил Вадим, — я писатель. Материал для новой книги собираю.

Услышав это, Лидия Петровна поняла, что ее встревожило, и успокоилась. Писатели же не от мира сего, с приветом. Удивляться нечему.

— Уборку вам надо? Полы помыть, еще что? — спросила она.

Вадим после недолгого колебания ответил, что да, он скажет, когда нужно убраться, и охотно оплатит эту услугу отдельно.

Перенеся в комнату сумку, оставшись один, Вадим задернул плотные шторы. На улице было почти темно, не хотелось быть, как в аквариуме, на виду у всех, пусть даже этих «всех» — раз, два и обчелся.

Шторы были желтые, но оттенок не яркий, солнечный, оптимистичный, а нездоровый, как мутная моча больного человека. Все в этом городе наводило на тяжелые, депрессивные мысли. А если принять во внимание намеки Марины Ивановны из Октябрьского, слова квартирной хозяйки из Быстрорецка, собственные сны, слова Риммы, исчезновение «Виатора»…

Это было как раз такое место, где мог пропасть человек, где с ним могло случиться плохое. Но почему человеком этим оказалась Ирочка? Как она связана с Верхними Вязами, как найти эту связь?

Вадим прошелся по комнате, достал из шкафа постельное белье, открыл сумку, чтобы разложить вещи, но в итоге решил сходить в магазин, купить еды на ужин. Может, появятся идеи, с чего начать поиски.

Не был Вадим ни детективом, ни полицейским; не знал, как действовать. Не будешь ведь приставать ко всем подряд с вопросом, не видел ли кто-то его дочь? Стоит ли вообще упоминать о похищении, ведь если тут орудует преступник, то это может его встревожить, и тогда он…

Что он сделает? И кто — «он»?

Кулинария, о которой говорила Лидия Петровна, была еще открыта, хотя ассортимент оказался небогат. В углу прислонились к стене два пластиковых стола со стульями: можно было не только купить выпечку, но и поесть.

— Сейчас только хлеб остался и ватрушка еще. Пирожки были с мясом, с капустой, с луком и яйцом, но кончились. Время-то — скоро шесть, нам пора закрываться, — сказала продавщица лет пятидесяти с гладким, румяным лицом, пышная, полная, сама похожая на сдобную булку. Первый встреченный здесь Вадимом человек, который улыбался и разговаривал доброжелательно, участливо.

— Поздно приехал, — ответил Вадим. — Пока жилье искал, располагался… Завтра приду и куплю все вовремя.

— А хотите, отложить для вас могу? Вы пирожки с чем любите?

Обсудив с женщиной вопросы заказа выпечки, Вадим купил аппетитную на вид ватрушку.

— Вы, значит, у нас жить будете? — Продавщица мило покраснела. — К нам редко кто приезжает.

— Поживу, да, — ответил Вадим. — Хочу осмотреться, материал собрать…

— Знаю, для книги. Вы книжку пишете.

«Быстро же новости расходятся!»

— Извините, просто вы Гульнару подвозили, она подруга моя. Зашла купить кое-что и…

— Не извиняйтесь, — великодушно проговорил Вадим. — Так и есть, я пишу книгу. Меня, кстати, Вадимом зовут, а вас?

— Лариса.

— Не подскажете, Лариса, с чего начать осмотр городка? Может, историю можно почитать? В Интернете нет ничего.

— Посмотреть к нам теперь только на провалы ездят. Их три, Школьный, Центральный и Боковушка, самый старый.

Три провала. Город, который медленно уходит под землю. Если верить скудной информации из Сети, новый провал может образоваться где угодно, хоть вот на этом самом месте.

Зыбучие пески. Болото. Разве можно жить в таком месте?

— Вам тут не страшно? — вырвалось у Вадима.

Лариса равнодушно пожала плечами.

— Привыкли уже. В нашей части города спокойно. Провалы с другой стороны, огорожены. Почитать про Вязы можно было, но библиотека закрыта давно, не знаю, что стало с книгами. Вы у Екатерины Михайловны спросите, она раньше в доме культуры работала, до закрытия. А теперь на почте. У нас раньше народу больше было, но люди уехали, все позакрывалось.

— А вы что же остались?

Вадим понимал, что вопрос некорректный. Но ему было интересно, что заставляет людей застревать в подобных… так и хочется сказать «провалах»? Ведь мир огромный, неужели нет желания поискать для себя более светлое, комфортное место?

— У меня квартира в Вязах. Кулинария эта, на жизнь нам с братом хватает, он у меня инвалид. — Лариса говорила почти безучастно, но вместе с тем так, словно убеждала саму себя. — Брат не лежачий, помогает мне здесь. У нас и еще одна женщина работает, трудимся дружно, покупателей хватает. А в другом месте что? По съемным квартирам маяться? С больным человеком? На что жить? Некоторые уезжают в Октябрьское, так там все то же, только еще с нуля начинать. — Лариса махнула рукой. — Не в Москву же ехать. Нигде нас не ждут. Кому мы нужны?

Вадим уже давно вышел из кулинарии, простившись с Ларисой до завтра, а слова ее все звучали в его голове, казались применимыми к нему лично. Кто и где его ждал? Кому он сейчас нужен?

Был нужен. И даже очень. Но то ли ценил это мало, то ли просто судьба такая — всего лишиться.

Город неудержимо погружался во мрак, и происходило это стремительно. Осмотреть сегодня ничего не получится, к тому же Вадим чувствовал себя до крайности измотанным. Он зашел в магазин по соседству с кулинарией, купил банку растворимого кофе, бутылку молока, сахар, пятилитровую бутыль воды, еще кое-чего по мелочи. Кроме него и продавщицы, в магазине был всего один человек — пожилой мужчина с палочкой. И на улицах безлюдно, и вообще нигде никого.

Верхние Вязы и днем не назовешь оживленным местом, а уж ближе к ночи… Вадим подумал, что все жители попрятались, как мыши в норы; наверное, подобно ему, тоже шторы опустили, двери заперли, сидят тише воды, ниже травы, пережидают темное время.

Придя в свою комнату, Вадим подумал, что надо бы принять душ, поужинать, но перед этим следовало позвонить Римме: он обещал сообщить, когда доберется до места.

Вызывая Римму, поймал себя на мысли, что хочет поговорить с Верой, услышать родной голос. Но нет, это невозможно. Если она узнает, куда его занесло, будет нервничать, упрекать, громко сомневаться в здравости его рассудка и в итоге заразит Вадима неуверенностью и страхом.

— Привет, — сказала Римма.

Видеозвонок не прошел, связь слишком плохая.

— Я на месте. Заселился в комнату в общаге. Пока ни с кем не поговорил о… своем деле. Приехал поздно, дорога подвела.

Это звучало, как рапорт.

— А как там… вообще?

— Вообще хреново. Убого, разбито.

— Будут новости, дашь знать?

— Конечно.

Вадим собрался повесить трубку, но Римма быстро проговорила:

— Если что надо будет… Инфу нарыть или еще чего, ты не молчи. Я постараюсь помочь.

Вадим искренне поблагодарил Римму. Приятно все же знать, что хоть кто-то готов предложить помощь.

Душевая и туалет располагались в другом конце коридора. Вадим шел туда с полотенцем на плече и туалетными принадлежностями, чувствуя себя подростком в пионерском лагере или пациентом больницы.

Кабинки в туалете были чистыми, душевая тоже оказалась на удивление аккуратной. Никакой очереди, да ее и создавать некому: кроме Вадима, на этаже, похоже, проживали лишь два человека (или две семьи), по крайней мере, из-за двух дверей доносились звуки работающего телевизора, слышалось движение.

Отрегулировав напор и температуру, Вадим подставил тело и голову под струю воды. Помывшись, растерся полотенцем, решил отложить бритье до утра и вышел из душевой.

По полутемному коридору навстречу ему шел человек. Походка шаткая, немного неуверенная, голова опущена. Поравнявшись с ним, Вадим увидел, что это тот старик, которого он встретил в магазине.

— Добрый вечер, мы с вами теперь соседи.

Старик поднял голову, пригляделся к Вадиму. Потом качнул головой (это могло означать что угодно, от согласия до осуждения), пробормотал в одно слово, как заклинание, «вечер-добрый» и поковылял дальше.

Вадим поглядел ему вслед и отправился к себе. Запер дверь, налил воды в чайник, поставил ватрушку в микроволновку. Наскоро поужинав кофе с выпечкой (ватрушка оказалась очень вкусной), разложил диван, прилег. Лежать было удобно: диван оказался не продавленным, а вполне себе упругим, но не слишком жестким, пружины не кусали за бока.

Вытянувшись на спине, глядя в потолок, Вадим почувствовал себя одиноким, заблудившимся в другой галактике. До этого дня не задумывался, как живут люди в подобных поселках и городках — маленьких, неприютных, затерянных на бескрайних широтах огромной страны.

Жизнь словно бы проходит мимо, красоты и богатства мира существуют лишь на экране телевизора или монитора, поэтому воспринимаются как нечто не вполне реальное. Но есть тут и своя жизнь — возможно, тайная. Быть может, недобрая.

Затянутый тиной простор скрывает то, что бурлит глубоко внизу, скрытое от глаз, мерзкое. Временами на поверхность всплывают зловонные пузыри, лопаются с громким хлопком и…

Вадима подбросило на диване.

Оказывается, он заснул и увидел сон: черную топь, мертвый лес, тени среди деревьев. А хлопок болотного газа Вадим услышал наяву.

Только это был не хлопок.

Это был стук в занавешенное окно.

Нет, не в окно. Окончательно проснувшись, Вадим понял: стучат в дверь. Встав с дивана, он привычным жестом взялся за телефон. Почти полночь, без пяти двенадцать. Надо же, казалось, только что лег, а на самом деле проспал около двух часов.

— Кто там? — спросил Вадим, подойдя к двери и включив свет.

— Открывай же!

Мужской голос принадлежал пожилому человеку. Пожилому и безмерно напуганному. Надо бы, наверное, узнать поточнее, что старику понадобилось в комнате Вадима среди ночи, а лучше и вовсе попросить его уйти, не мешать.

Однако Вадим после секундной заминки отворил дверь. Человек испуган, возможно, что-то со здоровьем, и он нуждается в помощи. Зачем его на пороге мариновать? А если это псих, нападет или права начнет качать, так неужели Вадим, здоровый мужик, с ним не справится?

— Что так долго копался! — Старик вошел, поспешно захлопнул за собой дверь и тут же ее запер, как будто был хозяином, не в чужую комнату попал.

Вадим узнал гостя: это был тот человек, которого он увидел сначала в магазине, потом — в коридоре, когда возвращался из душа.

— Простите, может, скажете, что происходит? Вы кто такой? Что вам нужно?

Старик не удостоил Вадима ответом.

Вместо этого щелкнул выключателем, погрузив комнату во мрак, а потом подошел к стоящему в углу одноногому торшеру и дернул за веревку. Тот включился, очертив вокруг себя островок света. Вадим этот торшер включать не пробовал, а старику, похоже, обстановка была хорошо знакома.

— Чего иллюминацию устроил? Увидят же! Хорошо еще, шторы задвинул! Авось не заметят. — Старик нахмурился, но потом лицо его разгладилось. — Да, не должны.

Судя по всему, у старика не в порядке с головой, и Вадим злился на себя: зачем надо было впускать этого ненормального? Как теперь прикажете его выпроваживать?

Старик между тем расхаживал по комнате, то и дело посматривая на окно.

— Послушайте, объясните… — начал Вадим, но старик вскинул руки и вскричал:

— Паша! Да сколько раз тебе говорить!

«Паша? Ясно, старческий маразм. Этот тип принимает меня за кого-то другого. Час от часу не легче!»

— Ты физик, вам, технарям, положено во всем искать логику и сомневаться. Но жизнь — это не только формулы, аксиомы, теоремы! — Старик взялся за голову. — После того, как этот идиот нашел ту штуку в лесу, все пошло наперекосяк, это уж не нуждается в подтверждении, верно? — Тон стал язвительным. — А потом весь кошмар… Что? — Он посмотрел на Вадима, хотя тот молчал. — Почему ты вечно споришь? Конечно, все связано! Какие могут быть сомнения? Но ладно, ладно. А что ты на это скажешь? — Старик ткнул узловатым, похожим на корень имбиря пальцем в окно. — Как тогда это объяснить? Где твоя физика, формулы твои, а? Эти существа — что они такое? Не я один, многие видят! Лизонька тоже, между прочим! Люди боятся выйти после заката, боятся в окно посмотреть, потому что там — сущности! А глаза? Глаза как? Нужно что-то делать, как тут можно оставаться? Надо решать…

Голос посетителя становился все громче, страх и отчаяние в нем слышались все отчетливее, но после слова «решать» старик вдруг умолк. В тишине слышалось лишь гудение холодильника.

Голова его поникла, плечи опустились, руки повисли. Старик принялся озираться, будто не понимая, куда попал.

— Вам нехорошо?

Вадим понял, что у соседа случился припадок, который теперь прошел, и несчастный не помнит, что с ним произошло, как он здесь очутился. Вадим подошел к нему, осторожно тронул за руку, помог сесть в кресло. Старик не сопротивлялся.

— Хотите чаю?

Пожилой мужчина поднял на него страдальческий взгляд.

— Вы простите. Я… пойду, наверное. Побеспокоил вас.

— Ничего страшного. Вам, может, лекарство какое-то нужно? Или врача позвать?

При словах «лекарство» и «врач» старик сгорбился и поспешно проговорил:

— Нет, прошу вас. Все в порядке. Не нужно никого звать. Я… Вы ведь вчера приехали, заселились? А я Денис Сергеевич. Живу тут, через комнату. Вас как зовут?

Вадим представился.

— Видите ли, Вадим. На меня находит иногда… — Он глянул на окно. — Когда ночи особенно темные. Хуже всего, если полнолуние, а луна за тучами, не может пробиться. В полнолуние все мы немного сумасшедшие, что-то пробуждается, бродит в крови. Впрочем, неважно. Со мной такое редко бывает, просто совпадение, что именно сегодня… Надо же!

— Не расстраивайтесь, это ерунда. Правда. — Вадиму было жаль старика. — А кто такой Паша? Вы меня за него приняли.

Денис Сергеевич махнул рукой.

— Мой брат. Старший. Помер уже давно. Мы с ним когда-то рядом жили, в этом самом доме: он с семьей, я в соседней комнате. Ему от комбината дали комнату, на руднике местном работал, а мне… Ладно, это все дело прошлое. Никого уже нет. Ничего нет. А я скриплю еще.

— Вы говорили, что боитесь кого-то.

— Бросьте. Уже и не помню, что нес. Говорю же, находит иногда.

Прозвучало резко и при этом фальшиво. Вадим сразу понял, что сосед лжет. Все он прекрасно помнит. Но давить на него сейчас бессмысленно: старик растерян, чувствует себя неловко за свою выходку, хочет, чтобы это забылось. Решив поговорить с Денисом Сергеевичем позже, Вадим улыбнулся.

— Конечно. Так как насчет чая?

Денис Сергеевич протестующие замотал головой.

— Вы что, какой чай? Вам отдыхать надо, ночь на дворе! Я ворвался, разбудил вас, стыдоба! Еще чаи у вас гонять примусь!

Тяжело опираясь на ручки кресла, Денис Сергеевич поднялся и засеменил к двери.

— Еще раз прошу прощения. Доброй вам ночи.

Многократно заверив соседа, что все в полном порядке, пожелав спокойной ночи в ответ, Вадим посмотрел, как Денис Сергеевич идет по коридору, скрывается в своей комнате.

Думая, что не заснет после этой суеты, что разгулял сон, Вадим погасил свет, улегся обратно на диван. Денис Сергеевич говорил странные вещи, но кое-что уловить вполне было можно. Вадим постарался систематизировать услышанное, вспоминая, что сказал старик.

Первое — кто-то нашел что-то в местном лесу.

Второе — после этого все, как выразился сосед, «пошло наперекосяк», случилось еще что-то, по-настоящему дурное.

Третье — все эти вещи связаны.

Четвертое — «существа», которые бродят в темноте… Это еще что такое?

Вадим повернулся на другой бок. Вообще-то часть сказанного (если не все!) может не иметь никакого отношения к реальности, существуя лишь в нездоровом воображении Дениса Сергеевича. А главное, Ирочка. Как это связано с ее поисками, ради которых Вадим приехал сюда, на край земли?

Оставим пока соседа в покое, он никуда не денется, с ним можно поговорить в любой момент. Утром надо прежде всего навестить работающую на почте Екатерину Михайловну, бывшую сотрудницу Дома культуры. Повертевшись с боку на бок еще некоторое время, Вадим сумел заснуть. Больше его до самого утра ничего не беспокоило, и снов он, к счастью, той ночью не видел.

Екатерина Михайловна оказалась милой женщиной весьма почтенного возраста. Наверное, она была ровесницей Дениса Сергеевича или немного моложе.

В Верхних Вязах Вадим провел меньше суток, и за это время ему не встретилось ни одного ребенка или подростка, только люди немолодые или средних лет. Возможно, молодежь здесь есть, просто все сидят по домам, но верилось в это мало, и вскоре Екатерина Михайловна подтвердила грустное предположение Вадима о том, что люди в Верхних Вязах не живут, а доживают; что остались только те, кто видят для себя еще меньше перспектив за пределами городка, чем внутри.

До почты Вадим дошел пешком, хотелось осмотреться, пройтись. Правда, ничего полезного или важного он не увидел, только ноги промочил, умудрившись провалиться чуть не по колено в яму посреди тротуара. Затянутая тонким ледком, она выглядела неглубокой, а вот поди ж ты.

Вчерашний снег не таял, и, поскольку улицы никто не чистил, под ногами была снежная каша. В помещении, где располагалась почта, было тепло, пахло бумагой, клеем, еще чем-то знакомым, но при этом неузнаваемым — так часто пахнет в старых зданиях, где находятся почтовые отделения.

Возле окошечка стояли три человека, и Вадим терпеливо дождался своей очереди.

Посетители почты смотрели на него с нескрываемым удивлением: новые лица в Верхних Вязах — редкость. Потихоньку походить по улицам и собрать информацию, не привлекая внимания, точно не получится.

Когда очередь дошла до Вадима, он сказал, как его зовут, коротко упомянул о цели приезда (легенда про будущую книгу уже отскакивала от зубов) и спросил, когда Екатерине Михайловне будет удобно поговорить с ним несколько минут. Может быть, он угостит ее кофе?

— Надо же, писатель! Я, знаете ли, страстная читательница, но читаю классическую литературу, а с современными авторами, увы, практически не знакома. К нам сюда книг не привозят, а сама я не выезжала из города уже много лет, так что…

Екатерина Михайловна смущенно пыталась оправдаться, не задев самолюбия Вадима, и слышать это было гораздо приятнее вчерашних хамовато-пренебрежительных слов Гульнары.

Договорились, что Вадим зайдет в обеденный перерыв, они вместе попьют чаю и спокойно побеседуют.

За время, оставшееся до перерыва, Вадим успел обойти весь город, и впечатление у него теперь было еще более тягостное, чем сложилось по приезде. Было здесь кое-что похуже плохих дорог, разваливающихся зданий и грязи.

Провалы — вот что было лицом, визитной карточкой городка Верхние Вязы, и Вадим, побывавший во многих городах и странах, нигде и никогда ничего подобного не видел. От одного взгляда хотелось напиться.

Как он знал, провалов было три. До первого, самого большого и старого, Вадим не добрался: он назывался Боковушкой и находился за чертой города, в лесу, в стороне от предприятия.

Два других находились в городе, однако в тех районах Верхних Вязов уже давно никто не жил и не работал. Эта часть города была огорожена как потенциально опасная зона, и располагалась она ниже, поэтому Вадим хорошо видел общую картину.

Центральный провал чернел на территории ныне заброшенного, давно уже не работающего рудника, а Школьный назывался так потому, что рядом с ним находилась школа. Земля разверзлась неподалеку от торца здания, и при мысли о том, что это могло произойти, когда в школе и возле нее были дети, Вадима замутило.

Школьный провал был самым неглубоким, но зато его затопило водой — видимо, грунтовые воды наполнили яму. Здание школы было длинным, и большая часть его еще торчала на поверхности, а другая, меньшая, скрылась под водой.

Вадим смотрел на здание и вновь образовавшееся озеро издалека, и ему казалось, что мутная вода надвигается на школу. Провал постепенно расширялся, строение сползало все ниже, и недалек тот день, когда вода поглотит его целиком, затопит коридоры и лестницы, хлынет в вестибюли и классы, когда-то наполненные детьми. Хотя, наверное, все будет не так: края провала разойдутся еще шире, и здание провалится внутрь.

Вдалеке, за школой, все еще высились корпуса, трубы, полуразрушенные строения, остовы машин, ржавая техника. Территория предприятия густо заросла деревьями, кустарниками, травой; сейчас, когда зелени не было, из земли торчали стволы и голые ветви, отчего общий вид был еще более зловещим. Железнодорожные пути, которые больше никуда не вели. Брошенные вагоны, многие перевернутые, валяющиеся на боку, как мертвые животные.

Центральный провал не был залит водой, в отличие от Школьного. Это была огромная дыра в земле, похожая на воронку или кратер вулкана. Вадим вычитал в Интернете, что глубина этого провала — двадцать один метр (а Боковушка и того глубже).

Что сейчас на дне Центрального провала? Вадим знал, что в момент его образования под землю провалились несколько человек, два грузовика и легковой автомобиль.

Стоит ли попробовать подойти поближе, рассмотреть? Да, проход запрещен, имеется и ограждение, но вряд ли кто-то остановит Вадима, вряд ли там по сей день есть охрана. Скорее всего, люди годами не приближались к изъязвленной проломами земле.

Вадим смотрел на заброшенные здания, на разрушенный рудник, на тонущую школу и на раззявленную в безмолвном крике черную пасть земли, чувствуя, как его наполняет ощущение, похожее на то, которое он испытывал, просыпаясь от ночного кошмара. Душный, сковывающий ужас от увиденного.

Невыносимость открывшейся картины.

Облегчение, что это был всего лишь сон.

Сейчас и ужас был, и возможность «проснуться» имелась. Надо просто сесть в машину и уехать, забыть про Верхние Вязы с его провалами, непроглядными ночами, с былыми трагедиями, тайнами и жителями, заживо похоронившими себя там, откуда не выбраться.

Просто жить дальше. Мало ли на свете дурных мест, один вид которых способен поселить в сердце отчаяние и боль? Невозможно все исправить, но можно выстроить вокруг себя защитное поле. Не думать. Не вспоминать.

«А Ирочка? Ты готов сдаться?»

Вадим затушил сигарету, сел в машину и поехал на почту. У Екатерины Михайловны через полчаса начнется обеденный перерыв.

Обедали в крохотной комнатушке, куда со скрипом влезали стол, пара стульев и шкаф.

— Тут и переодеться можно, и пообедать. Раньше, когда на почте несколько человек работали, тесновато было, а сейчас мне одной хватает, — бодро приговаривала Екатерина Михайловна, разливая чай по чашкам.

Напиток был такой, как надо, не жиденький, как боялся Вадим, да еще и с мятой. К чаю полагались пирожки с капустой и бутерброды. Вадим внес свой вклад в виде большой коробки шоколадных конфет и упаковки кексов.

Покупая сладости в одном из продуктовых магазинчиков, расположенных в «Торговом центре «Вязы», он ловил на себе любопытные взгляды и думал, что уже начинает привыкать к повышенному вниманию к своей персоне. В былые времена хотелось, чтобы его узнавали — звезда, популярный писатель! К сожалению, нынче он вызывает интерес по другому поводу.

Вадим увидел Гульнару. На сей раз она была занята, суетливо щелкала ножницами, приплясывая вокруг клиентки. Другая дама дожидалась своей очереди, сидя на стуле возле стены. Вадим поздоровался, Гульнара заулыбалась и помахала ему, точно старому другу.

— Что, писатель, устроился? Все путем?

Вадим ответил, что все отлично, поблагодарил за заботу.

Увидев кексы и конфеты, Екатерина Михайловна очень мило смутилась.

— Так и знала, что заставила вас тратиться! Вы ушли, а я подумала: что же это я брякнула-то? «Во время обеда поговорим»! Вынудила человека…

Она еще некоторое время причитала по этому поводу, и переживания ее были искренними, Вадиму еле удалось успокоить женщину.

— О чем вы хотели меня спросить, Вадим?

У него было чувство, что он продвигается ощупью в темноте, идет, не зная куда. Он не понимал, чего ищет, не мог внятно сформулировать ни одного вопроса, кроме: «Не видели ли вы в Верхних Вязах моей пропавшей дочери?» Но спрашивать об этом бессмысленно и, возможно, опасно; следовало просто собрать информацию и попытаться сделать выводы. В какой стороне копать, было неведомо, поэтому Вадим начал издалека.

— Екатерина Михайловна, вы ведь прежде в Доме культуры работали?

— Работала. Муж отсюда родом, а я сама из Октябрьского. Поженились, стали тут жить. Он на предприятии работал, я в Доме культуры. Я музыкант, у нас там кружки были. — Она взяла конфету. — Спасибо, вкусные такие, удержаться невозможно. Потом заместителем директора стала, а после и директором. Детей у нас с мужем не родилось, — Екатерина Михайловна грустно улыбнулась, — поэтому дети, которые заниматься приходили, были как бы немножечко и мои тоже. Потом муж умер, сердце. Молодой был, но инфаркт не спрашивает. Я подумывала уехать обратно в Октябрьское, но… В родительской квартире брат с женой, дети. Зачем у них под ногами путаться? Так и осталась. И не уеду уже. — Это прозвучало безо всякого пафоса или тоски, просто констатация факта. — Потом, как народ разъезжаться стал, Дом культуры закрыли. У нас не только кружки были, еще и библиотека, и танцевальный клуб, и шахматный, и много чего полезного. Но кто заниматься будет? И преподаватели разбегались. Вот и закрыли. Я на почту перешла. Спасибо, дали возможность до пенсии доработать. А теперь и вовсе одна осталась, тружусь. Ничего, справляюсь пока.

— Здесь совсем мало народу.

— В былые-то времена шумно было, людно. А сейчас… Скрипим потихоньку. Вымираем. Доживаем свой век.

Слова опять прозвучали без надрыва или желания пожаловаться на горькую долю. Просто так сложилось: выживание в предлагаемых обстоятельствах.

— Поликлиника у нас имеется, аптеки, магазины, почта. Можно подстричься, еды купить, машину починить. Так жизнь и идет. Молодежи, конечно, нет. А что тут им делать? Учиться негде, школы нет. Техникум был производственный, так тоже уже лет двадцать с лишком закрылся.

— Город стал… — Вадим замешкался, подбирая слово, — жизнь в нем стала замирать после перестройки, в девяностые?

Екатерина Михайловна бросила на него быстрый взгляд, который Вадим не смог истолковать. Кажется, она оценивала степень его осведомленности.

— Предприятие крепкое было. Можно сказать, процветающее. Просто… — Открытость внезапно испарилась из речи Екатерины Михайловны, теперь она вела себя и говорила, как человек, который тщательно следит за тем, чтобы не сказать лишнего. — После первого провала вскоре случилось землетрясение, потом еще одно. Образовался второй провал, работать стало не просто опасно, а невозможно. А там и Школьный провал возник. Территория рудника стала опасной зоной, работа прекратилась, а поскольку почти все жители Верхних Вязов трудились на…

— Да-да, Екатерина Михайловна, я в курсе. — Подобные сведения можно почерпнуть из Интернета. Вадим понимал: женщина недоговаривает что-то важное. — Расскажите, пожалуйста, как образовался первый провал. Были предпосылки?

— Я не специалист, конечно. Но пустоты под городом были. Насколько я понимаю, так всегда и бывает, когда из недр земли что-то выкачивают. У нас же не обычное предприятие было, а рудник. Соли из земли добывали. Вроде бы меры принимались, чтобы избежать обвалов. Но, видно, недостаточные.

— Однако первый провал, Боковушка, не на территории рудника, — заметил Вадим, — а в стороне. Там никаких разработок не вели.

Екатерина Михайловна прикусила губу.

— Вас что-то беспокоит? — как можно мягче спросил Вадим. — Не хотите вспоминать об этом?

Екатерина Михайловна, человек до крайности совестливый и ответственный, устыдилась. Ей конфет принесли, кексами угощают, а она на вопросы не желает отвечать?

— Вы уж простите меня. Я не пытаюсь от вас утаить что-то… Вы правы, некоторые вещи вспоминать тяжело. У нас с мужем были друзья, Семеновы. Знаете, бывает, сойдешься с кем-то, отношения сложатся лучше родственных. Вот и мы так. И в будни, и в праздники вместе. Наташа в библиотеке работала, Костя с мужем моим в одном отделе, оба инженеры. И детей у них тоже не было. У Наташи выкидыш случился, врачи утверждали, больше рожать не сможет. Брат Кости в Октябрьском жил, в музее краеведческом работал. Иннокентий был одержим наукой, только про раскопки и мог говорить. Горел своим делом, понимаете?

Вадим кивнул: кому понимать, как не ему?

— А тут надо пояснить еще… Может, вы знаете, места у нас уникальные. Сотни миллионов лет назад, Иннокентий говорил, еще до эпохи динозавров, на территории большей части Урала был океан. Ни гор не было, ни лесов — один сплошной огромный океан! Удивительно, правда? Это уже потом произошли тектонические изменения, различные катаклизмы, в результате чего появились Уральские горы, а вместо океана — озера, речки, протоки. Я к чему говорю… В наших краях остались многочисленные следы того древнего океана, мы как будто находимся на его дне. Постоянно ведутся раскопки, находят окаменелости моллюсков, растений, раковин, еще что-то, я не разбираюсь. Иннокентий был во все это погружен. И вот, Костя с Наташей рассказывали, он решил, что вблизи Верхних Вязов есть место, где обитал редкий вид животного.

Екатерина Михайловна стиснула руки.

— Меня это не очень занимало, я не вникала особо, знала только, что Кеша, то есть Иннокентий, буквально бредил этим. Чтобы провести полноценные раскопки, деньги нужны, а средства ему не выделяли. Точно не скажу, но никто в теорию Иннокентия не верил. Или считали ее незначительной. В общем, он взял отпуск и решил все организовать самостоятельно. Но одному трудно было бы, предполагалось, что копать придется глубоко, и он уговорил брата. Костя Кешу очень любил, отказать не мог. Хотя они с Наташей отпуск иначе планировали провести. Редко ссорились, но в ту пору Наташа сердилась на Костю, дескать, потакаешь смехотворной идее брата, который повзрослеть не может.

— В итоге Костя отправился с Иннокентием на раскопки?

— И Наташа с ними. Договорились, если за две недели ничего не найдут, то вернутся, и Наташа с Костей поедут к ней на родину, она сама-то южная, из Краснодара.

Вадим слушал, боясь представить, чем закончилась эта авантюра.

— Не поехали они ни в какой Краснодар. И никуда… Наташа погибла.

— Как? Что там случилось?

Екатерина Михайловна вздохнула.

— В точности не знаю. И никто не знает. Раскопали они глубокую яму, в нее Наташа и упала, виском ударилась. Никакого умысла, никто Костю и Иннокентия в смерти ее не обвинял. Несчастный случай! А потом Костя покончил с собой, повесился после похорон жены. Тут ведь еще что было-то… Тело Наташи в город привезли, вскрытие сделали. Оказалось, она беременная была, срок маленький, сама еще не знала. Получается, Костя из-за нежелания отказать брату в его причуде потерял и жену, и будущего ребенка, о котором они с Наташей так долго мечтали. И получилось же, назло приговору врачей…

— А Иннокентий?

— Уехал, — поджала губы Екатерина Михайловна, — наворотил дел, с тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Ужасная история. А нашли они, что искали?

— Нашли вроде. Костя говорил моему мужу… Вскользь, без подробностей. Что-то, мол, нарыли. Сами понимаете, нам всем тогда не до древнего доисторического существа было. Куда потом находка делась, понятия не имею. В музее, возможно, хранится. Или нет. Беда в том, что несчастья только начались. Не успели мы в себя прийти после гибели Наташи и самоубийства Кости, как образовался пролом.

— Я так понимаю, примерно там, где незадачливые археологи вели свои раскопки?

— Так и есть. А когда два других разлома появились, народ стал в открытую говорить, что виной всему злополучные раскопки. Вроде и чушь, суеверия, но… Кто-то научную базу пытался подвести: задели что-то в земной коре, вот и пошел процесс, как оползень в горах из-за громкого звука произойти может. А другие шептались, будто древние злые силы пробудились. Потревожили их копатели, и теперь они всех изведут. Екатерина Михайловна посмотрела на часы.

— Ой, время как быстро пролетело! Извините, Вадим, мне пора, обед через пять минут заканчивается. Надеюсь, помогла вам хоть чем-то.

— Конечно, — заверил Вадим, — еще как помогли. Могу задать последний вопрос? Я в общежитии поселился, и прошлой ночью сосед, Денис Сергеевич, разбудил меня. Вы с ним знакомы?

— Разумеется. Мы живем сплоченно, даже скученно, врастаем один в другого. Все про всех всё знают.

— У Дениса Сергеевича случился припадок. Он боялся чего-то, что бродит ночами по городу. Еще он говорил про находку в местном лесу — теперь мне ясно, о чем речь. Также Денис Сергеевич сказал, что дела в городе с той поры пошли неважно, — и с этим тоже понятно. Но еще говорил, случилось нечто дурное, страшное и…

— Вы сейчас спросите, что именно, — перебила Екатерина Михайловна. — Пусть Денис Сергеевич вам сам расскажет. Поговорите с ним, не бойтесь. Он прежде в школе работал, учителем истории. Да, случаются у него помутнения, но, если этого не считать, он совершенно нормальный и притом умнейший человек. — Пожилая женщина улыбнулась. — Он много чего поведать может: старожил, вся жизнь прошла в Верхних Вязах. А мне, правда, пора уже.

Екатерина Михайловна встала, давая понять, что Вадиму надо уходить.

Он не стал спорить, просить задержаться: очевидно было, что больше пожилая дама ничего говорить не намерена.

На ловца, как говорится, и зверь бежит. Выйдя из здания почты, Вадим шел к общежитию и размышлял, как бы ему встретиться и поговорить с соседом, когда увидел Дениса Сергеевича. Старик переходил дорогу, собираясь зайти то ли в магазин, то ли в кулинарию. Вадим ускорил шаг.

— Добрый день, Денис Сергеевич.

— День добрый, — ответил тот.

Говорил сосед скованно, держался настороженно. Причиной, вероятнее всего, было то, что он стыдился ночного происшествия.

— Вы не могли бы уделить мне полчаса? — спросил Вадим. — Это очень важно, мне нужна ваша… консультация. Где мы можем поговорить?

— Я в магазин собирался, — резковато ответил старик.

— Замечательно, мне тоже кое-что требуется. Предлагаю тогда пополнить запасы, а после побеседовать, хорошо?

Чуть помедлив, Денис Сергеевич согласился. Возле кассы Вадим с болью наблюдал, как старик отсчитывает деньги за свои немудреные покупки. Экономит каждую копейку, приобретает только самое необходимое. Вадим и сам сейчас был, прямо скажем, не в лучшем финансовом положении: старые запасы таяли, дальнейшие гонорары были под огромным вопросом, но все же у него были возможности заработать, а Денису Сергеевичу приходится довольствоваться мизерной пенсией.

Вадим хотел предложить соседу оплатить покупки, но побоялся, что тот почувствует себя униженным, оскорбится. Не все люди охотно принимают финансовую помощь. Тем более от незнакомого человека.

Друг за другом они вышли из магазина, и Вадим снова спросил, где им будет удобнее пообщаться.

— Может быть, к вам пойдем или ко мне?

Денис Сергеевич поморщился.

— Не люблю гостей. Кого попало в свой дом не пускаю и вам не советую, — наставительно произнес он, и Вадим сразу вспомнил о его педагогическом прошлом.

Предложение отправиться в гости к новому соседу старик проигнорировал.

— А зайдем-ка мы в кулинарию! По-моему, отличная идея. Что скажете? У Ларисы выпечка отменная, вам нравится? Мне очень! — Вадим говорил быстро, не давая старику опомниться и начать возражать. — Я там столики видел. Разумеется, я угощаю!

Неизвестно, что стало решающим аргументом, но Денис Сергеевич согласился, и вскоре собеседники уже сидели за белым столиком у окна. Перед ними дымились чашки с какао (Денис Сергеевич выбрал именно этот напиток, и Вадим решил последовать его примеру).

Лариса встретила их радушно. Сегодня выбор был гораздо больше, не только хлеб и ватрушки, и Вадим купил пирожки с мясом и рисом, взял сладких булочек, посыпанных сахарной пудрой, и рулет с яблочным джемом.

Он увидел, что щеки старика порозовели, взгляд потеплел. Вряд ли Денис Сергеевич мог позволить себе часто лакомиться выпечкой, и при мысли об этом сердце Вадима сжалось.

Сколько их по стране, таких стариков, экономящих на всем, всю жизнь честно проработавших и вошедших в «возраст дожития» почти нищими? От пенсии до пенсии, без шансов не то что путешествовать или баловать себя, но и просто жить свободно, не копеечничать, не вставать перед выбором, купить ли упаковку макарон или полкило пряников.

— Денис Сергеевич, вы же в школе историю преподавали? — с усилием отвлекаясь от невеселых мыслей, спросил Вадим.

— И завучем был по воспитательной работе, — подтвердил сосед, с видимым удовольствием принимаясь за булочку. С пирожком он уже успел расправиться. — А после, когда школу закрыли, не уехал, как другие, потому что… — Взгляд его налился подозрительностью. — А вы откуда про меня знаете, кто рассказал?

— Екатерина Михайловна. Она на почте работает, а раньше…

— Знаю, — ворчливо отозвался старик. — Вы тут второй день, а я всю жизнь.

— Поэтому я и хотел с вами посоветоваться. И Екатерина Михайловна сказала, что вы умный, знающий человек.

— Ладно уж, хватит меня обхаживать. — Прозвучало не грубо, а с легкой усмешкой. — Говорите прямо: что вы хотите знать и почему?

В кулинарию время от времени заходили люди, и каждый косился в сторону сидящих за столиком Вадима и Дениса Сергеевича. Конечно, Вадим предпочел бы более уединенное место для беседы, но никуда не денешься. За неимением гербовой пишем на простой.

Вадим выдал легенду о писателе, собирающем материал для будущей книги; поведал о том, что уже успел услышать от Екатерины Михайловны.

— Если я правильно понимаю, в Верхних Вязах произошло еще что-то, помимо образования провалов, гибели беременной Натальи и ее мужа. Что-то плохое, хотя, казалось бы, куда хуже. И вы упоминали об этом, и Екатерина Михайловна. Я хочу знать, что это за событие. Не секрет же, верно? Раз все о нем знают.

Денис Сергеевич помрачнел.

— Знают, как не знать. Хотя всячески замять старались. И замяли в итоге. Время другое было. Интернета, телефонов сотовых в помине не было. Легче не дать информации распространиться. Даже хорошо, что вы приехали и станете копать! Надо, надо разворошить осиное гнездо! — Старик свел брови к переносице, сделавшись похожим на сердитую птицу. Нос у него был хрящеватый, длинный, похожий на клюв. — От молчания уже зубы сводит.

Вадим ждал, боясь спугнуть собеседника неосторожным замечанием. Кажется, потихоньку что-то начинает вырисовываться!

— Случилось это вслед за тем, как первый провал образовался, Боковушкой его прозвали. После раскопок дело было, после смерти Наташи и Кости. Осенние каникулы начались. В ту пору у нас все хорошо было: рудник работал, техникум, больница своя, в Дом культуры фильмы привозили, танцы устраивали по субботам, кружки разные, школа была в области на хорошем счету… — Воспоминания о былой благополучной, спокойной, счастливой жизни смягчили черты старика, даже морщины разгладились, можно было без труда представить, как Денис Сергеевич выглядел в молодости. — Вторую школу, между прочим, строить собирались: в первой тесно становилось, классы были переполнены. Вы, вероятно, слышали, к нам народ на экскурсии приезжал, на соляные шахты. На автобусе нужно было ехать, дорога из Октябрьского занимала больше двух часов, но желающие всегда находились — интересно же! Детишки часто приезжали на каникулах. В основном, конечно, летом, но в тот раз… — Денис Сергеевич отодвинул почти пустую чашку и поглядел в окно. — Как я и сказал, начались осенние каникулы. И группа детей, которая ехала в Верхние Вязы, пропала.

Группа детей пропала.

Страшные слова были словно удар в солнечное сплетение. Вадим почувствовал, как кровь прилила к лицу. Но Денис Сергеевич не заметил этого, погрузившись в события минувшего прошлого.

— Занимались детьми обычно мы, работники школы. Встречали, кормили в школьной столовой, провожали. Экскурсию (конечно, в сопровождении кого-то из сотрудников предприятия) тоже проводили мы: чаще всего я или учитель химии. Иногда старшая пионервожатая, она у нас общественной работой занималась. В тот день возникла путаница. Сначала нам сказали, что прибудут дети, победители областной олимпиады по математике. Потом объявили, что их экскурсию перенесли на следующий день, потому что приехали туристы откуда-то из Сибири. Обычно экскурсии для взрослых организовывали не мы, а работники администрации Верхних Вязов, но в этот раз попросили нас. Мы повозмущались, но смирились. Спустя некоторое время снова звонок: планы в очередной раз изменились, прибудут все-таки дети-олимпиадники. Но автобус в нужное время не прибыл. Тогда шел снег, зима в наших краях ранняя, суровая, к началу ноября вступает в права. Поначалу мы не слишком волновались: из-за снегопада автобус будет продвигаться медленно. Снег шел все сильнее, автобуса не было, и мы решили, что экскурсию перенесли из-за непогоды, а нас в известность поставить забыли. Я позвонил в Октябрьское, спросил. Мне сообщили, что автобус с детьми выехал.

Денис Сергеевич умолк. Ему, видимо, было трудно говорить.

Он протянул руку к чашке с остывшим какао, допил залпом.

— Какао подлить или еще что-то нужно? — чутко среагировала Лариса.

Вадим вопросительно поглядел на старика, но тот качнул головой.

— Мне пора, пожалуй, — вдруг объявил он ошарашенному Вадиму.

— Погодите, мы же еще не закончили!

Денис Сергеевич посмотрел на Вадима. Во взгляде — не то просьба, не то призыв к молчанию, не то испуг, Вадим не мог сообразить.

— Мы не доели вашу чудесную выпечку. — Вадим выдавил улыбку. — Лариса, вы не могли бы упаковать ее? Возьмем с собой.

— Конечно, одну минуту, — ответила та и скрылась под прилавком, очевидно, в поисках коробки.

— Тут небезопасно. Кругом глаза и уши, — быстро проговорил Денис Сергеевич.

Странно, до этой минуты ничего старика не беспокоило; он согласился на беседу в публичном месте. Возможно, кого-то увидел в окне: Денис Сергеевич то и дело посматривал туда. Или очередной припадок вот-вот случится (говорил же Денис Сергеевич, что на него «находит иногда»).

Лариса вынырнула из-под прилавка с пластиковой упаковкой, подошла к столу, ловко сложила внутрь пирожки и нетронутый рулет.

— Было очень вкусно, — за двоих поблагодарил хозяйку Вадим.

Старик уже шел к дверям.

— Приходите еще, — пригласила Лариса.

Вадим догнал Дениса Сергеевича, спешившего к общежитию. Они молча перешли улицу, прошли по дорожке ко входу.

Внутри никого не было, и это, кажется, обрадовало Дениса Сергеевича. Он обернулся и коротко махнул рукой: дескать, пошли за мной. Второй раз ему повторять не потребовалось. Они вошли в комнату старика, и тот тщательно запер дверь на два замка.

— Разувайтесь, куртку вот тут оставьте и проходите.

Комната Дениса Сергеевича выглядела уютной и обжитой: ковер на полу перед диваном и креслами, красивая люстра, картины и фотографии на стенах. На подоконниках выстроились цветы в горшках.

Вадим рассматривал снимки. Вот Денис Сергеевич и похожий на него мужчина — брат Паша. Вот родители, чинно сидящие в неловких позах, напряженно глядящие в объектив. Паша с женой и дочерью, той самой Лизонькой, о которой ночью упоминал Денис Сергеевич: «Не я один, многие видят! Лизонька тоже…»

На нескольких фотографиях хозяин комнаты был в окружении учеников. Среди множества детских и юношеских лиц Вадим обратил внимание на двоих парней. Лицо первого выглядело очень знакомым: юноша был похож на кого-то? Или Вадим знал этого человека? Второй парень привлекал внимание поразительным сходством с великолепным французом Аленом Делоном. Редкая, безупречная красота. Наверное, девушки за ним толпами ходили.

— Вам у меня долго быть нельзя, заметят, — сказал Денис Сергеевич.

— Кто? — Вадим оторвался от разглядывания фотографий и повернулся к старику.

— Об этом позже.

Вадим поставил на стол контейнер из кулинарии, отказался от предложенного стариком чая.

— Расскажите, что было дальше, — еле скрывая нетерпение, попросил он.

Они стояли посреди комнаты.

Сесть хозяин гостю не предложил, сам тоже не садился.

— Все пропали. Пятнадцать детей от девяти до шестнадцати лет, водитель и учитель, который сопровождал ребят в поездке. Ближе к вечеру, когда автобус так и не прибыл в Верхние Вязы, поехали навстречу. Но снегопад усилился настолько, что на дорогах образовались заносы, к тому же стемнело. Пришлось отложить поиски до утра. — Денис Сергеевич потер лицо ладонью. — Что говорить… Искали долго. Но снег шел, не переставая, все кругом было завалено, никаких следов. Вы не представляете, что со всеми было. Не мог же автобус просто взять и раствориться в воздухе! Обнаружили его, можно сказать, случайно. Там, где и не думали найти.

— Где же?

— В Боковушке.

Вадим не мог выдавить ни слова. Даже представить себе невозможно, что чувствовали бедные пассажиры автобуса, летящего в пропасть.

— Как он там оказался? Это же в стороне от дороги.

— Даже не в том дело, как. Причину не установили по сей день. Поднимать автобус не стали: сразу решили, что это слишком опасно. Земля продолжала проседать, осыпаться с боков, никакой техникой автобус не достанешь. Спускаться тоже страшно было: провал колоссальный, представьте высоту девятиэтажного дома — вот такая глубина, еще и края, как я сказал, неустойчивые. Пока судили-рядили, как быть, прошло время, автобус провалился полностью, крыша тоже исчезла из виду. Вопрос о спуске отпал сам собой. Родители, родственники погибших бились в истерике, но в том-то и дело, что ясно было: раненых там быть не может, только мертвые. Рисковать живыми, чтобы вытащить трупы, никто не стал бы. Так и превратилась Боковушка в братскую могилу. Скандал был громкий, но областные власти всеми силами старались замять трагедию.

— Я не могу поверить, — тихо проговорил Вадим.

Могло ли происшествие почти тридцатилетней давности быть связанным с исчезновением Ирочки? Абсурд… Но в обоих случаях — пропавшие дети! Вадиму трудно было собраться с мыслями, но внезапно он вспомнил оброненную Денисом Сергеевичем фразу.

— Я спросил, как автобус оказался возле пролома, а вы ответили, что дело даже не в этом. А в чем? Что вы имели в виду?

Старик посмотрел на Вадима, губы его дрожали.

«Решает, сказать мне или нет», — понял Вадим, стараясь выдержать этот отчаянный взгляд.

— Вы не поверите. Мы сами друг другу не верили долгое время, хотя многие видели. Многие видели их по ночам!

Вадим вспомнил, что бормотал старик прошлой ночью.

— Существа? Вы о них сейчас?

Лицо Дениса Сергеевича перекосилось, превратившись в гротескную маску ужаса, и Вадим испугался, как бы у старика не отказало сердце.

— Мертвые дети, — прошептал Денис Сергеевич. — Ночами они выбирались из провала и… — Он смотрел вбок, но тут перевел взгляд на Вадима. — Думаете, я псих? Все сразу с ума сойти не могли! Потому люди и стали отсюда уезжать! А потом, когда… — Денис Сергеевич прервал сам себя и заговорил быстро, лихорадочно, как давеча ночью. — Я догадался, что это связано, не могло быть иначе! Могу доказать. — Он обернулся к стене, на которой висели фотографии. — Сначала я обратил внимание на…

Раздался стук в дверь.

«Что за сериальные эффекты?» — досадливо подумал Вадим.

— Кто? — спросил хозяин.

— Лидия Петровна, — раздалось из коридора. — Денис Сергеевич, откройте, пожалуйста.

«Старик выдал тайну Верхних Вязов, сейчас сюда ворвутся бандиты в масках и убьют нас», — глупо подумал Вадим.

Видать, боевиков и триллеров пересмотрел.

Никаких бандитов, никакого оружия. В коридоре стояла раздраженная комендантша.

— Денис Сергеевич, вы обещали в душевой помочь. — Она перевела взгляд на Вадима, стоявшего за спиной хозяина комнаты. — И вы здесь. Здравствуйте.

Вадим поздоровался, и ему подумалось, что Лидия Петровна не удивлена тому, что он тоже находится здесь.

— У нас проблема с кранами. — Это она сказала Вадиму. — Вы сказали, сегодня посмотрите, в чем дело. — А это уже относилось к Денису Сергеевичу.

— Ах да, конечно. — Старик засуетился. — Идемте.

Они вышли в коридор, и Вадиму ничего не оставалось, как пойти следом.

— Спасибо за угощение, — чопорно проговорил Денис Сергеевич. — Очень приятно было познакомиться.

— И мне, — вставил Вадим.

— Всегда рад пообщаться с человеком, который живо интересуется историей.

Это прозвучало как оправдание того, почему Вадим и Денис Сергеевич решили побеседовать. Только разве они должны что-либо кому-то объяснять?

Лидия Петровна и Денис Сергеевич направились в сторону душевой. Вадим пошел к себе, что еще было делать? Беседа оставила в душе осадок, требовалось все обдумать, а еще хотелось договорить, ведь их с Денисом Сергеевичем прервали, а тому было что добавить к сказанному.

Вадим присел на диван, потом прилег. Сам не заметил, как задремал: сказалась беспокойная ночь. Проснулся вечером, когда стемнело. Сходил в туалет, заглянул в душевую. Там никого не оказалось: Денис Сергеевич, по всей видимости, уже разобрался с поломкой.

Проходя обратно мимо его двери, Вадим раздумывал, не постучать ли. Может, сосед устал, отдыхает, тогда не стоит беспокоить пожилого человека.

В итоге Вадим избрал компромиссный вариант: легонько стукнул в дверь костяшками пальцев. Если Денис Сергеевич не спит, то откликнется, а если спит, то негромкий стук его не побеспокоит.

За дверью было тихо. Никто не ответил, и Вадим вынужден был уйти.

Что ж, пообщаемся завтра, решил он.

Вечер ничего нового не принес. За время пребывания в Верхних Вязах Вадим так и не получил ответа на свой вопрос, не напал на след пропавшей дочери. Однако некоторые выводы сделать было можно. Городок непростой, с темной историей, о которой жители предпочитают умалчивать. И история эта многослойная, связанная с гибелью людей, в том числе — детей.

Дети.

Пропавшие. Погибшие.

Нет, теперь Вадим просто не мог уехать из городка, пока не разберется, что к чему. Он был уверен: до настоящих глубин еще не добрался, ему видна лишь поверхность, и то не вся, а фрагменты, куски, не сложившиеся в цельную картину. Но он на правильном пути!

А еще совершенно точно, что кому-то не по душе его поиски. Вадим был писателем, и профессия обязывала его иметь развитое воображение, уметь чувствовать внутреннюю драматургию событий, видеть причинно-следственные связи, выстраивать сюжеты. Поэтому он понимал, что ход его беседы с Денисом Сергеевичем нарушили намеренно.

Старик заметил кого-то в окне, потому и ушел из кулинарии. Но этот «кто-то», кого он счел опасным, донес, куда следует про их встречу — и вот уже в комнату к Денису Сергеевичу врывается комендантша с легендой про кран. Впрочем, старик мог и вправду пообещать помочь с починкой. Но возникла внезапная срочность. Могло ли это быть совпадением?

Вадим отказывался думать, что соседу может грозить опасность из-за излишней откровенности, к тому же никто доподлинно не знал, о чем они говорили. Подозревать всюду врагов и преследователей — это уже паранойя.

Однако, как известно, если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят.

Вадим понял, что проголодался: весь день питался сладостями, и желудок требовал чего-то посерьезнее. Он вытащил из маленького ворчливого холодильника упаковку сосисок, вскрыл ее, достал две штуки, поразмыслил и прибавил к ним третью, поставил греться в микроволновку. Можно поесть с кетчупом и хлебом. Плюс сыр и помидоры. И запить все сладким чаем. Сойдет.

Вадим вспомнил, как днем покупал с Денисом Сергеевичем продукты в местном магазине. Смутная тяжесть, чернота на сердце сгустилась. Он накинул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел покурить.

На улице было морозно. Освещение скудное: робкий свет из окон, редкие фонари, согнувшие сутулые спины. Кругом — ни души. Вадиму вспомнились слова Дениса Сергеевича про мертвых детей, которые, по мнению старика, бродили по округе.

Сейчас поблизости не было ни живых, ни мертвых, но все равно в воздухе чувствовалась жутковатая неправильность. Что-то не так было с этим местом, но что конкретно, Вадим не знал, и от этой неопределенности хотелось волком выть.

Он затянулся сильнее, выпустил струйку дыма в стылый воздух и отыскал взглядом окна Дениса Сергеевича. Они были темны. Захотелось пойти, постучать в дверь, убедиться, что со стариком все в порядке, но Вадим знал, что не сделает этого, дождется утра.

Было ли это нежелание надоедать?

Или, скорее, нежелание убедиться, что некая угроза и впрямь существует? Прятать голову в песок недостойно. Но было в этом вечере, переходящем в ночь, нечто обездвиживающее, парализующее волю. Вадим бросил окурок в стоящую неподалеку урну и вернулся в комнату.

Надо выспаться. У него были с собой таблетки, помогающие заснуть. Вадим поразмыслил, но не стал их принимать: от «лекарственного» сна сложнее проснуться, а жуткие видения становятся даже ярче.

Заснуть удалось легко, но ночь принесла очередную порцию кошмарных снов. Дважды Вадим просыпался в холодном поту; из пересохшей глотки рвался крик, рот наполнялся желчью.

Все повторялось: подземный коридор, в конце которого брезжил желтый свет; черные зыбкие стены и твари, обитающие в них; голоса, шепчущие на давно утерянном наречии; чей-то голод, ощутимый и алчный; запах земли и тлена; Ирочка, поворачивающаяся к нему лицом жуткого монстра…

Проснувшись второй раз уже под утро, Вадим не выдержал, встал с кровати, покурил в форточку. Это было запрещено, Лидия Петровна раскричалась бы, если б увидела, но Вадиму было плевать на нее. Иначе нервы не успокоить. Можно было выпить, но с этим покончено, больше он не станет отгораживаться от реальности, разрушая себя, свой организм ради возможности забыться алкогольным сном.

Выдувая в форточку сизый дым, Вадим признал очевидное. Видения всегда были связаны с происходящим под землей, на глубине. Провалы в Верхних Вязах! Теперь Вадим был уверен, что во сне попадал именно туда. Там ждало его чудовище, прикинувшееся Ирочкой.

Впервые дикие сны воспринимались не как проклятие, а как знак, подтверждающий верность его пути. Направление поиска было верным; дорога привела Вадима туда, куда нужно: в Верхние Вязы.

Тело покалывало от нетерпения. Ночь была неспокойной, Вадим не выспался, но усталости не чувствовал: хотелось немедленно действовать, докопаться до правды как можно скорее. На часах — половина пятого, слишком рано, но ему уже не заснуть.

Вадим сложил диван, убрав постельное белье в ящик, принял душ, побрился. В общежитии было тихо, и он чувствовал себя привидением, которое скользит ночами по коридорам, пугая жильцов и не имея возможности обрести долгожданный покой.

В комнате Вадим наполнил водой старенький чайник, нажал на кнопку. Положил в кружку три ложки растворимого кофе, жалея о том, что нельзя сварить настоящий, молотый, любимую арабику. Молока надо будет купить, отметил он про себя, сооружая бутерброды. Есть не особенно хотелось, но силы понадобятся, так что необходимо позавтракать.

В восьмом часу Вадим счел, что можно постучаться к Денису Сергеевичу. Старики обычно просыпаются рано. В глубине души Вадим был уверен, что ему не откроют, так и вышло.

Вадим колотил в дверь от души, не стесняясь, но сосед так и не отозвался. Комендант Лидия Петровна жила здесь же, на втором этаже, и Вадим отправился к ней.

Женщина открыла сразу, и Вадиму показалось, что она хочет захлопнуть дверь перед его носом. Однако Лидия Петровна взяла себя в руки и даже изобразила вежливую улыбку.

— Доброе утро, Вадим. Что-то случилось? Помощь нужна?

— Я хотел поговорить с Денисом Сергеевичем, вы нас вчера прервали. Постучал к нему, но он не открывает.

Улыбка не удержалась на тонких губах, поползла вниз.

— Спит, наверное. Рано еще.

— Я стучал громко. Он не страдает глухотой, насколько мне известно. Должен был услышать. Возможно, ему плохо, нужно открыть дверь. У вас есть ключ?

— Послушайте, нельзя же так, — заволновалась Лидия Петровна, — человек, возможно, отдыхает, а мы врываться будем. Лучше подождать немного. Может, он ушел по делам!

Они препирались пару минут, и Вадим понял: ему не удастся заставить комендантшу сделать то, что он просит. Она отговаривалась всем подряд: отсутствием ключей, нарушением границ частной собственности, безосновательностью беспокойства Вадима.

— Если к обеду не появится, вызовем полицию и откроем дверь, — сказал Вадим и бросил, уязвленный своим поражением: — Но если с ним случилось плохое, инфаркт, например, то вы виноваты в том, что не пожелали оказать больному помощь.

Последняя фраза ничуть не встревожила Лидию Петровну, и Вадим справедливо рассудил, что она точно знает: предположение беспочвенно. Он нервничал, не зная, что предпринять, вышел из общежития, сел в машину и стал кружить по улицам, будто бы надеясь отыскать Дениса Сергеевича. Естественно, это было напрасно.

Людей на улицах почти не было, создавалось ощущение, что редкие прохожие не желают долго находиться вне помещений, перебегают от одного здания к другому, ища защиты под их стенами. Хотя эта торопливость объяснялась, скорее всего, морозной погодой.

Вадиму пришло в голову зайти на почту. Екатерина Михайловна хорошо отзывалась о Денисе Сергеевиче, возможно, они приятельствуют, и она подскажет, где тот может быть. Вадиму подумалось, старик мог спрятаться, испугавшись чего-то.

Реакция пожилой сотрудницы почты поразила Вадима. Едва он вошел, она отвернулась, делая вид, что не замечает его. На сей раз очереди не было, лишь одна старушка стояла возле окошечка, и, когда она удалилась, Вадим и Екатерина Михайловна оказались одни.

Не успел он поздороваться, как женщина некстати заявила, что у нее много дел, она ничем не может помочь, и, желая продемонстрировать полную занятость, принялась бестолково перекладывать бумаги из одной стопки в другую.

— Я не отниму у вас много времени, — проговорил слегка сбитый с толку Вадим. — Всего лишь один вопрос: не знаете, куда подевался Денис Сергеевич?

— Откуда мне знать? — вскрикнула Екатерина Михайловна. Лицо ее пошло красными пятнами. — Это вы с ним рядом живете, не я.

— Конечно, но вы вчера посоветовали мне поговорить с ним, и я подумал, вы можете быть…

— Ничего я вам не советовала! — перебила Екатерина Михайловна, ерзая на стуле. — Вы ошиблись. Зачем мне советовать? Еще и к Денису Сергеевичу обращаться!

Вадиму внезапно стала неприятна эта женщина. Интеллигентная, милая старая дама изворачивалась, как скользкий уж, отказываясь от собственных слов, и Вадим ждал, от чего еще она может отречься.

— Все знают, что у него с головой нелады. Заговаривается, ерунду болтает. Зачем мне отправлять вас беседовать с ненормальным? Я и сама вам ничего такого не сказала. Все, о чем говорила, в газетах есть!

Голос ее делался все более высоким, даже визгливым. Ясно было, вчера что-то произошло, и теперь Екатерина Михайловна готова сделать все, чтобы откреститься и от самого факта общения с Вадимом, и от того, что считала Дениса Сергеевича умным и достойным человеком. А еще Вадиму показалось, что она говорит это не ему, а кому-то, кого ей нужно во что бы то ни стало убедить в своей лояльности.

— Вы боитесь? — прямо спросил Вадим.

Пятна на щеках Екатерины Михайловны запылали еще ярче. Она открыла рот и закрыла его, не найдясь с ответом. Собственно, этого и не требовалось, ответ был крупными буквами пропечатан на ее лице. Страх уродует, и перед Вадимом была яркая иллюстрация этого факта. Осуждать Екатерину Михайловну он не мог, но и испытывать к ней симпатию больше не мог тоже.

— Мне работать надо. У меня очередь!

— Да, я вижу, — коротко проговорил Вадим. — Всего доброго.

Выйдя из здания почты, он уверился в том, что с соседом случилась беда. Надо было еще вчера забить тревогу! Чем он лучше трусливой почтальонши? Уверял себя, будто все в порядке, прятал голову в песок.

Вадим ворвался в общежитие и сразу же увидел Лидию Петровну.

— Открывайте дверь немедленно! — проорал он, и та, не спрашивая, о какой именно двери идет речь, невозмутимо произнесла:

— Все прояснилось. Денису Сергеевичу пришлось уехать.

Вадим ждал чего угодно, но не этого.

— Куда?

— Не знаю, мне не докладывают. Вещи свои собрал и уехал.

— Но как?

— Вы дверь хотели открыть? Извольте.

Она пошла по коридору, на ходу доставая ключ.

«Ей разрешили сказать правду, — подумал Вадим. — Утром она не знала, как себя вести, а теперь ей выдали методичку».

Лидия Петровна распахнула нужную дверь.

— Полюбуйтесь.

Мебель была на месте — но и только. Исчезло все, даже шторы и ковер, не говоря уже о картинах и фотографиях. Платяной шкаф демонстрировал пустое нутро, книги пропали с полок, на месте цветочных горшков на подоконниках были коричневатые круги.

— Убедились? — торжествующе спросила Лидия Петровна.

Вадим никогда не бил женщин, но ему захотелось отхлестать комендантшу по щекам за этот самодовольный вид.

— Он не собирался уезжать, — дрожащим от гнева голосом произнес Вадим. — У Дениса Сергеевича нет никого, к кому можно переехать, он мне сам говорил.

Ничего такого сосед ему не сообщал, но догадаться было несложно.

— А мне почем знать? Захотел — и уехал. Мое дело маленькое.

— Когда он успел все собрать и вывезти?

«Меня не было примерно час!»

— Вчера еще, — невозмутимо проговорила Лидия Петровна.

Вадим потрясенно смотрел на нее. Вопросы вертелись на языке, но он знал, что ни на один из них не получит правдивого ответа. Спросил о самом очевидном:

— Отчего же вы мне утром не сказали об этом?

Вадим хотел увидеть ее смущение, ожидал, что женщине станет стыдно, но просчитался. Она закрыла дверь, повернула ключ и только после этого ответила, бестрепетно глядя Вадиму прямо в глаза:

— Забыла. Я человек пожилой. Память не та стала. У вас ко мне все?

Не дождавшись ответа, Лидия Петровна развернулась, как солдат на плацу, и, чеканя шаг, удалилась прочь.

Вадим психанул. Впрочем, это не вполне точное слово. Он был шокирован, оттого действовал спонтанно, не так, как поступил бы при зрелом размышлении.

Просто второй раз человек исчез, растворился, был — и нет, вдобавок окружающие всячески старались сделать вид, что ничего в этом нет особенного. Выкручивающая, сжигающая мозг ситуация ослепила Вадима, его колотило от собственного бессилия и ярости.

Сначала он метался по общежитию, стучал во все двери подряд, надеясь выяснить, не видел ли кто чего. По большей части попросту некому было ему ответить: комнаты стояли нежилые.

Однако и там, где проживали люди, Вадим ничего не добился. В двух случаях ему не открыли, послав подальше. Одна женщина в засаленном халате не могла взять в толк, чего от нее хотят, кто такой Денис Сергеевич, почему Вадим о нем спрашивает. Она с трудом держалась на ногах и смотрела перед собой мутным взглядом: была пьяна в стельку еще до полудня.

Двое других жильцов заверили Вадима, что ничего не видели, не слышали и знать не знают.

— Старичок он тихий, — понизив голос, проговорил немолодой мужчина с роскошными брежневскими бровями и похожими на мохнатых гусениц бакенбардами, — но со странностями. Весь в себе. Не общался ни с кем. Брат у него был, но уехал отсюда с женой и дочкой. Жена — пустая баба, глупая, а брат ничего. Уехали и уехали, Сергеич остался один куковать. — Мужчина с хрустом почесал макушку. — А может, родственники его и забрали? Хотя брат вроде помер давно.

Поняв, что ничего не добьется, только время упустит, Вадим решился обратиться к тем, кому положено заниматься розыском пропавших людей. Доверия к слугам закона у него было мало; и, опять же, поразмыслив, Вадим, возможно, не пошел бы к ним вовсе, но от растерянности отправился в полицейский участок.

Местонахождение было ему известно: на центральной площади, в здании администрации. Как часто бывает, административные и правоохранительные органы занимают одно из лучших зданий в городе, в случае с Верхними Вязами — роскошное по местным меркам, красивое, добротное. Три высоких этажа, массивные двери, хрустальные люстры, мраморные полы, кожаные кресла, зеркала, стеклянные столики и ковровая дорожка в холле. На верхние этажи уводила широкая лестница. Пахло свежестью и хвоей, за столом возле входа сидел полицейский в форме.

— Добрый день, — вежливо улыбнулся парень, — вы к кому?

— Хочу заявить о пропаже человека.

— Вот как, — одними губами улыбнулся полицейский. Глаза его оставались странно неподвижными, равнодушными, как у питона. Сосуд в левом глазу лопнул, возле зрачка расплылось маленькое алое пятнышко.

— С кем я могу поговорить?

Парень встал и указал направо.

— Туда, пожалуйста. Сразу увидите.

Вадим двинулся в нужную сторону и увидел коридор, на входе в который красовалась надпись «Отделение полиции г. Верхние Вязы». В ближайшем кабинете сидел за компьютером еще один молодчик в форме.

— Вы дежурный?

— Что вы хотели? — вопросом на вопрос ответили Вадиму.

Он снова объяснил.

— Я статисткой занимаюсь, пройдите в третий кабинет, там спросите.

«Статистикой чего?» — чуть не спросил Вадим, но промолчал и двинулся на поиски третьего кабинета.

Ничего путного, как и следовало ожидать, из затеи обратиться в полицию не вышло. Вадим убил почти час, и в итоге чувствовал себя так, словно был виновен во всех смертных грехах.

Полноватый молодой человек в очках с затемненными стеклами (кажется, такие называются «хамелеонами») заявление у Вадима так и не принял. Да и как принять? Фамилии своего соседа Вадим не помнил или не знал (забыл, говорил ли ему Денис Сергеевич), год рождения ему тоже был неизвестен. Родственником Денису Сергеевичу Вадим не приходился, они и знакомы-то были всего ничего.

— А если бы у меня на глазах на улице незнакомого мне человека в машину затолкали, вы бы тоже никак не отреагировали на мои слова, потому что я с жертвой не знаком? — горячился Вадим.

— Не дерзите, — осадил полицейский, представившийся капитаном Соловьевым. — Там очевиден злой умысел. А тут что? Человек решил уехать, вывез вещи…

— Или ему помогли решить!

— Вы следы взлома видели? Следы борьбы? Крики, может, слышали?

— Нет, но…

— Одну минуточку. Сейчас позвоню в общежитие, и мы все выясним.

Лидия Петровна взяла трубку секунд через пять, будто караулила. Полицейский говорил с ней заученными, округлыми фразами, и она отвечала, как отличница на уроке.

— Видите, гражданин, все в порядке, — повесив трубку, лениво прогудел Соловьев. — Комендант общежития утверждает, что Денис Сергеевич Осипов — вот какая у него фамилия, кстати! — съехал вчера из своей комнаты, сдал ей ключи, не сообщил, когда планирует вернуться, и…

— А вещи он свои как вывез? Там полно всего было!

— Попросил кого-то помочь, — пожал мощными плечами Соловьев. — Лидия Петровна пояснила, что Осипов садился в фургон. Заметьте, садился сам, без принуждения. Никакого криминала, ваши опасения безосновательны. Послушайте, Осипов имеет полное право уезжать, приезжать, переезжать, куда захочет. Вам он не сообщил? Так тоже имеет право! Вы ему кто? Он вас и видел-то впервые в жизни.

У Вадима было чувство, что он вязнет в болоте. Все было гладко и сладко, выверено и логично, и оттого появлялась твердая уверенность, что ему врали. Лгали прямо в лицо, нагло и в полной уверенности, что некому опровергнуть эту ложь.

Хуже всего, что налицо был сговор! А раз есть сговор, значит, у него была цель. Вадиму приходила в голову только одна причина, ради которой стоило городить этот огород: Денис Сергеевич мог рассказать заезжему писателю что-то такое, о чем тому знать не следовало. Поэтому его быстренько заткнули. И, похоже, в полиции обо всем знали, потому что даже признака волнения, удивления, интереса к своему рассказу Вадим не увидел.

Он давно понял, что пришел сюда зря, выставил себя полным болваном, потому и вопросы задавал, и оставался в здании только из чистого упрямства.

— Думаю, теперь вы… — Соловьев сунул нос в паспорт, чтобы прочесть имя и отчество Вадима, однако у того появилась уверенность, что капитан и без этого все прекрасно помнил, — уважаемый Вадим Алексеевич, можете быть уверены: с вашим соседом все в порядке, беспокоиться решительно не о чем. Вы же, как я понимаю, гость нашего города?

— Правильно понимаете.

— Вот и чудно. Походите, осмотритесь. Мы вам ни в чем не препятствуем, но и вы уж, будьте добры, не доставляйте лишних хлопот.

— Это что, угроза? — спросил Вадим, внутренне поморщившись. Как будто боевик какой-нибудь дешевый!

— Помилуйте, с чего вам это в голову пришло? Зачем нам угрожать?

«Нам»? Кому это — «нам»?

— И еще одно. У нас зимой снежные заносы бывают. А живем мы на отшибе; периферия, глухая провинция, кто станет дорогу чистить? Если не хотите застрять в городе, доделывайте свои дела побыстрее — и в путь, дорогой Вадим Алексеевич.

Это уж точно было если не угрозой, то предупреждением. Вадим не счел нужным отвечать, взял свой паспорт и ушел. Когда уже подходил к столу возле входной двери, за которым сидел полицейский, его вдруг окликнули.

— День добрый! — Обернувшись, Вадим увидел, что по лестнице спускается человек в костюме и галстуке. — Обождите минутку, прошу вас. Вадим Каменев, так ведь?

Мужчина улыбался и протягивал руку для приветствия. Вадим сделал шаг навстречу и пожал протянутую ладонь.

— Все верно.

— Лавров Руслан Владимирович. Мэр Верхних Вязов. Излишне громко звучит, понимаю. Но такая вот должность. Очень рад знакомству.

Вадим с изумлением разглядывал Лаврова. Лицо мэра было ему знакомо: перед ним стоял «Ален Делон» с фотографии, висевшей на стене в комнате Дениса Сергеевича. Только теперь парень отпустил бородку, которая очень ему шла. Впрочем, такую красоту ничем не испортить.

«О чем я? Это не может быть один и тот же человек! Ученику Дениса Сергеевича сейчас, должно быть, уже за сорок, а этому — едва ли тридцать исполнилось», — подумал Вадим.

— Вы уж простите, городок у нас маленький, ничего не скрыть, новости разносятся со скоростью света, — говорил между тем Лавров, — я уже часа через два знал: к нам приехал писатель. А когда узнал, какой именно, обрадовался.

— Вот как, — вежливо улыбнулся Вадим.

— Я ваш фанат, честное слово! Вы талантливы, я читал обе книги. «Багряный замок» — потрясающе, а «Огненные струны» — вообще полный восторг! Жду третью!

Поразительно, но мэр выглядел вполне искренним. На душе Вадима немного потеплело, хотя он и клял себя за то, что готов так легко поддаться лести.

— Спасибо, очень рад, что вам понравилось.

— У меня дома книга есть, подпишете, как время будет?

— Охотно.

— Насколько я понимаю, вы собираете материал для новой книги? О чем она будет? Это продолжение «Струн»?

— Я предпочитаю не говорить о…

— Конечно! Простите, это бестактно с моей стороны. А в администрации вы какими судьбами?

— Искал отделение полиции.

Лавров посмотрел Вадиму за плечо.

— Соловьев, наш гость у тебя был? — Мэр принял строгий вид. — Надеюсь, все в порядке? — Он вновь перевел взгляд на Вадима. — Ваша проблема была решена должным образом?

Полицейский принялся объяснять причину визита Вадима. Мэр кивал, вставлял подходящие случаю замечания, а у Вадима крепло ощущение, что весь этот спектакль разыгрывается специально для него. Лавров все отлично знал, Соловьев знал, что мэр знает, а Вадиму отводилась роль дурачка-простачка. И книг его этот прохвост не читал, и все эти похвалы — часть представления. На душе стало гадко, в основном потому, что он, пусть на короткое время, но купился на дешевые уловки.

— Мне ваше лицо знакомо, Руслан Владимирович, — сказал Вадим, не заботясь о том, что перебил старающихся вовсю лицедеев, перебрасывающихся репликами.

Если это задело Лаврова, он и бровью не повел.

— Спасибо маме с папой, многим так кажется. — Он обаятельно улыбнулся. — Проклятое сходство со звездой.

— Нет, дело не только в Алене Делоне. Вы учились у Дениса Сергеевича, и я видел вас на групповом снимке в его комнате. Запомнил благодаря вашей яркой внешности.

Вадим пристально смотрел на собеседника, и ему показалось, что на долю секунды на красивом лице промелькнуло раздражение. Кроме того, Вадим обратил внимание на покрасневший глаз Лаврова. Не сильно заметно, но все же. Конъюнктивит, по всей вероятности. Вадим слышал, это весьма заразная болячка. Как она передается — как простуда, по воздуху? Не подцепить бы.

— Вы ошиблись. На том фото не я, а мой старший брат. Это его классным руководителем был Денис Сергеевич. К сожалению, брат скончался.

Говоря это, Лавров скроил скорбную миру. Вышло не более убедительно, чем все прочее, что усиленно демонстрировали мэр и Соловьев.

Все было так зыбко, так неправильно, что у Вадима закружилась голова, захотелось выйти на воздух и перестать вдыхать всю ту фальшь, которой был пропитан воздух в здании.

— Что ж, не стану больше отнимать ваше время, — сказал Вадим. — Благодарю за прием.

Снова винегретные улыбки от уха до уха, пожимание рук, приглашение обращаться в любое время. Очутившись наконец снаружи, Вадим сел в машину, завел двигатель. Он чувствовал себя извалявшимся в липкой грязи. Доставая сигареты, увидел, что руки подрагивают.

Куда теперь?

Для начала — к себе. Успокоиться, сосредоточиться, обдумать.

Вадим медленно поехал вперед. Он уже парковал машину возле общежития, когда ему на ум пришла важная деталь, которой он не заметил прежде. Вадим ведь уже решил, что Верхние Вязы — город, в котором нет молодых людей. По крайней мере, никого, кто был бы с ним одного возраста или моложе, Вадим здесь не встретил.

Пока не посетил сегодня здание администрации.

Все четверо сотрудников, которых ему довелось повидать, были молоды. Странная концентрация молодежи, если вдуматься. Интересно, какого возраста прочие работники мэрии и полицейские? И имеет ли это значение для расследования дела, ради которого Вадим приехал в Верхние Вязы?

Истасканное, но верное сравнение: у него на руках были кусочки мозаики, обрывки фотографии, но не удавалось склеить их, соединить, увидеть общую картину. Да и неясно было, какие из фрагментов принадлежат этому полотну, а какие — лишние, случайно затесавшиеся.

«Ехал бы ты отсюда», — произнес внутренний голос, почему-то до странности похожий на голос красавца-мэра Лаврова.

«Не дождетесь», — огрызнулся Вадим и скрылся в подъезде.

Около шести вечера Вадим решил, что на сегодня хватит. После беготни по общежитию, похода в полицию и последовавших за этим бестолковых метаний по Верхним Вязам он готов был сдаться и позволить себе передохнуть.

Ситуация пока вырисовывалась аховая: куда ни кинься — всюду тупик. Никто не желает ничего объяснить. Все отводят глаза, отмалчиваются или открыто насмехаются.

Вернувшись из полиции, Вадим собирался сесть и спокойно обдумать, что делать, но его переполняла энергия отчаяния, как это всегда бывало с ним в случае неудачи, непонимания, столкновения со сложностями. Он физически не мог усидеть на месте, ему надо было бежать куда-то и что-то предпринимать (часто глупое и бесполезное).

Потерпев неудачу на почте, Вадим все же решил поговорить с другими людьми, с которыми успел познакомиться, но и тут не добился успеха.

Владелица кулинарии Лариса говорила с ним сочувственно, удивлялась исчезновению Дениса Сергеевича, но при этом так старательно пучила глаза, что Вадим сразу понял: она прекрасно знала о случившемся задолго до его появления. Более того, женщина представляет, куда делся старик, но ни за что не скажет.

Гульнара цокала языком, качала плохо прокрашенной головой, повторяла «да уж, бывает же такое», всем видом давая понять, что говорить ей некогда, клиенты ждут (хотя в салоне было пусто).

Продавцы в магазине, куда Вадим зашел пополнить запасы, пожилой фармацевт (Вадим рассудил, что Денис Сергеевич должен быть частым клиентом аптеки) — все были единодушны: уехал и уехал, а что молчком, так ничего особенного, человек одинокий, кому он обязан докладывать?

Заговор молчания, думалось Вадиму, когда он разувался, вернувшись в свою комнатенку. Сколько можно носиться по городу, как укушенный, людей смешить! Нужен план. Только вот какой? Детектив из него никудышный.

Вадим пересек комнату, задернул шторы. Темнота раздражала и тревожила. Конечно, в это время года почти везде так: дни короткие, ночи длинные; светает поздно, темнеет рано. Но в Верхних Вязах световой день казался излишне урезанным (даже для этой климатической зоны). Город был постоянно погружен во мрак, выныривая из него лишь на несколько часов. Люди жили, как кроты: не успевали поднять лицо к солнцу, как оно уже скрывалось за горизонтом, будто спешило покинуть богом забытое место.

В дверь постучали.

Вадим отошел от окна и прислушался.

— Откройте, я знаю, что вы там!

Голос женский, молодой и незнакомый.

Кто еще такая?

Распахнув дверь, Вадим увидел перед собой девушку. Маленький рост, пуховик кирпичного оттенка, черные джинсы и шапка, рюкзак…

— Вы? Как вы меня нашли?

Это была та самая девушка, которая едва не угодила под колеса машины Вадима на въезде в Верхние Вязы. Тогда она сердито отвергла попытки помочь и умчалась прочь. Что ей понадобилось теперь?

— Не волнуйтесь, я не из-за… Короче, тот случай на дороге ни при чем! — Снова странный вызов в голосе. Девушка была взвинчена, это бросалось в глаза.

— Вполне, — спокойно ответил Вадим. — А что тогда «при чем»?

— Войти можно?

Вадим пропустил гостью. Она потопталась, потом сняла с плеча рюкзак и опустила на пол. Достала из кармана ключ и продемонстрировала Вадиму.

— Я теперь соседка ваша. Тоже тут живу. На втором этаже.

— Отлично, — проговорил Вадим, все еще ничего не понимая.

Девушка была не из терпеливых: его недогадливость выводила ее из себя.

— Вы тоже приехали неспроста, так ведь? А я… Короче, мы можем друг другу помочь!

— Знаете, я слышал, что, когда человек говорит «короче», это означает, что на самом деле он готовится к долгому разговору. Или, по меньшей мере, ему есть что сказать. Вы хотите сообщить мне что-то?

Она посмотрела на него как-то иначе, по-новому.

— Пожалуй, хочу. Меня Олесей зовут.

— Вадим.

— Думаете, я не знаю? — фыркнула девушка.

— Я уже не знаю, что и думать, — в тон отозвался он. — Так вы зайдете или будете в дверях стоять?

Она слегка улыбнулась — впервые за все время. Улыбка у нее оказалась милая, на щеках обозначились ямочки. Вадиму внезапно захотелось рассмешить ее, чтобы она улыбнулась по-настоящему, от души.

— Схожу к себе, вещи оставлю. Потом сюда спущусь. Может, поужинаем вместе? У меня пирожки есть.

— Из кулинарии Ларисы?

Олеся снова улыбнулась и кивнула.

— У меня тоже найдется что-нибудь к столу. Хотя, если хотите, можем куда-нибудь…

— Нет! — решительно прервала девушка. — Нам нужно поговорить, чужие уши не в кассу.

Секунда — и Олеся скрылась за дверью. Похоже, предпочитала действовать быстро и решительно.

Ожидая ее возвращения, Вадим доставал и выкладывал на стол сыр, колбасу, хлеб, маринованные огурцы, консервы. Припасы скудные, но голодными Вадим и Олеся не останутся.

«Картошку, может, сварить?» — подумал он, но вместо этого налил воды в чайник и нажал на кнопку.

Телефонный звонок застал Вадима врасплох: он не ждал, что кто-то будет звонить ему.

«Активно проходит вечер», — промелькнуло в голове.

Когда он взял в руки телефон и увидел, кому понадобился, так и вовсе растерялся. Звонила Вера.

— Да? — неуверенно отозвался Вадим.

Ему почему-то пришло в голову, что Вера сейчас крикнет: «Вадик, она нашлась! Ирочка нашлась!»

Ерунда, безумная надежда. Ничего такого Вера, разумеется, не сказала.

— Это я. — Она как будто не могла начать разговор. — У тебя все хорошо?

— Конечно. Не волнуйся.

— Просто мы в последнее время… Я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга, — внезапно выпалила Вера.

— Мы не…

— Ладно, прости. Как твоя новая квартира? Нашел что-то?

Вадим не ожидал этого вопроса, не успел подготовиться к нему, дабы соврать что-то подходящее, поэтому обвел глазами временное жилище и произнес:

— Да. Комнату в общежитии. Просторно. Самое необходимое из мебели есть. Душевая и кухня общие, но народу мало, так что… Удобно.

— Общежитие? Комната? — растерянно произнесла Вера.

— Это ненадолго. Пока другая квартира не освободилась. — Ложь далась легко. — Как только там жильцы съедут, я заселюсь, тогда и заберу компьютер, хорошо? Он тебе не мешает?

Вера помолчала, затем всхлипнула.

— Господи, Вадик! У тебя есть жилье, а ты маешься, углы снимаешь. Мы с тобой… О чем ты вообще? «Мешает»! Глупости какие-то, мы постоянно говорим не то и не о том!

Она почти плакала, и Вадим не знал, как ее успокоить. Боялся сказать что-то глупое, разрушить невысказанное, но важное — то, что, кажется, готово было зародиться между ними. Или, точнее, воскреснуть.

— Вера, скоро я вернусь, и мы поговорим, ладно? Обо всем поговорим.

Она будто не слушала, стремясь высказать наболевшее.

— Я была несправедлива, говорила тебе гадкие вещи. Мне было больно, но и тебе тоже! Вчера проснулась среди ночи, и мне так ясно представилось, что мы больше не увидимся. Никогда. Я потеряла Ирочку… Если потеряю еще и тебя…

— Ты меня не потеряешь.

— Приезжай, — внезапно произнесла Вера. — Прямо сейчас. Я скучаю по тебе и… Не хочу больше быть вдали от тебя. Приедешь?

«Что ей сказать?» — лихорадочно соображал Вадим.

Правду говорить нельзя. Поездка в Верхние Вязы, его поиски покажутся Вере бессмысленными. Они уже говорили об этом, Вадим не хотел снова ссориться с женой, тем более, когда она сделала шаг к сближению.

Вера расценила его молчание по-своему.

— Я не хочу навязываться. Если ты не…

— Перестань, Вер. Просто я уехал, меня нет в городе.

— Ты не в Быстрорецке?

— На днях вернусь.

— Это связано с новой книгой? — Вера обрадовалась. — Я права?

— Да, собираю материал. — Вадим уже так привык врать на эту тему, что сам почти поверил. — Когда приеду, позвоню. И сразу же увидимся.

Дверь открылась, вошла Олеся. Вадим в первый миг и не узнал ее: никогда не видел без шапки. Вспомнился рассказ Зощенко про Володьку, который никак не мог узнать на свадьбе свою невесту, потому что до той поры видел ее только в шапочке. Олеся оказалась брюнеткой — целая копна мелко вьющихся кудряшек; удивительно, как она умудрялась засовывать эту гриву под шапку.

Кудри придавали девушке задорный вид. В руках она держала коричневые промасленные пакеты с пирожками и, прежде чем Вадим успел сделать ей знак молчать, громко произнесла:

— Вот, всего помаленьку. Будем ужинать? Есть хочу, как сто китайцев.

Вера отреагировала немедленно.

— Ох, так ты не один. Боже, надо было сказать. — В голосе слышались смущение, боль, злость. — Зачем ты позволил мне говорить все это, если…

— Ты все неверно поняла, — сказал Вадим, сознавая убогость затертой фразы.

— Только вот не надо этого! Что за водевиль! — Вера попыталась взять себя в руки. — Ты не обязан ничего объяснять, ничего плохого не сделал. Мы давно все решили и…

— Вера, притормози, пожалуйста. Ты сделала ошибочные выводы. Я скоро приеду, мы встретимся и поговорим.

Они попрощались — поспешно, сухо и неловко. Вадиму хотелось многое сказать Вере, но он понимал, что вот так, по телефону, им не понять друг друга. Если бы хоть Олеси не было рядом!.. Как изливать душу в присутствии незнакомого человека?

Вадим злился на девушку, пусть Олеся и не была виновата. Надо же было случиться, что столь важный для них обоих разговор Вера начала именно сегодня, в самый неподходящий момент! Ужасно начавшись, этот день, похоже, закончится еще хуже.

— Простите. Такой уж я человек. Вечно все невпопад. — сказала Олеся, глядя, впрочем, без особого раскаяния. — Это была ваша жена?

Вадим убрал телефон. Обсуждать с Олесей свою личную жизнь он не собирался.

— Все в порядке. Давайте ужинать.

Стол был небольшой, сидеть пришлось близко друг к другу, и поначалу это нервировало обоих. Однако по мере развития разговора неловкость прошла. Общая беда объединяет сильнее, чем общая радость, а тут был именно такой случай, ведь быстро выяснилось, что они с Олесей — товарищи по несчастью.

— Когда услышала, что в город приехал писатель, сразу заинтересовалась. Это не был обычный визит, ваш приезд неспроста, поняла я. И в то, что вы собираете информацию для книги, не поверила. К тому же проверила сведения. Такая профессия.

— Какая же?

— Журналист, — ответила Олеся с затаенной гордостью. Наверное, не так давно журфак окончила, предположил Вадим, по возрасту как раз подходит. — Я быстро выяснила, что у вас пропала дочь. Догадалась, что вы в Вязах по этой причине.

— Но с чего…

— Да ладно вам! Вы приехали на поиски. Не знаю, что навело вас на мысль, но вы все сделали абсолютно правильно. Вашу пропавшую дочь надо искать именно здесь, я знаю точно, потому что нахожусь в Верхних Вязах по схожей причине.

Вадим подался вперед, но, прежде чем успел спросить, Олеся ответила:

— Ищу пропавшего ребенка. Своего младшего брата.

О себе и своей семье Олеся рассказывать не любила. Родом была из Октябрьского и, сколько себя помнила, мечтала уехать оттуда. Без разницы — в Москву, Питер, в Сочи, за границу. Это был тот случай, когда не столь важно — куда, лишь бы — оттуда.

Планы у девушки были амбициозные, а возможности реализовать их — скромные.

— Я упорная, если чего хочу, землю буду грызть, но сделаю, — говорила она. — Кому-то все в жизни легко дается, но это не мой случай. Мать меня растила одна, не знаю, в курсе ли она, кто был мой папаша. Я и не спрашивала. Это только в кино к матерям пристают: «Ой, кто же мой папочка, неужели не летчик? Ах, я маленькая принцесса, обо мне должны заботиться, поддержка отца важна с детских лет, а если ее нет, то это психологическая травма!» В действительности, когда растешь в дыре на окраине городишки, в двухэтажном бараке с удобствами на улице, а твои соседи — сплошь алкаши, быстро все понимаешь и про летчиков, и про принцесс. И про травмы, кстати. У меня соседка была, Маринка, вот у нее отец как раз имелся. Пил, не просыхая, нигде не работал, лупил Маринку с матерью как Сидоровых коз. Когда умер, ей одиннадцать лет было, так вот я Маринку никогда такой счастливой не видела. Если ты через это не прошел, не поймешь. Поэтому не надо мне про душевные травмы втирать.

Вадим кивнул, хотя ничего не говорил, только слушал. На «ты» они перешли в начале беседы, не сговариваясь.

— Училась хорошо. Не отличница, но без троек. Всего четыре четверки в аттестате было. Мать работала в столовой: посуду мыла, полы, всякое такое. Еда была всегда, а вот одежда, не говоря уже о чем-то еще… С этим было туго. Я с тринадцати лет подрабатывала, копила на телефон, наушники, книжки — читать всегда любила. Учиться хотела на журфаке, выбрала Казань. Далековато от нас, но в том и смысл: подальше убраться. На Москву и Питер не замахивалась, понимала, что не поступлю, а там все же был шанс. — Олеся вздохнула. — Но не сбылось. В итоге пришлось учиться в Октябрьском, у нас есть пара вузов. Я поступила в педагогический. С первого курса пошла в студенческую газету, потом для городского «Вестника» стала заметки писать. На третьем курсе премию областную получила. Писала для журналов в Интернете… Еще на пятом курсе доучивалась, а меня уже должность ждала в местной газете. Счастью не было предела! Думала, поработаю, опыта наберусь и рвану… — Плечи Олеси опустились. — У тебя выпить нет?

— Извини.

— Правильно, — нелогично одобрила девушка. — Ненавижу, когда бухают, сама редко пью. Просто иногда накатывает. Ладно, так на чем я остановилась?

— Ты мечтала набраться опыта и уехать наконец-то из Октябрьского.

— Ага… Я уже на первом курсе от матери съехала. Сначала мы с двумя девочками комнату снимали; потом, как получше зарабатывать стала, целую комнату смогла себе позволить в двухкомнатной квартире, у бабушки одной. Мать и раньше выпивала, а как меня не стало под боком, расслабилась окончательно. Пьянка, кавалеры…

Она умолкла, и Вадим видел, что Олеся борется со слезами.

— Матвей родился, когда я в одиннадцатом классе училась. Я, как из дома ушла, забирала его к себе, но часто не получалось, у меня же учеба, работа. Старалась покупать ему вещи, из садика забирала, приходила постоянно, еду готовила. На мать орала. — Олеся махнула рукой. — Матвейка, он такой… Не знаю, как сказать. Правильный. Не капризный, рассудительный. Мне иногда казалось, брат умнее меня в сто раз. А лучше, добрее — так уж точно. Мать допилась до смерти, отравилась. Я как раз собиралась диплом отмечать с одногруппниками в ресторане. Обычно от всего отказывалась: такая, знаешь, трудоголичка. Ботанка. Вечно занятая. У меня даже парня не было, потому что на парней время нужно, а у меня оно откуда? Но тут решила: надо в кои веки погулять. И на тебе! Звонит Матвейка, мама, говорит, не дышит. Остались мы с ним вдвоем на всем белом свете. — Олеся посмотрела на Вадима и усмехнулась. — Тупо, да? Будто я на жалость давлю. Такая вся Золушка или кто там, одна-одинешенька. Но на самом деле все хорошо пошло. Мамуля наша, где бы они ни была, — Олеся посмотрела на потолок, — видит, небось, что, несмотря на все усилия, не сумела нам с братом жизнь испоганить. Барак наш к тому моменту уже год как снесли, я забыла сказать, признали аварийным. Поэтому после смерти матери мы с Матвейкой стали жить вдвоем в квартире. Честно? Это было круто. Ремонт сделали, зажили по-человечески. Я опекунство оформила, Матвейка в школу пошел. Планы про переезд я не оставляла, так и думала: поработаю, брат подрастет немного, денег подкопим, продадим квартиру и уедем. А потом, на свою беду, натолкнулась на эту тему.

Олеся вздохнула. Вадим предложил ей еще чаю, но она отказалась.

— Ты уже тоже знаешь, да? Про автобус.

— Знаю. Об этом чуть позже. Продолжай, пожалуйста.

— Так и осталось неузнанным, что тогда случилось, кто виноват в трагедии. История меня буквально завораживала: умирающий город, провалы, пропавшие дети. — Олеся нахмурилась. — Такой сюжет! Ты писатель, должен понимать.

— Я понимаю, — ответил Вадим, — ты решила, что это твой шанс написать статью и прославиться.

— Именно! Громкий материал, журналистское расследование, а может, и книга потом. Я, дура, подумала, это будет бомба! В столичных медиа увидят, какая я крутая, в одиночку докопалась до правды, узнала то, чего никто не мог узнать, и примут меня с распростертыми объятиями.

— Что же за слабое звено было в твоем плане?

Олеся встала и прошлась по комнате, уперев руки в бока.

— Все просто, как топор, Вадим. Про трагедию с детьми все, кому надо, знали: кто виноват, как это случилось, почему. Не потому молчали, что никто додуматься не мог, а потому, что надо было молчать, если жить хочешь, понимаешь? За смертями стояли серьезные дяденьки, они не хотели, чтобы все вылезло наружу. Замяли, к тому же тогда проще было, в доинтернетную эпоху. А тут я, прикинь? Со своим энтузиазмом. Бегать везде стала, вопросы задавать, рассказывать, что статью пишу, что доберусь до сути, что правда станет всем известна. Меня попросили заткнуться — сначала вежливо. Но я закусила удила. Я же девчонка с окраины, меня ничем не пронять, не заставить отказаться от шанса написать статью века! Попросили еще раз. А после… — Олеся обхватила себя руками. — Матвейку украли.

Она всхлипнула.

— Как ты узнала, что это связано с твоими поисками?

Олеся посмотрела на Вадима, как на психа.

— А с чем еще? Чтобы сложить два и два, не надо быть нобелевским лауреатом.

— Извини, глупость сморозил. — Вадим встал, подошел к ней. — Как это случилось? Как пропал Матвей?

Олеся прикусила губу.

— Я приехала в Верхние Вязы, чтобы подтвердить свои подозрения, собрать побольше материала для статьи, накопать сведения про уродов, которые здесь заправляют, стоят за смертями в девяностых, за исчезновением детей. Попросила соседку за братом присмотреть. Она помогает иногда, когда я не успеваю. Я плачу, деньги же всем нужны, так?

Вопрос ответа не требовал.

— Матвейка простудился немного, ничего серьезного, надо чуток дома побыть. Уже выздоровел почти, сопли только остались. И я подумала: почему бы сейчас не смотаться в Верхние Вязы на пару — тройку дней? Давно хотела, так удачно вышло: больничный, отпрашиваться на работе не надо. Матвей под присмотром, соседка будет приходить. — Олеся запустила пятерню в копну кудрей, и Вадиму показалось, что она хочет вырвать клок волос. — Идиотка! Вообразила себя… Короче, приехала в тот же день, что и ты. Потому и разозлилась: планировала потихоньку действовать, а сразу бац — и авария, чуть под колеса не попала! По легенде я тетку навещала, соседке тоже так сказала. В Верхних Вязах материна тетка живет, старенькая, совсем из ума выжила. Я пожила у нее, но вчера пришлось съехать: выгонять стала, орала, как резаная, будто я воровка, вдобавок спать ей не даю, свет ночами жгу, электричество не экономлю. Бред всякий.

Губы Олеси побелели от напряжения. Наконец-то она оставила в покое свои волосы, но теперь сжала кулаки.

— Мне казалось, я действую осторожно, лишнего внимания к себе не привлекаю, но, конечно, ошиблась. Утром соседка звонит в истерике. Вечером Матвея уложила, все проверила, дверь заперла. Утром пришла: ребенка нет. Я не успела ничего сообразить, как следом сразу сообщение, чтобы ничего не предпринимала, никуда не звонила. Кое-как успокоила соседку, наплела, что подруга приехала, забрала Матвея. А потом… Не знала, что делать. И сейчас не знаю. Бегала по городу, пыталась звонить, расспрашивать.

— Мы делали это практически синхронно, — невесело усмехнулся Вадим.

— К тебе приходила, но не застала.

Олеся поникла. Боевитость и напор покинули ее, девушка выглядела несчастной, сломленной.

— Мы что-нибудь придумаем. Нас теперь двое, ты не одна. Странно, что на связь с тобой никто не выходит. Может, не решили еще, что делать. Это дает нам фору.

Она молчала, глядя себе под ноги.

— Олеся, ты очень смелая, стойкая. Ты справишься.

— Думаешь, наверное, вот стерва, у нее брат пропал, единственный родной человек, а она к незнакомому мужику ужинать приперлась, улыбается, хвостом крутит? — спросила Олеся, вскинула голову и посмотрела на Вадима в упор. Взгляд был напряженный, горящий, словно девушка не то заклинала Вадима, не то гипнотизировала. — Скажешь, не подумал?

— Послушай, ты не…

— Я не знала, что ты за человек! Может, и вправду не дочь ищешь, а книгу пишешь. Или дочка пропала, а тебе по фигу — моему же папаше или отцу Матвея на нас плевать было! Или я начну слезы лить, просить помочь, а ты меня выставишь вон, чтобы не впутываться. Или ты извращенец! Или так перепугаешься за свою жизнь, что…

Она почти кричала, лицо исказилось и покраснело, тело стало трясти мелкой дрожью. Похоже, у Олеси случился истерический припадок от пережитого напряжения. Не особо задумываясь, как поступить, Вадим привлек Олесю к себе, обнял за плечи, стал гладить по голове, нашептывая что-то вроде: «Тише, все будет хорошо, не надо плакать». Точно так он успокаивал Ирочку, а ведь сейчас перед ним был такой же испуганный ребенок.

Когда Олеся перестала дрожать, икать и всхлипывать, Вадим усадил ее в кресло (как недавно — Дениса Сергеевича). По щекам девушки текли слезы, и он достал из кармана носовой платок, протянул Олесе.

— Ты хороший человек, Вадим. — Голос ее слегка охрип. — Прости.

— Не за что извиняться.

Она вытерла слезы и высморкалась.

— Дать водички?

Олеся отрицательно покачала головой.

— Ты прав, у нас, возможно, есть фора. Нужно использовать время с толком.

— Поступим так. Я расскажу, что удалось выяснить. Потом ты расскажешь обо всем, что знаешь, а после решим, как нам быть.

Вадим старался говорить сжато, кратко, но максимально точно, не упуская существенных деталей: похищение Ирочки, ролик, увиденный спустя год, исчезновение блогера, схожие по содержанию кошмары, которые мучили Вадима и Римму, сестру «Виатора»; рассказы местных жителей, исчезновение Дениса Сергеевича, неудачные поиски, общение с комендантшей общежития, полицией и администрацией Верхних Вязов.

Выслушав Вадима, Олеся сунула руку в карман и вытащила телефон.

— Для начала послушай запись. Я разыскала Иннокентия Львовича, археолога, помнишь? Он живет в Ярославле, кое-как согласился поговорить. Убеждала его долго, уговаривала… Нет, в Ярославль не ездила, — опережая вопрос Вадима, сказала девушка. — По мессенджеру общались, я его слова на диктофон записала.

— Судя по всему, пережить ему довелось такое, что…

— Хочешь спросить, в своем ли он уме, адекватный или нет? Послушай сам.

Олеся отыскала в диктофоне нужную запись, и комнату наполнил мужской голос — сиплый, словно у говорившего болело горло, тихий, немного неуверенный, будто этот человек сам не мог поверить тому, что говорит…

«— Раз, два, три. Все, можно начинать.

— Вы мой рассказ записываете, значит?

— Да, я ведь спросила, не против ли вы, и вы ответили, что…

— Конечно, прошу прощения. Мы говорили об этом. Моя память… Старики всегда так говорят, да? Память подводит. Но все, что произошло тогда, я помню хорошо. К сожалению. Хотелось бы забыть, но не выходит, никак не получается. Так и помру, а перед глазами… Знаете, что меня сумасшедшим считали? Когда все закончилось уже, нас нашли и… Ну да, по порядку надо, но я сначала поясню. Так вот я пытался рассказать, что случилось, но никто не желал слушать, не верил. Начальник мой, директор музея, даже договорить не дал, одно твердил, давай-ка по-хорошему, увольняйся, тебе тут делать больше нечего. Соседи, коллеги косились. Друзей у меня никогда не было, я «неконтактный», так мама говорила, дичился всех с детства. Костик, брат, тот был совсем другой. После его смерти… Не было никого, не было друга, которому я мог бы все выложить, который мне поверил бы. Я уехал. Ярославль выбрал наугад. Работал до пенсии в архиве. Никому ничего не… Зачем? Чтобы опять все думали, будто я…

— Иннокентий Львович, я так не думаю. Очень хочу услышать вашу версию событий, узнать, что произошло в действительности.

— Да. Вы… Да, я понимаю. Хорошо, простите еще раз… Мне просто нужно сосредоточиться. Это ведь я виноват, что…

(Долгая пауза. Вздох, сдавленное всхлипывание).

— Может быть, я попозже с вами свяжусь?

— Нет, все хорошо. Поехать на раскопки Костю и Наташу уговорил я. Они не хотели, у них были другие планы, но я настаивал. Костя привык во всем мне помогать, поддерживать, и я этим пользовался, что скрывать. Знал, что в итоге он согласится и Наташу уговорит. Что я хотел найти? Раскопки в тех краях вещь нередкая, ищут в основном следы древнего океана, окаменелости. Но я вбил себе в голову другое. Мне в руки попали документы… Если вкратце, я решил, будто сумею найти доказательства существования древнейшей цивилизации. У меня были только косвенные свидетельства, упоминания, и все это могло оказаться пустышкой, но идея меня захватила! Все знают о Древнем Египте или Древнем Китае, о шумерах, древних греках и римлянах. Но раскрыл же Клаус Шмидт тайну Гебекли-Тепе! Вы слышали что-то об этом храмовом комплексе, найденном в Турции?

— К сожалению, нет.

— О, это потрясающе! Позвольте, я поясню. Гебекли-Тепе — древнейшее из крупных мегалитических сооружений в мире: самые крупные из мегалитов — более пяти метров высотой, весом до пятнадцати тонн. Этому архитектурному комплексу двенадцать или даже тринадцать тысяч лет! Вы понимаете? Гебекли-Тепе на шесть с половиной тысяч лет старше пирамиды Хеопса, на шесть тысяч лет старше Стоунхенджа! А ведь считалось, что в ту эпоху не только не существовало никаких цивилизаций, но даже не было развитых групп людей, социальной иерархии — только примитивное общество охотников и собирателей, занятых исключительно выживанием. Между тем для строительства Гебекли-Тепе нужны были колоссальные людские ресурсы, четкое планирование и организация труда работников; к тому же строителей надо было кормить, снабжать всем необходимым… Да и воздвигнут Гебекли-Тепе был не с утилитарной, а с магической, ритуальной целью: это культовое сооружение, скорее всего, связанное с культом мертвых. Я пытаюсь объяснить, что обнаружение этого сооружения кардинально все меняет! Разве это не подтверждение правоты исследователей, утверждающих, будто на нашей планете существовала высокоразвитая древнейшая цивилизация, уничтоженная в результате некоего катаклизма? Считалось ведь, что существование «працивилизации» (назовем это так) — лишь романтический бред, выдумки, фантазии эксцентричных псевдоученых! И тут появляется Гебекли-Тепе! Но кто сказал, что не возникнет других доказательств? Других подобных объектов? Как я упоминал, у меня имелись догадки, которые я надеялся подтвердить. Полагал, что тоже сумею отыскать нечто, что заставит пересмотреть традиционные научные представления о прошлом Земли.

— И ведь вы нашли что-то, верно?

— Не знаю, что это было! До сих пор не знаю! Простите, я не хотел на вас кричать. Нервы, знаете ли. Когда мы втроем там оказались… Нет, поначалу все шло нормально. Горная местность. Лес. Что мне вам рассказывать, вы же, как я понимаю, родом из тех мест.

— Да, я из Октябрьского.

— Вот видите. Мы ехали, пока могли, потом пришлось оставить машину и пойти пешком. Я весьма приблизительно представлял, где нужно начать раскопки. В истории про Гебекли-Тепе местный крестьянин считал верхушки каменных монолитов валунами; они мешали ему вспахивать землю. Вот у меня тоже были, условно говоря, «валуны», то есть некоторые ориентиры, я им и следовал. А спустя некоторое время появилось чувство… Мне сложно объяснить… Как будто какое-то место под черепной коробкой стало… зудеть. Когда вас кусает комар, вы уговариваете себя не расчесывать, стараетесь не обращать внимания, но это невозможно. Так и тут. Что-то скребло, навязчивая мысль… Нет, даже не так. Зов. Нечто в глубине леса звало меня, и с каждым моим шагом зов становился все настойчивее, отчетливее. Я не мог отвлечься, я… Наташа и Костя устали, смутно помню, как они уговаривали меня отдохнуть, притормозить, но я не мог. Я шел, не чувствуя усталости, и ребята вынуждены были следовать за мной. К нужному месту мы вышли, когда было почти темно. Я просто остановился и понял — вот оно! Тут и надо начинать раскопки. Зуд в моей голове прекратился, я перестал слышать зов. Наступил благодатный покой, и тут-то я понял, насколько сильно устал. До той поры не чувствовал, несся вперед. Брат и его жена сердились на меня: неужто обязательно было мчаться вперед несколько часов, без привала, без перерыва? Костя и Наташа выглядели измотанными — тяжелые рюкзаки, натертые до крови ноги, голод, жажда. Мы даже поссорились, но быстро помирились. Разбили лагерь: палатку поставили, костер разложили, достали продукты. Расположились. В голове у меня была приятная пустота. А еще мне стало казаться, что меня вела интуиция, научное чутье, а потому нашу маленькую экспедицию ждет успех. Дурак. Я был просто дураком, я… Простите.

— Все хорошо, не волнуйтесь. Вы начали раскопки утром?

— В четыре утра открыл глаза, будто будильник сработал. В голове как лампочка зажглась: «Пора!» Я стал копать, позже ко мне присоединились Костя и Наташа. Дальше вам будет трудно поверить, но я не лгу. Было именно так, как я скажу, в точности. Не сомневайтесь. Мы копали три дня. Я… Мы не прерывались. На этот раз ни брата, ни Наташу уговаривать не приходилось. Мы работали как проклятые: молча, неутомимо, как машины. Когда чувствовал, что хочу пить, шел и пил; если мучил голод — запихивал в себя первое, что попадалось под руку. Думаете, ничего необычного? Но мне было неважно, что это: кусок хлеба, сырая грязная картофелина, лук прямо с шелухой. Это воспринималось как абсолютно нормальное! Помутнение… Я видел, что Наташа с Костей делают то же самое: жуют и глотают то, что надо было варить, чистить, мыть. Их глаза… У меня самого такие были, конечно, но со стороны себя не видишь, а их я видел. Глаза были мертвые, стеклянные, как у сильно пьяных людей; взгляд застывший. Красные, воспаленные веки, лопнувшие капилляры — мы не спали, не отдыхали.

Растрескавшиеся губы, бледные лица, сухая кожа. Кровавые мозоли лопались на ладонях. День ли, ночь ли — нам было все равно. Земля была твердая, как камень. Неподатливая. Кусты надо было выкорчевывать. Когда позже милиция, спасатели, кто там еще… когда нашли то место, никто не мог поверить, что всего за несколько дней трое физически неподготовленных людей смогли выкопать такую огромную яму — широкую, глубокую. Оно… То, что обитало в глубине, что позвало меня и заставило нас работать без продыху, было нетерпеливым. И жестоким. Нет, пожалуй, не столько жестоким, сколько равнодушным. Использовало нас, как человек использует за обедом вилку или ложку. Этому созданию не было дела до нашей боли, до страданий, вообще не важно было, кто перед ним. Мы были ему нужны в данный момент, и оно подчинило нас полностью. Наши личности растворились, исчезли, мы делали то, что нам велели. Не могли противиться.

(Снова долгая пауза).

— Что было, когда вы закончили? Почему, кстати, решили, что пора перестать копать?

— Прошу прощения, Олеся, задумался. Почему решили? Догадаться было легко. Мы докопались до плиты. Там лежала плита или… Не знаю, как описать точнее. Вытащить эту штуку из земли мы не могли бы. Даже та сила не сумела бы нас заставить. Это было физически невозможно, плита была громадная и весила, думаю, тонну. Или несколько тонн. Мы очистили ее, и тут морок снова спал. Мы разом, в один миг почувствовали боль, усталость — неимоверную, дикую. Она навалилась на нас вместе с болью. Наташа заплакала. Костя сел на землю возле ямы и обхватил голову руками. У меня дрожали ноги, я упал и уставился в небо, не в силах даже зажмуриться. Небо уже стало темнеть, вечер наступил. Живот болел от еды, которую не следовало есть. Каждая клетка ныла, каждая мышца вопила от боли. Глаза превратились в горячие медяки. Не могу описать вам меру наших страданий. Загнанные лошади — вот кем мы были. Не могли говорить, будто забыли, как это делается. Язык лежал во рту, как труп, сухой, жесткий, словно пемза. Знаете, ею пятки трут, чтобы мягче были. Минуло часа два. Солнце село, почти полностью стемнело. Я немного пришел в себя и осознал, что нам стоит уйти отсюда. Уйти — и пес с ней, с этой плитой. Сообщу о ней потом, пусть придут другие, пусть разберутся, что это такое.

Я чувствовал апатию — и вместе с тем уверенность, что нужно уходить. Срочно, быстро, пока не поздно. Это было ощущение неотвратимости чего-то плохого. Наверное, животные так чувствуют опасность — шкурой, всеми органами чувств. Я приподнялся, сел, хотел позвать Костю и Наташу, но тут увидел, что они уже тоже сидят и смотрят на меня. Я на краткое мгновение понял: опять что-то не так, сейчас что-то начнется! И эта мысль, как рыба в пруду, плеснула хвостом и ушла на глубину. Со мной снова случилось… дурное, и я не сразу осознал, да и Костя с Наташей тоже. Я даже не столько по себе понял, сколько по ним, потому что, говорю же, себя со стороны не видишь, как других. Их лица исказились. Никогда не видел на лице брата и его жены такого выражения. Злоба. Бешеная злоба! Алая, застилающая глаза. Это было зеркало: я видел, как в них разгорается ярость, — и чувствовал то же самое. Ненавидел их — людей, которых любил больше всех на свете. У меня никого не было ближе брата, а его жена Наташа стала мне почти сестрой, любимой родственницей. Но в тот миг я чувствовал, что никто и никогда в жизни мне не был так отвратителен, как эти двое. Я вскочил на ноги, снова не ощущая слабости или боли. Наташа и Костя тоже встали. «Какого хрена ты притащил нас сюда?»- завопила она. Только слово употребила еще более грубое. Потом повернулась к мужу: «А ты слабак! До старости будешь своему братцу задницу подтирать?» Секунда — и мы трое кричим друг на друга. Меня переполняла ненависть. Я понял, что брат всю жизнь давил на меня, что мать любила его больше, что я не мог простить ему, как однажды оступился и растянулся на полу, а он засмеялся; осознал, что Наташа считает меня чудиком, ее бесит, что я мешаю их жизни. И много всего вспомнилось. Того, о чем я и забыл или вовсе никогда не думал! Мы орали друг на друга, мы лопались от гнева, из нас выплескивалось то, о чем мы и не подозревали в себе: зависть, презрение, какое-то тупое ехидство. А потом я ударил брата. Впервые в жизни размахнулся и ударил кулаком в лицо. Он увернулся, удар вышел слабый, но Костя бросился на меня. Наташа как-то оказалась между нами и…

(Всхлипывание, рыдания).

— Прошу вас, пожалуйста, Иннокентий Львович…

— Он толкнул ее! Случайно! Не хотел, понимаете? Костя никогда бы пальцем… Он любил жену, пылинки сдувал! Наташа отшатнулась, попятилась, брат в последний момент протянул руку, чтобы ее удержать, я тоже рванулся вперед, но… Наташа упала прямо туда, в проклятую яму. Весь ужас в том… Как только стало ясно, что Наташа неизбежно упадет, что спасти ее нельзя, злое чувство, обуявшее нас, пропало без следа. Это снова были мы — Костя, Наташа и Кеша! Никого, кроме нас! То существо, та сущность покинула наши мысли. Наташа падала и смотрела на нас полными ужаса и сознания скорой смерти глазами, а мы пытались спасти ее, дотянуться… То был самый страшный кошмар. Ад на земле.

— Я не знаю, что сказать. Мне жаль. Мне очень-очень жаль.

— Сейчас… Минуточку… Тут у меня таблетки…

(Запись возобновляется после паузы).

— Ладно, мои страдания, мои чувства не имеют никакого значения. Это моя вина, я ее с себя не снимаю. Отвечу перед Богом, когда придет время. Но хочу сказать вам, Олеся. Пожалуйста, запомните, уясните! Да, изначально меня обуревала мысль об историческом открытии, о своей роли в науке и прочая чепуха. То были моя слепота, мой эгоизм, мои амбиции, из-за которых я в итоге потерял все. Подчеркну: то был я! Но после, на протяжении нескольких суток, я собою почти не был, отвечать за себя и свои действия не мог. И Костя с Наташей тоже. Нами управляло нечто ужасное. Злое, древнее существо небывалой силы. Мощь эту ощущаешь физически, противиться ей невозможно, как невозможно скрыть, задавить кашель или перестать дышать. Природа этого существа мне неведома! Как я уже сказал и вам, и всем остальным много лет назад, после гибели Наташи Костя остался на той поляне. Я уговаривал его пойти вместе, но он отказывался, а вскоре потерял сознание. Привести брата в чувство я не мог, боялся, что он умрет, побежал за помощью. Не спрашивайте, как шел через лес, как боялся заблудиться, не найти машину; как выехал в итоге на дорогу, как автомобиль почти сразу едва не врезался в грузовик.

— Я знаю, вам помог водитель грузовика.

— Милиция, скорая, кого только не было! Меня хотели сначала в больнице оставить, но я должен был дорогу показать, ведь Костя… Меня трясло при мысли о том, что мы приедем и увидим два мертвых тела вместо одного. Но Костя был жив. По-прежнему без сознания, слабый, но живой. В себя уже в больнице пришел. Брат был… Он был просто уничтожен. А когда узнал, что Наташа ждала ребенка… Извините, на этом все. Больше не могу.

— Да-да, конечно! Спасибо вам, вы так помогли. Но, Иннокентий Львович, всего один вопрос. Последний.

(Длинная пауза).

— Хорошо. Что вас интересует?

— Вы пытались достать тело Наташи?

— Как не пытались? Костя едва не прыгнул за ней следом, шею бы точно сломал. Еле его удержал. Вдвоем нельзя спускаться: один должен был остаться наверху, чтобы помочь вытащить второго и… И Наташу, если бы она оказалась жива. Поэтому Костя полез вниз, а я остался. Когда стало очевидно, что Наташа погибла, брат отказался вылезать, сидел и обнимал ее, прижимал к себе. Я звал, он не реагировал. Потом… Я уже рассказал, что было потом. Это все?

— Почти. Простите, я должна спросить. Мне попался документ, в котором говорилось, что Наташа потеряла много крови. То есть она ударилась об угол плиты виском, но крови вытекло слишком много. Больше, чем бывает в подобных случаях. Вы можете прокомментировать это?

— Въедливая вы. Олеся, все, что я говорил, звучало ненормально. Но то, о чем вы сейчас спрашиваете, совсем уж…

— Я вам верю. Пожалуйте, скажите!

(Снова пауза).

— Плита не была гладкой. На ней не было живого места, как говорится: сплошь узоры, знаки, завитки. Я не успел толком рассмотреть, а после, когда провал на этом месте образовался, плита исчезла под землей, никто ее не видел. Даже снимков не осталось. Так что доказать ничего не могу. Кровь, которая вытекала из раны… Не знаю, почему ее было так много. Но у меня сложилось ощущение, будто что-то…

(Сухой смешок).

— Вы решите, что я сбрендил. Ну да ладно, чего уж теперь. Что-то извне вытягивало кровь из раны в голове Наташи. Откачивало! Кровь текла и текла, хотя давно должна была остановиться, ведь сердце уже не билось, не качало ее. Но кровь не просто текла! Она заливалась в бороздки, и все эти мерзкие знаки и узоры на плите наполнялись ею. Кровь не растекалась как попало, доходит до вас? Она будто по каналам текла, в четкой последовательности. А потом стала впитываться. Это происходило быстро и… систематично, что ли, сознательно: поперву узоры заполнились кровью, затем она стала впитываться внутрь.

— Внутрь каменной плиты?

— Говорил же, не поверите!

— Что вы, я верю, просто уточнила.

— Именно так все и было! Кровь из Наташиного тела перелилась в чертову подземную плиту, которую мы выкопали! Врачам еле хватило крови на анализ, слышите? Никто так и не смог ничего объяснить!

— Я поняла. Иннокентий Львович…

— Все, хватит на этом!

— Спасибо вам…»

(Запись обрывается).

Олеся провела пальцем по экрану, и тот погас.

— Что скажешь?

Вадим встал, разминая чуть затекшие от долгого сидения ноги.

— Конечно, напрашивается вариант, что этот человек не вполне нормален. С ним произошло плохое, страшное, и мозг выдал эту дикость, в которую Иннокентий Львович, несомненно, верит.

Олеся напряженно слушала.

— Эти трое сначала заблудились и переругались, потом нашли нужное место, принялись копать — и снова цапались, а в итоге произошел несчастный случай: муж сгоряча толкнул жену, та погибла. Далее Иннокентию в состоянии шока вновь пришлось бежать по лесу, вскоре последовала смерть брата… Истощение всех сил, как следствие — повреждение в мозгу. Потому его и с работы поперли, никто и слушать не хотел. То бишь никакой мистики, никакой паранормальщины. Все объясняется помутнением сознания.

— Гладко звучит. Однако все трое были крайне истощены, я видела протокол осмотра и еще кое-какие документы.

— Ты молодец, большую работу проделала, — заметил Вадим.

— А ты как думал. — Олеся произнесла это равнодушно, но была польщена. — Не один месяц ковырялась во всем, по крупицам собирала тут и там.

— Истощение не показатель, они могли по разным причинам плохо питаться и мало отдыхать. Дорога была долгая, работа тяжелая; увлеклись раскопками. Никакая нечисть им есть и отдыхать не мешала. И не ссорила их, они в этом смысле и сами неплохо справлялись. Все укладывается в общую картину.

— Ладно, хватит. Ты же сам так не думаешь, я вижу. Ты ему веришь.

— Как и ты.

Олеся и Вадим некоторое время смотрели друга на друга, пока она не отвела взгляд.

— Тело Наташи было обескровлено? Это точно?

— Не сомневайся.

Вадим включил чайник, хотя не собирался пить чай. Просто нужно было переключиться, осмыслить услышанное. К общей пестроте фактов и событий прибавился еще один фрагмент — трагичный, необъяснимый. Но как все это связывалось, соединялось?

— У меня есть еще кое-что.

Он невольно рассмеялся.

— Стою и думаю, как мне имеющееся сплести воедино, чтобы разобраться хоть в чем-то. А у тебя снова пригоршня информации.

— Ну извини. — Она взъерошила волосы, поджала под себя ноги. — Ты слышал, наверное, о «трассе смерти»?

— О так называемой «банде ГТА»? Слышал, конечно. Как все.

— Да, об этом. На трассах Москвы, Подмосковья, Калужской области была совершена серия нападений, всегда по одной схеме: на дорогу выкладывались шипы, у автомобиля, проезжавшего по дороге, оказывались проколоты шины. Машина останавливалась, бандиты расстреливали водителя и пассажиров, забирали все ценное. Преступления эти совершались с 2012-го, продолжались не один год. Всего было шестнадцать нападений, погибли семнадцать человек: мужчины и женщины, пенсионеры, таксисты, дачники. Велось расследование, установили главаря, арестовали участников, был суд… Я просто напомнила, в общих чертах.

Вадим гадал, какое отношение давняя история имеет к происходящему в Верхних Вязах.

— Вряд ли ты в курсе, но нечто похожее было и у нас. Только еще раньше, в девяностые. Бандиты грабили автомобили на дорогах, убивали людей с крайней жестокостью: стреляли, резали. — Олесю передернуло. — Я видела кое-какие снимки в архивах. Лучше бы не видела. Действовали, видимо, по наводке, потому что среди жертв не было нищих пенсионеров и дачников, сплошь богатый улов. Продолжалось это девять месяцев, грабежи происходили на разных дорогах. Поймать преступников не удавалось, свидетелей они не оставляли. Ничего, что могло бы вывести на бандитов, милиция найти не могла. К тому же места глухие, это все осложняло. Правда, поговаривали, что ниточки тянутся наверх, потому расследование и топчется, не продвигается.

— Но в итоге-то бандитов поймали?

Олеся отрицательно мотнула головой.

— Все прекратилось само. То ли главарь умер, то ли другая причина. Ничего не нашли: ни базу преступников, ни возглавляющих банду, ни рядовых исполнителей. А закончилось все аккурат после знакового, громкого события.

— Пропажа автобуса и гибель детей.

— В точку. Вроде бы эти происшествия никоим образом не связаны: тут — грабежи автомобилей и убийства водителей и пассажиров, там — несчастный случай. Однако многим казалось, что связь есть. Во-первых, местность: все происходило в наших краях, в большей или меньшей удаленности от Октябрьского. А во-вторых, все так или иначе связано с путем-дорогой.

Олеся переменила положение, взглянула на часы.

— Ночь уже.

Вадим пропустил это замечание мимо ушей. Он достал авторучку и блокнот, с которым по старой писательской привычке не расставался, хотя давно уже ничего туда не записывал: ни наблюдений, ни пришедших в голову фраз или идей, ни сюжетных схем.

— Что ты делаешь?

— Хочу упорядочить, — пробормотал он, — мне так проще. Надо наглядно представить, чтобы решить, куда двигаться дальше.

Следующие минут пятнадцать Вадим чертил линии, записывал в две колонки факты. Олеся сидела в кресле, наблюдала за ним. Когда он отложил ручку и сказал: «Итак, что мы имеем?», выяснилось, что девушка спит.

Вадим тихонько поднялся со стула, взял с дивана покрывало, хотел укрыть Олесю, но она встрепенулась, уставилась на него непонимающим, еще затуманенным дремой взглядом.

— Ох, я, кажется, прикорнула чуток.

Она детским жестом потерла глаза, выпрямилась в кресле.

— И правильно. Тебе нужно выспаться.

Олеся восприняла это как сигнал: решила, что Вадим ее выпроваживает, заторопилась прочь, к себе в комнату.

— Нет-нет, ты неверно поняла. — Он вскинул руку, останавливая ее. — Уходить никуда не нужно. Я не хочу, чтобы ты пропала, как Денис Сергеевич.

— Пропасть можешь и ты, — резонно возразила Олеся. — Тут в равной степени опасно для нас обоих.

Ночь. Убогая комнатенка. Полузаброшенный, еле живой городишко, затерянный на просторах огромной страны, угрюмо хранящий свои тайны. И они двое. Плечом к плечу против чего-то, чему не могут найти названия.

Они смотрели друг другу в глаза, и у Вадима промелькнула мысль, что Олеся сейчас подойдет, обнимет его, поцелует и… И, возможно, он ответит.

Губы ее приоткрылись. Вадиму показалось, что он одной ногой шагнул в пропасть. Но вторая нога опиралась на твердую почву. Он сморгнул и отвел взгляд. Ни к чему усложнять все еще больше.

Через секунду Вадим не мог понять, как в его голову могли закрасться эти мысли.

Было что-то непристойное в том, чтобы думать о поцелуях, когда…

Ирочка (и Вера). Матвейка. Денис Сергеевич.

Пропавшие, умершие, исковерканные этим городком. Заниматься тут сексом — все равно что делать это на кладбище. На свежей могиле, на костях.

— Кресло раскладывается, лягу там, а диван в твоем распоряжении, — сказал Вадим, и голос его прозвучал ровно.

— Неудобно тебя прогонять.

Олеся тоже говорила совершенно спокойно, хотя и на нее нахлынуло пару секунд назад. Но какое это имеет значение? Обоим хватило ума удержаться.

— Не спорь.

Она улыбнулась.

— Истинно рыцарский поступок. Пойду возьму кое-что из вещей.

— Сходить с тобой?

Олеся уже открыла дверь.

— Брось, ничего не случится. Если бы меня хотели украсть или убить, уже сделали бы это.

Вадим подумал, что такая логика работает не всегда. Потому что далеко не сразу бывают ясны истинные мотивы других людей. Однако возражать не стал.

Минут через пять Олеся вернулась с рюкзаком.

— Подумала и решила, что не хочу ничего оставлять наверху. Раз не собираюсь ночевать там, то какой смысл? К тому же на втором этаже душ плохо работает. Я тебя не стесню?

Вадим заверил, что нет. Он успел выдержать неравный бой с ветхим креслом, сумел его разложить, не разломав окончательно, и застелить постельным бельем. Выключил верхний свет и, пока Олеся устраивалась на ночь, вчитывался в свои записи.

Какая-то мысль не давала покоя. Вернее, не мысль даже, а воспоминание о ней. Как будто он отметил нечто важное, а потом что-то сбило его, отвлекло. Увиденное или услышанное так и осталось незамеченным.

— Мы так и не обсудили, что делать дальше. И ты не сказал, удалось ли… Как там? «Упорядочить»?

Олеся подошла ближе, заглянула через плечо. Вадим не любил, когда так делали, поэтому повернулся к ней лицом.

— Ты вроде спать собиралась.

— Разгуляла сон, пока ходила туда-сюда, — отмахнулась она. — Так что?

— Последовательность событий такова. Иннокентий и его родные нашли в лесу древнюю плиту. Что это такое, неясно. Возможно, остатки сооружения. Они ощущали на себе воздействие некоей силы. Злой силы. Наташа гибнет, ее кровь пропитывает плиту. Возможно, это ничего не значит, но, если отбросить попытки мыслить исключительно рационально, то, вероятнее всего, смысл есть. Спустя короткое время на месте раскопок горе-археологов появляется первый провал, впоследствии названный Боковушкой. Потом происходит землетрясение, образуются еще два провала. Ничего не упускаю?

— Добавлю: здесь не сейсмоактивная зона. Я специально уточняла. И первый провал образовался вовсе не там, где мог быть из-за разработок рудника. То есть, строго говоря, рудник мог и не иметь прямого отношения к провалам.

Вадим посмотрел на Олесю с уважением. Она была умна, внимательна к деталям, находчива и дотошна. Отличные качества для журналиста.

— Еще один кирпичик лег в основу неизвестной нам пока постройки. Выходит, до обнаружения плиты землетрясений не было, а после оно случилось. И провалы образовались, как будто…

Он закашлялся, и Олеся договорила за него:

— … будто Иннокентий и компания пробудили нечто спавшее под землей.

— Примерно так. На окрестных дорогах незадолго до этих событий начала орудовать банда жестоких убийц и грабителей. Через некоторое время после образования первого провала пропадает автобус с детьми, который ехал в Верхние Вязы из Октябрьского. Спустя некоторое время он обнаруживается в Боковушке. Разбой на дорогах прекращается — это хорошо. Тем временем Верхние Вязы из-за провалов и разрушений на руднике начинают покидать жители, городку уже не суждено оправиться, с той поры он медленно, но верно пустеет.

— Все так, — подтвердила Олеся.

— А теперь, как говорил профессор Дамблдор Гарри Поттеру, мы ступаем на зыбкую почву догадок, допущений и предположений. Еще и мистических к тому же, прибавлю я. Денис Сергеевич утверждал, что люди сломя голову покидали город не только потому, что большинству негде стало работать, а жить рядом с громадными ямами в земле несколько неуютно. По ночам, сказал он, по улицам Верхних Вязов бродили мертвые, погибшие дети. — Вадим принялся нервно постукивать ручкой по странице. — Дети, понимаешь? Моя пропавшая дочь, твой похищенный брат… Каким боком одно относится к другому? И ведь прошло столько лет! Далее. Есть Денис Сергеевич, перепуганный, рассказавший много интересного, внезапно исчезнувший. Есть и другие — тоже запуганные! — люди, не то знающие, не то подозревающие правду, но не желающие говорить о ней. Еще в арсенале имеются сны, очень похожие, связанные с пропавшими близкими людьми и провалами, которые снились мне и Римме, сестре Васи-«Виатора».

— Не забудь про руководство городка и полицию, вот кто сто процентов в курсе. — Лицо Олеси окаменело. — Наглые молодчики, которые почему-то никуда не уезжают.

— Вот оно! — воскликнул Вадим. Слова Олеси про молодых нахалов удивительным образом повернули в его мозгу некий тумблер. Он понял, что его тревожило, не давая покоя. — Я знаю, что делать, что нужно проверить!

— И что же? — спросила Олеся.

— Когда мы с Денисом Сергеевичем виделись в последний раз, перед приходом Лидии Петровны, которая нас прервала, он говорил о мертвых детях, о доказательствах. При этом посмотрел на снимки, висящие на стене. Мне подумалось, он собирается показать что-то на них. Или вроде того.

— А потом старик пропал.

— И фотографии тоже! Комендантша продемонстрировала пустую комнату. Мне бы повнимательнее приглядеться к снимкам, пока был у Дениса Сергеевича! — досадливо сказал Вадим. — Я обратил внимание на двоих парней. Один похож на Алена Делона. Как сказал мэр, это его старший брат.

— У одного брат, у другого, — проговорила Олеся. — И у меня.

— Был там еще парнишка. Я тогда подумал, что где-то его видел, откуда-то знаю. Никак не вспомню! Но, если посмотрим на снимки, меня может осенить.

— Интересно, как мы посмотрим, если фоток уже нет.

— Фоток нет, а идея есть, — ответил Вадим. — В школе или Доме культуры, в библиотеке может храниться архив. Подборка местных газет, старые школьные фотоальбомы, еще что-то.

— Но как до них добраться?

— Ты же журналист. Притом бесстрашный. Для начала сходим в школу. Если ничего не найдем, придется проникнуть в Дом культуры. Это сложнее, он стоит на площади, рядом со зданием администрации. Лезть придется, скорее всего, ночью, чтобы нас не заметили.

— А то, что школа затоплена, тебя, я вижу, не пугает? — слегка язвительно спросила Олеся.

— Я ездил туда, смотрел. А ты нет? Территория не охраняется, проникнуть получится без труда. Это раз, как говаривал Эраст Петрович Фандорин. Два — школа затоплена не полностью. Провал образовался возле торца здания, а само оно длинное, провалилось тем боком, где спортзал и столовая. По остальной части школы можно рискнуть прогуляться.

— Пойдем прямо сейчас? — деловито спросила Олеся, и Вадим восхитился ее выдержкой. Он видел: девушке страшно идти, но она готова это сделать.

— Утром, когда станет светлее. Ночью, в темноте, все же соваться туда опасно. Если не заметим чего-то и пострадаем, то никому не поможем.

Вадим посмотрел в Интернете, во сколько восходит солнце, поставил будильник за час до этого времени. Спать оставалось совсем немного, но отдохнуть необходимо. Олеся заснула первой: дыхание ее выровнялось, она стала тихонько посапывать. Думая о том, что готовит им завтрашний день, Вадим тоже потихоньку поплыл в сон.

Кошмаров в ту ночь не было. Ему снилась Вера.

— Скажи мне как журналист: почему о трагедии с автобусом и погибшими детьми, об убийствах и грабежах на дорогах практически ничего не известно? — спросил Вадим, когда они с Олесей вышли из общежития и направились к машине, чтобы поехать в закрытую зону, где находились Центральный и Школьный провалы. — В Интернете ничего нет. Я еще вчера хотел спросить об этом, забыл.

Олеся подавила зевок. Не выспалась, и даже кофе, который они купили на заправке, не помог. Вадим тоже не чувствовал особой бодрости, но и спать не хотелось. Проснулся легко, его гнала вперед жажда выяснить правду. Где-то в глубине души ядовитый голосок шептал, что Вадим уже не верит, будто Ирочку можно спасти. А раз так, нечего было все затевать. Однако он не уезжает, не бросает начатое. Поднял голову писательский азарт? И он снова, как когда-то, все готов бросить к ногам переменчивой музы (ох, пошлость какая!) Готов всем пожертвовать и рискнуть ради будущей книги.

То были даже не мысли, скорее, ощущения, и Вадиму они не нравились. Попахивали предательством, отступничеством. У Ирочки остался только он, отец. Все остальные с нею простились, лишь он не хочет отпускать. И что же — в этом своем нежелании он лжет? Врет, что не сдался, не смирился? Только делает вид, что еще трепыхается, борется?

— Эй, ты не уснул?

Оказывается, Олеся говорила что-то.

— Прости, задумался.

— Смотри, осторожнее. Сколько случаев, когда водитель…

— Не переживай. Меня не тянет в сон. Так что ты сказала?

— Отвечала на твой вопрос, — слегка обиженно проговорила девушка. — Информации нет по двум причинам, как мне кажется. Первая очевидна: старались скрыть. Как именно, на какие пружины давили, какие рычаги задействовали, теперь уж не узнаешь, наверное, но разве мало было такого, что удавалось утаить от общественности? Например, трагедия, которая случилась в мае семьдесят второго года. Военный самолет рухнул на здание детского сада, погибли больше тридцати человек: экипаж, дети, работники садика. Замяли, скрыли. И, думаешь, мало такого случалось?

— Про ту трагедию, кстати, я слышал. Но соглашусь. Когда надо было умолчать, умалчивали. Но ведь были уже девяностые, не советские времена.

— В местных газетах писали вовсю, оттуда я в основном информацию и брала. Но это было до эпохи Интернета, когда все, что происходит, становится известным по всему миру — было бы желание знать, получать информацию. Старые газеты не оцифровали, так что в Сеть все это не было выложено. — Она помолчала. — Ответила на твой вопрос?

Вадим молча улыбнулся.

— Теперь я тебя спрошу. Как писателя. Собираешься писать об этом книгу?

Вадиму стало неприятно. Он разозлился на Олесю, хотя сам не понял, что его так сильно задело.

— У меня кризис. Я ничего не пишу. Ни строчки после… Надеюсь, и я на твой вопрос ответил.

— Точнее, поставил меня на место. Прости, не хотела любопытничать. Но кризисы проходят.

Оба умолкли, каждый думал о своем и, кажется, был не слишком доволен собеседником.

За окнами машины мимо них проплывали улицы, здания, автомобили. Серое утро, серый городок. Ночная тьма отступила, но Верхние Вязы этого будто не почувствовали: люди сидели по домам, на улицах было пустынно. Даже еще более безлюдно, чем всегда, подумалось Вадиму.

Он нашел место, где можно припарковаться: примерно там, где на днях стоял и смотрел на провалы, на закрытую опасную зону. Выйдя из салона машины, они пошли вниз по улице, в конце которой высилось ограждение. Никто не остановил их, не прозвучало сердитого окрика сторожа. Никому не было дела до того, что они собирались совершить. Оказавшись по другую сторону забора (это было проще простого, тут и там в ограждении зияли дыры, целые секции валялись на земле), Вадим сказал:

— Может, я один пойду, а ты покараулишь?

— Чего тут караулить? — отозвалась Олеся. — Нет уж, вместе так вместе. А почему ты решил, что под водой спортзал и столовая? Ты вчера сказал.

— Когда бегал по городу в поисках ответов, куда подевался Денис Сергеевич, со многими поговорил, в том числе и про Школьный провал. Он же в школе работал, как-то к слову пришлось. Не помню уже, кто точно сказал, это и не существенно. Земля обвалилась в субботу вечером, уроки давно кончились, в школе не было никого. Провал не такой глубокий, как Боковушка и Центральный, но вода стала быстро подниматься.

Они шли по когда-то довольно широкой заасфальтированной дороге. Справа и слева — кособокие постройки, груды битых кирпичей, ржавого металла, мусора, еще бог знает чего. Несколько десятилетий назад этим путем школьники спешили к первому уроку, боясь опоздать. Звонок звенел, классы наполнялись детьми, учителя спрашивали, кто сегодня дежурный, открывали классные журналы и шли по списку, проверяя отсутствующих.

Уже давно здесь не было людей — и место стало диким, как необитаемый остров, опасным и…

Голодным?

«Что за слово! Наверное, просто есть хочу», — подумал Вадим, зная, что дело в другом. Ему казалось, за ним следят — из-за разросшихся кустов, голых деревьев, ветшающих домов и гаражей.

Конечно, все дело в мыслях о том, что они идут по тонкому слою почвы, а ниже — пустоты, которые в любой момент могут открыться. Тогда земля в прямом смысле уйдет из-под ног, и они провалятся, покалечатся, погибнут.

— Тебе страшно? — спросила Олеся, снова угадав его мысли. Видимо, потому, что сама думала о том же. — Тут нельзя ходить, все может обвалиться.

— За столько лет не обвалилось же, — ответил Вадим. — Надеюсь, мы не настолько невезучие, что именно под нашими ногами…

— А если дело не в везении или невезении, но в чьей-то злой воле?

Вопрос Олеси так и остался висеть в стылом воздухе. Что тут ответишь?

— Знаешь, а я не бывала здесь. Хотя и живу не так далеко, и профессия подразумевает любопытство, и я любознательная, вот только… Страшно до одури, даже на фотографии трудно смотреть. Не знаю, почему, но ямы, дыры в земле, особенно если грязной водой наполнены, меня пугают. Всегда пугали.

— И все же ты идешь.

— Да, все же иду, — просто ответила она. — Нужно идти.

— Интересно, из школы забрали мебель, инвентарь? Или там все так, как было много лет назад? — спросил Вадим, меняя тему.

— Вот на этот вопрос могу ответить. Читала, что поначалу, когда провал случился, никто и близко не подходил: боялись, что он будет шириться, края неустойчивые. Только через некоторое время решились зайти с дальнего входа, спасли самое ценное. Документы, наверное. А мебель выносить смысла никакого: куда девать? Люди бежали из Верхних Вязов, сам знаешь. Не было надежды, что появится новая школа и туда можно будет переехать.

— Денис Сергеевич говорил, в Верхних Вязах и вторую школу хотели строить. В хорошие времена. Но не успели.

Пошел снег. Пока слабый, но, судя по тому, как почернело небо, грозящий превратиться в нешуточный буран. Совсем зима… До апреля будут трещать морозы, навалятся тяжелым брюхом снегопады. Темно, холодно, мрачно.

— Мы на месте, вот и она, — констатировал Вадим. — Школа.

Постройка была не такая, какие привык видеть Вадим в родном городе. Старые и новые школы в Быстрорецке построены иначе, архитектура была другой. Здесь перед ними было длинное здание в два этажа, спроектированное без особых затей. С того места, где сейчас стояли Олеся и Вадим, провала видно не было. Они находились перед глухой стеной без дверей и окон, придется обогнуть здание.

— Нужно найти ближайший вход или окошко, — тихо сказал Вадим и сделал шаг. Олеся схватила его за руку.

— Ничего, если я…

Она боялась, это было заметно.

— Конечно.

Взявшись за руки, они обошли школу слева. По стене змеилась огромная трещина, наводившая на мысль, что здание скоро развалится на две половины, и одна из них окончательно уйдет под воду. Безопасно ли идти в школу сейчас? Кабы знать…

Провал был теперь хорошо виден: огромное пространство, наполненное темной водой. Снежинки касались поверхности — и исчезали. Черная гладь слизывала их, хоронила в своей пасти.

Вода отхватила обширную территорию: помимо части школы, под воду ушли футбольное поле, школьная теплица, близлежащие дома (крыши каких-то построек торчали из воды).

Перед глазами Вадима возникла кошмарная картина: вода вот-вот хлынет прямо на них, почва начнет проваливаться, а когда они попытаются убежать, станет вязкой, как болото, неверной, как зыбучие пески, начнет осыпаться, рушиться, и их крики…

— Смотри, разбитое окно.

Вадим был признателен Олесе, которая вырвала его из власти видения.

Они шли к окошку, земля была обычной, какой ей и полагается быть.

«Ты просто псих», — сказал себе Вадим.

В окно он влез первым, потом помог забраться Олесе. Судя по стендам на стенах и необычного вида партам, они оказались в кабинете труда. Инструментов или каких-то станков, насколько мог судить Вадим, не было, значит, кое-что все же отсюда забрали. Чего добру пропадать.

Дверь была открыта, и Вадим с Олесей вышли в коридор.

— Думаю, документы хранились в кабинете директора или в приемной, обычно так бывает, — говорил Вадим, и голос его откатывался от стен. — Но искать эти кабинеты смысла нет, если оттуда все важное забрали. Надо найти библиотеку.

В закутке, кроме кабинета труда, располагались музыкальный класс и медицинский кабинет. Двери были заперты, пытаться открывать их не стоило: искать там все равно нечего.

Вывернув из этого короткого коридорчика, они оказались в вестибюле. Вон входная дверь, а с двух сторон — гардеробные, «вешалки», как говорили в школе Вадима. Две лестницы, ведущие на второй этаж. Над одной полустертая надпись: «Начальная школа. Добро пожаловать, дорогие юные друзья!»

Спасибо, что предупредили. В ту сторону тоже не пойдем.

— Смотри, план школы! — воскликнула Олеся.

К счастью, висевший на стене план был забран под стекло, поэтому не пострадал, можно было все прочитать и рассмотреть.

Новости было две: хорошая и плохая. Плохая состояла в том, что под воду ушли не только столовая и спортзал, но и библиотека. Вадим и Олеся расстроились было, но потом ему пришло в голову, что поискать полезное можно в кабинете истории: Денис Сергеевич ведь историю преподавал, к тому же был завучем по воспитательной работе, у него могли остаться документы, фотографии или еще что-то.

Кабинет истории располагался на втором этаже, в противоположном затопленному конце здания.

— Поднимемся по этой лестнице, здесь направо — вот и он, рядышком, — сказал Вадим. Поднимались медленно, ступали по ступенькам осторожно, боясь ощутить под ногами вибрацию. Однако ничего не случилось, на втором этаже оказались без проблем. Если забыть о провалах по соседству, можно убедить себя, что находишься в обычном заброшенном здании: замусоренном, с грязными полами и стенами, мутными или выбитыми стеклами.

Дверь кабинета истории была заперта, но Вадим без труда выбил ее, даже не обладая опытом в вышибании дверей: косяк рассохся, дверь была ветхая, еле держалась в петлях.

Что сказал бы Денис Сергеевич, доведись ему попасть сюда? Ощутил бы грусть, горечь на сердце, тоску по былым временам? Или ничего такого не почувствовал бы?

Внутри ждали три ряда парт, притулившиеся возле них стулья, книжные шкафы вдоль стен, доска. На окнах — тряпки, когда-то бывшие занавесками, на полу — вспучившийся линолеум с неопределяемым узором. Два окошка были целыми, одно — разбитым, и это было плохо: помещение годами заваливало снегом, заливало дождевой водой; тут завывали ветра, а потому было сыро, пахло гнилью и плесенью. Скорее всего, бумаги пострадали; получится ли хоть что-то разглядеть, если и будет, что изучать, — большой вопрос.

— С чего начнем? — бодро спросила Олеся, когда они вошли в класс.

Вадим не ответил: он уже рассматривал стенд на стене напротив окна, рядом с портретами Ломоносова, Карамзина, еще кого-то (не понять, кого именно) и историческими картами — выцветшими, стертыми, нечитаемыми.

На стенде было прикреплено множество прозрачных пластиковых кармашков с вложенными в них снимками. Стенд назывался «Школа, мы тебя не забудем!» Надпись сохранилась благодаря тем же полоскам прозрачного пластика.

Фотографий было много, камера запечатлела всевозможные события школьной жизни: походы, концерты, конференции, высаживание саженцев, субботники, спортивные состязания.

Море черно-белых лиц — улыбающихся, серьезных, сосредоточенных, радостных. Мальчишки и девчонки разных возрастов, Денис Сергеевич и его коллеги — целая жизнь была на том стенде, и у Вадима появилась уверенность, что среди этих снимков окажутся те, которые он ищет.

— Ты это слышал? — спросила Олеся и тронула Вадима за плечо.

— Ммм? — промычал он, рассматривая снимки. — Ты о чем? Слышал что?

— Показалось или шум какой-то… Не пойму. Наверное, ничего такого.

По голосу Вадим слышал, что Олеся напряжена, испугана, оно и понятно: обстановка располагает. Но отвлекаться нельзя, нужно все внимательно разглядеть.

Прошло несколько минут, и Вадим торжествующе воскликнул:

— Вот она! Такая же фотография была в комнате у Дениса Сергеевича!

Он протянул руку, не без усилий вытащил снимок из кармашка, стараясь не повредить. Хотел изучить получше, но Олеся снова нервно произнесла:

— Пошли отсюда. Не нравится мне это. Неужели ничего не…

Девушка не договорила, но Вадим уже сообразил, о чем она. По коридору пронесся вздох, тихое эхо. Вадим сунул фотографию в карман. Больше тут делать нечего. Вернее, можно покопаться в шкафах: глядишь, нашлось бы нечто интересное, но некогда. Олеся права, нужно уходить. Вадим читал в книгах и даже сам использовал заезженный оборот про опасность, которую чувствуют кожей, однако сейчас сообразил, что это не пустые слова.

Ему показалось, что каждый волосок на теле превратился в маленькую чувствительную антенну, и все эти антенны передавали в мозг сигнал: «Беги! Спасайся! Тут опасно!»

— Здесь кто-то есть, — прошептала Олеся. — Я слышу шаги.

Вадим хотел возразить, что никого быть не может, здание старое, а в таких вечно то стены потрескивают, то полы скрипят, но промолчал. Ведь это было лишь самоуспокоение. Он выглянул в коридор. Никого там не было, но…

— Стало темнее, да?

Вадим и сам заметил.

Силясь подавить подступающую панику, проговорил:

— Ты видела, снежная буря собирается. Небо почернело, тут тоже стало темнее.

— Чушь! Ты и сам знаешь, дело не в этом.

— Не будем спорить, пошли отсюда.

Они вышли в коридор, стараясь ступать потише. Вадим прислушался. Им не казалось, в здании школы действительно был слышан звук, которого прежде не было. Шел он со стороны затопленной части здания.

— Идем к лестнице, — скомандовал Вадим и на этот раз сам взял спутницу за руку. Ладонь была ледяная и слегка влажная.

Оба думали об одном и том же: провал стал расширяться, здание погружается под воду, в любой момент все может начать разваливаться. По ступенькам бежали, не стараясь двигаться аккуратно, бесшумно. Нужно успеть выбраться.

Вот и вестибюль первого этажа.

— В кабинет труда! — Вадим рванулся было в ту сторону, но почувствовал, что Олеся застыла на месте, и тоже остановился.

— Ты тоже это видишь? — глухо спросила девушка.

Вадим видел. Хотя не мог понять, как такое возможно.

За большими окнами вестибюля (на удивление целыми) не шел снег, не хмурилось небо, не виднелся заросший пустырь, бывший когда-то школьным двором, как это было еще полчаса назад, когда Олеся и Вадим пришли сюда.

Снаружи была вода. Мутно-зеленая, грязная. На противоположной стене плясали блики, масса воды чуть заметно колыхалась, давила на стекла, лизала их скользким языком. Видневшиеся в полумраке вешалки были похожи на шипастые скелеты уродливых животных.

— Мы оказались под во…

— Не может быть! — перебил Вадим. — Мы не могли провалиться и не почувствовать. А если вода поднялась на такой высокий уровень, то неминуемо залила бы коридоры и классы, здесь полно выбитых окошек!

Он говорил громко и яростно, отказываясь воспринимать умом то, на что смотрели его глаза. В дальнем конце вестибюля внезапно что-то грохнуло, как будто стопка книг свалилась на пол. Олеся и Вадим, не удержав крика, повернулись в ту сторону.

Все снова стихло, но теперь в тиши чувствовалась угроза. Тишина была наполнена неведомой жутью; чье-то присутствие было неоспоримым, ощущалось столь же явственно, как стук сердца. Там, в глубине коридора, в сгустившихся тенях, что-то притаилось, выжидая подходящего момента, чтобы явить себя, сделать то, зачем пришло.

Резкий скрежет ударил по ушам: стул отодвинули, ножки проехались по полу. Упало и покатилось — что? Мяч? Вадим вспомнил про ушедший под воду спортивный зал. Олеся сжала руку Вадима.

— Там что-то движется, — пискнула она.

Из мрака выступали тени. Силуэты — маленькие и повыше, один, второй, пятый, вот еще… Кто-то медленно шел к ним, передвигаясь неровными шагами, вытекая из густой тьмы, вылупляясь из нее.

Люди. Там были люди — и теперь они двигались к Вадиму и Олесе.

«Никого нет, тот край здания давно затоплен!» — кричал перепуганный голос внутри Вадима.

Но что толку себе врать?

Девочка лет десяти в темном пальто и шапке, в высоких сапожках.

Подросток: вокруг шеи намотан шарф, волосы вьются.

Еще две девочки, совсем маленькие, с аккуратными косичками, в светлых куртках. Одна — в очках.

И еще дети, еще… Лица похожи на белые круги, вырезанные из картона. Глаза — просверленные в них черные дыры; губы кривятся, змеятся улыбками.

Вадим понял, кто они, но отказывался признать.

Олеся оказалась смелее.

— Мертвые дети. Из автобуса, — хрипло произнесла она.

«Ночами они выбирались из провала», — как наяву услышал Вадим голос старого учителя Дениса Сергеевича.

Когда перед тобой оказывается нечто подобное, то, чему место только в книгах, фильмах, сказках, легендах, ты можешь пойти двумя путями.

Первый — отрицать. До последнего упираться и утверждать, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Направить всю телесную мускулатуру на зажмуривание. Отвернуться, повторять, как мантру, что не веришь в магию, мистику, жизнь после смерти, инопланетян, призраков, вампиров и оборотней.

Но есть и второй путь: принять, признать, сделать все, чтобы спастись, если это еще возможно.

Олеся и Вадим, не сговариваясь, выбрали второй вариант. Были маленькие покойники плодом их коллективного воображения или вправду существовали, неважно, подумаем об этом потом, как незабвенная Скарлетт. Сейчас важно оказаться от них подальше.

Они бросились в короткий коридорчик, где был расположен кабинет труда. Олеся бежала, не оглядываясь. Вадим перед тем, как свернуть, посмотрел через плечо. Их зловещие молчаливые преследователи никуда не делись. Двигались вперед, и их стало больше.

Вадим не мог пересчитать всех, но то, что детей было больше десяти, сомнению не подлежало.

«А если бы мы не услышали? Если бы застряли на втором этаже?»

Он не стал представлять себя и Олесю в кольце оживших мертвецов, детей, погибших три десятилетия назад, погребенных далеко отсюда, в Боковушке.

— Чего ты застрял?!

Олеся успела добежать до распахнутой двери кабинета труда. Вадим на краткий миг подумал, что внутри их могут поджидать чудища, но класс был пуст. И за разбитым окном — никакой воды. Все тот же унылый зимний день, только снег уже валит вовсю, и неопрятные хлопья, повинуясь порыву ветра, заваливаются в кабинет, не встречая препятствия в виде стекла.

Не рассуждая о том, что было в вестибюле, Олеся и Вадим выбрались из школы.

— Черт, — вскрикнула Олеся.

— Что такое?

— Пуховик порвала о гвоздь. Ерунда.

Они со всех ног мчались прочь от здания. По мере удаления от него на душе должно было стать легче: спаслись же, выжили! Но облегчения почему-то не чувствовалось, его заглушал ужас.

Оказавшись возле машины, Вадим отключил сигнализацию, порадовался, что с автомобилем все в порядке, значит, они смогут убраться отсюда.

«Из города! Нужно уехать из города сейчас же! Собрать вещи и валить!» Внутренний голос бился в истерике, и Вадим не мог его заглушить. Руки тряслись, ключ он повернул в замке не с первой попытки. Только отъехав от огороженной зоны на некоторое расстояние, почувствовал, что его потихоньку отпускает.

— Ты как? Нормально?

Олеся слабо улыбнулась.

— Полностью нормально не будет уже никогда, — ответила она. — У меня, наверное, полголовы поседело. Разве можно увидеть такое и продолжать жить как обычно? Тем же вопросом задавался и Вадим.

— Что нам делать? — продолжала Олеся.

Вот тебе и задачка.

Они выехали на обитаемые улицы. В магазин заходила старушка; тяжело опираясь на палочку, брел по разбитому тротуару старик в мохнатой шапке.

Вадим притормозил. Надо посидеть, успокоиться. А то недолго вписаться во что-нибудь. Или в кого-нибудь, не дай бог. Олеся смотрела на Вадима, покусывая губы.

— Уедешь или останешься? — спросила она.

«Да, что ты сделаешь, болван? Ирочку не спасти, ничего ты не найдешь, не докажешь. Сдохнешь и, чего доброго, будешь потом так же бродить!»

— Останусь, конечно, — ответил Вадим и понял, что другого варианта нет.

— Эти дети… — Олеся с усилием сглотнула. — Там не было…

— Не было ли наших? Ирочки и Матвейки? Нет, Ирочки не было.

Как выглядит Матвей, Вадим не знал, но надеялся, что не было и мальчика.

«Дочь снится тебе. И во сне превращается из ребенка в чудовище, а почему? Потому что…»

— Нет, — громче и тверже повторил он, заглушая конец фразы.

И Олесе сказал, и проклятому голосу, что звучал в голове.

— Темно было.

— Как бы ни было темно, свою дочь я бы разглядел, — отрезал Вадим. — Думаю, там были только дети из автобуса.

— Мертвые дети, вода… Что все это значило?

— Значило, что нас пытаются запугать и выжить. Думаю, мы подобрались слишком близко.

— Фотография! Она у тебя?

Вадим бережно вынул снимок из кармана. Хрупкий, пожелтевший, доставшийся им дорогой ценой. Оба склонились над фотографией.

— Вот этот красавчик — старший брат мэра. Вылитый Ален Делон.

Олеся пробурчала что-то неопределенное.

— Больше никого знакомого не вижу, только вот этот парень… — Вадим указал на невысокого парнишку крепкого телосложения.

«Откуда я тебя знаю?» — мысленно обратился он к юноше.

Щербинка между зубов. Улыбка от уха до уха, обаятельная, открытая, как у Буратино из фильма-сказки. Парень стоял не рядом с «Аленом Делоном», между ними затесался еще один юноша, полный, угрюмый на вид, голова повернута вбок, лица толком не разглядеть, еще и потертость какая-то. Но и в его фигуре, в посадке головы чудилось знакомое…

«Я с ума схожу, похоже!»

И в эту секунду Вадим вспомнил.

Вот у кого он видел эту улыбку, как же сразу не догадался!

— Марина Ивановна, — произнес он. — Я думаю, что этот парнишка — сын Марины Ивановны, у которой я снимал комнату в Октябрьском.

— Где он сейчас?

— Погиб. Здесь, в Верхних Вязах. Она отказалась об этом говорить, только меня отговаривала сюда ехать. Но теперь я точно вытяну из нее все, что она знает. Не отвертится.

— У тебя есть номер ее телефона?

Вадим думал, стоило бы съездить в Октябрьское, поговорить с глазу на глаз: так человеку труднее отказаться общаться. По телефону что? Повесил трубку, отключил — и точка.

— Номер есть, сохранился. Но говорить лучше лично, наверное.

Олеся смотрела прямо перед собой.

— Посмотри, какая дорога. Снег валит, все засыплет. Никто же чистить не будет. А если мы застрянем?

Конечно, она думала о брате. Нельзя его тут оставлять.

— Ты права. Придется по телефону. — Вадим посмотрел на часы. — Вполне можно позвонить.

— Давай только кофе выпьем, а? — попросила Олеся. — Я без кофе по утрам не могу, а еще и не спала толком, и в школе этой мы с тобой натерпелись… Надо привести мысли в порядок. Заедем в кулинарию?

Вадим кивнул и завел двигатель.

Когда автомобиль выехал на центральную площадь Верхних Вязов, солнце неожиданно выглянуло в образовавшуюся ненадолго прореху облаков. Снег прекратился, и Вадим понадеялся, что снегопад завершился. Правда, как вскоре выяснилось, уже к полудню непогода разыгралась с новой силой. Небольшая передышка в долгой череде неприятностей — такое и в жизни часто случается.

А солнце, мельком поглядев на неприветливые, заваленные снегом улицы, на семенящих по тротуарам прохожих, на общую неприглядную картину умирающего городка, поспешило отвести взгляд, как от тяжелобольного, обреченного на смерть. Скрылось среди туч, закутавшись в них, как в пуховое одеяло.

Возле здания администрации притормозил автомобиль. Роскошный, сверкающий черный внедорожник смотрелся в Верхних Вязах столь же неуместно, как роза на навозной куче. Или бриллиантовое колье в сочетании с застиранной майкой и дырявыми штанами.

Из машины выбрался мэр — стильное пальто, дорогие ботинки, солнечные очки в пол-лица.

«Опоздал, милок, солнце скрылось», — не без ехидства подумал Вадим.

Лавров повернул голову в их сторону. Из-за очков непонятно было, посмотрел он на машину, в которой сидели Олеся и Вадим, или нет. Но Вадим был уверен, что ответ положительный. Скрытый за зеркально-черными стеклами очков взгляд пронзил его, был ощутим, как укус.

Вадиму показалось, что Лавров слегка усмехнулся, будто знал, в каком смятении они с Олесей, чувствовал их страх и упивался им. Как знать, возможно, ему уже доложили, где они утром побывали.

«Еще более вероятно, что это твои фантазии. Уймись!» — приказал себе Вадим.

Площадь вместе с мэром и его автомобилем скрылась из виду, и вскоре Вадим с Олесей подъехали к кулинарии. За окнами был виден прилавок, за которым стояла Лариса, и небольшая очередь желающих купить горячий хлеб.

Выйдя из машины, Вадим оступился и угодил в ямку, наполненную жидкой снежной кашей. Хорошо, что не упал.

В кулинарии было тепло и уютно, пахло сдобой, шоколадом и земляничным вареньем. Пожалуй, это было единственное место в Верхних Вязах, которое нравилось Вадиму. Запахи были слишком соблазнительными, так что ограничиться кофе не получилось. Олеся и Вадим сели за столик у окошка, пили кофе с булочками и пирожками. Возможно, теряли время. Но это со стороны легко рассуждать, что надо быть собранными и ежеминутно готовыми к подвигу и любым потрясениям, а в действительности им требовалось хоть несколько минут, чтобы успокоиться, восстановить силы и решимость продолжать. Кофе и выпечка — чем не лекарство?

— Полегче? — спросил Вадим Олесю, и она благодарно прикрыла глаза.

— Совсем недавно сидел тут с Денисом Сергеевичем, а теперь где он?

Очередь возле прилавка рассосалась, Лариса ушла в подсобку и вернулась с новой порцией сладостей. В подсобке играло радио, мужчина и женщина коротко переговаривались о чем-то. Наверное, брат Ларисы и ее коллега, она говорила, что в кулинарии они втроем работают.

— Простите, Лариса, а вы не знаете, что случилось с Павлом Сергеевичем, братом Дениса Сергеевича, и его семьей?

Вопрос застал женщину врасплох. Она нервным жестом поправила косынку и неуверенно улыбнулась.

— Брат… Да, он… Сначала учителем физики был, они вместе в школе работали. Потом Денис Сергеевич остался в школе, а Павел Сергеевич на комбинате… Вы еще кофе хотите?

— Нет, спасибо, допьем и пойдем, нам пора, — ответила за двоих Олеся.

В дверях подсобки появился коренастый мужчина, похожий на лешего из сказки: копна волос, встрепанная борода до самых глаз. Передвигался он тяжело, с видимым усилием, припадая на левую ногу.

— Павел Сергеевич хороший мужик был, — произнес он сочным, раскатистым басом. — Жена только у него дура была.

— Ты чего говоришь-то? — встрепенулась Лариса.

— А чего? Когда дела тут у нас пошли по одному месту, бегала, истерики закатывала, куда, дескать, ты меня притащил, что происходит. На людях отчитывала его. Разве так можно?

Произнеся эту тираду, мужчина скрылся в подсобке.

— Ну вообще он в чем-то прав, — неловко произнесла Лариса, стараясь сгладить впечатление. — Братья были друг к другу очень привязаны, Денис Сергеевич не хотел уезжать, а Павлу Сергеевичу вроде работу где-то обещали, но он не мог бросить брата. Вот его жена и сердилась. Есть ведь женщины, которые сор из избы выносят? Она была из таких.

— Но в итоге они уехали, так ведь?

— Уехали. Из-за дочки, Лизоньки. Она очень боялась. Многие боялись, а те, у кого дети…

Лариса внезапно умолкла, будто осознав, что наговорила лишнего.

— Почему так происходило? Чего они боялись? Кого?

— Мне откуда знать? У меня детей нет. — Это прозвучало грубо, и Вадим понял, насколько Лариса испугана. Хозяйка кулинарии изо всех сил старалась исправить положение. — Извините. Я не то сказала, вы меня не слушайте. Да и дело прошлое. К чему ворошить?

Она посмотрела вправо и влево, точно ожидая, что кто-то стоит возле нее. К счастью для Ларисы, к дверям подходили мужчина и женщина, у нее возник предлог прервать неприятный разговор.

Олеся и Вадим поблагодарили за угощение, попрощались и вышли.

— Чего она умолкла? — спросила Олеся, пристегивая ремень безопасности.

— Здесь все зашуганные, неужто не заметила? Как сказал Денис Сергеевич, всюду глаза и уши. А в чью пользу шпионят… Разберемся.

Придя к себе в общежитие, они закрылись в комнате, и Вадим достал телефон. Пришло время позвонить Марине Ивановне. Он нашел нужный номер и перевел мобильный на громкую связь.

— Да? — отозвалась она. — Слушаю.

— Марина Ивановна, это Вадим. Я у вас комнату снимал недавно, помните меня?

— Конечно! Вам снова жилье нужно?

Женщина старалась говорить оживленно, приветливо, но чувствовалось, что она насторожилась. То ли думала, что гость хочет претензию предъявить, то ли опасалась возвращения к обсуждению Верхних Вязов. Что ж, была права.

— Когда снова приеду в Октябрьское, остановлюсь только у вас, вы отличная хозяйка, — подсластил пилюлю Вадим. — А сейчас мне хотелось бы спросить у вас кое о чем, если позволите.

— О чем же? — тревога в голосе стала явной.

— О вашем сыне.

Марина Ивановна не ответила. Похоже, ей очень хотелось повесить трубку, но воспитание мешало прервать разговор.

— Я сейчас в Верхних Вязах, поселился в общежитии. Мой сосед — Денис Сергеевич, бывший классный руководитель вашего сына, учитель истории. — Вадим по понятным причинам умолчал о загадочном исчезновении старика. — Я не знал, что вы жили когда-то в Верхних Вязах, думал, вы из Октябрьского и всегда жили там.

Строго говоря, Вадим и в том, что сын Марины Ивановны был учеником Верхневязовской школы, не мог быть уверен. Мало ли у кого с кем внешнее сходство. Скажет сейчас Марина Ивановна, что никогда ее сын там не учился, и дело с концом. Но она ответила иначе.

— Мы там много лет прожили. Как раз после того, как Сережа школу окончил, перебрались в Октябрьское. Я тут родилась, а муж из Екатеринбурга. Он на руднике работал, потому мы в Вязах поселились. А потом ему другую работу предложили. И мне тоже: сестра врачом работала, заведующей отделением, в больницу бухгалтер требовался. Мне всегда в Октябрьском хотелось жить: там и театр, и музеи, и жизнь поактивнее. Скучала по родному городу. Вот мы и переехали. Сережа не поступил, в армию пошел.

Марина Ивановна говорила быстро, взахлеб, будто боялась сделать паузу, чтобы ей не задали вопрос, на который будет сложно ответить. Но, упомянув сына, умолкла. Видимо, так и не научилась говорить о нем спокойно, походя, затрагивая тему его смерти вперемешку с другими темами.

— Вы сказали, он погиб в Верхних Вязах, — осторожно проговорил Вадим, невольно понижая голос. — Прошу вас, расскажите мне, как это случилось? Это было как-то связано с его дружбой с Лавровым?

Марина Ивановна шумно втянула воздух. Вадим подумал, что она сейчас или расплачется, или накричит на него, чтоб не лез не в свое дело. А то и трубку все же бросит. Испугавшись, как бы этого не случилось, он поспешно прибавил:

— Знаю, вам тяжело вспоминать об этом, и мой вопрос бестактен. Я ни за что не стал бы спрашивать из праздного любопытства. Но я вынужден пытаться узнать хоть что-то. Вы мать, вы меня поймете.

Он перевел дыхание, и Марина Ивановна тихо спросила:

— У вас сын? Или дочь? Что случилось?

— Дочь, Ирочка. Она совсем еще малышка и… Год назад моя девочка пропала. Ее перестали искать, но я все еще верю, что найду своего ребенка. Следы ведут сюда, в Верхние Вязы. Я должен найти Ирочку, должен понять!

Вадим всегда хорошо формулировал свои мысли — такая профессия, но тут захлебнулся словами, не мог подобрать нужных.

Однако Марина Ивановна его прекрасно поняла. Верно написал в «Кошкином доме» Самуил Маршак: «Кто сам просился на ночлег — скорей поймет другого».

— Хорошо. Я расскажу, что знаю. Но вы должны понимать, что это может быть опасно для вас. Подумайте. Иногда лучше дать чему-то уйти и… Не стоит ворошить прошлое.

— Я так не смогу.

Женщина вздохнула.

— С чего начать? Как-то надо с мыслями собраться. Вы спросите меня, что вам нужно знать.

— Сережа дружил с Лавровым? Как, кстати, его звали? Вы знаете, что его младший брат, Руслан, сейчас мэр Верхних Вязов?

— Брат? — недоуменно переспросила Марина Ивановна. — Не было у него ни братьев, ни сестер. Потому и вырос такой эгоист. И звали его Русланом. Значит, теперь мэром стал в этой дыре.

Она говорила, а Вадим и Олеся смотрели друг на друга.

Он подумал, что всегда понимал: что-то тут не так. Не может быть настолько сильного сходства, если вы, конечно, не близнецы. Но шанс существовал, и Вадиму приходилось верить словам Лаврова о брате.

Теперь стало очевидно, что красавец с фотографии и мэр Верхних Вязов — один и тот же человек, и само по себе это было нормальным. Вот только как же вышло, что за прошедшие десятилетия он ничуть не изменился, не постарел?

Впрочем, после рассказа Марины Ивановны вопросов появилось еще больше. Когда они попрощались и Вадим повесил трубку, Олеся спросила его:

— И что теперь? Что нам со всем этим делать?

Ему хотелось сказать ей: «Бежать. Как можно скорее и как можно дальше. Забыть обо всем, что узнали». Вместо этого он ответил:

— Необходимо придать историю огласке. Возможно, это единственный шанс спасти детей.

И спастись самим. Этого Вадим вслух говорить не стал.

— Какой план? Уехать отсюда?

Олеся посмотрела в окно, за которым опять начался снегопад. Никогда еще вид падающего снега не нагонял на Вадима такой безнадеги. Он ничего не ответил.

— Схожу в туалет, — проговорила Олеся, — пройдусь, нервы успокою, подумаю. И ты подумай.

— Ты права. — Он посмотрел на экран телефона. — Возвращайся, обсудим. А я пока попробую сделать кое-что.

На работе Марина вымоталась жутко, до дома еле добралась, пришла чуть живая. Порадовалась, что можно ничего не готовить на ужин, просто перекусить: ни мужа, ни сына дома нет, а ей одной и яичницы хватит. Муж-водитель в командировке, приедет через неделю, а сын живет в соседнем городе. Подумала — и немедленно устыдилась этой глупой радости, потому что скучала по ним. И вообще, можно ли радоваться отсутствию близких, любимых? Вздохнула и пошла в ванную — погреться под горячими струями, дать телу отдохнуть, расслабить ноющие мышцы спины и шеи.

Из-за сильного снегопада в Октябрьском приключился настоящий транспортный коллапс. Коммунальщики, как обычно, были удивлены началу зимы и не успели к ней подготовиться. Общественный транспорт ходил из рук вон плохо, Марине пришлось почти час ждать автобуса, народу на остановке — целая демонстрация. Как в былые времена на ноябрьские праздники, прямо ирония судьбы.

Марина стояла и с тоской думала, что нипочем не сумеет втиснуться в автобус, когда тот все же подъедет, даже к дверям не протолкается — не дадут.

Наконец желтый тупоносый автобус, просевший на один бок (только бы не перевернулся), хрипящий, кашляющий вонючим дымом, подобрался-таки к остановке, и Марина сама не поняла, как оказалась внутри: людской поток подхватил, внес в салон, прижал к женщине в пахнущей псиной шубе.

Сзади энергично напирали; лишь бы сумку в давке не порезали, а то ведь бывали случаи. Марина замерла, стараясь вдыхать не слишком глубоко: запах псины от шубы смешивался с запахом духов, мокрой шерсти, дешевого одеколона. За спиной слышалась перебранка издерганных, нервных граждан:

— Еще немного пройдите, два человека осталось!

— Да куда лезете, мы тут и так, как селедки в бочке!

— Пройдите вперед, чё встали в дверях!

— Всем ехать надо, подвиньтесь, есть же место.

— Не толкайтесь вы, совсем с ума сошли!

Наконец все желающие втиснулись в переполненный автобус, водитель чудом закрыл двери, люди облегченно выдохнули: ура, поехали, скоро будем дома. Если автобус не сломается.

Дальше шло, как обычно: подъезжая к очередной остановке, водитель зычно вопрошал, есть ли желающие на выход. Если таковых не было, проезжали мимо, и ожидающие тоскливо смотрели вслед удаляющемуся автобусу.

Если желающие были, водитель останавливал автобус подальше от остановки, чтобы больше не брать пассажиров, но самые расторопные, заметив его, меся сапогами грязный снег, мчались к автобусу и, работая локтями, пропихивали себя в салон, матерясь и выслушивая ругань в ответ.

Марине предстояло ехать почти до конечной, она знала, что скоро народу станет поменьше, можно будет найти местечко и спокойно стоять, держась за поручень, а если повезет, то и сиденье освободится.

Каждый день одно и то же: сорок минут туда, сорок — обратно, плюс — ожидание на остановке. Дорога на работу и с работы съедала больше двух часов жизни, но Марина не жаловалась: зато переехали в Октябрьское! До этого много лет семья жила в крошечных Верхних Вязах, и Марина рвалась в свой родной город.

— Марина, ты, что ли? — раздалось справа.

Народу в автобусе к этому времени, как и ожидалось, стало меньше, Марине удалось занять сидячее место возле передней двери, а ее соседкой оказалась Света Соловьева, мать Сережиного одноклассника.

Полная, казавшаяся еще крупнее из-за мутоновой шубы и норковой шапки, Света улыбалась радостно, как будто они были близкими подругами, хотя на самом деле просто жили в одном дворе в Верхних Вязах, а дети их учились в одном классе.

Соловьева всегда была не в меру болтлива, и уже через минуту Марина узнала, что они живут там же; в Верхних Вязах все хорошо, торговый центр построили, и у нее с мужем там «точка». Света ездит в Октябрьское за товаром, вчера тоже приехала, останавливается обычно у брата с женой, а сейчас едет от подруги. Посидели, выпили, поболтали за жизнь. Что выпили, Марина и сама поняла, чувствовала кисловатый запах настойки в сочетании с чесночным духом.

— Вы, значит, с мужем тут, а Серега ваш в Вязах? — подвела итог Света.

Сережа, вернувшись из армии, собирался снова поступать в институт, но внезапно передумал, решил годик поработать. Вскоре сказал родителям, что встретил бывшего одноклассника Руслана Лаврова, тот предложил работать в его фирме, которая называется «Лавр», а в Октябрьском все равно нормальную работу не найти.

Марина была против, но кто ее слушал? И с тех пор, почти полгода уже, права Света, сын жил в Верхних Вязах. Квартирку однокомнатную снимал.

— Да, Сережа сейчас в Вязах, — коротко ответила она.

— Знаю-знаю, они же с моим сыном работают! — Соловьева похлопала Марину по руке. — У Руслика Лаврова. До чего головастый парень! И красивый, как картинка. Деньги хорошие, фирма же. Поднялись, раскрутились. Дай бог каждому! — В голосе прозвучала гордость. — И нам с тобой хорошо.

Марина не поняла, и Соловьева пояснила:

— Матери всегда хорошо, когда дети довольны.

Вскоре Соловьева вышла, Марина поехала дальше. Сейчас она стояла под душем, чувствуя, как горячие капли барабанят по спине и плечам, вспоминала недавний разговор и думала, что она, в отличие от Соловьевой, не так спокойна и довольна положением дел.

Выйдя из ванны, Марина высушила волосы феном (а то утром будут дыбом стоять, не уложишь), пошла на кухню, попутно включив телевизор в большой комнате. Пусть бормочет.

Когда она пожарила яйца, соорудила бутерброд и налила себе чаю в любимую кружку, раздался звонок. Еще не сняв трубку, Марина уже знала, кто это.

— Привет, Лидусь, — поздоровалась она с сестрой.

Они жили в одном доме на разных этажах, работали в одной больнице. Лидуся была на пять лет старше, одинокая, ближе Марины и ее семьи — никого. Сестры с детства были близки, и, живя в Верхних Вязах, Марина сильнее всего тосковала по Лидусе, по возможности увидеться, чаю вместе выпить, сходить в театр или в парк, обсудить все-все на свете.

У Лидуси нынче дежурство, звонила она из больницы.

— Как добралась? На дорогах сумасшествие! В травму народ косяком везут, аварии кругом.

Марина сказала, что добралась нормально и собирается ужинать.

— Ты тоже поешь, а то знаю я тебя. Обо всех больных думаешь, а про себя забываешь.

Они поговорили еще немного о том о сем, а перед тем, как попрощаться, Лидуся сказала:

— Так и не нашли еще автобус, слышала?

Марина вздохнула: как не слышать? Весь город в курсе.

— Страшное дело.

— Все-таки хорошо, что вы оттуда уехали. Дыра дырой эти Вязы. То земля провалилась, то теперь автобус пропал. Еще Сережку бы забрать, — заметила Лидуся.

— Заберешь его, как же, — вздохнула Марина. — Это из садика забрать просто, а тут… Взрослый, сам решает.

Они повздыхали, потом Лидусю позвали, и сестры повесили трубки.

Позже, собираясь выключить телевизор перед сном, Марина снова увидела на местном телеканале выпуск про пропавший автобус. Осенние каникулы уже закончились, а дети так и не объявились. Ведущая новостей закатывала глаза, скорбно поджимала губы и хмурила брови: давала понять, что шансы найти детей живыми и здоровыми тают с каждым днем.

Так и вышло.

Через день все только и говорили об ужасающей находке на дне провала. На город словно опустилось черное облако: никто не смеялся, не слушал громкую музыку; люди плакали, горевали и, встречаясь взглядами друг с другом, понимали, что думают об одном: слава богу, моего ребенка не было в том автобусе.

В такие моменты всем хочется быть ближе к родным. Марине удалось поговорить с мужем (он звонил, когда появлялась возможность), а вот с Сережей — нет. Сколько ни пыталась дозвониться сыну, домашний и рабочий телефоны молчали.

Сережа объявился сам. Вечером.

Марина только что пришла домой, запирала за собой дверь. Сегодня повезло: их с сестрой подвез благодарный Лидусин пациент.

— Целый день тебе… — начала Марина, но сын перебил.

— Мам, я… Дурак я, мам. Домой хочу.

Марина поняла, что сын пьян, и сердце ее зашлось.

Сколько ни старайся себя обмануть, уговорить, все бесполезно: ничего хорошего не выйдет из того, что Сережа работает на Лаврова. Вроде и деньги зарабатывает, и Соловьева вон как радуется, что сын удачно пристроился, но Марина знала: не все измеряется деньгами, а Лавров дурно влияет на ее сына.

Этот парень никогда ей не нравился. Самый красивый мальчик в школе (не только в школе — в городе); учится отлично, семья обеспеченная — все при нем. Однако была в Лаврове червоточина, гнильца. Наглый, бессовестный тип, с малых лет таким был. В глаза говорил одно, за глаза — другое. Насмехался над слабыми, унижал их и задирал; собрал возле себя подхалимов, которые в рот ему смотрели, на побегушках были. Сделает пакость — и ни на секунду не раскается, зато прикидывается умело, актерствует, смотрит покаянно глазищами голубыми, чисто херувим. И ведь на многих действовало! Сколько раз за его проступки других наказывали, а Лаврову хоть бы хны.

Пожалуй, только историк и классный руководитель Денис Сергеевич цену ему знал, держался с блестящим красавцем и первым учеником суховато, Марина это много раз замечала на разных школьных мероприятиях.

Сережа с одноклассником не дружил, у него была своя компания, в свите Лаврова он не числился, потому Марина и удивилась, когда сын вдруг стал с восторгом рассказывать, какой Лавр умный, фирму организовал, крутится и бабки приличные зашибает.

Где именно крутится? На чем зарабатывает? На эти вопросы Сережа отвечать отказывался. Но чем дольше работал в «Лавре», тем меньше напоминал себя прежнего.

Раньше Сережа не пил, у них в семье это не было заведено, а теперь то и дело подшофе. Гогочет над глупостями разными, словечки грубые в речь вставляет к месту и не к месту; развязность какая-то появилась, неприятная вертлявость — и это у воспитанного, скромного, порядочного мальчика! Да, матери часто идеализируют детей, но так в своем ребенке ни одна мать не ошибется.

Сережа стал другим — это факт. Но еще ни разу не звонил, будучи настолько пьяным.

— Приезжай в любое время. Ты же знаешь, мы с папой…

— Ой, мам… — Он надолго замолчал, Марина подумала, не заснул ли. — Прости, я тебя обманул.

Язык его заплетался, три последних слова прозвучали, как одно: «ятьбобнул».

— Обманул? — переспросила Марина.

Сережа откашлялся, заговорил более внятно.

— Угу. Я не сам передумал идти в институт. Я хотел, документы подал. Лавр отговорил. Сказал, ты чего, лох, за парту садиться? Тебе за двадцать, а ты уроки будешь учить? И предложил тему. То есть к нему. И я… Надо было послать его… — Сережа выругался. — Но ничего. Я брошу все и приеду. Да, мам?

Сын говорил еще какое-то время, речь его с каждым словом становилась все неразборчивее, и в итоге Сережа повесил трубку.

Марина долго не могла успокоиться, металась по квартире, как тигрица в клетке, пила валерьянку, дышала в форточку, восклицала, что так и знала, что Лавров — сволочь.

Разговор с сестрой не помог. Лидуся утверждала, что это даже хорошо, Сережа разочаровался, сделал правильные выводы, скоро бросит «Лавра», Вязы и вернется. Марина впервые в жизни разозлилась на сестру и свернула разговор, чтобы не наговорить лишнего. Что Лидуся понимает, ведь у нее и детей-то нет! Только мать может почувствовать сердцем: ребенок в беде. А Марина именно это и чувствовала.

Не ошиблась, к сожалению.

В пятницу пришла с работы — сын дома. В первый миг, заметив в прихожей ботинки и куртку, подумала, муж на день раньше вернулся. Потом поняла, что одежда и обувь принадлежат сыну.

Марина разулась, пальто сняла, прошла в большую комнату и увидела сидящего в кресле Сережу. Он всюду задернул занавески, все окна зашторил, даже кухню не забыл. Включил торшер и сидел, уставившись в одну точку. Вошедшую и вставшую в дверях мать будто бы и не заметил.

Лицо парня осунулось, впалые щеки заросли неопрятной щетиной. Следы от юношеских угрей алыми шрамами выделялись на белых щеках. Короткие волосы (Марине не нравилась новая стрижка под машинку, уродующая тонкие, интеллигентные черты сына) топорщились, глаза покраснели, на губе — простуда. Марине показалось, что сын опять пьян, но это было не так. Сережа не выпил на капли спиртного — сам сказал об этом чуть позже. А в тот момент, подняв на мать потрясенный, измученный взгляд, произнес, пожалуй, самые страшные слова, которые может услышать мать от своего ребенка:

— Я скоро умру, мама.

Сердце тяжело толкнулось в груди. Марина почувствовала, как кровь прилила к лицу, а ладони похолодели.

«Спокойно, спокойно, он просто расстроился из-за чего-то! Сережа еще так молод, в этом возрасте они максималисты, гиперболизируют все», — раздался в голове голос Лидуси.

Марина села напротив сына, сцепила руки в замок.

— Мы справимся, — сказала она. — Что бы ни случилось, это можно исправить. Я помогу, я…

— Ничем ты не поможешь.

Спокойно проговорил, не повышая голоса, констатировал факт, и от этого Марине стало еще хуже. Лучше бы заорал, кулаки сжал, расплакался, психанул. Только бы не сидел с видом тупой покорности судьбе, как преступник, которого приговорили к смертной казни и привели на эшафот.

— Надо бороться, — беспомощно сказала Марина, жалея, что рядом нет мужа. — Нельзя сдаваться.

— Мам, я не двойку в четверти получил. И мы с тобой не на пионерской линейке. Брось ты эти лозунги. Бывают ситуации, когда ничего нельзя сделать. Винить некого. Я сам виноват, мне и отвечать.

— В чем виноват? Можешь объяснить?

— Я убийца, — тихо сказал Сережа. — Знаю, ты не веришь. Думаешь, твой сынок — хороший, милый мальчик, а я… Фирма «Лавр» — это прикрытие. Я не сразу понял. Считал, торговля, перевозки, а когда узнал… — Сережа помотал головой, отгоняя плохие мысли. — Как там говорится? Коготок увяз — всей птичке пропасть? Я пропащая птичка.

— Чем он заставлял тебя заниматься? — спросила Марина и выдохнула самое, по ее мнению, кошмарное: — Наркотики?!

Сережа поглядел на мать вроде бы с жалостью. Как на юродивую.

— Знаешь про банду, которая на дорогах машины останавливает, людей убивает и грабит? Вот что такое «Лавр». Лавров с кем-то из ГАИ или милиции связан, точно не знаю. Ему всегда давали жирные наводки. Бойцы из «Лавра» готовились, ждали и… Ты знаешь, газеты читаешь.

Марине показалось, что на нее рухнул потолок. Мир перевернулся, в голове запульсировала боль. Она раз за разом спрашивала себя, как проглядела, как позволила ему впутаться, как могла быть настолько слепа.

— Сережа, ты тоже… ты…

Не получалось выговорить то слово, но ведь он сам произнес его. Убийца.

— Я не стрелял, если ты про это хочешь спросить. Водителем был. Я же вожу хорошо, отец научил, права есть. Все стадии прошел: ужас, отчаяние, сбежать хотел… Но Лавр убедил, он умеет убеждать. Мы, типа, как Робин Гуд: грабим преступников, у которых руки по локоть в крови. Бедным только добычу не отдаем. Говорил, нечего быть ханжой, хватит жить по правилам, нужно самим правила устанавливать. И все в таком духе. Я бы, наверное, и дальше верил, но… — Сережа обхватил себя руками, будто замерз. — Спросил Лавра, знал ли он, что в автобусе будут дети. Он ответил, что нет, но я не поверил. Лавр всегда был с вывертом, а в последнее время с ним стало происходить еще что-то. Взбудораженный был, взвинченный, твердил, что мы нагнем этот гребаный мир. Я уверен: он знал. Знал, что придется убить детей.

У Марины кружилась голова.

«Нет, не может быть, это сон», — колотилось в висках.

Но она не спала.

— Они на этот раз без шин обошлись, я потом понял, почему: автобус должен быть на ходу. Машину развернули поперек дороги, капот открыли, будто авария. Как в фильме «Мираж», помнишь? Автобус остановился, водитель вышел посмотреть, в чем дело. Его сразу на месте уложили. Соловьев убил.

Марина вздрогнула, вспомнив улыбающуюся, гордую за сына Свету Соловьеву.

— Потом к автобусу пошли. Там дети и учитель, ни оружия, ничего. Я… Мам, не могу передать, что со мной творилось, но я не… Поздно было…

Сережа забормотал что-то, опустив голову.

Марина думала, он уже ничего не скажет, но сын продолжил.

— Учителя застрелили, тело водителя забросили в автобус. Наши тоже туда погрузились. Мне велели за руль сесть. Дети… Они кричали, плакали, самые маленькие маму звали. Парнишка один, кудрявый такой, в шарфе, смотрел на меня, губы кусал. Глаза у него были… Как на иконе. Двоих девочек запомнил. Косички, куртки светлые. Обнимали друг друга, одна в очках.

— Замолчи.

Сережа не услышал.

— Лавр велел ехать к Боковушке. К провалу. Надо было сперва по трассе, потом свернуть. Те трое придурков, которые копали там до провала, шли пешком почти всю дорогу, так говорили. Я сказал Лавру, что мы не проедем. Он усмехнулся, велел заткнуться и рулить. И мы проехали. Там протоптано было: менты и разные службы часто ездили к провалу, появилась пусть и плохая, но дорога. Проехать стало можно. Добрались, у самого края обрыва Лавров сказал тормозить. Мы вылезли. И я вылез. Дети в автобусе остались. Никто их не тронул, хотя я боялся, расстреляют, мне смотреть придется. Но нет. Они живы были, когда… когда…

Сережа начал тереть глаза руками, снова заговорил себе под нос — быстро-быстро, непонятно. Марина хотела подойти, обнять его, но не смогла. Хорошая мать всегда на стороне своего ребенка, но ей показалось: это не ее сын.

Не тот мальчик, которого она качала на руках, возила в коляске, провожала в школу; с кем гуляла на детской площадке и учила уроки; не тот, кого кормила любимым рассольником и пельменями, целовала на ночь, учила кататься на лыжах.

Ее мальчик ушел, исчез, оставив вместо себя чудовище.

«Не смей так думать! Он запутался, раскаивается! Ему надо помочь».

Сережа посмотрел на Марину. Мокрое от слез, покрасневшее лицо, вена на лбу вздулась, сосуд в одном глазу лопнул, и она вскользь подумала, не конъюнктивит ли. А потом решила, что это меньшая из проблем.

— Вы столкнули автобус в пропасть. Хотя там были дети. И тела убитых вами людей, — проговорила Марина севшим голосом.

Подтверждения не требовалось.

— Зачем? Взять у них было нечего.

— Сначала я думал: ошибка. Говорю же, у Лавра спросил. А когда мы… сделали это и ехали обратно, я спросил снова. Соловьев смеялся надо мной и называл тряпкой. Мне было пофиг. Я хотел услышать ответ. Лавр ответил, что теперь все изменится. Что скоро я пойму.

— Что поймешь?

Сережа смотрел затравленно, как раненое животное. Как больной пес, которого собираются пристрелить.

— После той делюги оно вошло в нас. Оно в каждом из нас. И во мне. Я его чувствую. Даже сейчас. Оно позволило мне сказать, но накажет за это. Я знаю, что умру. Но я должен был с тобой поговорить. Оно думает, ты не поверишь, а если и поверишь, в милицию не пойдешь. Но все равно убьет меня. Я ведь предатель, доверия мне нет.

— «Оно» — кто? — выкрикнула Марина. — О чем ты, бога ради?

«Сережа сошел с ума. Чувство вины грызет, лишает рассудка. Что делать? Что же мне делать? К кому обратиться? Нужен врач», — обрывки мыслей метались в голове.

— Все началось с детей. Тех, которых мы сбросили в провал. Они явились следующей ночью. Мертвые. Я видел их, мам! Парнишку в шарфе, девочку в очках и ее подружку.

— Послушай, Сережа…

— Не перебивай! Лавр велел нам отдохнуть, и мы бухали все время, как вернулись. В кафе, в офисе, потом по домам разошлись. Я не мог есть, только пил, ночью мне стало плохо. Рвало, башка раскалывалась. Кое-как до унитаза дополз. Думал, сдохну. Полегче стало, решил водички попить, пошел на кухню. Свет не включал, у меня фонарь прямо перед окнами квартиры, ночью светло. Налил воды в стакан и подошел к окошку. А там они. Я в первый миг и не понял. Стоят люди и стоят. Потом пригляделся и… Их было трое, и все смотрели на меня. Не могли видеть: дети на свету, а я в темноте, но как-то видели. Стоило мне сообразить, кто это, как дети улыбнулись. Одновременно раз — и растянули губы. Клоунские, зубастые улыбки от уха до уха, нарисованные на белых лицах.

— Ты не подумал, что они выжили, выбрались из провала? — спросила Марина, зная, что вопрос идиотский.

Сын засмеялся сухим, трескучим, каркающим смехом.

— Ага, узнали мой адрес, пришли под окна? Ни переломов у них, ни крови, ни ран? Мам, хватит. Они были мертвые и расхаживали в темноте. Если бы видела их, ты бы не сомневалась.

— Они просто смотрели?

Сережа прикрыл глаза: да.

— Я приблизился к окну. Наступил на осколки стакана, не заметил боли. Прижался к стеклу, смотрел; мне казалось, я падаю. Туда, в провал. В черноту. Утром очнулся, нога в крови, на полу лужа и стекло битое. Я попытался себя убедить, что мне приснилось. Спьяну еще не такое привидится же, да? Ногу заклеил, решил отоспаться. Ближе к вечеру звонит Мишка. Он раньше в параллельном учился, ты его не знаешь. Нормальный пацан, мы сошлись в последнее время. То да се, слово за слово, он спрашивает, все ли со мной хорошо. Не было ли снов плохих, всякого такого. Не было, говорю, все путем. А сам слышу, голос у него перепуганный. Не такой, как всегда. Но ничего не рассказал, я в то время реально думал, мне приснилось. Только они снова пришли. Я днем выспался, с вечера уснуть не мог, кино по видаку смотрел, и после полуночи меня как за ниточку потянуло. Встал, подошел к окну. Смотрю, дети — там. Стоило мне подойти, увидеть их, снова улыбнулись. Я не выдержал, заорал, шарахнулся, запнулся за палас, упал, нос разбил… Короче, утром пошел в офис. «Лавр» неподалеку от общаги. Когда мимо нее шел, из подъезда вышли женщина с девочкой. Брата Дениса Сергеевича жена и дочь.

Сережа выразился коряво, но Марина поняла, о ком речь.

— Денис Сергеевич иногда приводил племянницу в школу. Лизой ее звать. Девчонка капризничала, топала ногами, кричала, что никуда не пойдет, если мать не верит. Мертвецы, типа, были во дворе ночью; заглядывали в окна, улыбались. Меня будто холодной водой окатило. «Дети?» — спрашиваю. Женщина на меня, как на больного, посмотрела, Лизу дернула и потащила за собой. Тогда я понял, что не сбрендил. И другие пацаны мертвых детей видели. Когда пришел, все на месте были, кроме Лавра, собрались в большой комнате, ее Лавр залом для заседаний зовет. Кто кофе пил, кто пиво. Морды перекошенные, бледные, глаза бегают. Все молчком, но обсуждать и нечего было. Лавр явился — довольный, сытый котяра. Чего, говорит, скисли, братва? Детишки приходили? Ничего, скоро они вас пугать не будут. Сегодня-завтра наш новый партнер с вами познакомится, поймете. «Кто?» — спрашиваем. Лавров только ржет, не отвечает.

— Теперь ты знаешь? — спросила Марина, не понимая, верить этому или нет.

— Все было, как обещал Лавр, — не слушая ее, проговорил Сережа. — Я же сказал, теперь оно всегда со мной. И со всеми, кто участвовал в расправе. Мы повязаны кровью, говорит Лавр, никто не может уйти.

— Что за «оно» такое?

Сережа напряженно смотрел на мать.

— Не могу ответить. Оно не хочет. Я сказал много, оно позволило, потому что…

— Да, ты говорил. Потому что я не поверю, не пойду в милицию.

Марина вскочила с кресла, заламывая руки. Она должна собраться, сообразить, как поступить. Сережа болен: и вид у него, как у больного человека, и слова, и поступки. Совесть грызет, вина мучает — вот результат. Пойти в милицию и заявить на собственного больного сына?

Чтобы его судили, в тюрьму или психушку посадили?

Нет. Ни за что. Да, там дети, жертвы. Но Сережа — ее ребенок. И жертва! Нужно забрать его, увезти подальше отсюда, на другой конец страны. Продать квартиру, все продать и уехать. Завтра вернется из рейса муж, нужно рассказать ему и решить. Впрочем, Марина не сомневалась в его выборе: что может быть дороже единственного сына?

Мысленный поток пронесся в ее сознании. Растерянная, раздавленная, но не уничтоженная свалившейся на нее информацией, Марина, как всякая мать, собиралась защищать своего ребенка. Неважно, от чего или от кого. Да, некоторое время назад ей почудилось в сыне что-то чуждое, неродное, но это прошло. Болезнь накладывает отпечаток, вот причина. Но разве можно отказываться от любимого, близкого человека лишь потому, что он заболел?

— Оставайся ночевать. Отоспишься, успокоишься. Папа приедет скоро.

Сережа смотрел на мать со рвущей сердце печальной обреченностью. Внезапно из левого глаза выкатилась кровавая капля. Потом — из правого. Кровавые слезы текли, прочерчивая дорожки на щеках. Марина, не помня себя, заголосила, рванулась к сыну. Причитая, гладила его по голове, прижимала к себе, пытаясь вытереть кровь.

— Что? Что с тобой? Надо скорую! Сережа!

Он отстранил мать от себя, взглянул ей в лицо. Кровь перестала течь, но щеки Сережи были перепачканы, как и руки Марины.

— Не надо скорую. Видишь — прошло. Я хотел сказать тебе то, что не должен был. Попытался, но оно не позволило. Я же говорил. Если действуешь против его воли, даже не делаешь, а только думаешь, — оно накажет. Кровь потечет из носа, глаз, ушей, горла. Задыхаешься, голова дико болит.

«Вот они, симптомы! Как же ему плохо», — думала Марина.

— Когда мы поняли, что оно теперь внутри нас, Лавр собрал всех и сказал, уйти никто не сможет. Я говорил уже, да? Голова не варит совсем. Так вот …Не сможет уйти. — Сережа произносил слова с видимым усилием. — Мишка вскочил, прямо истерика была. Руками махал, орал, что в гробу видал все это, что не подписывался малых валить. И пусть эта штука убирается из него ко всем чертям. А Лавр ему: «Уверен? Точно пусть убирается?» Мишка ответил: «Да». Лавр сказал, мол, будь по-твоему, сам решил. А вы, говорит, смотрите внимательно. И мы смотрели. — Сережа затрясся, побледнел еще сильнее, хотя уже некуда, кажется. — Мишка стоял-стоял, смотрел на Лавра. А через минуту говорит: «Оно ушло! Я его не чувствую!» Улыбнулся, захохотал: «Так-то, сучара!» А потом…

— Хватит, Сережа, не надо себя мучить. После поговорим, ладно? Иди в ванную, умойся, а я пока какао твое любимое сварю, хорошо? Творожники сделаю, творог сегодня свежий купила.

Сережа хотел ответить, открыл рот, но передумал. Лицо его внезапно просветлело, как у человека, принявшего верное решение.

— Конечно, мам. Как скажешь. — Он поцеловал Марину в щеку. — Я тебя люблю. Прости, что редко говорил. И папу люблю. Вы у меня лучшие.

Марина погладила Сережу по волосам.

— Все обойдется. Главное, мы вместе.

Она ушла на кухню, Сережа отправился в ванную. Марина слышала, как он включил воду. Вымыла руки, поставила на плиту чайник. Молоко, яйца и творог достала из холодильника, муку и сахар из шкафчика вынула.

Вода все еще текла, Марина слышала, как урчит кран: муж не собрался починить, и кран время от времени рычал. Но, бросив случайный взгляд в окно, она вдруг увидела, как сын садится в машину.

— Сережа! Ты куда? — крикнула она, будто он мог ее услышать.

Марина бросилась к окну, открыла форточку, хотела позвать сына, но он, не оглянувшись, уже забрался в салон «восьмерки» и захлопнул дверцу. Ей оставалось смотреть, как машина выезжает со двора.

В тот момент Марина не знала, что больше не увидит своего сына живым.

Олеся еще не вернулась.

Вадим пытался отправить жене в мессенджер ссылку на ролик «Виатора», написать сообщение. Связь была отвратительная, письмо никак не желало уходить. Он соображал, что написать: надо бы коротко, по существу, но мысли путались, в голове крутились воспоминания о только что закончившейся беседе с Мариной Ивановной. Следовало записать ее рассказ на диктофон, жаль, поздно сообразил.

— Как погиб Сережа? — спросил Вадим.

Сложно было задать этот вопрос, однако пришлось. Марина Ивановна, рассказав, как увидела сына сидящим в машине, уезжающим от нее навсегда, умолкла, и Вадим боялся, что она сбросит звонок и больше не возьмет трубку.

— Как я ту ночь пережила, сама не понимаю. Муж не звонил, сестре не рассказала ничего: просто не могла обсуждать это, к тому же Лидуся была на дежурстве, не будешь же по телефону… — Марина Ивановна вздохнула. — А рано утром мне позвонили и сказали, что Сережа… Якобы у моего мальчика кровоизлияние случилось. Ночью, во сне. Мне потом доктор говорил, что никогда такого не видел. Голова Сережи будто взорвалась изнутри, все сосуды лопнули. — Марина Ивановна снова замолчала, стараясь подавить слезы. — Дальше черным-черно. Не помню, как муж вернулся из рейса, как мы тело Сережи забирали из Верхних Вязов, как хоронили. Отпевание, поминки — ничего не помню. Сережа на Михайловском городском кладбище лежит. Лидуся все организовала, муж помогал, а я ничего не могла, как в прострации была. Одно застряло в памяти: на похоронах ко мне Лавров подошел. Как я ему в рожу не плюнула? Он, скотина, соболезнования выразил, а сам даже очков черных не снял. И уж точно не заплаканные глаза под ними прятал. Этот мерзавец понятия не имеет, что такое скорбь.

— Чего он хотел?

— Сказал, правильно я поступила, что никому ничего не выболтала. Дескать, и дальше надо молчать. Зачем марать память сына? К тому же, говорит, ничего доказать я не смогу, зато близким навредить — запросто. Мужу, Лидусе. Пожалеть их надо. А в конце наклонился ко мне и доверительно так сообщил: «Сергей ваш был слабым человеком, ему не по силам нести тяжелый груз, вот он и переложил его на ваши плечи. Вряд ли это справедливо по отношению к вам, однако ему было позволено облегчить душу.

Поэтому теперь вам тащить этот крест». И отошел от меня, я и ответить не успела.

Вадим подумал, Марина Ивановна поведала обо всем, что знала, но она неожиданно прибавила:

— Денис Сергеевич на похороны приезжал. Выпил на поминках и обронил, что в Верхних Вязах неспокойно. Я спросила, что такое, а он ответил, люди стали уезжать. Боятся оставаться. Многие видят мертвых детей по ночам. Дети смотрят в окна и улыбаются. Так что Сережа вправду их видел, теперь я уже не сомневаюсь, как тогда. Ни слова лжи не было в его рассказе, не болезнь была виновата в том, что происходило с моим сыном. Сережа взял грех на душу; пусть своими руками не убивал, но соучаствовал. И понес страшное наказание. А я каждый божий день молюсь за его душу. Говорят, молитва матери самая сильная и… Ну вам это все неинтересно уже.

— Спасибо, что согласились рассказать, Марина Ивановна.

— Какое там спасибо! Не знаю, правда, как мой рассказ поможет вам найти дочь. Все случилось так давно.

— Я понимаю, насколько тяжело было вспоминать обо всем.

— Наоборот, легче стало. Камень сняла с души. Я ведь и впрямь никому ни слова не сказала, молчала все эти годы. Знала и молчала. Если бы людей продолжали убивать, наверное, рассказала бы все-таки… Но убийства на дорогах прекратились, вся история забылась.

— Ваш рассказ — смелый поступок.

— Не понадобилось особой смелости. Угроза Лаврова — пустяк. Лидуся умерла. Муж угасает, врачи дают от силы два месяца: неоперабельный рак в последней стадии. Моя жизнь… Не так уж она мне и дорога, чтоб цепляться за нее. А если вы спасете дочь, это станет… — Марина Ивановна запнулась. — Словом, помогите ей. Эти сволочи должны ответить за свои преступления.

Анализируя их разговор, Вадим следил за отправкой сообщения Вере. Но ждал, как выяснилось, зря.

«Ошибка сети. Пожалуйста, попробуйте повторить попытку позже», — высветилось на экране.

— Вот зараза! — не сдержался Вадим.

Олеси нет уже минут пятнадцать, не слишком ли долго? Сколько времени нужно, чтобы сходить в туалет? Да, она не спешила, хотела немного побыть одна, переварить все. Но ведь нужно решить, как действовать, а времени в обрез.

Вадим вышел из комнаты, окликнул Олесю. Она не отозвалась.

Он направился по коридору к туалету и душевой.

— Олеся, ты здесь?

Снова нет ответа.

Тревога накатила жгучей волной.

«Кретин, нельзя было ее отпускать!»

«Но она же в туалет пошла — с ней надо было идти?»

Вадим побежал к лестнице. Совсем недавно он метался по общежитию в поисках Дениса Сергеевича и прекрасно помнил, чем они закончились.

«Прекрати! Олеся пошла на второй этаж, в свою прежнюю комнату. Может, забыла что-то. Или просто сидит там, в тишине, возможно, плачет».

Но все оказалось иначе. Подбежав к нужной двери, Вадим увидел листок бумаги, прикрепленный жвачкой. Записка, адресованная ему. На бумажке было написано: «Хочешь увидеть ее живой, приходи в школу. И не трепли языком».

«Какое счастье, что ролик не отправился, Вера ничего не знает», — такова была первая мысль.

Потом к горлу подкатил ужас.

— Ублюдки! — заорал Вадим.

Бессильно шарахнул кулаком по двери, сорвал бумажку, швырнул на пол. Одна из дверей в конце коридора приоткрылась, оттуда высунулась голова в платке и тут же нырнула обратно.

Вадим помчался вниз по лестнице, влетел в свою комнату, никого не встретив по пути. И к лучшему. Попадись ему сейчас комендантша, мог наворочать дел, а ситуацию не исправил бы. А что могло ее исправить?

Вспомнилась глумливая улыбочка Лаврова, его изысканная красота, за которой скрывалась гниль. Мэр на крови. Бандит, заграбаставший город в свои поганые руки.

В кармане завибрировал телефон. Вадим вытащил его, молясь, чтобы это была Олеся. Пусть бы записка оказалась розыгрышем, дурацкой шуткой!

— Алло, — неуверенно проговорила Римма. — Ты как?

Вадим сжал челюсти, чтобы не застонать от разочарования. Хотя и знал, что никто с ним шутить не собирался, звонок не мог быть от Олеси.

— Прости, ты немного не вовремя. Не могу говорить.

— Конечно, извини, — смутилась она. — Хотела убедиться, что ты в порядке. Не звонил давно. Хорошо, что ты жив.

«Интересно, надолго ли».

— Перезвонишь, как сможешь?

Вадим пообещал, не зная, будет ли у него шанс сдержать обещание, оделся, взял ключи от машины и вышел из комнаты.

Знакомая дорога к зоне провалов показалась ему слишком долгой. Валил снег — густой, в паре метров ничего не разглядеть, и чудилось, что улицы удлиняются, увлекая Вадима на ложный путь. Других машин не было, пешеходов тоже, город словно вымер окончательно.

Вадим старался ехать быстрее, хотя была горькая ирония в том, чтобы спешить навстречу собственной смерти. Ведь, вероятнее всего, она-то и ждала его в конце переплетения заснеженных улиц, ведущих к затопленной школе.

Говорить себе, что придется столкнуться с обычным криминалом (пусть и крайне жестоким, но творимым людьми), было бессмысленно. Вадим успел уяснить, что в Верхних Вязах правит бал неведомое потустороннее зло.

Оживляющее мертвых и заставляющее живых творить жестокие вещи.

Крадущее и умертвляющее детей. Сводящее с ума взрослых.

Превращающее людей в чудовищ.

Укравшее свет жизни Вадима — Ирочку. Похитившее Матвейку у сестры.

«Оно», — говорил Сережа, сын Марины Ивановны, и на ум приходил стивенкинговский клоун, знающий тайные страхи каждого.

Вот и огороженная зона. Вроде бы только что они с Олесей уезжали отсюда, спасаясь бегством, еле выбравшись из заброшенной школы; уверенные, что больше сюда не вернутся.

При мысли о том, что сейчас происходит с несчастной девушкой, вся вина которой была в амбициозности, в желании добиться успеха, стать известной журналисткой, Вадим почувствовал, как в нем закипает ненависть.

Олеся была храброй, держалась молодцом, хотя Вадиму ли не знать, каково это — терять близкого, пытаться найти, параллельно стараясь совладать с болью.

Припарковавшись в знакомом месте, Вадим выбрался из машины. Отойдя на несколько шагов, обернулся и увидел, что снег уже принялся хлопотливо укутывать автомобиль, скрывая его от глаз, стремясь похоронить в белой утробе. От этого сделалось еще тоскливее, и Вадим поспешно отвернулся.

Школа высилась впереди, и он шел к ней, одновременно желая побыстрее дойти и оттянуть время, когда придется очутиться в гнилом, пропахшем сыростью и смертью нутре здания.

Вадим прислушался к себе: что владело им? Страх? Надеялся ли он спасти всех троих — Ирочку, Матвейку, Олесю; узнать о случившемся с Васей-»Виатором»?

А если не надеялся, не верил, зачем тогда шел?

«Ты долгое время хотел умереть, но не решался прервать свою жизнь», — сказал он себе.

Теперь появился шанс. Если Вадим и не вернет детей и Олесю, так умрет, не совершив при этом суицида.

«Коли ты вправду умрешь, а не станешь живым мертвецом», — грустно сказал внутренний голос.

Вадим подошел к торцу здания. Остановился на мгновение, снова подумав о том, какая плотная, тяжелая тишина царит в этих местах. Птицы не подают голоса, собаки не лают; кошка не пробежит, никто не зашебаршит в кустах… Все живое исчезло либо затаилось, попряталось, скрываясь от того, что обитало в Верхних Вязах и окрестностях.

Обойдя торец школы, Вадим подошел к разбитому окну, в которое они влезли в прошлый раз. Задержавшись всего на мгновение, подтянулся и перебросил тело внутрь. Кабинет труда, дверь, короткий коридорчик — и Вадим очутился в вестибюле, где им с Олесей явились погибшие дети.

«Я здесь, — подумал Вадим, — пришел, как вы и хотели. Покажитесь!»

Он сделал несколько шагов по пустому холлу, подошел к висящему в простенке мутному зеркалу. Бабушка говорила, что смотреться в некоторые зеркала — дурная примета. Нельзя глядеться в разбитые, висящие одиноко в заброшенных домах, в мутные от старости. А то увидишь свою смерть.

Вадим не знал, как насчет смерти, но, кроме своего отражения, полускрытого грязью и трещинами, увидел позади себя мужскую фигуру и резко обернулся.

— Добрый день, Вадим Алексеевич, — не давая себе труда скрыть издевку, проговорил Соловьев. — Вот мы снова и свиделись.

Послышались шаги: кто-то быстро спускался по лестнице.

Соловьев и Вадим поглядели в ту сторону, и вскоре в их поле зрения оказался мэр Лавров в сопровождении бравых молодчиков — сотрудников полиции и администрации Верхних Вязов, бывших работников фирмы «Лавр», преступников, отнявших множество жизней.

— Где Олеся? Что вы с ней сделали? Где Матвейка?

— Благодарю, что откликнулись на нашу просьбу. Скоро получите ответы на свои вопросы, — лучезарно улыбнулся Лавров. — Полагаю, теперь мы сможем поговорить откровенно.

Вместе с Лавровым и Соловьевым Вадим насчитал восемь человек, среди которых были двое уже встреченных им в здании администрации мужчин. Остальных он видел впервые. Парень с коротким светлым ежиком волос и цепким, острым взглядом пристально посмотрел на Вадима и отвернулся. Что-то в его облике зацепило Вадима, но он не успел обдумать, что конкретно.

В вестибюле было достаточно света, чтобы Вадим заметил одну особенность: у каждого из парней в глазу была красная точка. Вспомнил, что, беседуя с некоторыми из них в администрации, обратил внимание на странность с их глазами: у Лаврова заподозрил конъюнктивит, у Соловьева глаз было не видать за дымчатыми стеклами, у полицейского на входе на белке глаза алела крапина.

В тот момент Вадим не придал значения, увидел и забыл, не успев все обдумать и сделать выводы. А потом и в рассказе Марины Ивановны услыхал про красные глаза сына, да и теперь видел эти отметины.

— Пойдемте, дорогой писатель, — пригласил Лавров, — хозяин ждет.

— Хозяин? У меня хозяев нет, а вы, значит, прислуживаете кому-то? — насмешливо проговорил Вадим. — И клеймо у вас, вижу, имеется.

Лавров рассмеялся.

— Бойкий, однако. Но нас своими подколками не прошибете, не старайтесь. Что же до метки в глазу… Заметили наконец? Да, это наш знак — знак избранности, причастности. Не старайтесь понять, позже дойдет. А пока не стоит терять время. Вы хотите увидеть свою подружку?

Вадим ничего не ответил. Лавров повернулся к нему спиной и двинулся к затопленному концу здания. Трое его приспешников пошли за ним, остальные ждали Вадима, готовились замыкать шествие.

«Думают, убегу?»

Лавров уверенно пересек большой вестибюль. Эта часть здания была в прошлый раз скрыта в темноте, Вадим не рассмотрел, что там. Они с Олесей лишь наблюдали, как из тьмы появляются фигуры погибших детей. Теперь же Вадим видел, что коридор заканчивается высокими двустворчатыми дверями.

Одна створка (на ней висела тусклая табличка «Спортивный зал») была приоткрыта, стена пошла трещинами. Что ждет внутри? Громадная яма с водой, обрушившиеся стены, торчащая арматура?

Когда Лавров широким гостеприимным жестом распахнул двери, Вадим невольно приостановился: показалось, мутная вода хлынет зловонным потоком, сбивающим с ног.

Но то, что он увидел, потрясло Вадима, почудилось даже: в мозгу что-то сдвигается с места, фокус восприятия смещается. Законы физики, которым подчинялось все в нормальном мире, переставали действовать в этом месте; свойства материи, предметов, сама структура материалов — все стало иным.

За дверью спортзала был коридор. Длинный, с земляным полом и низко нависающим потолком. От стен и потолка шло тускло-зеленое свечение, и, приблизившись, Вадим понял, что они состоят из воды.

Но вода не проливалась, не текла, она держала форму, и это было непостижимо! Вслед за Лавровым и остальными Вадим ступил в коридор, и ему казалось, что он идет по дну реки, но остается сухим, дышит. Водная масса выглядела живой, студенистой, дребезжащей, как желе. Она колыхалась, перетекала беззвучно, и Вадим спрашивал себя, может ли что-то обитать в этой среде.

Вода была густой и плотной, как масло; она давила, сжимая грудь, перекрывая кислород. Уши заложило, словно на большой высоте, в голове шумело, слегка подташнивало. Хотелось сесть, выровнять дыхание, а еще лучше — заснуть, настолько сильная слабость накатила.

Однако Лавров со товарищи шли, не сбавляя темпа, и Вадим лучше умер бы, чем попросил передышки. Но скрыть свое состояние не получилось (или же его мрачные спутники были в курсе того, как он должен себя чувствовать), потому что идущий чуть впереди Соловьев обернулся и бросил:

— Водный коридор кончится, дыхалке полегче станет.

Соловьев оказался прав.

Минут через десять (хотя, возможно, время тоже искажалось, текло по-другому) коридор постепенно стал уходить вниз, зарываясь все глубже, пока водные стены и потолок не превратились в земляные. Граница перехода не была четкой, просто вода из зеленоватой сделалась бурой, а потом и вовсе почернела, сгустившись еще сильнее.

— Не может быть, — прошептал он. — Ты не… Отметины не было! — Вадим развернулся к Лаврову. — Вы угрожали убить ее брата? Вы заставили ее! — Он снова поглядел на свою недавнюю соратницу. — Ты не виновата, я понимаю, они вынудили тебя заманить меня сюда. Я верю тебе, слышишь?

— Напрасно, — ответила она.

Вадиму показалось, будто внутри него что-то выключилось. Оборвалось.

— Нет. Неправда. Олеся, вспомни о брате. Матвейка… — Вадим все еще отказывался верить.

Лавров и прочие засмеялись, как гиены, а их гнусный хозяин произнес:

— Ее брат умер, едва родившись. И я здесь ни при чем. Люди справляются с такими вещами не хуже. Расскажи ему.

— Значит, все была ложь? Ты врала мне в лицо, играла на их стороне?

Олеся презрительно приподняла брови.

— Оставь красивости для своих глупых книжек. Все, что я рассказывала о своей поганой жизни, правда от первого слова до последнего. Только было еще хуже: Матвейка умер, когда ему было меньше года. Эта дрянь, я имею в виду мамашу, не уследила. Некогда ей было следить, валялась пьяная со своим дружком! Дети в этом возрасте ползают, все тянут в рот, он проглотил детальку от лего и задохнулся. А набор подарила ему я! Можешь представить, что я чувствовала? Вряд ли. В твоей чистенькой жизни все иначе. Детей всюду за ручку водят, в попу дуют. — Она внезапно ухмыльнулась. — Хотя иногда и вы теряете деточек, а?

Вадиму захотелось дать ей пощечину.

— Тогда зачем? Если ты не брата хотела спасти.

— Говорила же, жизнь изменить вздумала: статью написать и все такое; приехала сюда и взялась вынюхивать. Меня быстро вычислили, предложили выбрать — и я сделала правильный выбор. Теперь моя жизнь не будет прежней, так что получилось лучше, чем мечталось.

— Думал, мы друзья, а ты шпионила за мной. Предала, — бессильно проговорил Вадим, понимая, насколько смешны попытки пробудить ее совесть.

— Делала то, что поручили, — равнодушно сказала Олеся. — Следила за тобой, все время была рядом, проверяла телефон, сообщала о твоих планах. Предала, говоришь? А ты мне кто такой? Своего бога я не предавала.

— Бога! Бога?! — завопил Вадим вне себя. — Что ж вы за нелюди! Отойди от меня, гадина!

Олеся скривила губы и шагнула к стене, встав подле Соловьева.

— Довольно, — раздался холодный, ясный голос. — Те, кого ты видишь, — жрецы. Они поклоняются мне, по моей воле приносят жертвы, питая меня силой. Мне нужна кровь — и я получаю ее.

Очередной кусочек мозаики встал на место.

Прожорливой твари, называющей себя богом, не могло хватить детей, ехавших на экскурсию в Верхние Вязы три десятка лет назад. Нужны были новые жертвы: это существо сказало, что древние жрецы приносили ему их. То же самое должны были делать и их современные последователи. Поэтому детей похищали, приносили ненасытному монстру — месяц за месяцем, годами!

— Ирочка была не единственной, — мучительно выговорил Вадим, чувствуя, как горло сводит судорогой. — Не первой и не последней. Десятки, сотни детей погибли.

— Мне доставляют тех, кого никто не станет искать: нищих, брошенных, забытых, никому не нужных. Таких много, очень много. География поисков широка, и следы ни разу не приводили сюда. Кроме твоего случая.

«Моя дочь погибла случайно: один из уродов, рыскающих по громадной стране, увидел, что ребенок играет, а папаша дрыхнет на скамейке — вероятно, пьяный вдрызг! — и схватил, приволок сюда, чтобы бросить на растерзание зверю!»

Сознание собственной вины навалилось с невиданной доселе силой. Оно было таким сокрушающим, что Вадим удивился, почему до сих пор жив, как сердце его не лопнуло, не разорвалось в груди.

— Не будут искать? Я искал, мы… — слабо произнес он, осознавая пустоту своих слов, не понимая, зачем говорит об этом. — Ирочку не бросали. Мы с Верой любили ее больше жизни.

— Об этом после.

— Сукин сын! — вдруг заорал Вадим и бросился вперед в неукротимом стремлении разорвать, уничтожить, растоптать. Пусть погаснет это сияние — обманчиво-прекрасное, свирепое, голодное; пусть погибнет смертоносное, богомерзкое создание, не имеющее право на существование.

Не получилось сделать и шага.

Мощная сила толкнула в грудь, отшвырнула Вадима обратно, как тряпку, пригвоздила к полу. Он зарычал и попытался подняться, но не смог, так и остался стоять на коленях. Лавров и его прихвостни, включая Олесю, пренебрежительно смотрели сверху вниз.

— Не делай так больше. Все равно ты не можешь причинить мне вред.

— Ненавижу, — выплюнул Вадим, — тебя и твоих красноглазых холуев.

— Стать жрецом — великая честь. Олеся оказалась прозорлива, сумела оценить перспективы.

— И чем заслужила право пополнить ряды, кроме слежки за мной? — Вадим неприязненно глянул на ту, кому прежде доверял. — Инициацию прошла?

— Вроде того, — спокойно ответила она, сузив глаза.

— Кровь — ключ ко всему. Мать этого сосунка Сережи сказала тебе, что я ему говорил: мы кровью повязаны, — вымолвил Лавров.

Вадим в ужасе смотрел на Олесю.

— Что ты сделала?

— То, что и было велено. И доказала свою преданность.

Догадка пронзила мозг. Словно раскаленная спица в висок воткнулась; глазам стало горячо и больно.

— Денис Сергеевич… — Вадим не смог договорить.

— Трухлявый пень возжаждал справедливости, разболтался и готов был выболтать еще больше: ему взбрело в голову поделиться знаниями. Путался под ногами, мог доставить проблемы, — сказал Лавров. — Вел бы себя тихо, прожил бы отпущенный ему срок. У него сердце было, как дырявая тряпка, в любой момент мог копыта отбросить. Но пришлось помочь.

— Олеся! Как же…

— Оставь это, — повелительно сказал «бог». — Пришел за ответами, так изволь слушать.

— Какие претензии? Вместо одного помощника у тебя появился другой. — Олеся гадко усмехнулась. — Я могла тебе и еще кое в чем помочь, если бы ты не был таким щепетильным.

Вадима замутило.

— Красная метка. Ее ведь не было.

— Старик все время был внизу, пока ты метался по городу, как ищейка, потерявшая нюх. Я делала все, зачем меня приставили к тебе, а в нужный момент написала записку и ушла. Меня забрали, и я завершила работу: Денис Сергеевич дождался своего часа. После этого появился знак.

В голосе Олеси звучали сознание собственной правоты и гордость за содеянное.

«Все это время она знала, где Денис Сергеевич, готовилась вскоре убить его. Делала вид, что переживает, нервничает. Выслушивала мои откровения. В школу со мной пошла, обсуждала дальнейшие шаги, делала вид, что преодолевает страх.

Разыгрывала мужественную девушку в беде, убитую горем сестру, верного друга… Почему я был так слеп?»

— Скверный старик сам виноват. — Лавров покачал головой. Глаза его напоминали кусочки льда. — Жители Верхних Вязов кое-что знают, еще о большем догадываются. Мы не препятствовали тем, кто изначально захотел уехать: они рассеялись по стране и помалкивали. Да и кто стал бы им верить, слушать байки про оживших мертвецов, вылезающих из провала, бродящих ночами по городу? Остались те, кому некуда и незачем было уезжать. Их никто не трогал, пока они не представляли опасности.

— Заложники, — сказал Вадим.

— Твоя склонность к драматизму неистребима. Люди приезжают сюда редко. Разве что полоумные экстремалы, желающие поглазеть на провалы. Да и они появляются все реже. Приехали — уехали, какие проблемы.

— Врешь! А «Виатор»? — воскликнул Вадим. — Несчастный парень, блогер, снявший видео, по которому я вас и нашел! Его зовут Василий, что вы с ним сделали?

Повисла пауза. Затем стоящий слева блондин хмыкнул и проговорил:

— «Несчастный парень»? Себя пожалей! Я гадал, узнаешь или нет? Ты сказал Олесе, что пытался меня найти, профиль мой в соцсети видел.

Выражение «потерять дар речи» всегда казалось Вадиму не только банальным, но и избыточным, он никогда не употреблял его в книгах. Однако сейчас понял, что бывают ситуации, в которых не можешь ни сказать, ни даже подумать о чем-то. Слова Василия вогнали его в ступор.

— Я приехал, потому что хотел хоть чего-то добиться. Был неудачником: унылая работа, копеечная зарплата, ноль шансов на продвижение, социальный лифт, карьеру. Девушка бросила, поняла, что со мной ловить нечего. Никакого якоря, чтобы зацепиться, а в петлю или вены перерезать — страшно. Одна надежда: продвинуть канал, прославиться. Я в кредит влез: ноут взял, камеру дорогую… Но в глубине души знал: все фигня, не выйдет ничего. — Василий облизнул губы и прищурился. — Приехать в Вязы было единственным умным поступком в моей никчемной жизни. Результат: я получил все и даже больше.

— А Римма? Твоя сестра? — выговорил-таки Вадим. — Она страдает, ждет, я говорил с ней.

Василий закатил глаза.

— Ждет? Пускай. Будь она умнее, храбрее, приехала бы, и я уговорил бы ее присоединиться. Но у сестрицы кишка тонка. Будет сидеть, трястись, держаться за свои привычки и принципы.

— Довольно досужих разговоров. Я знаю, зачем ты здесь. Олеся, Василий, Денис Сергеевич — чепуха. Ты приехал за дочерью — перейдем же к делу.

Вадим снова посмотрел на сияющее облако.

— Ирочка мертва.

Стоило огромного труда выговорить это, но больше не было смысла врать себе и прятаться от правды.

— Убей меня. Таким, как эти, — Вадим мотнул головой в сторону стоявших рядом Олеси и Василия, — я все равно не стану.

— Ты прав, Ирочки нет. Но в моей власти вернуть ее тебе.

Вадим подумал, что ослышался.

— Да-да. Я — бог, ты забыл? Дочь вернется, если выполнишь мои условия.

Внутренности Вадима будто скрутили в узел, намотали на кулак. Мысли разбегались.

— Встань с колен, — прозвучал приказ. — Не сомневайся, ты получишь своего ребенка назад. Если согласишься и будешь послушен. Твоя жизнь станет гораздо лучше — спроси у Олеси и Василия. Я чувствую, когда человек доведен до отчаяния, не имеет будущего, находится на грани, — и протягиваю руку помощи. Дарю смысл жизни, если угодно. Разумеется, я жду верности в ответ и награждаю за преданность.

Вадим попробовал подняться, на сей раз получилось. Жрецы окружили его, сверля холодными рыбьими глазами.

— На что я должен согласиться?

— Время расширять территории влияния. Мне нужны новые адепты.

— Воровать для тебя детей не…

— У каждого свои обязанности. Не все мои слуги — охотники, и далеко не всех ты видишь здесь. — Слово «охотники» резануло, Вадим сморщился, как от зубной боли. — Найдется достойное применение и твоим талантам. Итак, я возвращаю тебе дочь, ты отвозишь ее к жене. Убедишься, что Ирочка в безопасности, — и назад. Неважно, что скажешь Вере: говори что угодно, кроме правды.

— А если я не вернусь? — спросил Вадим.

— Вернешься, поверь, — прозвучало в ответ. — Не будет шанса ускользнуть.

Вадим вспомнил рассказ Марины Ивановны.

— Поставишь точку мне в глаз и будешь контролировать? Но я-то кровью не повязан и не собираюсь никого убивать!

Послышался издевательский смех.

— Не зарекайся, глупец. Есть человек, которого ты убил бы с радостью. Того, кто умертвил твою дочь, принес в жертву мне. Скажешь, нет?

— Он действовал по твоей указке, — услышал Вадим свой голос.

— Не спорю. Но мог отказаться. Да, умер бы сам. Но не стал бы причиной смерти ребенка.

«Эта мразь измывается. Не позволяй взять над собой верх!»

Но Вадим не мог не спросить.

— Кто?

Снова смех, от которого холод стекал по позвоночнику.

— Это лишь философская беседа. Тебе не убить моего жреца.

«Так это он!»

Убийца стоял в двух шагах. Парнишка, ролик которого стал путеводной нитью. Вася-«Виатор» приехал в Верхние Вязы за своей счастливой звездой, а вместо этого превратился в монстра и ради этого превращения убил Ирочку.

Вадим услышал не то вопль, не то рев и смутно, сквозь багряный туман осознал: это он кричит. Попытался наброситься — и снова у него не вышло; спустя секунду валялся на полу, захлебываясь в кровавой слюне. Вадим обхватил руками голову: сколько способен выдержать человек? Почему он все еще жив?

«Потому что должен вернуть дочь!»

Месть, ярость, боль — все потом.

Вадим встал с пола и сказал:

— Обсудим условия сделки. Ты не ответил на вопрос, как заставишь меня возвратиться?

— Ты сделаешь это добровольно. Все со мной по своей воле. Горы ради меня свернут, ведь часть меня — в каждом из них. Они слова не скажут, шагу не сделают, куска хлеба не съедят, если мне будет угодно, чтобы они молчали, оставались на месте, голодали. Моя власть абсолютна, но спроси, хотят ли они, чтобы я покинул их тела, оставил их в покое?

— Марина Ивановна рассказала, как умер ее сын и его друг Миша. Я знаю.

— А я все же напомню. Мое присутствие — как святое причастие, только все более серьезно. Христиане, вкушая плоть Христову, делая глоток крови Христовой, понимают: это пустой ритуал. По-настоящему бога они в себя таким образом не впускают, грешат по-прежнему, не боясь его гнева. Но мои посвященные знают, что будет, если они ослушаются. Не стану карать, насылать громы и молнии. Лишь покину отступника — и никакими молитвами, обещаниями, расшибанием лба в церкви это не исправить. В тот же час вернутся прожитые годы и болезни, следом придет смерть. Если повезет, быстрая, как у тех, о ком ты упомянул. Мое присутствие меняет тело человека навсегда, симбиоз настолько тесный, что без меня оно обходиться уже не сможет.

— Еще раз повторяю: я не стану убивать для тебя, — проговорил Вадим. — Даже эту мразь не тронул бы, если бы и мог. — Он поглядел на Василия.

— Это не единственный способ приобщиться к вере. Тебе достаточно дать согласие, и тогда я коснусь тебя. Лишь коснусь. Скажем так, это напоминание. Сделка прозрачная: ты сам — в обмен на дочь. Ирочка будет жить, а ты никому слова не скажешь о том, что узнал. Вернешься и будешь послушен.

— Я не…

— Вольному воля. Тогда ты не выберешься отсюда. Откажешься — не увидишь жену. Не спасешь дочь. Умрешь, и смерть твоя не принесет пользы, разобьет сердце Веры. Тебе решать.

Снегопад прекратился. Черно-синие тучи уползли на запад, и на бледном небе наконец-то показалось скупое северное солнце.

Вадим стоял возле машины, курил одну сигарету за другой. Губы онемели, во рту была горечь, но это мелочи, не стоящие внимания. Он не знал, сколько сейчас, как не знал и того, долго ли предстоит ждать.

Когда телефон разрядился примерно два или три часа назад, было восемь утра. Вадим пробыл в провале около двадцати часов, но не осознал этого, в его представлении минуло куда меньше.

Сейчас около одиннадцати, хватит времени забрать вещи, сесть в машину и уехать из Верхних Вязов. Никаких остановок в Октябрьском — Вадим будет гнать машину прочь, сколько хватит сил, лишь бы очутиться подальше отсюда. Впрочем, он не тешил себя иллюзией: знал, что придется вернуться.

Вадим снова, в который уже раз отодвинул рукав и посмотрел на запястье. Его опоясывал шрам. Ровная, будто нарисованная на коже красная линия.

Больше никаких изменений в себе Вадим не замечал. Но это не означало, что он остался прежним. Ему не суждено стать тем человеком, каким он был когда-то. Суть не в том, что довелось пережить за эти дни (особенно за последние сутки), а в том, что он теперь тоже меченый. Порченый. Права оказалась бывшая квартирная хозяйка из Быстрорецка.

Когда Вадим согласился на сделку (а какой родитель отказался бы на его месте), ему было сказано подойти к возвышению и коснуться искрящегося облака. Ладонь обожгло холодом, будто он сунул ее зимой в прорубь, потом чувствительность пропала, словно ниже запястья у него больше не было руки. Вадим инстинктивно попытался отдернуть ее, но ничего не вышло: его точно схватили и не отпускали.

Так продолжалось некоторое время, а потом нечто разжало хватку. Вадим, потеряв равновесие, повалился на спину. Последнее, что услышал перед тем, как все померкло, был приказ ждать дочь.

Очнувшись, Вадим обнаружил себя в автомобиле. И с того момента ждал: то внутри, то выходя на улицу, притопывая на снегу. Иногда его охватывало чувство нереальности происходящего, он спрашивал себя, не сон ли это был. А после смотрел на шрам и понимал, в чем состоит правда.

Ирочка появилась возле забора, огораживающего зону провалов, когда Вадим докурил последнюю сигарету и его уже подташнивало от переизбытка никотина. Девочка в нерешительности остановилась.

Вадим не удивился бы, остановись его сердце в ту же секунду, как он ее увидел. Оно и впрямь перестало биться — и тут же с новой силой понеслось вскачь. Вадим почувствовал, что жив, — жив впервые за этот беспощадный, нестерпимый, убийственный год.

Его не обманули — обещание было выполнено!

Дочь вернулась.

— Ирочка! — закричал Вадим и бросился к ней, мельком подумав, как бы не напугать ее. Она ведь не понимает, что происходит.

Он стиснул Ирочку в объятиях, прижимая к себе, клянясь, что больше никогда-никогда не разожмет рук, не отпустит ее, и понимая, что ему придется это сделать. Но позже, позже, а пока…

Вот она, живая и здоровая: глаза-черносливины, чуть вздернутый носик, ямочка на подбородке, челка, маленький побелевший шрамик над губой.

На страшный миг Вадим испугался, не блеснет ли в глазу ребенка алый отблеск, но нет, белки были чистыми, как только что выпавший снег, никакой дьявольской крапины. Вадим тормошил Ирочку, и она смеялась знакомым смехом, который он не надеялся услышать, и спрашивала, где это они, как сюда попали, скоро ли придет мамочка.

— Я играла, зашла в домик — ну тот, где еще лимонад продают. Пряталась, но никто не искал. Я озябла, ножки замерзли, и вышла. А парка никакого нет, есть дорожка, я пошла. Там в конце забор, я тебя увидела в дырку в заборе.

Больше в памяти дочери ничего не отложилось, и это было счастьем.

Ирочка не стала старше ни на месяц, ни на день. Время сделало круг и пришло в ту же точку, где дочке Вадима только-только исполнилось пять лет. Она никуда не пропадала, ее не похищали, не убива…

«Ты не будешь думать об этом. Никому никогда не скажешь. Никто не узнает. Ты, ты один будешь нести этот крест, как тащила свой крест в одиночку Марина Ивановна».

— Пап, почему ты плачешь? Взрослые не плачут. Я плохо себя вела?

— Ты себя отлично вела. Просто мы с тобой заблудились немного.

— Когда поедем к маме? — спросила Ирочка.

Вадим усадил ее в детское кресло, которое возил с собой все это время в багажнике, пристегнул ремень безопасности.

— Уже едем, малыш. Ты поспи, в дороге хорошо спится.

— Я не хочу спать, — надулась Ирочка. — Где Нюша?

Она хотела свою куклу.

— Нюша ждет тебя дома.

Вадим завел двигатель и посмотрел на дочку в салонное зеркало.

Как он сможет расстаться с ней? Как сумеет отпустить от себя, покинуть ради возвращения в постылое, чудовищное место?

«Выбора нет. Сам знаешь, что случится, вздумай ты нарушить обещание».

Вадима предупредили. Краснота от шрама начнет расползаться по всей руке, потом перекинется на туловище, другую руку и ноги. Тело посинеет, почернеет, начнет гнить.

«Представляешь, каково это — гнить заживо?»

Боль будет нестерпимой, ни один врач не сумеет поставить диагноз и назначить лечение. Процесс займет не более недели. Полыхая от жара, источая невыносимый смрад тухлого мяса, вопя от боли, Вадим умрет, умоляя смерть прийти быстрее. А когда бренное тело отмучается, начнутся муки души, которая проклята, обещана демону, сатанинскому отродью, именующему себя богом.

Ирочка вертела головой, глядя по сторонам. Дочка болтала без умолку, задавала тысячи вопросов, как и положено ребенку ее возраста. Вадим, не помня себя от счастья, отвечал, автоматически следя за дорогой.

— Зачем там был забор?

— Люди куда подевались?

— Кто живет в том домике?

— А почему город называется Верхние Вязы? Что такое вязы? Нижние они бывают?

— Что мы будем кушать? Я суп не хочу!

— Я варежки потеряла. Можно купить розовые, как у Лили? С зайчиками?

Справа показалось общежитие. Вадим остановил машину.

— Мы тут зачем?

— Я вещи оставил, малыш. Схожу, заберу, я мигом. Посиди, подожди меня, хорошо?

Ирочка неожиданно заупрямилась. Она не желала оставаться одна, и Вадим, которому тоже не хотелось с ней разлучаться, взял девочку с собой. К тому же надо бы сводить дочку в туалет перед долгой дорогой.

В номере он быстро собрал свои вещи, положив поближе автомобильную зарядку для телефона. Лидии Петровны на месте не было, некому сдать ключ, и Вадим оставил его в дверях.

А после, забежав в туалет, они отправились в путь.

Ирочка не желала спать, и Вадим больше не настаивал, не уговаривал. Поставил телефон на зарядку, включил радио, и оно поймало местную волну. Выехав из Верхних Вязов, отец и дочь покатили по дороге в Октябрьское. Вопреки опасениям Вадима, проехать было можно, пусть и пришлось двигаться с малой скоростью.

Когда телефон зарядился, Вадим отстучал сообщение.

— Кому ты пишешь? — спросила Ирочка.

— Нашей маме, малыш. Сказал, что готовлю сюрприз. Она так по тебе соскучилась, увидит — сильно удивится, обрадуется!

Ирочка улыбнулась и показала большой палец. Обожала этот жест.

Пока ехали, ни одной машины на дороге не встретилось: никто не стремился в Верхние Вязы. Что ж, удивляться нечему. Связь пропала, радио то и дело выдавало помехи вместо музыки. Вадим думал, что Ирочка устанет, заскучает, раскапризничается, но она была весела и спокойна, не выказывала раздражения. Только спрашивала изредка, скоро ли они приедут.

До Октябрьского добрались в шестом часу вечера. Некоторое время назад появились связь и Интернет; Вадим, не отрываясь от дороги, просмотрел сообщения. Собственно, оно было всего одно.

— Мамочка тебе написала? — спросила Ирочка с заднего сиденья, и Вадим поймал ее улыбку в салонном зеркале.

— Это по работе, малыш. Ничего интересного.

— Мы сегодня приедем?

— Сегодня никак не получится. Нам с тобой придется переночевать в этом городе, а рано утром, как проснемся, сразу в путь. И скоро будем дома.

— Ты сказал, мы будем ехать и ехать, — нахмурилась Ирочка. — Я дома хочу ночевать, а не тут.

— Прости, малыш, я очень устал. Нужно отдохнуть, поспать. Ехать ночью трудно, дорогу видно плохо. Вдруг попадем в аварию? В этом городке живет одна хорошая тетя, мы заедем к ней и попросимся на ночлег.

Ирочка выглядела недовольной, но Вадим пообещал купить мороженого, мармеладных мишек, персиковый сок и большую шоколадку.

Он написал Марине Ивановне эсэмэску и получил согласие сдать им на ночь жилье. Как Вадим и надеялся, квартира, в которой когда-то жила сестра Марины Ивановны Лидуся, была свободна, желающих снять ее не нашлось.

Увидев стоящего на пороге Вадима, который держал за руку девочку, пожилая женщина покачнулась и едва не упала в обморок.

— Добрый вечер, Марина Ивановна, — сказал Вадим, — это моя дочь, ее зовут Ирочка. Она снова со мной. Я перед вами в неоплатном долгу.

Марина Ивановна заплакала. Ирочка вопросительно посмотрела на отца, и Вадим подмигнул ей, давая понять, что все хорошо, ничего необычного не происходит.

На этот раз пирогов и гречневой каши не было, но Вадим с Ирочкой предварительно зашли в магазин и накупили всякой еды, включая обещанные сладости.

Вадим поставил сумку в прихожей, помог дочке разуться, повесил верхнюю одежду на вешалку. Привычные вещи, полузабытые ритуалы обращения с маленьким ребенком… Внутри бушевала буря, и Вадим сделал глубокий вдох, желая успокоиться.

— Можно мне мороженое?

— Сначала вымоем руки.

Он включил свет в крошечном санузле, повернул кран, отрегулировал температуру воды.

— Ты же большая, справишься одна? В туалет не хочешь? Я пока вытащу из пакетов все, что мы с тобой накупили. Заканчивай в ванной и приходи на кухню помогать!

— Ладно, — отозвалась дочь.

Когда она пришла, стол был завален сладостями, чайник закипал: Вадим собирался выпить чаю с бутербродами. Поставив перед дочкой стакан любимейшего персикового сока, он придвинул к ней креманку с мороженым и шоколадный батончик.

— Увидела бы мама, сколько вредной еды я тебе разрешаю есть, отругала бы меня.

— А мы маме не скажем. Это секрет! Да, пап? — Ирочка засмеялась. — Дома буду кушать суп и кашу. Честно.

Вадим жевал бутерброд, запивая его чаем, и смотрел, как дочка ест мороженое вприкуску с шоколадкой. Один стакан сока она уже выпила и потребовала следующий.

— Ты же лопнешь, деточка! — пошутил он.

Ирочка была слишком мала, чтобы помнить рекламу сока, которую много лет назад постоянно крутили по телевидению, и ответить: «А ты налей и отойди!»

Они смеялись, болтали о разных пустяках, ночь за окошком смотрела на них бархатным взглядом. Вадим видел себя и Ирочку словно со стороны. Разум его раздвоился: высшее счастье и крайняя степень горя владели им в равной мере, все чувства обострились.

Постепенно Ирочка стала чаще зевать, глаза ее сделались сонными, их будто бы заволокло туманом.

— Спать хочется, — пробормотала девочка.

— Еще бы, — отозвался Вадим. Он сидел, поставив локти на стол, переплетя пальцы и пристально глядя на Ирочку. — Лошадиная доза снотворного. Мне доктор выписал, но я редко принимал. Сберег, как знал. И в сок положил, и в мороженое на всякий случай. Минут через десять вырубишься.

— Ты… Что сделал? Зачем? Когда? — Взгляд прояснился от изумления.

— Пока ты руки мыла. Или следует сказать «мыл»? Или «бог» — бесполое существо: как хочешь, так и говори?

Сидящее напротив создание сжало крошечные кулачки и вперилось в Вадима бешеным взглядом. Необходимость притворяться отпала, и теперь Ирочкиными глазами на Вадима смотрело древнее злобное существо.

— Знаю, о чем думаешь. Выблевать не получится. Большая часть лекарства уже в крови, оно быстро всасывается.

— Как ты догадался? Все было идеально!

— Не так уж идеально, — усмехнулся Вадим. — Я писатель, видеть дыры, натяжки и просчеты в сюжете — часть моей профессии. Кое-что насторожило меня, но я был слишком потрясен, слишком счастлив обрести дочь, чтобы это анализировать. А ведь условия сделки выглядели искусственными.

— Да? С чего ты так решил?

Существо говорило голосом его пятилетней дочки, но построение фраз, тон, интонации изменились, и Вадиму больше не казалось, что перед ним — его ребенок. Раздвоенность сознания осталась в прошлом, с Вадимом за столом сидел его лютый враг.

— Чересчур сложно и вместе с тем притянуто за уши. Зачем возвращать мне дочь с условием, что я буду молчать обо всем и вернусь в Верхние Вязы? Никакой необходимости в моей персоне не было. Несмотря на угрозу, я мог проболтаться, захотеть исповедаться, пожелать отомстить, выбрать жестокую смерть вместо возвращения… Да мало ли! Проще и надежнее убить. Никто и не подумал бы меня искать. Благодаря своей шпионке ты знал, что жена не в курсе, где я. А больше никому нет до меня дела. Сестра Василия напугана, она за братом-то не поехала, а уж за чужим человеком… Марина Ивановна не стала бы бить тревогу, она рассказала, что знала, это предел ее возможностей. Я никому не писал, не звонил, не отправлял писем и сообщений с описанием происходящего в Верхних Вязах, и Олеся это знала. Хотел послать видео Вере, да и то не смог. А смог бы, что оно доказывало? «Виатор» просто удалил бы его вместе с каналом — и привет. Удивительно, почему он этого не сделал.

— Но ведь это не все. Было еще что-то?

— Было, — не стал отрицать Вадим.

… Перед тем, как выйти из общежития в Верхних Вязах, отец с дочкой отправились в туалет, «сходить на дорожку», как говорила Вера, и Вадиму подумалось, что возникла непредвиденная проблема: горшка-то нет!

Им с Верой никак не удавалось приучить дочку пользоваться унитазом. Они купили специальное детское сиденье, придумывали разные уловки, превращали процесс приучения в игру, говорили, что она взрослая девочка, горшочку надо уходить от нее к маленьким деткам… Все без толку. Прочие навыки прививались легко, но писать, сидя на унитазе, Ирочка отказывалась.

«И что сейчас делать?» — смятенно думал Вадим, но опасения оказались напрасными. Дочь спокойно вошла в туалет, прикрыла дверь, угнездилась на унитазе; в следующую секунду Вадим услышал журчание.

Это было неправильно.

Так быть не должно.

— Все хорошо, пап?

Ирочка смыла за собой, оправила одежки и подошла к отцу.

— А… Да, малыш. Я тоже схожу, а ты постой. Сумку покарауль, чтобы не украли.

— Здесь нет никого, — серьезно ответила Ирочка. — Телефон тоже мне дай, а то уронишь еще.

Он оставил телефон и сумку, вошел в кабинку. Никак не мог сделать свои дела, мочевой пузырь не желал отдавать ни капли, тело сжалось, скованное напряжением.

Если Ирочка осталась прежней, то как она научилась, откуда взялся навык пользоваться унитазом?

«Телефон тоже мне дай, а то уронишь еще». Вадим никогда такого от нее не слышал. Надо же, какая предусмотрительность.

Была и еще одна деталь, на которую он, переполненный новообретенным счастьем, не обратил внимания. Ирочка спросила, почему город называется Верхние Вязы, но откуда она могла узнать название? Вадим помнил, что не было там никаких табличек, указывающих на название города; прежде Ирочка никогда его не слышала, Вадим тоже не упоминал, где именно они находятся.

Вывод можно было сделать лишь один. Всего один…

— Пап, ты скоро?

— Иду, малыш, — отозвался он, понимая, что создание, стоящее за дверью, не его дочь.

У существа было тело Ирочки, ее глаза и голос, улыбка и манеры. Были знания Ирочки и ее память, но кое-какие мелочи выдавали подделку. Ведь всего предусмотреть невозможно.

Вот теперь сон, что снился Вадиму, сбылся полностью: на месте Ирочки его поджидал бес в обличье ребенка. И Римме снилось, что нет больше ее брата, есть омерзительная сущность.

На свете не найдется слов, чтобы описать горе, которое навалилось на Вадима. Потерять дочь второй раз! Прижимать к сердцу мираж! Но нужно держать лицо, скрывать, что догадался. Каковы мотивы этого существа, что за игру оно затеяло? Необходимо докопаться до истины — и сделать это как можно скорее, вдобавок под неусыпным контролем чудовища.

«Телефон тоже дай мне…»

… Сидящая перед Вадимом «Ирочка» зевнула во весь рот. Совсем скоро не сможет сопротивляться действию лекарства.

— Сообразительный ты. Я в тебе не ошибся. Дальше что?

— Я писал сообщение вовсе не Вере.

— Нет? Кому же?

— Римме. Сказал, знаю, что случилось с ее братом, и мне нужна помощь. Она все время предлагала помочь, и я воспользовался. Велел срочно отыскать Иннокентия Львовича. Это было непросто, но Олеся в свое время справилась, смогла и Римма. Я просил передать, что он был прав насчет працивилизации, просил подсказать, как уничтожить древнее существо, считающее себя богом, прикинувшееся моей дочерью.

— Что же он посоветовал? — насмешливо спросила «Ирочка».

— Иннокентий Львович полагает, что уничтожить нематериальную сущность, некую силу нельзя…

— Он умнее, чем можно было предположить!

— … однако уничтожить сосуд, в котором обретается дух, возможно. Тело смертно, а детское — еще и слабо, уязвимо, особенно вдали от святилищ и жрецов, до достижения определенного возраста. Лишившись тела…

Вадим еще не закончил говорить, как тварь в облике его дочери, собрав остатки сил, вскочила со стула и бросилась по коридору к выходу из квартиры. Надеялась убежать, забарабанить кулаками по двери, позвать на помощь.

— Помогите! — запищала она, но Вадим успел зажать ей рот.

Существо брыкалось, царапалось и лягалось, а потом укусило Вадима, и он от неожиданности ослабил хватку. «Ирочка» вывернулась змеей. Путь к двери загораживал Вадим, и она кинулась в сторону ванной комнаты. Он за шиворот оттащил ее, рванув на себя, и тварь, поскользнувшись на линолеуме, повалилась на спину.

Теперь Вадим, стоя на коленях, прижимал лже-дочь к полу. Та пыталась вырваться, но все слабее и слабее. Быть может, выплеснувшийся в кровь адреналин притупил действие лекарства, но эта реакция сходила на нет.

— Хорошо, ты победил! Но выслушай меня, прошу. Всего минуту! Я скажу правду, клянусь! Ты же хочешь знать?

Вадим невольно ослабил хватку.

— Метка на твоей руке вовсе не затем, чтобы тебя убить. Она была нужна, чтобы ты забыл обо всем и проникся своей миссией, действовал мне во благо. Забыл, где была твоя дочь, как именно ты ее спас, что с ней происходило; Верхние Вязы, горожан, пропавший автобус, убийства — все! Шрам становился бы бледнее по мере приближения к дому, а память — слабее. Вернувшись к жене, ты привез бы дочь, но не свои воспоминания. Ты при всем желании не смог бы ничего никому рассказать, лишь верил бы, что произошло чудо, бог вернул твою девочку! И ты должен жизнь положить на то, чтобы оберегать ее.

— А что за миссия, которой я должен проникнуться?

— Возрождение! Довольно мне прятаться под землей! Ложный бог послал на землю сына, он обитал здесь в человеческом теле. Так и я должен прийти! Мои храмы будут снова воздвигнуты; жрецы восславят меня, люди преклонят колени. Вам с женой предстоит стать родителями истинного бога, это высшая честь! Вы не знали бы, кого растите, — до определенного момента. Жрецы в курсе, что делать, их задача — готовить почву…

— Почему мы? — выдохнул Вадим.

— Есть пророчество. Было предсказано мое падение, затем — возрождение. Теперь я вновь воссияю. Этому нельзя противиться!

— Что сказано в пророчестве?

— В храм явится отец, потерявший дитя. Готовый к смерти, с раненым сердцем. Желающий лишь одного: вернуть потерянного ребенка. Этот человек с благодарностью примет того, кто погубил его кровное дитя; взрастит и сбережет до времени рассвета силы — двенадцати лет. Когда я узнал, кто ты, зачем явился в город, сразу понял: час пробил! Нужно было подготовить, направить, вынудить тебя прийти в мой храм и подвести к нужному решению. Было важно, чтобы ты ничего не заподозрил и не отказался принять «дочь».

— Цепь случайностей! Если бы Василий удалил ролик, если бы я не увидел его, не заметил лицо Ирочки, не поехал никуда! Господи, да если бы я тогда не уснул в парке!

— Ничего случайного! В этом сама суть пророчества! Все предопределено, пусть это и не сразу понятно.

Существо больше не сопротивлялось, голос звучал глухо, невнятно.

— Отступись. Ничто не грозит тебе, верь мне! Ложись спать. Утром… начнешь забывать. Скоро будешь дома, обнимешь жену. Она будет счастлива! Вы оба будете… Мы позаботимся… Достаток, слава — у семьи будет все. Напишешь лучшую книгу, увидишь мир… А потом покровы спадут, все будут чествовать вас с Верой… — «Ирочка» в последний раз, с усилием сфокусировав взгляд, посмотрела на Вадима, и он услышал: — Тебе ничего не нужно делать. Просто не трогай меня. Пощади — и будешь вознагражден. Не убивай свою дочь.

Глаза закрылись, дыхание стало ровным.

Вадим долго смотрел на спящего ребенка.

Потом поднялся с колен и проговорил:

— Никакая ты мне не дочь, тварь.

Быстрорецк сверкал вечерними огнями и издалека выглядел волшебным, сказочным. Скоро потянутся пригородные поселки, улицы станут шире, а здания — выше, и автомобиль Вадима вольется в поток машин, несущихся по городским дорогам.

Где-то там, впереди, ждала его Вера. Вадим позвонил, сказал, что скоро приедет и больше не оставит ее.

— Я вернулся, как и обещал, помнишь?

Да, вернулся…

Хотя столько раз был уверен, что этого не произойдет.

Много часов Вадим был в дороге, но не чувствовал усталости. Она придет позже, он не сомневался — как навалится и осознание случившегося. Однако Вадим знал, что справится, не позволит отчаянию сожрать душу. Ему довелось пережить страшное, но это не убило его, а значит, сделало сильнее, так ведь бывает?

Тем вечером, в Октябрьском, Вадим вышел из квартиры и через несколько минут вернулся с Мариной Ивановной. Увидев девочку, лежащую в коридоре, она охнула, прижала руки к груди и произнесла:

— У вас есть доказательства? Вы уверены, что… оно убило моего сына?

— И еще множество людей. В основном — детей. Да, я могу доказать.

Вадим запер дверь и дал Марине Ивановне послушать запись с рассказом Иннокентия Львовича. Сделал ее для лучшей сохранности, так Вадим объяснил свое намерение Олесе, включая диктофон на телефоне. Всегда лучше иметь копию! Олеся не возражала.

Следом наступил черед второй записи, ее Вадим сделал этим вечером. «Ирочка» не заметила, что разговор за столом записывался. Происходившее далее слышалось гораздо хуже, Вадиму пришлось пояснить многие слова.

— Теперь верите? — спросил он, убирая телефон.

Думал, Марина Ивановна будет плакать, много говорить, колебаться, но она повела себя противоположным образом: ни слезинки, ни единого лишнего слова.

— Я помогу, — сказала коротко. — Обождите.

Вскоре женщина вернулась. В руках она держала шприц с лекарством.

— Сильный препарат, не сомневайтесь. — Марина Ивановна без запинки выговорила сложное название. — Снимает боль, в большой дозе вызывает остановку сердца. Здесь доза огромная.

Когда Вадиму открылась ужасающая правда о подмене, он подумал о Марине Ивановне. О женщине, потерявшей сына. О той, с кем у Вадима был общий враг. Марина Ивановна говорила, что у ее мужа онкология, поэтому Вадим полагал, что могло найтись подходящее средство.

— Лидуся была доктором, я сама работаю в больнице много лет, хоть и не врачом. Не скажу, что разбираюсь в медицине, но укол поставить сумею.

— Послушайте, вы не обязаны…

Марина Ивановна взмахом руки заставила его замолчать.

— Я сама! Так будет лучше, поверьте.

Она склонилась над монстром в облике невинного ребенка. Вадим следил за ее манипуляциями и ничего не чувствовал. В груди, где полагалось биться сердцу, застыл кусок льда.

Если им и требовались дополнительные доказательства того, что лежащее перед ними создание не было ребенком, то они появились.

Смерть наступила быстро. А после немедленно начался распад.

Вадим не знал, какой богопротивный ритуал вдохнул жизнь в мертвое тело дочери, но теперь процесс пошел вспять. Плоть истаяла; исчезли сосуды, мышцы, органы, телесные жидкости… На полу лежал лишь скелет, маленький и хрупкий.

Все, что осталось от Ирочки.

«Вот ты и нашел ее».

А спустя мгновение скелет рассыпался в прах.

Не осталось ничего. Вообще ничего.

Ноги Вадима подломились, он упал на колени и зарыдал.

… Вадим ехал и думал, что не сможет рассказать Вере, чем закончились его поиски; она не знала, что они вообще были. Говорить ли Римме? Лучше всего сказать обтекаемую полуправду и перестать отвечать на сообщения.

Марина Ивановна была единственной, кому он поведал все без утайки.

— Надеюсь, Лавр сдохнет без своего хозяина, — сказала она, — и остальные тоже. В аду им самое место.

— Практически уверен, что их уже нет. Тварь говорила, что соседство с нею меняет тело человека, без нее он жить не сможет. — Вадим помолчал. — По логике, если мы уничтожили эту сущность, то мертвы и ее холуи.

— А мы ведь уничтожили? — Натянуто улыбнулась Марина Ивановна.

— Кабы знать, не осталось ли от нее чего-то… Но, похоже, нам повезло: «божество» было слабым, не таким, как в древние времена. Не успело набраться сил, напитаться и стать неуязвимым. Повинуясь пророчеству, рискнуло выбраться из своей «раковины» и войти в тело ребенка, чтобы вырасти и обрести подлинную мощь. Возможно, оно и прошлом так делало, перемещалось по мере надобности из тела в тела, меняя вместилища.

— Страшно подумать, — содрогнулась Марина Ивановна, — вы с женой заботились бы о нем, Лавр и прочие делали свою часть работы, а в час икс состоялось бы пришествие.

— Если бы не маленькая ошибка, не крошечный прокол, кто знает, чем бы все кончилось.

Женщина помолчала немного, задумавшись о чем-то.

— Мне сейчас пришло на ум: зачем нужна была эта комбинация? Зачем показывать вам храм, рассказывать обо всем? Узнав, кто вы, для чего приехали, чудовище могло просто вернуть Ирочку: позволить найти и забрать ее, притаившись в теле девочки. Ехали бы вы, к примеру, по Верхним Вязам и увидели Ирочку на улице. Обрадовались бы и забрали без лишних вопросов!

Вадим усмехнулся.

— А мне совершенно понятно, почему. «Лишние вопросы» были бы, еще как! Обнаружив свою дочь, я бы поднял шум на весь свет. Все-таки какая-никакая публичность у меня есть, и я бы все силы приложил к тому, чтобы докопаться, как Ирочка оказалась в глухомани, кто и с какой целью украл ее, почему полиция ничего не обнаружила. Возобновилось бы следствие, подключилась бы пресса — уж я позаботился бы о том, чтобы придать делу максимальную огласку. Верхние Вязы оказались бы в центре скандала, что могло привести к нежелательным последствиям. В девяностые годы все удалось замять, а тут вылезло бы наружу много всякого нехорошего, взять хоть блистательного нестареющего Лавра, чудом переквалифицировавшегося из убийц в мэры. Да и история с автобусом, с погибшими детьми. А кто-то сумел бы связать с Верхними Вязами исчезновения детей на протяжении тридцати лет! И прочее, прочее. Нет, нашему мерзкому божку это было совсем не в кассу. Ему требовалась тишина. Не говоря уже о том, что в этой ситуации «завербовать» меня, «прикоснуться» ко мне в своем храме он бы точно не смог, никакой «миссией» я не проникся бы, — подвел итог Вадим.

Он попрощался с Мариной Ивановной и уехал.

Шокирующее известие застало его в дороге. По всем радиостанциям гремели новости о происходящем в Верхних Вязах. Природный катаклизм надолго привлек внимание к захолустному городку, о его загадке будут писать поколения журналистов и исследователей. Так, по крайней мере, говорили в новостных выпусках.

В городе, который стоял буквально над пропастью, произошла серия сильнейших подземных толчков. В результате Школьный провал расширился, здание школы провалилось туда полностью, а с ним и близлежащие строения. Центральный провал тоже стал стремительно расширяться, наполняясь водой. Пришла в движение и Боковушка. Эксперты полагали, что под землей, на огромной глубине, провалы соединены между собой.

Оставшееся в городке население стали эвакуировать. Из Октябрьского на помощь выехали автобусы; люди, у которых имелись свои автомобили, уезжали самостоятельно, забирали соседей и знакомых. Пока неясно, всем ли удалось спастись из гибнущего города.

Городские власти и полиция не принимали участия в мероприятиях по эвакуации, более того, руководство Верхних Вязов и сотрудники правопорядка исчезли. Возможно, отправились в зону провалов и погибли — такое предположение выдвигалось чаще всего.

Когда понадеялись, что подземные толчки уже прекратились, земная кора неожиданно треснула, разошлась, и образовался новый провал, самый масштабный. В результате городок Верхние Вязы полностью ушел под землю. Буйство стихии продолжалось до тех пор, пока все провалы — теперь их было четыре! — не соединились в одну впадину колоссального размера. Многие утверждали, что она вскоре заполнится водой, и на этом месте возникнет огромный водоем.

— Город Верхние Вязы станет озером с таким же названием, — со слегка дебильной радостью в голосе проговорила одна из ведущих дневных новостей, и эта фраза позже попала в заголовки.

А некоторые даже не сомневались, что может появиться целое море, ведь был же здесь когда-то древний океан!

Вадим не размышлял о глобальных географических изменениях. Он думал о том, что Земля разверзлась и поглотила грешников — в буквальном смысле. Утянуло их в «пучину скорбей», о которой давным-давно говорила Вадиму богомольная старушка.

«Божество» пало, его храм разрушен, а последователи уничтожены. Шрам с руки бесследно исчез, и Вадим надеялся, что существо, по воле и вине которого случилось так много горя, сгинуло навсегда, никто не сможет вернуть его, а прибывающая вода погребет под собою остатки древнего зла…