Перевела с английского Александра Глебовская

Text copyright © 2021 by Mary Alice Monroe

Illustrations copyright © 2021 by Jennifer Bricking

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

* * *

Лето у меня будет — ну хуже некуда! Сижу и дожидаюсь парома — а потом придется провести все каникулы с бабушкой в какой-то глуши.

«Бу-у-у-у-у!» — громкий гудок сирены на пароме разнесся по всему длинному деревянному причалу. От этого звука у меня екнуло в животе.

— Пора на борт, Джейк, — сказала мама.

Я заметил, что улыбка у нее притворная. Собственно, непритворной я не видел уже несколько недель. Нам обоим стало не до улыбок после того телефонного звонка и сообщения о папе.

Над причалом висела большая вывеска с надписью: «ПАРОМ НА ОСТРОВ ДЬЮИС». Довольно много пассажиров дожидалось белого двухпалубного парома — они стояли возле своих багажных тележек, набитых продуктами, чемоданами, удочками, рыболовными снастями и даже шезлонгами. Мимо меня провели на поводке двух собачек — они тявкали от возбуждения.

— Мам, а мне обязательно туда ехать? — Я решил сделать последнюю попытку. — Мне очень хочется остаться с тобой. Ну пожалуйста! Я буду хорошо себя вести. Обещаю!

Мама понурила плечи.

— Джейк, мы с тобой уже сто раз об этом говорили. Я не знаю, надолго ли уеду, а оставлять тебя одного в съемной квартире я не могу.

Я до этого крепился. А тут не выдержал.

— Так нечестно! Бросаешь меня на каком-то дурацком острове! Что это за каникулы?

Я знал, что позволяю себе лишнее. Мама у меня подполковник военно-воздушных сил, она водит огромные транспортные самолеты «Боинг С‑17». Для нее нет ничего важнее долга и исполнения приказов. Мама подошла ко мне поближе и сказала совсем тихо:

— Я знаю, что тебе туда не хочется. — Глаза ее на миг стали печальными. Потом она расправила плечи и заговорила командирским голосом: — Но сейчас мы обязаны делать все ради твоего папы, забыв о собственных желаниях. Мы не знаем, как сильно он ранен, сколько будет поправляться. Тут не о каникулах речь, Джейк. Каждый должен чем-то пожертвовать. Ради папы.

Я опустил голову — мне стало стыдно. И все равно очень тяжело слышать, что папа твой ранен — а ты не знаешь, насколько сильно и как именно это произошло.

— Тебе совершенно незачем все лето просиживать в госпиталях. А кроме того, — добавила мама и взяла меня за подбородок, чтобы я заглянул ей в глаза, — бабушке без тебя будет совсем плохо. Она тоже переживает за папу.

— Знаю, но… — Я с усилием втянул воздух. — Я очень хочу его видеть.

— Я это знаю. Но не забывай: помогая Хани, ты поможешь и папе. Ему будет спокойнее, если он будет знать, что ты с ней.

Я сморщился и кивнул в знак согласия. Посмотрел маме в глаза, и она даже слегка улыбнулась.

— Вы теперь за главного, рядовой.

Тут она меня поймала. Папа у меня военный, офицер, а меня всегда называл рядовым. Я стащил с головы пилотку, чтобы спрятать глаза.

— Угу. — Только это мне и удалось выдавить сквозь комок в горле.

— Поднимаемся на борт! — окликнул нас капитан парома.

— Пошли! — сказала мама, пытаясь говорить бодрым голосом. Я почувствовал, как она слегка подтолкнула меня в спину.

Мы поднялись по металлическому трапу к дожидавшемуся парому. Помощник капитана поздоровался с нами, закатил тележку с моими вещами на борт — как и багаж всех остальных.

— Как только что-то узнаю, я тебе позвоню, — пообещала мама и нагнулась, чтобы поцеловать меня в шею. — Уверена, что Дьюис тебе понравится. Там столько всего интересного — пляж, лес. Раньше ты прекрасно проводил там время.

— Мам, так мне шесть лет было.

— Ну а теперь почти двенадцать — значит, тебе понравится в два раза больше.

— Ну-ну. Торчать на острове, где запрещено ездить на машинах, где нет ни магазинов, ни ресторанов. Там вообще люди-то живут, кроме Хани?

— Разумеется.

— Ладно, буду хоть играть по интернету в игры с Карлосом и Ником.

Мама явно смутилась.

— Гм… — Она поколебалась. — Вайфая там нет.

— Что? — Я просто не мог себе представить, что где-то на белом свете может не быть вайфая. — То есть ты хочешь сказать, что летом я не только не смогу встречаться с друзьями и вместо этого буду торчать на каком-то там острове с бабушкой, но там еще и интернета нет? — От изумления у меня отвалилась челюсть. — Ты шутишь, что ли?

Мама рассмеялась. После того телефонного звонка я еще не слышал ее смеха.

— Да ладно тебе, Джейк. Ты и не с таким справлялся. Вайфай на острове есть, только не у бабушки в доме. Она считает, что ей интернет ни к чему. — Мама заговорила совсем тихо: — По некоторым вопросам у твоей бабушки очень твердое мнение.

— Или она просто с приветом, — пробормотал я. Казалось бы, хуже уже некуда, а вот поди ж ты.

— Отправляемся! — оповестил капитан, открывая двери для пассажиров. Нужно было двигаться.

— Давай, — сказала мама, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Я громко выдохнул. Семья у нас военная, мы часто переезжаем. Я не раз оказывался в школе новеньким, заново заводил друзей. И к расставаниям с родителями привык тоже.

Но расставаться от этого было не легче.

— Пока, — сказал я, глядя в пол.

Мама быстро обняла меня на прощание. Я не обнял ее в ответ. Руки безвольно висели вдоль тела.

Мама вернулась на причал. Я посмотрел через плечо — она шагала прочь, сгорбив плечи.

— Мам! — выкрикнул я.

Она остановилась, обернулась, я побежал к ней. Она раскинула руки, я прижался к ней, обнял изо всех сил.

— Мам, я буду скучать, — сказал я, уткнувшись лицом ей в ребра.

Почувствовал, как она сжала меня крепче прежнего.

— И я буду скучать. — Она поцеловала меня в щеку, и я увидел, что в ее глазах, как и в моих, стоят слезы. — Позвоню! — сказала она.

— Я люблю тебя, мамочка! — выкрикнул я и побежал обратно на борт. Капитан жестом пригласил меня внутрь, а потом запер двери.

Почти все металлические скамейки уже были заняты. Я помчался по трапу на верхнюю палубу. В небе сияло жаркое солнце, металлические перила нагрелись — я прижался к ним, чтобы помахать маме на прощание.

Но мама уже скрылась из виду.

Заворчав и пустив по воде пузыри, заработал мощный двигатель парома. Мы с черепашьей скоростью поползли по Береговому каналу, мимо Айл-де-Палмс, где перед огромными особняками дожидались большие белые моторные яхты и водные лыжи.

С каждой минутой привычный мир отдалялся все сильнее. Я гадал, чем сейчас занимаются в Нью-Джерси мои друзья — ведь у них первый день каникул. Вытащил телефон, написал эсэмэску: «Привет, народ, как жизнь? Ловите селфи — я на пути на необитаемый остров».

Я поднял глаза от экрана, огляделся. Да уж, это точно не Нью-Джерси. Во все стороны до самого горизонта тянулась голубая водная гладь. У берега покачивалась на ветру ярко-зеленая осока. Я заметил длинную цепочку бурых пеликанов, плотным строем летевших над самым болотом — крылья размахом почти в два метра едва не касались воды. Папа называл их «патрульными бомбардировщиками».

Тут за спиной у меня раздались шаги по металлическому трапу. Я обернулся и увидел, что на последней ступеньке трапа стоит мальчик. С виду мой ровесник, короткостриженный, темнокожий. У меня мелькнула надежда, что на острове будут и другие дети. На ногах у мальчика были синие «Найки», в ушах — золотистые беспроводные наушники. Мне бы родители в жизни не стали покупать такую дорогущую обувь. Я пошевелил пальцами в кроссовках — стареньких, серых: я их носил с самого Рождества.

Я перехватил взгляд мальчика и кивнул, но он сделал вид, что меня не видит, — дошел до скамейки в самом дальнем конце и вцепился в перила.

И тут капитан вдруг дал полный газ. Двигатель взревел, и паром так резко рванулся вперед, что кепка слетела у меня с головы. Я бросился ее ловить. Случайно выпустил телефон, он упал на палубу. Застыв от ужаса, я смотрел, как он скользит по металлическому полу и падает за борт, в пляшущие волны с белыми гребешками.

— Не-е-е-е-ет! — заорал я.

Вцепился в перила, перегнулся вниз, уставился в воду опешив, все еще не понимая, что случилось, — в лицо мне летели соленые брызги. Белый пенный след от парома исчезал в темной голубизне. Оборвалась последняя связь с домом. Я сглотнул и посмотрел на мальчишку. Он крепко держался за ограждение, будто от этого зависела его жизнь. Бросил на меня быстрый взгляд, сочувственно пожал плечами.

Я плюхнулся обратно на скамью, уперся локтями в колени — в руках было непривычно пусто. Следующих пятнадцати минут, пока мы шли по каналу, я совсем не помню.

Только когда гул двигателя превратился в негромкое бормотание, я поднял глаза. Мы подходили к острову. Я увидел плотный зеленый купол из деревьев и кустарников — можно подумать, что остров этот был затерянным миром, окутанным тайной. Вот-вот на берег выскочит динозавр. Я поднялся, снова подошел к перилам и стал смотреть, как паром подходит к длинной деревянной пристани.

Прищурившись — солнце светило ярко, — я увидел бабушку: она стояла под деревянной вывеской с надписью: «ОСТРОВ ДЬЮИС, ЮЖНАЯ КАРОЛИНА, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». Хани улыбалась и махала обеими руками над головой — как будто она потерпела кораблекрушение, а я приплыл ее спасать.

Наконец паром остановился. Мальчишка в кроссовках «Найки» пулей пронесся мимо меня и затопал вниз по трапу. Я закинул на спину рюкзак и пошел следом за ним, на нижнюю палубу и на пристань — шаги гулко отдавались от досок.

— Джейк! Внучок! — воскликнула Хани и крепко меня обняла. — Котенок мой, да как же ты вырос! Небось уже выше меня стал.

— Вот уж не проблема. Все люди выше тебя, — заметил я.

Мы с Хани не виделись почти целый год. Раньше она приезжала со мной сидеть, когда родители оба были на задании. Она сильно постарела. Кожа, раньше смуглая, стала бледной, морщин на лице сильно прибавилось.

— Ну, пошли домой. Ты небось сильно проголодался — дорога-то длинная. Моя тележка вон там стоит, — добавила она, указывая на длинный ряд электромобилей для гольфа, припаркованных рядом с пристанью. Машин на острове не было, все ездили на гольф-картах, которые тут назывались «тележками».

Капитан парома подтолкнул к нам багажную тележку с моим чемоданом и поздоровался с бабушкой.

— Мисс Хелен, вы, как всегда, прекрасны! Как всякий раз приятно видеть вашу улыбку!

— Ну сегодня у меня есть тому все причины. Внучок приехал. Все лето прогостит, — сказала бабушка. — Идем, Джейк. Отвезу тебя домой.

Я пошел вслед за Хани по деревянному помосту к ее электромобилю. Их там стояло несколько — некоторые красивые, разукрашенные. Были и простенькие, бурые или серые. И была машинка Хани. Выглядела она самой старой из всех и, хуже того, вся облипла песком и грязью. К заднему углу крыши был примотан липкой лентой зеленый флажок с надписью: «Черепаший отряд».

— Садись. — Бабушка надела темные очки.

Я закинул чемодан и рюкзак на заднее сиденье и уселся рядом с бабушкой. Тут загудел двигатель подходившего к причалу катера. Я обернулся и чуть не свалился на землю от удивления. За штурвалом одномоторного катерка стояла девчонка. Примерно моего возраста — и совсем одна!

— Хани, там девочка ведет катер. Сама!

Хани глянула через плечо.

— А, это Лоуви Легар. — Бабушка, похоже, совсем не удивилась.

— Но… как она может управлять катером… сама? Я вон даже электромобиль водить не умею.

Бабушка усмехнулась.

— Если хочешь, я разрешу тебе ездить на тележке по острову. Правда, сперва придется сдать мне экзамен по вождению. А что до катера — можешь и этому научиться!

Рот у меня раскрылся сам собой. Я повернулся и, совершенно обалдев, стал смотреть, как Лоуви привязывает катер и со сноровкой опытного моряка спрыгивает на причал. Вдоль спины у нее свисала длинная коса, похожая на канат у нее в руках. Когда девочка поглядела в нашу сторону, я тут же отвел взгляд.

Тележка наша пронзительно загудела — Хани стала сдавать назад. А потом остановилась, крутанула руль.

— Лоуви летом чуть не каждый день приезжает из Айл-оф-Палмс к своей тете Сисси, потому что мама ее днем работает. — Бабушка переключила передачу с задней на переднюю. И, прежде чем глянуть на дорогу, попросила меня: — Рот-то закрой, внучок. А то мухи залетят.

Мы рванули вперед, и я, чтобы закрыть рот, улыбнулся от уха до уха.

— А я правда могу за лето научиться водить электромобиль? И даже катер?

— А чего нет-то? — Бабушка выехала с парковки, и очень скоро мы оказались в густой тени леса. Хани смерила меня взглядом. — Ты ж больше не карапуз. Вырос, с электромобилем справишься. И с катером тоже. Но, разумеется, придется пройти инструктаж по технике безопасности.

— С удовольствием, — ответил я и представил, как веду по океану настоящий катер — очень быстро.

Я поставил тележку на свободном месте под домом — оно напоминало гараж, только без стен. Бетонный пол скрылся под смесью грязи, песка и сухих листьев. С потолка свисала паутина. У столбов стояли грабли, лопаты и пляжные шезлонги.

Все дома на острове приподняты над землей — построены на деревянных или бетонных сваях на случай наводнения. Чтобы попасть внутрь, нужно долго подниматься по лестнице. Здесь лестничных пролета было два. Хани пошла первой и поднималась так медленно, что мне приходилось останавливаться — а я нес чемодан и рюкзак, которые с каждой минутой делались все тяжелее. В какой-то момент бабушка и вовсе остановилась — «полюбоваться видом», как она сказала, — а на деле отдышаться.

И вот мы добрались доверху. Входная дверь была выкрашена в яркий цвет морской волны, тут же висел звонок в форме черепахи. По обеим сторонам от двери стояли цветочные горшки, из них торчали мертвые побуревшие растения, рядом пробивались зеленые сорняки.

— Дом, милый дом, — произнесла Хани и распахнула дверь.

Вслед за бабушкой я вошел в полутемную комнату. В нос мне ударил запах сырости, пыли и чего-то несвежего — наверное, подгнивших фруктов. В последний раз я приезжал сюда в шесть лет, но ничего не помнил. Насколько мне удалось разглядеть, повсюду было дерево, от пола до потолка. Большие окна выходили на окружавший нас лес.

— Я это место называю своим «Птичьим Гнездом». Ты его не помнишь? — спросила Хани.

— Угу, — ответил я и тут же подумал, что название самое подходящее. Ты действительно будто в гнезде на дереве. Я сбросил рюкзак на пол и, вытянув шею, стал оглядываться. Хани включила свет.

Повсюду книги. На столах, на каминной полке — во всех мыслимых местах, даже высятся башнями на полу. Надо сказать, я люблю книги. В прошлом году получил в школе приз, потому что за лето прочитал больше всех. Но столько книг, да еще и повсюду, это обалдеть можно. Кстати, не только книг. Под столами — журналы, сложенные в стопки по двадцать штук.

Я сморщил нос, стараясь не расчихаться. Книги, журналы — все покрыто пылью. На столе повсюду грязные кофейные чашки и смятые бумажные салфетки. Какая-то заброшенная библиотека, а не дом. Куда мне присесть? И где тут едят?

Хани, видимо, заметила мое недоумение. Быстро подошла к окнам.

— Нужно тут сделать уборку. Я ведь тебя не ждала. Но очень рада, — поспешно добавила она. Я видел, что ей немного неловко. — Сейчас окна открою, — сказала она и действительно принялась их открывать. В комнату ворвался ветер с океана, летнее тепло, запах соленой воды. — Ну вот, — сказала Хани и сжала руки. Озабоченно сморщив лоб, она обводила дом неуверенным взглядом. — Тебе, наверное, интересно, где ты будешь спать?

— Так точно, — ответил я.

Ее водянисто-голубые глаза скользнули к потолку, туда же она указала пальцем:

— Вон там.

Я тоже посмотрел вверх. Потолок был очень высокий, на два этажа. Я приметил у стены широкую деревянную лестницу, которая вела на огороженный помост.

— Вон там? — переспросил я недоверчиво.

— Это же лофт! — пояснила бабушка. — Ты что, не помнишь? Пошли, малыш. Тебе понравится. — Она подвела меня к лестнице. — Ну, чего ждешь?

Я взялся за перила и поскакал наверх — было очень любопытно. Сверху, через деревянное ограждение, было прекрасно видно весь первый этаж. Там, наверху, оказалось хоть и тесновато, но уютно: такая крепость. И полное уединение, хотя и без стены. Очень здорово!

— Это даже лучше, чем комната, — сказал я, подходя к огромному круглому окну над кроватью — настоящее окно в мир. Оно занимало почти всю стену, и я сразу вспомнил, что такое же окно я представлял себе в доме из книги, которую мне дал почитать папа, — она называлась «Хайди». Только в книге Хайди отправили пожить в горах с дедушкой. А меня — пожить на острове с бабушкой.

Вид за окном совсем не походил на квадратный дворик без единого дерева перед нашим домом в Нью-Джерси. Ни одного дома. Только толстые ветки деревьев, переплетения плюща, а совсем далеко — синеватые проблески океана.

Я услышал, что Хани поднимается следом.

— Господи, твоя воля, стара я уже сюда лазать. — Она прижала руку к груди. — Нужно постоять, отдышаться. — Она обвела комнату взглядом, и тут ее лицо смягчилось, на нем заиграла улыбка. — Знаешь, кто здесь жил раньше?

Я посмотрел на двуспальную деревянную кровать, накрытую синим покрывалом в золотых звездах. Рядом стояла деревянная тумбочка, на ней — лампа в форме якоря. На другом конце комнаты — выкрашенный в синее комод. Все стены скрывали полки. Я подошел посмотреть, что там. Забиты до отказа. На двух полках — куча детских книг. Их, похоже, много читали. А еще тут были зубы акулы, череп какого-то мелкого животного, коллекция камушков. Рядом с несколькими полинявшими оловянными солдатиками лежал панцирь черепахи. Я вытянул руку — дотронуться до оленьих рогов, но рука замерла, когда я заметил несколько фотографий в рамках. Я взял одну из них.

Мальчик примерно моих лет с кудрявыми каштановыми волосами висел, уцепившись за огромную ветку. Рядом с ним стоял второй, рыжеволосый, примерно того же возраста. Я потянулся ко второй фотографии. На этой темноловосого мальчика сфотографировали на пляже, он держал подтаявшее мороженое. При этом он обнимал за плечи Хани — только Хани была гораздо моложе. Я понял, что это за мальчик.

Посмотрел на бабушку — она вглядывалась в меня.

— Так это папина комната?

Рот Хани искривился в улыбке, она кивнула. Но в глазах стояли слезы.

— Я тебя как здесь увидела… ну ты прямо один в один твой папа в твоем возрасте. Такие же карие глаза. Такие же лохмы. Даже осанка та же.

У меня аж дух захватило — так я был горд этим сравнением.

— Эрик проводил здесь много времени. — Бабушка указала на книжную полку. — Все эти книги перечитал. Ты же знаешь, что приключения начинаются с книг. А твой папа очень любил приключения. — Она улыбнулась, что-то вспомнив. — Любил больше всего на свете.

Хани подошла к кровати, расправила складки на покрывале. Я обратил внимание на то, что в этой комнате безупречная чистота. Подумал: видимо, бабушка рада моему приезду.

— Я здесь редко бываю, — продолжала она. — Подниматься трудно. И потом, здесь я всегда сильнее переживаю за твоего папу. — Она повернулась ко мне, внимательно вгляделась в лицо. — А ты-то как с тех пор, как узнал новости?

Хотелось сказать правду: «Просто ужасно. Каждую ночь снятся кошмары. И я просто не могу видеть, как мама мучается». По счастью, говорить не пришлось — у двери прозвенел звонок.

— Джейк, сделай одолжение, открой. Я по этой лестнице спускаюсь как черепаха. Наверное, опять кто-то из соседей пришел проверить, как я тут.

Я помчался вниз, к дверям, открыл — и замер на месте, потому что оказался лицом к лицу с той девчонкой, которая управляла катером. Я узнал ее длинную светлую косу.

Она протянула мне правую руку и сказала:

— Привет! Я Лоуви Легар. А ты, наверное, Джейк. Хани часто про тебя рассказывает. Если только не заведет речь про животных и… ой! — Улыбка ее угасла. — Мне жаль, что с твоим папой такое случилось. Будем надеяться, что все обойдется.

Лоуви так тараторила, что и слова было не вставить — да оно и к лучшему, потому что я не знал что сказать. Просто пожал ей руку.

Сзади подошла Хани.

— Джейк, кто тебя воспитывал? Пригласи девочку в дом и закрой дверь, а то комары налетят.

— А, прости, — сказал я и тут же выпустил руку Лоуви.

Лоуви вошла в комнату и левой рукой протянула бабушке плетеную корзину.

— Вот, Хани, мы с мамой специально для вас выбрали на рынке.

Меня удивило, что Лоуви называет бабушку Хани. Лоуви показала, что лежит в корзине.

— Тут свежий хлеб, помидоры, фермерские яйца. А цветов я сама нарвала по дороге.

— Батюшки, настоящее сокровище. Спасибо, лапушка. И маму поблагодари. Второй ценный подарок за один день. — Бабушка улыбнулась мне.

— Не за что, — ответила Лоуви. — Вот только мама сказала, чтобы корзинку из зубровки я привезла обратно. Забуду — она меня убьет.

— Я знаю, что эти корзинки — наш традиционный промысел. Скажи маме: я очень ценю, что она послала мне гостинцы именно в ней. — Хани повернулась ко мне. — Смотрю, ты уже познакомилась с моим внуком Джейком. Вы, кажется, сверстники. Ему одиннадцать, пойдет в шестой класс. Так ведь?

— Ага, — сказал я, слегка смутившись.

— Я тоже в этом году пойду в среднюю школу, — сообщила мне Лоуви.

Я улыбнулся. Похоже, она пытается со мной подружиться.

— Правда, замечательное совпадение? Сдается мне, вы быстро подружитесь. — Хани разгрузила корзинку и вернула ее Лоуви. — Ты ведь не откажешься показать Джейку, что тут у нас и где? А то у него здесь никаких знакомых.

— Я с удовольствием. Только сначала мне нужно зайти к тете Сисси. — Лоуви повернулась ко мне с дружелюбной улыбкой. Глаза у нее были ярко-голубые, нос — слегка веснушчатый. — Увидимся, Джейк.

Я помахал. Лоуви говорила так, что и слова не вставишь.

— Такая славная девчушка, — сказала Хани и принялась убирать продукты по местам.

Я повернулся к бабушке.

— Странное какое имя — Лоуви.

— Это скорее прозвище. На самом деле она Оливия. Названа в честь одной славной женщины, которая умерла уже довольно давно. Девочку с младенчества звали Малышкой Лоуви. Ну а теперь она уже не малышка — просто Лоуви.

Оливия… Лоуви. Не в имени дело, мне очень хотелось, чтобы она показала мне свой катер.

Я попал на остров в солнечную погоду, но потом надолго зарядил дождь. Казалось, что в небе кто-то выплескивает ведра. Снаружи свистел ветер, оконные стекла дребезжали. Глинистый подъезд к дому Хани превратился в мутный ручей. Похоже, дом наш стал отдельным островом.

Хани сказала, что летние бури называются «тропическими депрессиями». Оно и правда депрессивно — сидеть взаперти без компьютера, видеоигр и мобильного телефона. Позавтракав куском хлеба с вареньем (того самого хлеба, который принесла Лоуви), я принялся шататься по дому, листать книги, рассматривать фотографии в рамках, расставленные по столам, картины с изображением морских черепах на стенах. Даже попытался включить телевизор.

Судя по всему, возрастом он был старше меня, из него торчала длинная металлическая антенна, которую называют «кроличьи уши». Повозившись, я наконец-то поймал местный канал новостей, а потом и еще один — но там трансляция постоянно прерывалась из-за дождя. Смотреть было совершенно невозможно, и я телевизор выключил.

Хани тоже здорово куксилась. Она навела порядок на столе, вымыла посуду, подмела пол. Стало немного почище. Но я видел, что она это делает через силу.

— Хани, сыграем в карты?

Она повернулась ко мне с усталой улыбкой.

— Не сегодня, Джейк. Может, завтра, ладно?

Хани взяла книгу со стола, подошла к выцветшей синей кушетке в углу гостиной. Рядом стоял стол, на нем — лампа с абажуром в форме панциря черепахи. Дождь стучал по крыше, Хани то сидела на кушетке и читала, то уходила прилечь в свою комнату. Похоже, настроение у нее было таким же переменчивым, как и погода. Сейчас бодрая, через минуту погрустнеет.

Мало того что приходилось сидеть и бездельничать, я еще переживал за папу… очень сильно. Именно потому и было мне тяжело ждать: я ничего не знал про его состояние.

Я стал гадать, можно ли умереть от скуки. Чтобы время тянулось не так медленно, я торчал у себя в лофте. Там, среди папиных вещей, я чувствовал себя ближе к нему. Рассматривал его коллекцию ракушек. Они были разложены в витрине, каждая снабжена ярлычком: глоссус, трубач, камнеточец, аргонавт, олива. Тут же стояла стеклянная банка с морской травой и еще одна — с зубами акулы. Был даже панцирь крупного мечехвоста. Круглый, похожий на старинную армейскую каску. Осмотрел я и папину коллекцию камней — осторожно, чтобы не ободрать чешуйки слюды. Поиграл в его солдатиков, но надолго меня не хватило.

К середине дня я занялся книжной полкой. Она была забита до отказа. Папа и теперь читал постоянно — газету, книгу, журнал, даже надписи на коробке с кукурузными хлопьями. Держал книги у кровати, в машине, скачивал на телефон. В походы — и то брал книгу. Видимо, в этом он пошел в свою маму.

Я и сам любил книги, но куда сильнее — видеоигры. Присев на корточки, чтобы рассмотреть названия книг, я вспомнил, как часто папа читал мне перед сном, когда я был маленьким. Так у нас с ним было заведено — каждый вечер, когда он не на службе. Читал он мне даже после того, как я научился сам читать длинные тексты. Мы садились рядышком на мою кровать, вытягивали ноги, подкладывали подушки под спины. Иногда голос его меня убаюкивал. Вспомнив все это, я закрыл глаза — так захотелось вернуться в то время, когда мы были вместе… и все шло хорошо.

Я пересмотрел все книги и журналы на полке и подумал: «Неужели папа все это прочитал?» Палец скользил вдоль корешков: «Топор», «Зов предков», «Где растет красный папоротник», «Швейцарский Робинзон», «Излом времени». Папе, видимо, очень нравился Роальд Даль, потому что его книг на полке оказалось много. Были тут и нехудожественные книги — в основном про животных и про жизнь в дикой природе. Мне бросился в глаза «Справочник по выживанию» для американских военных. Он был засунут между несколькими путеводителями по пляжам Каролины, определителями окаменелостей и схемами ночного неба.

Я снял с полки книгу «Моя сторона горы», прочитал аннотацию на задней стороне обложки. Книга про мальчика, который сам научился выживать в дикой природе. Я подумал, что у нас с ним много общего, и решил начать с этой книги.

За окном ревела буря, деревья качались как сумасшедшие. Я включил настольную лампу, лег на кровать под круглым окном, обложился подушками и открыл первую страницу.

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я случайно поднял глаза, снаружи было темно. Причем отвлек меня не шум ветра, а его отсутствие. Я выглянул в большое окно и увидел, что буря закончилась. В темноте и тумане вставала луна.

Который час? У меня заурчало в животе. Я вылез из кровати, перевесился через перила. Отсюда мне было видно гостиную, кухню, коридорчик, который вел в спальню Хани, — а сама Хани куда-то подевалась. Ничего себе — бабушка не только не приготовила ужин, но и не крикнула мне, что идет спать. Я провел на острове совсем немного времени, а уже понял, что Хани не очень-то любит готовить, наводить чистоту и ходить за продуктами. Но я-то еще ребенок. И хочу есть.

Я спустился вниз и стал рыться на кухне. В шкафах не нашлось почти ничего съедобного. Тогда я открыл холодильник. Набит до отказа! Я вытащил пластмассовый контейнер, снял крышку! Фу! Меня чуть не вырвало — бывший томатный соус весь зарос плесенью. Я поставил контейнер на место, взял другой. На сей раз открывал его аккуратно. На вид — салат с макаронами, но, понюхав, я чуть не бросил его на пол.

Я открывал контейнеры один за другим, проверял, чем пахнет. Когда закончил, меня подташнивало. Все оказалось непривычным, да и несъедобным. Хоть бы замороженную пиццу, что ли!

В животе опять заурчало. Ясно, видимо, я тут умру не от скуки. А от голода!

Тут я вспомнил про хлеб, который принесла Лоуви. Еще оставалось полкаравая. Я отрезал себе большой кусок, обернул бумажной салфеткой. Молоко выглядело подозрительно, и я налил себе воды из фильтра в высокий стакан. С этой своей добычей забрался назад в лофт. Залез в кровать, погасил лампу и стал жевать хлеб, одновременно глядя через окно, как по лунному небу несутся низкие облака.

Подумал о папе — как он лежит в больничной кровати. Нас разделяли сотни миль, но мы лежали под одной луной, одними звездами. Я гадал, видит ли папа ночное небо. Хочется ли ему есть. Больно ли ему. Думает ли он про меня.

И не стыжусь признаться: в тот вечер я помолился.

Карта острова? Есть.

Ключ в зажигании? Вот он.

Включить заднюю передачу? Сделано!

Я крепко взялся за руль, вдохнул поглубже и медленно выехал со стоянки под домом Хани. Посмотрел наверх и понял, почему бабушка называет свой дом «Птичьим Гнездом». Отсюда видно большое круглое окно в моей комнате.

Остров был совсем не похож на военную базу. На базе — обнесенные изгородью дворики и ни одного высокого дерева. А здесь — настоящие джунгли из высоких сосен, карликовых пальм и древних дубов.

Подъезд к дому Хани был усыпан сломанными ветками, кучками сосновых иголок, шишками, листьями, сброшенными ветром. Выехать не получится.

— Ну и каникулы, — пробурчал я и пошел искать грабли. Добрых полчаса я расчищал подъездную дорожку, больше похожую на минное поле, от всего этого мусора. Зато, когда закончил, без всякого труда выбрался на основную дорогу. Я много раз останавливался и трогался снова, привыкая к педалям газа и тормоза.

Оказаться в одиночестве на узкой размытой проселочной дороге было и интересно, и страшно. С обеих сторон стеною стоял густой лес, темный и загадочный. Если со мной здесь что-то случится, кто-то хоть забеспокоится? Тут вдруг между деревьями что-то мелькнуло. Я остановился. Совсем рядом с дорогой стояла олениха, а рядом с ней олененок, весь в белых пятнах, — сквозь ветки его почти не было видно. Олениха поймала мой взгляд. Я затаил дыхание. Она стояла так близко, что я видел, как движутся мускулы у нее на шее. А потом она одним прыжком скрылась в лесу — олененок скакнул следом на своих тоненьких ножках. Мелькнули, удаляясь, два белых хвостика.

Я сделал себе мысленную заметку: «Записать это в тетради».

Нужно двигаться дальше. Я нажал на педаль газа, но электромобильчик почти не разгонялся. Более того, ехал все медленнее, хотя я вдавил педаль в самый пол. Потом и вовсе остановился.

Сердце заколотилось. И что теперь? Хани мне не рассказывала, что делать, если электромобиль сломается. Может, дотолкать его до дома? Я покачал головой. Сил не хватит. А поблизости — никого, да и никакого жилья не видно. Я вздохнул. Придется идти пешком.

Теперь остров казался мне даже больше и опаснее прежнего. Над головой возвышались деревья, и я сам казался себе таким маленьким… и таким одиноким. Теперь уже не нужно было себе воображать, что я участвую в экспедиции в джунгли. Я участвовал в ней на самом деле! Чувства обострились. Глазами я постоянно обшаривал лес, ловил ушами каждый скрип, всплеск, треск.

Лес так и кишел звуками. На земле, усыпанной сосновыми ветками, квакали свои гортанные песни невидимые лягушки. На верхних ветках перекликались птицы. Я узнал резкий посвист красного кардинала и протяжную песню пересмешника.

За поворотом я увидел деревянные качели, стоявшие у какого-то прудика. Мне стало интересно, и я пошел по длинной траве посмотреть. В ушах жужжали мошки, постоянно кусались комары. Я их отгонял, но они не отставали.

На заметку: не забыть спрей от комаров.

Деревья расступились, и я увидел тот самый прудик. Вода в нем была цвета чая. На ее поверхности плясали солнечные блики, между ними отражались пушистые белые облака. Над прудом нависал толстый сук старого кривого дерева. Тонкие веточки, похожие на длинные пальцы, скрывались в темной воде. А на дереве расселось штук десять белых птиц — я в жизни не видел таких огромных.

Некоторые ростом были с трехлетнего ребенка! И выглядели очень странно. Головы без перьев, только толстая морщинистая кожа, прямо как у каких-то доисторических животных. Руки так и чесались их нарисовать — как вот папа рисовал в своем журнале. И тут, прямо у меня на глазах, подлетело еще несколько. Длинные белые крылья были широко расправлены, как крылья самолета. Я сразу подумал про маму, как она водит огромные транспортные самолеты — легко, спокойно, они у нее как эти птицы.

Глаза щипало от пота, гудели комары. Я вернулся на дорогу, крутя руками, как пропеллером, — отмахиваясь от насекомых. Заметил на земле длинное белое перо, удивился, подобрал. На самом кончике была черная кайма. Я унес перо с собой, чтобы потом нарисовать.

Далеко я не ушел — в лесу, прямо у меня за спиной, раздался треск ломающихся сучьев; я замер. Затаил дыхание, вслушался, приготовился пуститься наутек. Звуки очень громкие — там наверняка какое-то крупное животное. Я выждал, но больше ничего не услышал, так что пошел дальше. Побыстрее. Насторожившись.

Опять те же звуки! По коже побежали мурашки. За мной что-то гонится!

Я стал вспоминать. Что там Хани говорила про животных на острове? Среди них есть и опасные: аллигаторы, лисы, медведи. Я представил себе, как за спиной у меня лязгают зубы. А если на меня нападут? Как защищаться? Я один и совершенно беспомощен — прямо мышка, за которой гонится кошка.

Сердце забилось быстрее, я стал искать крепкую палку, чтобы ею защищаться. Не нашел. Поднял большую сосновую шишку. Если придется спасаться бегством, брошу ее для отвлечения.

Пошел дальше, ускорив шаг. Снова треск сучьев и шорох листьев. «А если это Большой Ал?» — подумал я. Хани мне сказала, что аллигаторы быстро бегают. Что, если он на меня нападет, сожрет заживо… и никто даже ничего не узнает!

Я вспомнил, как однажды перепугался в лесу, когда мы ходили в поход с папой. Мы спали в палатке, и меня разбудили громкие вопли и крики. Папа сказал: «Если тебе страшно, помни, что храбрость — это не отсутствие страха. Храбрость — умение действовать перед лицом страха».

И мы вместе выглянули из палатки. Вокруг костра ходил, принюхиваясь, толстый енот. «Вот ведь свирепая зверюга», — сказал папа. Мы тогда долго над этим смеялись.

Я знал, что нужно делать. Адреналин так и струился по телу. Я остановился, развернулся, широко раскинул руки.

— Р‑р-р-р-у-у-у-у! — зарычал я во весь голос, изображая дикое животное. — Иди отсюда!

И я бросил шишку туда, откуда исходил звук.

Из леса выкрикнули:

— Ай! Прекрати!

Я опешил окончательно.

Всего лишь мальчишка. На ногах — уже знакомые модные синие «Найки». Тот, с парома. Он шагнул из-за деревьев на дорожку, потирая плечо.

— Эй, не надо шишками кидаться. Больно, — пожаловался он. А потом добавил со смехом: — Здорово ты целишься.

— Ты меня преследовал? — спросил я в упор.

Он опустил глаза, передернул плечами.

— И очень зря. Я решил, что ты Большой Ал или кто-то в таком духе.

Он вскинул на меня глаза.

— А кто такой Большой Ал?

— Аллигатор. Самый крупный на острове.

Брови у него поползли вверх.

— А ты знаешь, что в мире существует всего два вида аллигаторов и американский аллигатор — один из них?

— Нет. Как-то не до того было, пока я соображал, съедят меня или нет.

— Угу, — ответил мальчишка со смехом, подошел поближе. Враждебность куда-то пропала. — Молодые аллигаторы в основном питаются насекомыми и мелкой рыбой. Взрослые — рыбой, змеями, черепахами, птицами и мелкими млекопитающими.

— Так мы и есть мелкие млекопитающие…

Он пожал плечами, ухмыльнулся.

— Да, наверное, он мог бы тебя съесть.

Я не выдержал и тоже рассмеялся.

— А ты много знаешь про аллигаторов. Они что, твои любимые животные?

— Нет, я просто люблю прикольные факты.

— Вот тебе факт: идти за мною тайком было совсем не прикольно.

Он пнул носком ноги камушек, потом посмотрел на меня.

— Знаю. Прости, пожалуйста.

— А зачем ты это делал?

— Сам не пойму. Сперва шел по звериному следу. Кажется, лисы. А может, койота. Ну а потом смотрю — ты идешь, мне стало любопытно, я решил, что вместо животного послежу за тобой. Ты чего бросил электромобиль?

Настал мой черед пожимать плечами.

— Он сломался. Почему — не знаю.

— Ты его зарядил, прежде чем ехать?

— В смысле — зарядил?

— Ну, электромобиль нужно заряжать перед каждой поездкой.

Этого Хани мне не сказала.

— То есть, видимо, аккумулятор разрядился, — догадался я. — Придется идти пешком и звать на помощь.

— Пошли вместе?

Похоже, ему на этом острове было так же одиноко, как и мне.

— Конечно. Я Джейк Поттер. — Я протянул ему руку. — Джейк.

Он в ответ протянул свою.

— А я Мейсон Аллен Симмонс. Можешь звать меня Мейсоном.

Мы вместе зашагали по проселку, перепрыгивая через лужи, бросая ветки и шишки в лес. Вдвоем было совсем не так страшно.

— А ты здесь живешь? — спросил я.

— На Дьюисе? Еще не хватало. Я из Атланты.

— А я из Нью-Джерси. Приехал на лето к бабушке.

— На все лето? Прикольно. Я тут тоже на все лето.

Мы оба улыбнулись. Похоже, каникулы будут не такие уж ужасные.

— А как ты тут оказался? — спросил я.

— У мамы скоро ребенок родится, и доктор сказал, что ей нужно отдохнуть. Вот мы сюда и приехали. Мама выросла неподалеку. Этот дом родители купили как дачу. Папа то приезжает, то уезжает обратно в Атланту — у него работа. Он юрист. Сказал мне, что я должен побольше помогать по хозяйству.

Я фыркнул.

— Да, мне то же самое сказали.

— А твой папа тоже не здесь?

Улыбка моя погасла, я кивнул.

— Не здесь. Он военный, капитан. Служил в Афганистане, их конвой подорвался на самодельном взрывном устройстве.

— Это что-то вроде мины, да? — уточнил Мейсон.

Я кивнул.

— Ничего себе. Ужас какой.

— Да. Папа ранен. Только я пока не знаю, насколько сильно.

Некоторое время мы шли молча, потому что оба не знали что сказать.

Наконец Мейсон спросил:

— А ты в видеоигры играть любишь?

— Понятное дело!

— Тогда приходи в гости. Посидим, поиграем.

Я остановился и уставился на Мейсона.

— Чего? — не понял он.

— У вас есть вайфай?

Он передернул плечами.

— А что, у кого-то его нет?

— Да вот, — сказал я.

— Шутишь! — Он явно мне не верил. — Я б свихнулся.

— Во-во. Хани… моя бабушка… типа считает, что он ни к чему. Отказывается его к себе проводить. У нее даже спутникового телевидения нет.

— Ничего себе, — покачал головой Мейсон. — Прямо какое-то назад в прошлое.

Дальше дорога разветвлялась. На деревянной табличке значилось: «ПЕЛИКАНЬЯ УЛИЦА».

— Направо или налево? — спросил я.

Мейсон пожал плечами.

— Понятия не имею. Первый раз тут. Из-за дождя…

— У тебя монетка есть?

Мейсон вытащил из кармана двадцать пять центов.

— Орел — пойдем направо. Решка — налево.

Мейсон подбросил монетку, поймал, приложил к локтю.

— Направо!

Мы с Мейсоном двинулись вправо, и тут сзади донеслось гудение электромобиля. Обернувшись, мы увидели, что нас нагоняет серебристая тележка для гольфа. Я тут же подумал: «Спасены!» Водитель притормозил, остановился рядом с нами — им оказалась девчонка с длинной светлой косой. Лоуви.

— Привет, Джейк! Заблудились, что ли?

Я почувствовал, что краснею.

— Нет, идем в Природоохранный центр.

— Это твоя тележка там, на дороге?

— Да. Аккумулятор разрядился.

— Ну туда пешком полдня топать. И кстати, не в этом направлении. Залезайте, подвезу.

Я запрыгнул на заднее сиденье. Мейсон — на переднее, рядом с Лоуви.

— Я Мейсон.

Она улыбнулась.

— Привет, а я Лоуви. Ты тут тоже недавно?

— Ага.

— Ладно, я вам покажу, что тут где. — Она хихикнула. — А то опять заблудитесь.

Лоуви развернулась, и мы поехали влево. Она, как и Мейсон, оказалась этакой всезнайкой, но на сей раз я даже обрадовался. Лоуви вела себя как настоящий гид. Указывала, какие тропинки ведут к пляжу, провезла нас мимо общественного бассейна. Я старался держаться покрепче, потому что Лоуви останавливалась без предупреждения, выскакивала и что-то фотографировала на мобильный телефон.

— Отличный телефон, — сказал я. Мне так не хватало моего собственного!

— Спасибо. Мама хочет знать, что я и как, пока она на работе. А мне нравится фотографировать насекомых, птиц и… Ого, смотри! — взвизгнула Лоуви, указывая на ствол сухого дерева без кроны.

— Где?

— Впереди. В дупле.

Я сощурился и увидел маленькую сову, которая выглядывала из темной дыры. Круглые желтые глаза внимательно за нами наблюдали.

— Ух ты, совенок! — сказал Мейсон.

— Не-а. Никакой не совенок. Это малая ушастая сова. Они и взрослые совсем маленькие. И кстати, ты на размеры не смотри. Они проворные и очень свирепые.

— Я про них читал, — сказал Мейсон, спрыгивая с тележки, чтобы взглянуть поближе. — Они любят гнездиться в дуплах, где раньше жили дятлы.

— Правильно. — Лоуви указала на тележку. — Видишь бинокль на сиденье? Хватай, лучше разглядишь.

Мейсон взял бинокль, подошел поближе.

— Ты тут недавно? — спросила Лоуви.

— На лето. Мы из Атланты.

— А у вас там много ушастых сов? — поинтересовалась она, слегка поддразнивая.

Мейсон фыркнул.

— Я бойскаут, мы ходим в походы и изучаем диких животных. А в городе ничего такого нет, — объявил он, глядя в бинокль. — А ты знаешь, что у сов перья растут даже на лапах и на пальцах лап?

Я закатил глаза. Этот Мейсон — прямо ходячий гугл.

— Да, верно, — подтвердила Лоуви, смерив Мейсона оценивающим взглядом. — А еще перья на крыльях у них не такие, как у других птиц. Поэтому они летают очень-очень тихо, это помогает им ловить добычу.

Я смотрел, как они улыбаются друг другу, — и очень пожалел, что сам не знаю ничего такого же интересного.

— Поехали, ладно? — попросил я. — А то моя тележка так и стоит посреди дороги.

— Ладно, по местам, — скомандовала Лоуви, вновь усаживаясь за руль. — Но сперва я должна показать вам еще одно место. Совершенно потрясающее!

— Прикольно! — снова сказал Мейсон. Похоже, это было его любимое слово.

Лоуви отвезла нас на берег океана — как выяснилось, это место она любит больше всех на острове. Свернув с главной дороги, мы некоторое время тряслись по широкому деревянному настилу, положенному между высокими деревьями, потом миновали заболоченный участок и два больших дома, скрытых за ветками. Остановились так резко, что я едва не вывалился.

— Дальше на тележке никак, — объявила Лоуви.

— Как ей вообще разрешают водить электромобиль? — пробормотал я, вылезая, Мейсону на ухо.

Он пожал плечами.

— Вообще не понимаю. У нее одна-единственная скорость: быстро.

Лоуви указала на узкую дорожку:

— Дальше пешком.

— А еще она любит командовать, — прошептал я.

Пересмеиваясь, мы пошли вслед за Лоуви по засыпанной мягким песком тропке к берегу. Под ногами сновали черные муравьишки.

— Не бойся, — сказала Лоуви, услышав, как я хмыкаю и высоко задираю ноги. — Черные муравьи, в отличие от красных, не кусаются. Красных мы называет пожарниками, и укусы их потом чешутся будь здоров. Смотрите, а вон индейская кисть, — добавила Лоуви, указывая на красно-желтые дикие цветы, росшие повсюду на песчаных дюнах. Она остановилась, чтобы сфотографировать их на телефон. Мейсон вытащил свой и тоже сделал фото.

Я прямо ощущал пустоту в руках. Нет у меня телефона. И тут я вспомнил про тетрадку, которую оставил в тележке. На заметку: тетрадь носить с собой повсюду.

Я сначала услышал океан, а уж потом увидел.

Мы вышли на вершину дюны, и с последним шагом все вокруг изменилось. Впереди вдруг распахнулась синева неба и океана — они тянулись насколько хватало глаз. Я стоял неподвижно, вдыхая ветерок, в котором буквально на вкус ощущалась океанская соль. Пляж был длинный, на нем, кроме нас, — никого. Волны с белыми гребнями разбивались о берег.

— Ух ты! — только и сумел произнести я.

— Совершенно согласен, — откликнулся Мейсон.

— Давайте за мной! — выкрикнула Лоуви и помчалась по мягкому песку.

Мы с Мейсоном переглянулись, а потом бросились вдогонку. От подошв в сухом песке оставались глубокие полумесяцы. Лоуви остановилась рядом с ярко-оранжевым ромбом, приколоченным к деревянному столбу. На знаке было написано: «Гнездо головастой черепахи». Тут же стояло два деревянных колышка, и небольшой треугольный участок был огорожен оранжевой лентой.

— Что это такое? — спросил я, отдуваясь.

— Гнездо черепахи, — ответила Лоуви. — Моей черепахи, — добавила она с очень довольным видом. — Это я его нашла в первый день школьных каникул. Вот, смотрите. — Она указала на главный столбик. — Они даже написали на столбике мое имя. И дату, когда мы с «Черепашьим отрядом» обнаружили это гнездо.

Я наклонился и прочитал: «ЛОУВИ ЛЕГАР, 15.06».

— Ого! Так это тот день, когда я сюда приехал!

— И я, — добавил Мейсон.

— А что там внутри? — спросил я.

— Черепашьи яйца, разумеется! — с усмешкой ответила Лоуви.

Я почувствовал, что краснею.

— В смысле, я не знал, там яйца или маленькие черепашки. — Я пожал плечами. — В Нью-Джерси-то черепахи не водятся.

— В Атланте тоже, — добавил Мейсон. — Но я знаю, что черепахи — это рептилии.

— Правильно. Они, как и аллигаторы, откладывают много яиц, — сказала Лоуви.

Я видел, что ей интересно об этом говорить.

— Эта мама-черепаха выбрала очень хорошее место для кладки, — продолжала Лоуви голосом школьной учительницы. — «Черепашьему отряду» даже не пришлось ее перемещать, поэтому мы и не знаем, сколько их там. — Она тоже пожала плечами.

— А ты как думаешь — сколько? — спросил я, прикидывая: наверное, два или три.

— Ну, шестьдесят, сто… может, и больше.

— Ух ты, как много! — поразился я.

— Перемещать? Зачем тебе это? — спросил Мейсон. Ему, в отличие от меня, очень хотелось узнать что-то новое про черепах.

— Ну мне в любом случае нельзя, — заметила Лоуви. — Трогать кладку запрещено законом. На это нужно разрешение. Взрослые из «Черепашьего отряда» решают, удачно расположено гнездо или нет. Если до него могут доплеснуть волны, или рядом прогулочная дорожка, или еще что в этом роде, они перемещают яйца выше на дюны. Моя тетя Сисси тоже в «Черепашьем отряде». Кстати, как и твоя бабушка, мисс Хелен, — обратилась она ко мне.

Я этого не знал. Зато теперь понял, откуда у бабушки на электромобиле флажок «Черепаший отряд».

— Вот только в этом году она в патрулировании не участвовала. Да и в прошлом тоже. Решила уйти из отряда?

— Не знаю, — ответил я. — Но два года назад умер дедушка Эд. И бабушка очень грустила.

Я не стал рассказывать про дедушкину аварию. Не смог себя заставить.

— А как ты нашла черепашье гнездо? — спросил Мейсон.

— Члены отряда каждое утро обходят пляж, ищут черепашьи следы.

— Я люблю ходить по следу. А как выглядит черепаший след? — заинтересовался Мейсон.

Лоуви хмыкнула.

— Как след от шины.

Мейсон приподнял брови.

— Такой большой?

— Ну, взрослая самка черепахи весит больше ста килограммов, — объяснила Лоуви.

Мы с Мейсоном дружно вытаращили глаза.

— Прикольно! — сказал Мейсон. — Вот бы на такую посмотреть!

— Увидеть, как черепаха откладывает яйца, почти невозможно. Они с большой опаской выползают на берег — и она ни за что не выйдет, если рядом человек или другое животное. И яйца они кладут только поздно ночью, в темноте. — Лоуви улыбнулась. — Но можем попробовать. Вдруг повезет?

— А когда детеныши вылупляются? — спросил Мейсон.

— Когда положено, — ответила Лоуви.

Мейсон закатил глаза, мол, а то я сам не знаю.

Лоуви улыбнулась.

— Обычно примерно через два месяца.

Я увидел, как человек-гугл что-то подсчитывает в голове.

— Значит, они вылупятся в августе, до того, как мы уедем в школу. Можно будет посмотреть!

— А то! — сказала Лоуви. — Я‑то уж точно этого не пропущу. Это же мое гнездо, — добавила она.

— А еще ты знаешь… — опять начал Мейсон.

Я застонал — снова какие-то факты.

— …что головастая черепаха — символ штата Северная Каролина? И что они под угрозой вымирания?

— А то! — ответила Лоуви. — Потому что это самое мое любимое животное на свете.

Теперь понятно, почему у нее на зеленой футболке нарисована черепаха, а на шее — серебряный медальон в форме черепахи. «Да уж, — подумал я, — помешалась она на этих черепахах».

— Очень жарко, — сказал я — захотелось чего-то новенького. — Пошли искупаемся!

Лоуви сорвалась с места, крикнув через плечо:

— Догоняйте!

Мы с Лоуви прыгнули в воду одновременно. Со смехом сбросили обувь, промчались по мелководью — одежда намокнет, ну и ладно. Брели по прохладной воде, пока волны не сбили нас с ног. В Южной Каролине вода оказалась куда теплее, чем в Нью-Джерси. Мы стояли на мягком песчаном дне, смеялись, брызгались — с мокрой одежды бежали капли, она липла к коже.

— Мейсон, давай! — крикнул я. — Тут так здорово!

Мейсон смотрел на нас с берега.

— Не полезу я в воду — там акулы! — крикнул он.

Акулы? У меня мурашки побежали по коже, я стал вглядываться в воду.

— Лоуви, тут правда есть акулы?

— Конечно, они везде есть! — откликнулась Лоуви, а потом, увидев у меня на лице испуг, рассмеялась. — Ты не переживай. Они не нами питаются. Мы их не интересуем… обычно.

Она фыркнула, нырнула в очередную волну, уплыла дальше.

Я обернулся, посмотрел на берег. Мейсон искал ракушки в песке. За спиной у меня плескалась, лежа на спине, Лоуви. Больше поблизости никого. Мы будто бы на своем собственном острове.

У меня появились друзья, подумал я с удивлением.

Одиночество отступило — впервые за все это лето.

Тележку отбуксировали обратно к бабушкиному дому. Хани не сердилась. Она же сама забыла ее зарядить. Научила меня подсоединять тележку к электропитанию.

Тележка была грязной до невозможности. Глина, песок, листья повсюду. Даже думать не хотелось, когда Хани мыла ее в последний раз. Я налил в ведро воды с мылом, прихватил тряпку и взялся за дело. Вымел листья, смыл грязь, протер лобовое стекло и зеркало заднего вида, даже начистил торпеду и фары. Теперь ведь это была и моя тележка.

— Обедать! — крикнула сверху Хани.

Я страшно проголодался, но только вздохнул, вспомнив о содержимом ее холодильника.

— Иду!

На Хани была зеленая футболка «Черепашьего отряда», такая же, как у Лоуви, и шорты.

— Ты какой бутерброд хочешь, Джейк? С сыром и ветчиной? — Она повернулась ко мне от холодильника, в руке контейнер. — Гляди-ка! Нарезка из индейки. А я про нее и забыла. — Хани принюхалась. — Пахнет вроде нормально.

Я сморщился.

— Мне не хочется есть.

— Не хочется есть? Ты на себя посмотри! Тощий какой! Обязательно нужно есть, а то мне от твоей мамы попадет. Ну, ты чего хочешь?

Про себя я подумал: саб длиною в полметра или кусок горячей пиццы. Нет, не так… целую пиццу! Как они тут выживают на этом острове — без единого ресторана, фастфуда и даже нормального магазина?

Я заметил остатки хлеба, который привезла Лоуви.

— А арахисовое масло у тебя есть?

Хани порылась в шкафу, удовлетворенно хмыкнула, нашарила банку и протянула мне.

— Тебе повезло. Я про нее и забыла.

Да уж, повезло. Банку еще даже не открывали. Хани подала мне тарелку с остатками хлеба. Я разрезал его на два куска, намазал толстым слоем арахисового масла и тут же проглотил. Посмотрел на пустую тарелку и подумал: так, а что же я буду есть дальше?

После обеда я попробовал уговорить Хани выйти со мной на улицу, посмотреть на наш электромобиль. После дождя она еще не выходила из дома.

— Я его так начистил, что он теперь как новенький, — похвастался я. — Давай прокачу. Вдруг Большого Ала увидим?

— Нет-нет, — сказала она, покачав головой. — Что-то бедро разболелось. Посижу немножко, почитаю. А ты давай.

Я смотрел, как она уходит с книжкой к себе в спальню. Мне делалось грустно от одного ее вида. Потом я обвел глазами пустой дом, грязную посуду, неаккуратные стопки книг и вспомнил мамины слова о том, что Хани нуждается в помощи.

И я решил помочь. Вытер стол, вымыл посуду. А потом заодно еще и столешницу, на которой готовят. Открыл холодильник — все те же полки, набитые едой.

А что если выбросить все, что испортилось? Я рассмеялся. Тогда холодильник просто опустеет! С другой стороны — а вдруг Хани что-нибудь съест и отравится? Больницы на острове нет. Должен же кто-то навести здесь порядок.

Я решил: кроме меня-то некому. Вытянул руку на всю длину, откинул назад голову, открыл один из контейнеров. Бр-р-р! Я чуть не подавился, увидев внутри плесень. Зажал нос и выкинул из контейнера загадочную еду.

Фу, гадость какая! Ну хоть что-то для начала. А потом — мне очень хотелось молока — я вытащил еще одну вещь. Картонную упаковку с молоком. Тоже понюхал — скисло давным-давно — и вылил его в раковину. Теперь нам точно придется купить свежего молока!

Дождь бил по металлической крыше, заливал окна. Не получится сегодня встретиться с друзьями в Природоохранном центре, как мы договорились. От голода я вроде как тоже немного ослаб, поэтому пошел к себе в лофт и достал тетрадку. Попробовал вспомнить все те новые места, которые видел накануне.

Время бежало быстро, хотя снаружи продолжал лить дождь. Настало время ужина, я проголодался окончательно и пошел на кухню поискать какой-нибудь еды. Хани, видимо, меня услышала. Вышла из спальни. Вид у нее был такой, будто она только что проснулась.

— Хани, хочешь я нам ужин приготовлю?

Она глянула на меня с удивлением:

— А ты умеешь?

— Воду кипятить умею, — ответил я, ухмыльнувшись. — Мне тут коробка макарон попадалась. Их и отварю.

— Отличная мысль, — одобрила Хани. — У нас, наверное, есть сливочное масло и сыр.

— Э‑э… мама обычно делает макароны с оливковым маслом, — сказал я, вспомнив прогорклое масло.

— Ну, ты у нас за повара, — сказала Хани и впервые за этот день улыбнулась.

Мне просто не терпелось приготовить что-нибудь, что потом можно будет съесть. Я отварил макароны, посолил чесночной солью — представьте себе, она нашлась! — добавил черного перца. В одном из контейнеров нашелся пармезан, и я решил рискнуть — пармезан ведь даже не обязательно держать в холодильнике. Я был такой голодный, что макароны с сыром показались мне вкуснее обычного. А на десерт Хани, к моему удивлению, достала из морозильника пачку песочного печенья. Вот молодчина! Я съел почти всю пачку.

После ужина Хани осталась в гостиной, села читать книгу в свое любимое кресло. Синяя ткань так сильно вытерлась, что на ручки она положила связанные крючком салфеточки — я такие видел на старинных фотографиях. Прежде чем бабушка погрузилась в чтение, я сбегал наверх и принес тетрадку. Поколебался, вдохнул-выдохнул. Стеснялся показывать ей свои рисунки.

Я любил рисовать, но иногда над моими картинками смеялись. С другой стороны, Хани же сама попросила ей потом показать, верно? А еще… я на них потратил весь этот день. «Смелее», — сказал я самому себе.

— Э‑э… Хани? — спросил я, робко подходя к ней.

Она подняла глаза от книги, подбодрила меня слабой улыбкой:

— Да, солнышко?

— Я, э-э… вот подумал, может, ты захочешь посмотреть мой журнал. Ну ты же сказала, что это такое домашнее задание.

Улыбка ее стала шире от удовольствия.

— Ну конечно! Ты молодец, Джейк. — Она указала мне на стул рядом. — Так-так, — продолжила она, протягивая руку, — поглядим, какие ты сделал открытия.

Я протянул Хани тетрадку, а сам сел рядом и наклонился вперед, чтобы смотреть на ту же страницу, что и она. Облизал губы, поджал пальцы на ногах.

— Ой, ну надо же! — обрадовалась Хани. — Как ты здорово нарисовал пристань и паром. — Она перевернула страницу. — И нашу тележку! — Она пролистала дальше. — Ага, а вот и животные. Сова, олень. Очень я их люблю. Гляди-ка, муравей.

— Черный муравей.

— Да, по счастью. Еще называется муравей-древоточец. Не кусается, в отличие от мелких красных. — Она указала на зеленую ящерицу: — А вот и анолис.

— Она так называется? — спросил я.

— Без подробностей не скажешь, — заметила Хани. — Но она зеленая. Скорее всего, анолис.

Потом она посмотрела на меня с гордостью.

— Как же я рада, что ты решил добавлять в журнал еще и рисунки. Молодчина, Джейк.

Я почувствовал, что раздуваюсь от гордости, и мне захотелось нарисовать что-нибудь еще.

— А у папы рисунки в журнале просто отличные.

— Согласна. И ты унаследовал его талант.

Мне нравилось, что меня сравнивают с папой, но верил я в это плохо. Я откинул волосы со лба.

— Ну, даже не знаю. В смысле, у него правда здорово получалось.

— Верно. Потому что он много этим занимался. — Бабушка склонила голову набок. — А ты часто рисуешь?

Я пожал плечами:

— Ну, бывает.

— Чем больше рисовать, тем лучше будет получаться. Твой папа никуда не ходил без своего журнала. Говорил: никогда же не знаешь, что тебе попадется. — Она улыбнулась этому воспоминанию. Потом снова посмотрела на меня. — Ты только подумай, сколько у тебя будет возможностей рисовать — ведь здесь, на острове, ты увидишь очень много новых растений и животных.

Это меня страшно обрадовало.

— А еще могу дать тебе такой совет: читай про то, что увидишь, и вноси все сведения в журнал. Так поступают настоящие натуралисты. Записывают все подробности своих открытий.

Я вспомнил папин журнал и его заметки на каждой странице.

— Например, — продолжала Хани, — вот ты нарисовал птицу. Ты знаешь, что это за птица?

Я покачал головой.

— Но рядом я нашел вот это. Мне кажется, это ее перо. — Я протянул перо бабушке.

Она внимательно его осмотрела.

— Да, для начала неплохо.

Хани вдруг оживилась, отложила книгу, отдала мне мою тетрадку, встала и поманила меня за собой. А потом она, будто собака, идущая по следу, принялась обнюхивать все книжные полки. Вытащила три книги, с ними мы подошли к деревянному столу. Хани села — глаза у нее блестели. Она жестом подозвала меня к себе.

— Ну, Джейк, полагаю, ты знаешь, что птиц существует бесчисленное множество, самых разных размеров, форм и цветов. Определить, что ты видел за птицу, — совсем непростое дело. Но есть некоторые уловки, которые помогают разобраться в определителях. Через некоторое время у тебя обязательно появится любимый. — Она похлопала по лежавшей перед ней книге. — Мой — вот этот. Первое, о чем я себя спрашиваю, где именно я видела птицу. На дереве? На пляже? В болоте, на пруду?

— Эти были на пруду.

— Значит, водоплавающие. Они плавали или стояли?

— Эта стояла. У нее длинные черные лапы.

— Важная подробность, — кивнула Хани, записывая. — Теперь размер. Большая или маленькая?

— Большая, — ответил я и показал рукой, какого птица была роста.

— Около метра, — кивнула Хани, записывая и эту подробность. — А теперь расскажи все, что ты помнишь. Какого она цвета, какие у нее глаза и, главное, голова. Заметил что-то необычное?

Я призадумался, вспоминая, как выглядела большая белая птица.

— Когда она взлетала на дерево, я заметил, что у нее на крыльях есть черное. А еще, — добавил я важную подробность, — у нее очень странная шея. Вообще без перьев. Лысая, даже какая-то чешуйчатая. И клюв вот такой длины. — Я показал, какой именно.

— Важные подробности. — Хани еще раз посмотрела в тетрадку. — А какого цвета у нее клюв?

Я почесал в голове.

— Прости, не запомнил.

— Ничего. Ты и так сообщил много подробностей. А теперь самое интересное. — Хани пошевелила бровями. — Будем охотиться!

И она стала переворачивать страницы. Я видел, что ей нравится наше занятие.

— Вот! — воскликнула она и подвинулась, давая мне место рядом с собой. — Ты так все подробно описал, что у нас всего-то парочка вариантов.

Она указала на первую птицу.

— Это ибис. Давай сверимся с нашим списком. — Она стала зачитывать из книги: — Белая болотная птица. Подходит. Края крыльев — черные. Подходит. Посмотри на клюв. Красный, кривой. — Она посмотрела на меня. — Может, это был ибис?

Я покачал головой.

— Нет. Он гораздо меньше. И у той птицы, кажется, был черный клюв.

— Цвет и форма клюва — очень важные подробности. — Хани пролистала еще несколько страниц, указала мне на другую птицу. — Ну а белая цапля? Цвет подходит. Тоже болотная. Клюв у нее черный.

Я покачал головой.

— Те, которых я видел, были крупнее. И голова у этой не такая. У белой цапли есть перья на голове. И еще на крыльях у нее нет черного.

— Верно. Зоркий у тебя глазок. Тут перед нами снежная цапля. А ты говоришь — крупнее. Гм-м… Может быть… — Она перевернула еще несколько страниц, указала на картинку. — Вот эта?

Я тут же узнал крупную белую птицу с длинными ногами, лысой чешуйчатой головой и шеей. Какое замечательное открытие!

— Да, она самая.

Хани ухмыльнулась.

— Ты видел молочного клювача. Его ни с кем не спутаешь. Они выделяются размерами и лысой головой. Обрати внимание, что клюв у него черный и изогнутый, почти как у ибиса. Ты все правильно сказал: они живут стаями и гнездятся на деревьях у водоемов. — Хани снова взяла в руку длинное перо. — Я уже старая, помню времена, когда клювачи в основном жили во Флориде и считались вымирающим видом. Это было еще в восьмидесятые, когда твой папа только родился. А потом они все чаще стали появляться в Южной Каролине. Представляешь, всего лишь за время жизни твоего папы молочных клювачей исключили из списка вымирающих видов. Здорово, да? Впрочем, они по-прежнему под угрозой. Нам очень повезло, что у нас, на Дьюисе, такая многочисленная популяция.

Хани вернула мне перо, погладила по щеке.

— Я тобой очень горжусь, Джейк. Из тебя может получиться отличный натуралист — в этом смысле ты прямо как твой папа. А еще знаешь что? Я уж и не упомню, когда мне было так хорошо. Я часто повторяю: найди любимое занятие — и получай удовольствие! У тебя отлично получается рисовать. Вот и получай удовольствие, Джейк.

Я улыбнулся бабушке. Мне было приятно, что она меня хвалит, а еще приятнее — что она радуется.

Мы провели вечер вместе: Хани учила меня определять птиц по размерам, внешности, окрасу и месту обитания. Именно такую Хани я и помнил — интересующуюся всем на свете, всегда готовую открывать новое. Она так много знала про мир природы! И вот теперь книги не разделяли нас, а объединяли.

Вечером я лежал в кровати, закинув руки за голову. Смотрел сквозь большое круглое окно в ночное небо. Здесь огни города не гасили свет звезд. Звезды ярко сияли в небе — черном, как край крыла у клювача.

Одно меня тревожило: почему до сих пор не звонит мама. Это хороший знак или плохой? Будь у меня мобильник, я бы все время закидывал ее эсэмэсками. И тут у меня екнуло сердце. Мама ведь не знает, что я потерял мобильник! А вдруг она пыталась мне позвонить? С другой стороны, у нее же есть номер Хани. Я вздохнул. Хани мама тоже не звонила.

«Как там мой папа?» — гадал я. Хотелось ему рассказать, что я читаю его журнал. Что пытаюсь стать похожим на него. Очень хотелось услышать его голос.

На глаза навернулись слезы, поэтому я встал и подошел к деревянному письменному столику в углу комнаты. Вытащил свой журнал. Там еще оставалось много чистых страниц, где можно было писать и рисовать, — не то что у папы. Но в моей тетрадке уже не было пусто. Там появились рисунки, описания животных, которых нарисовал я сам. Я чувствовал вес тетрадки в руке. Это моя жизнь. Мои наблюдения. Мой дневник. Журнал стал для меня очень важной вещью.

Хани сказала, что стоит делать записи и о том, как прошел мой день. Записывать не только что я видел, но и что делал, чувствовал.

Это проще сказать, чем сделать. И все же я решил попробовать. Написал несколько фраз, а потом бросил, стало скучно: плохо у меня получалось описывать свои мысли и чувства.

Папа в своем журнале иногда писал, что ему одиноко или весело. Описывал, чем они занимались с его другом Рыжиком. Я читал — и мне казалось, что папа со мной разговаривает. Что я узнаю его лучше прежнего.

Я посмотрел на свою запись, и мне она показалась… ну прямо как в школе. «Ездил в Природоохранный центр. Привез воды. Сломалась тележка». Все это факты, а надо описывать чувства. Я вычеркнул эти слова. Как сделать так, чтобы слова обрели смысл? Научиться писать так, как папа?

И тут мне пришла в голову отличная мысль. А что, если написать папе?

Я вырвал из тетрадки чистую страницу, расправил на столе, набрал в грудь побольше воздуха, представил себе папино лицо. Папину улыбку. Улыбнулся в ответ и начал:

Дорогой папа!

Я очень скучаю. По маме тоже. Прямо ужасно!

Хани дала мне на лето домашнее задание. Представляешь? Сперва я рассердился, но оказалось интересно. Она подарила мне тетрадку и сказала, что это будет мой журнал. В нем будут рисунки и записи про то, что я увижу на острове и что буду здесь делать. Я буду как ты, когда ты был маленьким. Хани показала мне твой старый журнал. Надеюсь, ты не против. Я читаю, и мне очень нравится. Здорово слышать твои слова. Мне даже кажется, что ты здесь и мы с тобой разговариваем.

Сегодня попытался нарисовать больших белых птиц, которых видел у лагуны. У них чешуйчатые головы, прямо как у динозавров. Или даже как у драконов. Догадаешься, кто это такие? Молочные клювачи!

Но знаешь, папа, очень странно жить без вайфая. И без мобильника (не спрашивай!). Тут даже нормального телевизора нет. Как ты это терпел?

Я познакомился с двумя ребятами. А до того боялся, что на острове вообще нет детей. Они примерно моего возраста. Мейсон — из Атланты. Он очень умный и взрослый. И кажется, богатый. Еще есть Лоуви. Она живет в Айл-де-Палмс. Сама плавает туда на катере! Я тоже обязательно научусь. Хани сказала, что нужно сдать какой-то экзамен. Зато — представляешь? — Я уже умею водить электромобиль!

Ну, пока все. Скажи маме, пусть она мне позвонит. Хани за тебя переживает. Делает вид, что все хорошо, но я знаю, что она притворяется. Понимаю ее чувства. Я и сам очень переживаю.

Папа, я тебя люблю!

Твой сын

Джейк

Я постепенно привыкал к новой жизни. Утром вставал, одевался, выходил к завтраку. Хани тоже начала новую жизнь. Больше не разгуливала в пижаме. Одевалась, а уж потом наливала себе первую чашку кофе. К 0800 — так в армии обозначают восемь часов утра — я садился в электромобиль и ехал по хозяйственным делам. Когда заканчивал, солнце уже сияло вовсю. И было жарко.

Кроме того, я уже неплохо ориентировался на острове. По утрам мы с Мейсоном и Лоуви обычно приезжали на электромобилях в Природоохранный центр. Такое место встречи. Внутри стены и мебель были из чистого дерева, потолок как большой купол, под ним вращались вентиляторы. На стенах повсюду висели карты острова, плакаты, посвященные растениям, обитателям океана, диким цветам, фотографии, связанные с историей острова.

Но больше всего мне нравились стеклянные витрины, где лежали всякие диковинки: змеиная кожа, черепашьи панцири, редкие ракушки. Тут же стоял аквариум, а в нем жила настоящая бугорчатая черепаха. Мы назвали ее Пиратом, потому что узнали, что такие черепахи обитают в соленой воде. Лапы у нее были с перепонками, она подплывала к стеклу, и мы подолгу рассматривали ее серовато-белую кожу с узором из черных пятнышек.

— Глядите-ка! — позвал нас Мейсон.

Он стоял у одной из витрин и указывал на коллекцию звериных черепов разных размеров.

— Черепа. Прикольно.

Он прочитал на ярлыке: «Глаза спереди — любит охотиться. Глаза по бокам — любит прятаться». Мейсон посмотрел на нас, ухмыльнулся.

— Ну, это несложно запомнить.

— Нашел чем удивить, — поддразнил его я.

Лоуви показала пальцем на один из черепов:

— Глядите, аллигатор. Сразу видно, что хищник. Глазницы строго спереди. — Она нагнулась пониже, чтобы рассмотреть еще один череп. — А это олень. Видите? Глаза по бокам. Любит прятаться.

— Всем инстинкт говорит разное: одним — «дерись», другим — «драпай», — заметил Мейсон.

Я вспомнил олениху с олененком, которых видел по дороге, и как они от меня ускакали. Сходил к рюкзаку, вытащил свой журнал, вернулся, положил его на витрину. Записал фразу, потом стал зарисовывать два черепа. Мейсон с Лоуви подошли поближе.

— Ты чего делаешь? — спросил Мейсон.

— Зарисовываю в свой журнал.

Они оба смотрели, как черепа на странице принимают нужную форму. Я немного нервничал — вспоминал, как раньше ребята смеялись над моими рисунками. Будет обидно, если и новые друзья посмеются тоже. А потом вспомнил слова Хани, что я хорошо рисую. Так чего мне бояться?

— Эй, дружище, — раздался за плечом голос Мейсона.

У меня екнуло сердце.

— Чего?

— А здорово у тебя получается.

Я попытался скрыть улыбку.

— Спасибо.

Лоуви тоже наклонилась поближе, вгляделась.

— Ой, сколько у тебя тут рисунков.

— Ага. Хани мне велела записывать все, что узнаю, в эту тетрадку. Так когда-то делал папа. Остался его журнал, а там куча всяких прикольных фактов. — Я взглянул на Мейсона, зная, что его это заинтересует. — Бабушка учит меня быть натуралистом.

— Во повезло! — Лоуви вздохнула. — Твоя бабушка о природе знает чуть ли не больше всех на острове. По крайней мере, так моя тетя Сисси говорит.

— То есть она тебе дала домашнее задание… на каникулы? — спросил Мейсон. После чего изобразил, что его тошнит.

— Зря ты так, — сказал я, заканчивая рисунок. Потом посмотрел на друзей. Трудно объяснить им, что я чувствую. — Мне это не кажется домашним заданием, — начал я. — В смысле, когда она мне его только дала, тогда казалось. — Я фыркнул. — Ну, понятное дело. Но… потом я взялся за дело, и мне понравилось. Понимаете, я когда сюда приехал, то знал о природе гораздо меньше, чем вы. И не буду врать — здорово вам завидовал. Поэтому каждый день ходил, рассматривал. И все, что видел, потом зарисовывал и описывал в этой тетрадке. Очень тщательно — Хани сказала, что подробности крайне важны, если мы хотим определить, что перед нами. Мы с Хани потом искали мои находки в ее книгах. Я собираюсь выучить названия всех птиц, растений, деревьев, животных — всего, что есть на Дьюисе. Мне кажется, тогда мне тут будет как-то уютнее. И не так страшно, ну, потому что все не будет казаться чужим. — Я стал рисовать дальше. — Плюс Хани это очень нравится.

Мейсон пожал плечами.

— Да, совсем не похоже на школьную домашку. — Он придвинулся поближе. — А мне можно попробовать? Я тоже неплохо рисую.

Я без особой охоты отдал ему карандаш. Мейсон взял стул и склонился над моей тетрадкой. Мы с Лоуви следили, как он рисует черепаху Пирата. Да, Мейсон не обманул. Рисовал он просто здорово!

— Вот, — сказал Мейсон, передавая мне карандаш. — Что скажешь?

— И сколько у тебя это заняло времени — типа, минуту? — спросил я.

— Ну, нас этому учили. В бойскаутах, — пояснил Мейсон.

— А я совсем не умею рисовать, — сообщила, поведя плечами, Лоуви.

— Зато ты очень наблюдательная, — сказал ей я. — Поможешь определить, какие вещи я сегодня нашел?

Лоуви тут же повеселела.

— Конечно!

Я вывалил на стол содержимое своего рюкзака.

— Классные ракушки! — восхитилась Лоуви и тут же принялась их сортировать. — Вот эта белая длинная с загнутым краем называется трубач, — добавила она, в очередной раз изображая из себя всезнайку.

— Потому что она похожа на трубу, в которую трубят, — предположил Мейсон.

— А я это и раньше знал, — сообщил я.

Лоуви сказала:

— А знаешь ли ты, что, если найти сросшуюся пару, тебя ждет удача?

— Нашей семье она как раз очень нужна, — заметил я.

Мейсон рассмеялся.

— Лоуви, ты все выдумываешь!

— А вот и нет!

Еще час мы вместе пополняли мой журнал. Мейсон зарисовывал собранные мною ракушки, а мы с Лоуви пытались определить их названия с помощью плакатов на стене и нескольких книг.

Когда пришла пора возвращаться домой, Мейсон с Лоуви решили, что будут вести собственные журналы наблюдений.

Я вернулся к себе в «Птичье Гнездо», поставил на место тележку, подключил к электропитанию, через две ступеньки взлетел по лестнице к дверям. В руке — полный кувшин с водой, под мышкой — почта для Хани; я распахнул двери и крикнул:

— А вот и я!

Хани в гостиной не было. На плите и в раковине громоздилась грязная посуда.

«Ну, опять», — подумал я.

— Хани? — позвал я, заходя в гостиную. Потом услышал ее голос — вроде она говорила по телефону. Дверь в ее спальню была приоткрыла. Я заглянул — Хани сидела на кровати. То, что и здесь беспорядок, меня даже не удивило. На спинке стула висела одежда, туалетный столик был завален всякой всячиной. Но это не имело значения. Лицо у Хани было очень серьезным.

Я осторожно обошел незастеленную кровать, встал к бабушке лицом. Увидев меня, она подняла палец — подожди, мол. Глаза у нее были красными от слез.

— Да, понимаю, — сказала она в трубку. — А вот и Джейк вернулся. Поговори с ним. — Хани взглянула на меня, улыбнулась сквозь слезы. — Твоя мама, — пояснила она. Голос дрожал.

Я вдохнул поглубже — мне вдруг стало страшно. Новости явно нехорошие — иначе Хани не стала бы плакать.

— Мам?

— Привет, сынуля.

От звука ее голоса меня захлестнули чувства.

— Как дела?

— Хорошо. — Я так стиснул трубку, что руке стало больно.

— Джейк, пожалуйста, соберись с силами.

— Что такое? Что-то с папой?

— Сынок… — Мама умолкла. — У папы дела не очень. Но он у нас борец. И борется… за жизнь.

У меня пересохло во рту.

— Так он… — Я с трудом сглотнул. — Он может умереть?

— Надеюсь, что этого не случится, — ответила мама. — Пойми, пожалуйста. Его тело как бы ведет войну. И папа уже выиграл не одну битву. Мы все им очень гордимся. Но некоторые битвы он проиграл. — Мама помолчала, прерывисто вздохнула. — Сегодня утром ему сделали операцию.

— С ним все хорошо?

— Да. Операция закончилась. Но… врачи не смогли спасти его ногу.

Я попытался представить себе, что это значит.

— А что с ней случилось?

— Она была сильно повреждена. Врачи не смогли ничего сделать. — Мама помолчала. — Пришлось ее отнять.

В голове у меня помутилось. Я не мог себе этого представить.

— Да ты о чем? Ему отрезали ногу?

— Да. Эту битву он проиграл, зато теперь наверняка выиграет войну. Ты понимаешь, о чем я?

Горло сжалось — я изо всех сил старался не расплакаться.

— Джейк? Ты меня слышишь?

— Да, — прохрипел я.

— Ты, главное, помни, что твой папа остался твоим папой. Пусть без ноги, это все тот же человек. И он скоро пойдет на поправку. Это самое важное. Мне придется побыть с ним подольше. Ему без меня будет плохо.

Я хотел сказать: «Мне без тебя тоже плохо». Но знал, что мама права. Сейчас ее место рядом с папой.

— Понятно.

— Когда будут новости, я тебе позвоню. И я уверена: новости будут хорошие. Так что ты не переживай. С папой все будет нормально. Он тебя очень любит. И я тоже тебя люблю, сильно-сильно.

Я отдал трубку Хани, вышел из ее комнаты, встал у одного из больших окон. Стоял, смотрел наружу, но не видел ни деревьев, ни океана. Пытался представить себе папу — без ноги.

— Джейк? — Хани положила руку мне на плечо. — Хочешь поговорить?

Я покачал головой. Я просто не мог говорить. Убежал к себе в лофт.

Там я и провел остаток дня и весь вечер. Не спустился, когда Хани спросила, буду ли я ужинать. Пытался представить себе папу без ноги… и не мог… Даже на инвалидном кресле не мог себе его представить. Папа мой был спортсменом. Любил бегать. Как же такое могло случиться?

Я долго смотрел на книжную полку — на те вещи, которые он собирал в моем возрасте. Папа всегда любил приключения. «Что же он сейчас чувствует?» — гадал я. Наверное, ему очень страшно. Мама сказала — он борется за жизнь.

А еще не мог я не думать о том, каково будет мне с папой, у которого нет ноги. Жизнь ведь изменится? Сможем ли мы вместе заниматься спортом? Ходить в походы, ездить на велосипеде?

Он по-прежнему будет моим папой?

Я упал на кровать, зарылся лицом в подушку.

Стемнело, слезы у меня кончились. Продолжая всхлипывать, я подошел к полке, снял с нее папин журнал. Старая кожа была такой мягкой на ощупь! Я перелистывал пожелтевшие страницы, обводил пальцем буквы, из которых состояло его имя. Почерк у папы был мелкий и очень разборчивый. Читая, я как будто становился к папе немножко ближе.

Все записи были с датами. Я нашел сегодняшнюю дату.

22 июня 1989 года

Сломал руку. Ужасно больно. Лету конец. Никакого тебе бассейна. И океана. И рыбалки. Тоска! Мама сказала — попробуй думать о хорошем. Посоветовала составить список хороших вещей. Ну вот они.

Друзья могут писать мне пожелания на гипсе.

Рука не та, которой я ем и пишу.

Я свалился с дерева уже после того, как закончилась лучшая на свете игра в разбойников.

Может, мне больше не будут давать поручений по хозяйству (хотя вряд ли).

Будет много времени, чтобы читать.

Ладно. Мама права (кажется). Мне уже лучше

(немножко).

Я улыбнулся. Папа всегда был оптимистом. А мне он и не рассказывал, как сломал руку. Я посмотрел на дату, сосчитал, сколько папе тогда было лет. Я знал, что родился он в 1978 году, получается — одиннадцать. Столько же, сколько и мне сейчас.

Я выскочил из постели, вытащил журнал и ручку из рюкзака, устроился за деревянным столиком. Вырвал из журнала еще одну страницу.

22 июня 2019 года

Дорогой папа!

Мама только что сообщила мне новости. Ужасно, что тебе отрезали ногу. Наверное, тебе сейчас очень плохо. Я прочитал в твоем журнале, что, когда тебе было столько же лет, сколько и мне сейчас, ты сломал руку. Но потом все прошло! А значит, хотя у тебя теперь и нет ноги, ты обязательно поправишься. Ты ведь у нас такой!

Жаль, что я не рядом с тобой в госпитале. Очень по тебе скучаю. Может, это и странно, но, когда я читаю твой журнал, мне кажется, что я с тобой рядом, хотя ты и очень далеко. За меня не переживай. У нас с Хани все в порядке. Папа, я тебя люблю. И не забывай думать о хорошем!

Твой любящий сын

Джейк

Разбудили меня громкая болтовня птиц и яркий свет солнца.

Я протер глаза, зевнул. А потом вспомнил новость про папу. Солнечный день потемнел.

Я умылся, оделся, взял рюкзак. Положил туда свою тетрадку, папин журнал, бутылку с водой, солнечные очки. Натянул армейскую кепку.

Внизу было тихо. Свет в кухне не горел. Я вздохнул — значит, Хани опять грустит. Подошел к дверям ее комнаты. Постучал.

— Входи.

Хани еще не встала, глаза у нее распухли. На тумбочке у кровати лежали смятые салфетки.

— Доброе утро, мой хороший, — сказала она дрожащим голосом.

Я не улыбнулся в ответ. Мне и самому было грустно, а еще я проголодался.

— Мне нужно отправить почту. — Я показал ей белый заклеенный конверт.

— Что это?

— Письмо папе. Мне только нужно знать адрес. И марка нужна.

— А. Ладно. Отличная мысль, — сказала Хани и одобрительно кивнула. Одной рукой взяла конверт, другой надела очки в черной оправе. Наклонив голову, осмотрела конверт. Сняла с тумбочки старую замызганную записную книжку, протянула мне. — Адрес папиного госпиталя здесь, на бумажке, которая сверху. И погоди-ка… — Она вытащила из ящика две марки. — Вот, возьми обе. Письмо тяжелое, лучше лишнюю марку наклеить. Ты же не хочешь, чтобы его вернули, верно? Сходи на почту. Там есть отдельный ящик для почты за пределы острова.

Я повернулся.

— Джейк! — окликнула Хани. — А позавтракать не хочешь?

— У нас нет молока, — сказал я без всякого выражения.

— Да, я видела. Заказала, чтобы из города привезли. Наверное, сегодня будет. А еще привезут хлеб, твое любимое арахисовое масло, всякое разное.

— Ясно. — «Вот и хорошо», — подумал я.

— У нас овсяные хлопья есть. Можно их сухими пожевать.

Я сморщился, вспомнив, что в банке со старыми затхлыми хлопьями видел еще и мелких жучков. Уж лучше поискать в лесу дикие ягоды, как Сэм в «Моей стороне горы».

— Я поем, когда вернусь. Сделаю все дела, повидаюсь с Лоуви и Мейсоном на пристани.

Я зашагал к двери.

Хани крикнула мне вслед:

— Внучок, да ты почти ничего не ешь — как ты вообще выживаешь?

Мне хотелось задать ей тот же самый вопрос.

С Лоуви и Мейсоном я встретился на основном причале. Они разговаривали с каким-то мужчиной, рыжеволосым, с подстриженной бородой.

Когда я подошел, он сразу повернулся ко мне.

— А, привет. Ты же Джейк Поттер, верно?

— Так точно.

— А я Рэндал Пайпер. Старший пожарный на острове. Меня называют Пожарник Рэнд.

— Да, сэр… в смысле, да, мистер Пожарник Рэнд.

Я услышал, как Лоуви захихикала.

— А я знал твоего папу, когда он был маленьким. Он был моим лучшим другом.

Я вгляделся в него.

— Так вы тот рыжеволосый мальчишка на фотографии? Который висит на ветке?

— Я самый, — засмеялся он. — Я лучше всех на острове лазал по деревьям.

Когда он улыбнулся, я узнал мальчика с фотографии.

— То есть вы Рыжик?

Он откинул голову назад и снова захохотал.

— Ух, давно не слышал этого прозвища. Так меня только твой папа называл. Как он там? Есть новости?

Меня будто ударили в солнечное сплетение. Я засунул руки в карманы, опустил голову.

— Мама говорит, он будет долго поправляться. Ему, э-э… ему отняли ногу.

— Господи, — прошептал Пожарник Рэнд. — Не может быть. Поди поверь в такое. Как это ужасно, Джейк. — Он закрыл глаза и некоторое время молчал. Потом с усилием выдохнул и заговорил: — Одну вещь я знаю наверняка. Твой папа — настоящий боец. Он никогда не сдается.

— Да, сэр.

Он ласково сжал мне плечо.

— Он жив, а это самое главное. Тяжелые времена, Джейк, но он обязательно выкарабкается. Он очень сильный. Эрика Поттера так просто не сломаешь. — Рэнд хлопнул меня по плечу. — Уж поверь мне. Поверь — ради него.

Я кивнул, потом отвернулся. Не хотел, чтобы он видел слезы у меня на глазах. Скинул рюкзак, достал оттуда конверт. Взял в руку, ощущая его тяжесть. Внутри лежали письмо и страничка с моими рисунками. «Это тебе, папа», — подумал я. И бросил конверт в почтовый ящик.

— Письмо папе? — догадался Пожарник Рэнд.

— Да, Пожарник Рэнд.

— Уверен, новости от тебя пойдут ему на пользу.

Я низко надвинул кепку на глаза.

— Спасибо. Мне пора.

Я повернулся и пошел обратно. Лоуви и Мейсон молча проводили меня до электромобиля.

— Сочувствую тебе, дружище. — Мейсон положил руку мне на плечо.

— Я уверена, что он поправится, — сказала Лоуви, а потом обняла меня, чем очень удивила.

Я так и застыл, когда она обвила меня руками.

Лоуви тут же меня отпустила и принялась перебирать свою цепочку с черепашкой.

Мы все стояли в неловком молчании.

— Что будем сегодня делать? — спросил Мейсон.

Я передернул плечами.

— Мне все равно.

— Хочешь пойти на пляж? — спросила Лоуви. — Сейчас отлив, походим по берегу. Посмотрим, кого там вынесло из океана.

Я покачал головой, утер пот со лба.

— Слишком жарко. — Самому было противно, что я такой сварливый, но я ничего не мог с собой поделать.

— А может, посидим у меня дома? — предложил Мейсон. — Там прохладно. В видеоигры поиграем.

Я вспомнил, что Хани не разрешает мне играть в видеоигры — но ведь это относится к ее дому, не к дому Мейсона. И потом, ей, похоже, сейчас не до меня. Мне сегодня тоже ни до чего. Хочется в прохладное место и не думать про папу.

— Давай, — сказал я, пожимая плечами. — Чего нет-то?

Мы расселись по своим электромобилям. Черный пластмассовый руль раскалился на солнце. Мейсон показал нам дорогу к своему дому. Когда мы подъехали, я страшно удивился. Дом был огромный — гораздо больше, чем у Хани. Собственно, два дома, соединенные крытой террасой. Я поставил электромобиль в тени, подошел к поджидавшим меня Мейсону и Лоуви.

— А кто с вами живет? — спросил я Мейсона.

— В смысле? Тут я и родители.

— Но у вас же два дома!

Он оглянулся через плечо, увидел, куда я указываю. Рассмеялся.

— Да ну тебя! Это гостевой дом. Мама говорит — потом тут будет ночевать няня.

— Няня?

— Ну которая будет смотреть за ребенком. Когда он родится.

Я покачал головой.

— Вы, похоже, богатые.

Мейсон пожал плечами.

— Наверное. Я даже не знаю. Многие нас гораздо богаче.

«А многие вас гораздо беднее», — подумал я, но вслух этого не сказал. Лоуви поймала мой взгляд, мы скорчили одинаковые рожи. Да, Мейсон явно богатый.

Мейсон стукнул меня локтем по локтю.

— Я страшно голодный. Мама сегодня ездила за продуктами. Пошли поедим.

У меня заурчало в животе. Вот уж не откажусь.

Дом Мейсона оказался настоящим дворцом, спрятанным среди леса. Внутри — огромные помещения с белыми мраморными столешницами, блестящими деревянными полами. И там было чисто. Все лежало на своих местах. Даже пахло там приятно — свежевыстиранным бельем.

Мне стало завидно. Грустно было думать о том, какая грязища в доме у Хани. Да, она пытается навести порядок, я ей помогаю. Но сегодня она снова взялась за старое.

Мейсон открыл огромный холодильник из нержавеющей стали. Я стоял и таращился в изумлении. Внутри — чисто-пречисто. На полках полно фруктов, все мне знакомые, совсем свежие, а еще пакеты с молоком, апельсиновый сок, стаканчики с йогуртом — этикетки обращены наружу, прямо как в магазине.

Мейсон вытащил большой контейнер с нарезанным мясом и сыром. Я подошел поближе и стал смотреть, как он его открывает. Сыр совсем свежий. Никакой плесени. Я взял контейнер с мясом, принюхался.

— Ты чего? — с легкой обидой спросил Мейсон.

— Прости. Видимо, привычка.

Мейсон бросил на меня удивленный взгляд, поставил на стол виноград, морковные палочки, пакет шоколадного молока. Передал нам тарелки и чашки.

В животе у меня так громко заурчало, что Лоуви повернула ко мне голову и подняла брови.

— Кое-кто проголодался, — усмехнулась она.

«Знала бы она», — подумал я. И навалил себе на тарелку всего подряд. Закрыл глаза, откусил от бутерброда. Вкусно так, будто я попал в рай. Я принялся уплетать бутерброд.

— Джейк, ты будто ешь в последний раз в жизни! — заметила Лоуви.

Я налил себе полный стакан шоколадного молока и пожал плечами.

Я сделал себе второй бутерброд, а потом мы с Лоуви забрали свои тарелки и вслед за Мейсоном пошли в общую комнату. Она была огромной, как и все в этом доме. Сюда бы поместились три моих лофта. Впрочем, я бы не променял свой лофт ни на одну комнату на свете.

Я плюхнулся на бин-бэг, Мейсон сунул мне в руки игровой контроллер. Повернулся к Лоуви.

— Ты будешь играть?

Лоуви покачала головой и ушла с тарелкой на диван.

Мейсон сел на второй бин-бэг, включил телевизор.

— А где твоя мама? — удивилась Лоуви.

— Мама много лежит в постели, — объяснил Мейсон, запуская игру. — У нее уже два раза случился выкидыш, так что ей приходится беречься. Мы поэтому и перебрались сюда на лето. Тут тихо. Папа приезжает на выходные. Он нанял помощницу — она убирает, ходит за продуктами, готовит. — Мейсон нахмурился. — Папа велел мне следить за мамой. Я должен ей помогать.

— Это я понимаю. Мне велели заботиться о Хани, — сказал я и откусил кусок от своего огромного бутерброда.

— А кроме того, — продолжал Мейсон с набитым ртом, — поскольку ребеночек родится уже совсем скоро, папа хочет найти еще и медсестру. На всякий случай.

— Моя тетя Сисси — медсестра, — заметила Лоуви, закидывая в рот виноградину. — Правда, бывшая. Теперь она на пенсии. Но раньше, в больнице, она принимала роды. Может, она и согласится помочь. Хорошо, если медсестра будет прямо на острове. Мало ли что.

— Вот здорово. Обязательно скажу маме.

Лоуви спрыгнула с дивана и крикнула через плечо:

— Запишу ее телефон для твоей мамы.

Потом мы с Мейсоном целый час играли в видеоигры. Предложили Лоуви сыграть тоже, но она сказала, что этим не занимается. Вместо этого она ходила взад-вперед по комнате, прямо как зверь по клетке. Часто поглядывала на книжные полки и все время тяжело вздыхала.

Кончилось тем, что она хлопнула книгой по столу.

— Так, народ, вы долго тут собираетесь валять дурака?

Мы с Мейсоном недоуменно переглянулись.

— Мы не дурака валяем, — сказал Мейсон, сжимая в руках контроллер.

— Упс! Прохлопал, Мейсон! У меня еще одно очко. — Я‑то не отводил глаз от экрана.

— Я сейчас умру от скуки! — пожаловалась Лоуви.

— Мы же тебе предлагали сыграть. Тогда бы тебе было интересно, — заметил Мейсон. — Вот тебе! — заорал он, обращаясь к какому-то персонажу.

Лоуви решительно встала перед экраном.

— Эй, ты нам мешаешь! — завопили мы оба.

— Все самое интересное вон там. — Она указала на окно. — На острове. А не в душной комнате.

— Ты чего, правда так думаешь? — Мейсон встал, пытаясь все-таки разглядеть экран. — Ты такая странная бываешь. А теперь отойди, ладно?

Лоуви закатила глаза, плюхнулась на диван и принялась что-то смотреть в телефоне. При этом ее последние слова так и звенели у меня в голове, и мне было как-то неловко. Мне ведь положено быть на улице, «наблюдать», как это называет Хани. Но я так соскучился по отдыху, по видеоиграм!

— Я пойду домой, к тете Сисси, — объявила Лоуви.

— Ну давай, — ответил Мейсон.

Я бросил на него недовольный взгляд.

— Погоди, — сказал я Лоуви. — Еще десять минут — и мы все пойдем на улицу.

— Пятнадцать, — поправил меня Мейсон.

Лицо у Лоуви просветлело.

— Ладно, десять минут.

Но прошла всего минута, и у входной двери зазвонил звонок.

Мейсон пошел открывать, а я потянулся к пакету с чипсами. Начал засовывать их в рот — и тут вдруг замер.

В комнату вошла Хани, в руке у нее была большая коробка с тортом, перевязанная красной лентой. Она остановилась — глаза как два блюдца — и уставилась на меня.

Хани застыла, как статуя, взгляд ее перемещался между видеоигрой на экране телевизора, столом, уставленным едой, и моим лицом.

— Джейк, — произнесла она потрясенным голосом, — ты чего делаешь в помещении, да еще и за компьютерной игрой? Я думала, ты на улице, заполняешь журнал. Уже сколько часов тебя не видела.

Я сглотнул. Чипсы, точно песок, царапали горло.

Тут в комнату медленно с широкой улыбкой на лице вплыла мама Мейсона, протянула Хани руку. На ней был длинный халат, колыхавшийся на большом животе.

— Здравствуйте! Рада вас видеть. Я Тесса Симмонс.

Хани взяла себя в руки и улыбнулась в ответ. Рядом с миссис Симмонс в ее ярком цветастом халате бабушка выглядела старой и тусклой: серые брюки, футболка «Черепашьего отряда».

— А я Хелен Портер. Практически ваша соседка. Из «Птичьего Гнезда». Вот, припозднилась, но принесла вам черничный торт. Добро пожаловать на остров Дьюис.

— Как это мило с вашей стороны. Вы его сами испекли?

— Помилуй бог, нет, конечно. Я и лепешки печь не умею. Заказала в городе. Его привезли на пароме.

Я облегченно вздохнул и порадовался за миссис Симмонс. А то ей, чего доброго, стало бы плохо от бабушкиной еды.

Бабушка отдала коробку миссис Симмонс, а потом повернулась и бросила на меня недобрый взгляд. Голосом, из которого было ясно, что я крепко вляпался, она сказала:

— Простите, не знала, что мой внук у вас. Я думала, дети в Природоохранном центре.

Миссис Симмонс улыбнулась, принимая подарок.

— Я рада детям в любое время. Мы так переживали, что нашему Мейсону будет на острове скучно, и очень довольны, что у него появились друзья.

Хани повернулась к миссис Симмонс.

— Простите меня за грубость. Я тоже очень рада, что дети перезнакомились. Какое лето без добрых друзей? Но сейчас мне придется забрать Джейка домой. Видите ли, ему не разрешается играть в видеоигры.

В ответ на удивленное выражение лица миссис Симмонс она подняла руку.

— Я совершенно не хочу сказать, что во всех домах должны быть одинаковые правила. Но в моем такие. — Она бросила на меня строгий взгляд. — И Джейк их нарушил. Ему полагалось быть на улице. — Она посмотрела на меня, указала на бутерброд. — А кроме того, есть ему полагается у себя дома.

— На улице слишком жарко, — запротестовал я. — И куча комаров! Я только один раз. Мы как раз собирались выходить.

— Отговорки! — Хани поманила меня к себе.

Я не тронулся с места.

— Мне скучно!

Глаза у Хани сверкнули, она сделала шаг ко мне.

— Вот и хорошо! — сказала она. — Скука подстегивает воображение. Я не позволю тебе сидеть в четырех стенах и сушить мозги всякими там видеоиграми. А теперь пошли. Доешь дома.

— Нет!

Хани вытаращила глаза, рот у нее раскрылся.

— Джейк, идем домой, — повторила она. — Я тебе что-нибудь приготовлю.

— Твою еду есть невозможно! — выпалил я.

Лицо у Хани застыло.

— Что ты сказал?

Да, наверное, нужно было замолчать и извиниться, но во мне как будто прорвало плотину:

— У тебя вся еда в холодильнике заплесневевшая. Даже сыр. А что там в этих контейнерах — вообще не поймешь. А в хлопьях жучки. Это не то что я не хочу есть твою еду! — выкрикнул я. — Я не могу!

Я чувствовал, как по лицу текут слезы, но не стал их вытирать. Руки сжал в кулаки и притиснул к бокам, чтобы не разреветься в голос.

— Я не хочу возвращаться в твой дом. Там грязно. И воняет. А ты вечно сидишь в своей комнате. Я хочу остаться здесь.

Все умолкли. Я стоял, ошарашенный тем, какие слова только что сказал собственной бабушке. Да еще при чужих! Уголком глаза я видел, что у Мейсона открылся рот, а Лоуви вжалась в подушки на диване. Когда мне хватило смелости посмотреть на бабушку, я увидел у нее на глазах слезы.

Миссис Симмонс прокашлялась, подошла к Хани. Заговорила негромко. Точнее, ее голос звучал негромко в сравнении с моими воплями:

— Хелен, мне кажется, вы совершенно правы. Детям нужно погулять. А мы с вами съедим по кусочку торта, обсудим, что к чему.

Хелен ничего не оставалось, кроме как улыбнуться сквозь слезы и кивнуть.

Миссис Симмонс бросила на нас троих строгий взгляд и заговорила совершенно спокойно, но при этом непререкаемо:

— Дети, выключите, пожалуйста, видеоигру, наведите в комнате порядок и посидите на террасе, пока мы с миссис Поттер разговариваем. Наедине.

Лоуви — она очень побледнела — встала с дивана.

— Я пойду, — сказала она, не глядя на нас. — Пока.

Я не обиделся на нее за бегство. Ничего этого вообще бы не было, если бы я раньше ее послушался.

— Мальчики, я вам торта отрезала! — раздался из кухни голос миссис Симмонс.

Мы с Мейсоном проскользнули в кухню, взяли тарелки. Я не решался смотреть на бабушку. Потом мы перебрались на террасу и принялись нервно запихивать в рот куски торта. Вкуса я не чувствовал.

Мы с Мейсоном не разговаривали. Пытались сквозь раздвижную стеклянную дверь расслышать голоса женщин. Но в высоких соснах звенели цикады, заглушая почти все звуки. До меня долетело лишь несколько слов: «интернет», «мобильники», «остров». Когда раздался смех, мы оба выдохнули от облегчения.

Не знаю, сколько длился их разговор, но, когда нас позвали в комнату, я сразу заметил, что Хани уже не сердится.

— Как вам торт? — ласково спросила миссис Симмонс.

Я промямлил что-то вежливое. Мы стояли перед собеседницами, и я чувствовал себя преступником в суде, которому сейчас сообщат его приговор.

— Мы с Хелен очень приятно побеседовали, — начала миссис Симмонс. — Мы обе считаем, что здесь, на острове, перед вами открываются совершенно уникальные возможности. Гулять, заниматься творчеством. И заодно, — она помедлила, посмотрела на Мейсона, — отключить всю электронику.

— Что? — выпалил Мейсон. — Меня-то ты за что наказываешь? Я ничего не сделал!

— Это не наказание, — мягко поправила его миссис Симмонс. — Это прекрасная возможность.

Мейсон скривился.

— То, что бабушке Джейка не нравятся видеоигры, еще не значит, что я не хочу в них играть. Она не моя бабушка.

По лицу миссис Симмонс я понял, что Мейсон переборщил.

— Зато я твоя мама. И я тебе говорю: никаких видеоигр, телевизора, любой электроники. И никакого телефона.

Мейсон замер — он уже не сердился, а переживал.

— А если я вдруг тебе понадоблюсь? Мне велено за тобой присматривать. Мне так папа сказал.

Миссис Симмонс вздохнула, потом кивнула в знак согласия.

— Телефон я тебе оставлю. Но только для звонков, ясно? Смотреть видео и играть в игры запрещено. Узнаю — отберу телефон. Вне зависимости от того, что говорит папа. Ты меня понял?

— Угу.

Мейсон бросил на меня сердитый взгляд, а потом, не сказав ни слова, ушел к себе в комнату. Я остался — мне было очень неловко, как все обернулось.

Хани подошла ближе, положила руку мне на плечо. Голос у нее был ласковый, едва ли не покаянный:

— Пошли, Джейк. Пора домой. Нам многое нужно обсудить.

Я проснулся, потому что на кухне звенела посуда. Спустился вниз — Хани стояла на табуретке и выбрасывала всякий хлам из кухонных шкафов. На разделочном столе я увидел коробку, уже набитую до половины едой, картонками, контейнерами.

— Доброе утро, Хани!

— Ой! Как ты меня напугал. — Хани спустилась с табуретки. — С добрым утром, внучок. А я вот только начала. Буду тут все чистить.

— Помочь?

Хани прищурилась, разглядывая очередную жестянку.

— Давай. Пригодятся твои молодые глаза. Какой тут срок годности?

Я подошел поближе.

— Две тысячи четырнадцатый. На выброс.

— Правда? Ну, даже не знаю. Говорят, в жестяных банках продукты долго хранятся.

— Никто такого не говорит, Хани.

Она рассмеялась и бросила жестянку в коробку.

— Как закончу со шкафами, займусь холодильником. Тесса обещала прислать мне помощницу. — Бабушка умолкла, посмотрела на коробку — та была полна. Потом она произнесла негромко: — Я стараюсь, Джейк.

— И я тоже, Хани. Пойду узнаю, собираются ли Мейсон и Лоуви сегодня на наблюдения. И никаких видеоигр. Честное слово!

Глаза у бабушки блеснули.

— Вот и умничка. Кстати, я сегодня пойду на рынок за продуктами. Чего тебе принести?

— Замороженной пиццы?

— Будет сделано.

— И еще арахисового масла, пожалуйста. И джема. И крекеров. Еще мороженого. Шоколада. И…

Тут Хани меня оборвала:

— Гадостей покупать не буду! И еще мне же нужно все это домой дотащить! — добавила она с ухмылкой.

— Может, сходить с тобой?

Она покачала головой.

— В следующий раз обязательно пойдем вместе. Вдруг найдем что-то особенное?

— Отлично. — Я улыбнулся в предвкушении.

— Ах, мальчик ты мой, ты прямо исцеляешь мне душу. Показываешь, что даже в моем возрасте жизнь может стать приключением.

Джейк! Джейк! Давай сюда!

Сердце бухало у меня в ушах. Неужели с Лоуви что-то случилось? Я стал глубже опускать весло в воду, заработал им быстрее и сильнее. Пот тек по лбу, уставшие мышцы горели, но я не сдавался.

Вот поворот пройден. Я опустил весло и, отдуваясь, стал разглядывать, что происходит. Отер пот со лба. Впереди маячила какая-то грязная белая лодочка. Сверху на этом судне стояла Лоуви.

— Смотри, что я нашла! — крикнула она и махнула мне рукой. Я видел, что она едва не подпрыгивает.

Я подплыл ближе и увидел, что Лоуви стоит на лодке с плоским дном и низкими бортами. Лодка от носа до кормы была покрыта ржавчиной, илом и засохшими птичьими какашками. Гадость какая. Но я сразу увидел, что Лоуви страшно довольна.

— Залезай на борт, приятель, — сказала она.

— Нельзя залезать на чужую лодку.

Лоуви рассмеялась — глаза блестят, так она радуется своему открытию.

— Да ее бросили! Ты что, не понял? Кто нашел, того и лодка. Джейк, она теперь наша!

Что? Я сразу просветлел и против воли заулыбался. Наконец у меня есть своя лодка!

Ко мне вернулись силы, я подгреб ближе к борту. Своя лодка — хорошо, но, увидев, в каком она состоянии, я приуныл. Вблизи выглядит даже хуже, чем с расстояния.

— Ты уверена, что она нас выдержит? Она, похоже, сейчас вообще ко дну пойдет.

Лоуви ответила мне озорной улыбкой.

— Это мы скоро выясним. Ну давай, не бойся ты. Даже если, допустим, случится самое худшее — и что тогда?

— Она потонет, а мы промокнем, — откликнулся я. А потом обиженно добавил: — И я вообще-то не боюсь.

Я схватился за край лодки. От ила противно воняло, а еще борт из-за него был скользкий. Я подтянулся, стараясь не перевернуть свой каяк. Штаны сзади тут же перепачкались, а грязь на дне лодки налипла на кроссовки. Я едва не поскользнулся.

— Аккуратнее! — предупредила меня Лоуви. А потом ехидно пробормотала: — Сухопутная крыса.

Щеки у меня загорелись. Мы затащили каяки и весла на лодку. Самим нам места почти не осталось.

Лоуви встала рядом с мотором.

Я втиснулся рядом.

— И что это за лодка? — фыркнул я. — Если не считать того, что на вид дурацкая.

— Скиф-плоскодонка. Отлично подходит для мелких проток. Он в иле не застревает.

— И с какой радости бросать лодку в протоке?

— Такое часто бывает. Мама говорит — люди застревают, а потом им не по карману вызывать буксир или ремонтников, вот они лодки и бросают. — Лоуви провела рукой по грязному борту. — Фу, гадость какая. — Она вытерла руки о свои джинсовые шорты, на них появились бурые разводы. — Эта развалюха здесь уже довольно давно. Я такие и раньше несколько раз видела, когда ходила тут на своем катере.

— Ну, если лодку бросили, скорее всего, на ней нельзя плавать. — Я подтянул к себе рюкзак, вытащил термос и два пакетика чипсов. — Давай-ка передохнем.

Я налил Лоуви воды. Она явно обрадовалась.

— Спасибо. — И она принялась хлебать.

Я грыз чипсы и одновременно осматривал лодку.

— А трудно научиться управлять судном?

— Ну многое надо знать. Выучить всякое разное. Но это очень интересно. — Лоуви вернула мне термос, взяла у меня чипсы.

Я отхлебнул побольше, глядя на уходившие вдаль заросли колышущейся осоки.

— Тут и заблудиться недолго.

— А то. И такое бывает. Но здесь много знаков и ориентиров, их можно запомнить, — сказала Лоуви. — Ну и еще есть правила и техника безопасности. Вот, например, ПОПа. — Лоуви склонила голову набок. — Ты что-нибудь знаешь про ПОПу?

— Про свою знаю, что она сейчас очень мокрая, — пошутил я.

Лоуви рассмеялась.

— Вот и я о том же. В судовождении ПОП — это «поза ожидания помощи». Ее надо принять, если ты упал за борт и ждешь, пока тебя спасут. Поза вот такая. — Она подтянула колени к груди, обхватила ноги руками. — Понял? Свернулся вот так вот — и сможешь сохранить тепло.

— Ясно.

— Ладно. — Лоуви распрямилась. — На курсах тебе расскажут много полезных вещей. Некоторые могут спасти тебе жизнь. В конце будет экзамен. Если сдал — та-да! — Она раскинула руки. — Получаешь права. И можешь водить катер.

Мне очень хотелось побыстрее их получить, но я решил и дальше задираться.

— Подумаешь, похоже, дело-то совсем нехитрое.

Я смял пакетик из-под чипсов и стал озираться, куда бы его выбросить. Лоуви указала на мой рюкзак.

— Все, что принес на реку, нужно забрать обратно.

— Я мусорное ведро искал! — ответил я с вызовом.

— Оно у тебя есть: рюкзак, — стояла на своем Лоуви.

Я засунул обертку в рюкзак — ладно, отвезу домой. Потом отхлебнул еще воды, термос убрал тоже. Застегнул рюкзак — перекус окончен.

— Я хочу до конца лета тоже получить права, — сказал я Лоуви. — Поможешь?

— Конечно. — Лоуви, как всегда, крепко пожала мне руку. — Можем начать прямо сейчас. — Она вытерла руки о шорты и стала разглядывать мотор. — Поглядим, смогу ли я уговорить этого красавчика.

— Думаешь, получится? — спросил я с изумлением.

Она ответила заносчивой улыбкой.

— Попробую.

Я очень сомневался в том, что этот грязный старый мотор заработает, но внимательно наблюдал, как Лоуви с ним возится. Ее тонкие пальчики двигались очень проворно — тут нажмут, там потянут. Страшно хотелось научиться тому же.

Я посмотрел вокруг. Начался прилив. Ил уже полностью скрылся под водой. Видны были лишь кончики осоки.

Лоуви выпрямилась, еще раз вытерла руки о шорты.

— Так, поглядим, заведется или нет. — Она скрестила пальцы на удачу.

Я улыбнулся и тоже скрестил пальцы.

Лоуви нагнулась над мотором, резко дернула шнур. Мотор тут же заурчал.

Мы изумленно глянули друг на друга, а потом вскинули в воздух сжатые кулаки.

— Ура! — выкрикнули мы хором.

— Сама не верю, что получилось! — воскликнула Лоуви. — Ладно, Джейк, вот твой первый урок судовождения. — Она произносила названия и указывала пальцем: — Бензопровод… подсос… рукоятка газа… аварийный выключатель…

Я стоял совсем близко, смотрел, слушал, запоминал. Кровь струилась по жилам, как топливо по шлангам работающего мотора.

Лоуви вскинула подбородок. Глаза у нее сверкали.

— Двигатель заработал. Прилив хороший. Давай посмотрим, на что эта штука способна. — Лоуви посмотрела на меня. — Только меня нужно толкнуть.

— Что? — Я вытаращился на нее, не понимая.

— Толкнуть. Чтобы высвободиться из ила.

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду.

— Ты хочешь, чтобы я лез в эту гадость? Где комары и крабы?

— Ну да. Иначе мы не выберемся. Я сама не могу. Я буду управлять.

— Но… — пробормотал я, глядя на поверхность болота.

— Ты свою лодку хочешь или нет?

Я подумал, на кого тут еще можно нарваться — аллигатора, щитомордника. Но уж больно мне хотелось свою лодку.

— Ладно, — буркнул я.

— Тогда лучше разуйся, — посоветовала Лоуви. — А то кроссовки в иле застрянут.

— Нет уж, босиком я в эту гадость не полезу.

Лоуви передернула плечами.

— Как знаешь. Мое дело — предупредить.

Покряхтев, я перебрался через оба каяка на корму. Скривился и сказал вслух:

— Ф‑ф-ф-фу-у-у!

Лоуви захихикала.

— Да ладно тебе, неженка. Обыкновенный ил.

Медленно — и постоянно думая о крабах — я спустился за борт. Сперва пальцы ног, а потом и все ступни погрузились в скользкую бурую жижу.

— Гадость какая, — пробормотал я. По ощущению — будто ходишь по соплям. — Ну а дальше что?

— Передняя часть лодки называется нос. Иди туда.

При каждом моем шаге ил пыхтел и чавкал. Шаг за шагом я продвигался вперед, застревая в иле все глубже. Потом поднял ногу — кроссовки нет.

— Кроссовка свалилась! — выкрикнул я.

— Теперь уже не найдешь, — сказала Лоуви. — Иди дальше.

— Но…

— Я ж тебя предупреждала.

Я злился, но отступать было поздно. Ил доходил до коленей.

— А ты уверена, что это не зыбучий песок? — спросил я у Лоуви.

— Это обыкновенный ил, но он может тебя засосать… немножко. Джейк, не переживай. Ты почти на месте.

Наконец я добрался до носа лодки — здесь пришлось высоко поднимать колени, чтобы не завязнуть.

— Я включу задний ход, — сказала Лоуви. — А ты пихай как следует. Изо всех сил. Понятно?

Я стиснул зубы и всем весом оперся на левую ногу. Сразу ушел на несколько сантиметров в жижу, замер, молясь, чтобы ил не оказался зыбучим песком.

— Быстрее давай! — крикнул я. — Меня засасывает!

— Готов? — крикнула мне Лоуви. — Поехали!

Я крякнул и стал пихать изо всех сил — мотор негромко гудел в воде. К моему изумлению — и облегчению, — лодка медленно сползла с илистой отмели.

— Ура! — крикнул я, заметив, что она подается.

— Запрыгивай! — позвала Лоуви.

Я попытался, но ноги было не поднять. Они застряли в иле.

— Лоуви, мне не вылезти! — крикнул я. Сердце так и колотилось — я представил себе, как уйду в ил с головой и исчезну.

— Без паники! — оборвала меня Лоуви, ставя двигатель на холостой ход. Потом подбежала к носу. — Вылезешь, не переживай. Наклонись вперед, ложись на поверхность.

— Ложиться? — Я затряс головой, спина похолодела от ужаса. — Я только быстрее утону.

— А вот и нет. Это такой прием. Мы его все знаем. Ты мне доверяешь?

Я кивнул.

— Ложись на живот. А потом постепенно высвобождай ноги. После этого ползи к берегу. Там ил более плотный. Оттуда сможешь забраться обратно на борт. Давай, живее!

Я решил довериться Лоуви. Мы же друзья. И еще она хорошо разбирается в жизни в этом болотном краю.

Я нагнулся вперед, лег животом на мягкий ил. И не утонул! Вонючая жижа облепила лицо, я начал шевелить ногами. И вот постепенно их удалось вытащить из вязкого плена! Правда, без кроссовок.

Я подобрался поближе к берегу — здесь ил был плотнее. Снова опустил ноги, сумел встать. Сразу же протянул руку и уцепился за борт, пока лодка не отплыла в сторону. Лоуви схватила меня за запястья, и мы, кряхтя, вдвоем затащили меня обратно в лодку.

— Уф! — выдохнул я с облегчением, плюхнувшись на твердое дно. Я был в иле с ног до головы. Даже на лице грязные разводы.

Лоуви опять рассмеялась — весело, звонко. Встала к штурвалу, посмотрела через плечо.

— Видел бы ты себя. Весь перемазался.

— И воняет тухлыми яйцами.

— Будем считать, что ты теперь наш, болотный.

Я посмотрел на ноги и штаны, облепленные грязью, и тоже рассмеялся. Мне этот титул понравился.

Лоуви очень ловко вывела скиф на глубокую часть протоки. Не могу не признать, меня сильно впечатлило ее мастерство.

— Посмотри, нет ли где течи, — обратилась она ко мне. — Если будем набирать воду, далеко не уплывем.

— Слушаюсь, капитан! — Я подвинул каяки, чтобы как следует осмотреть дно лодки. — Вроде порядок.

— Тогда вперед!

Я вцепился в борт, а Лоуви поддала газу. Плоскодонка так и полетела по протоке, как будто совсем не касаясь воды. В лицо бил ветер, и это было так приятно, что я улыбался не переставая.

— Пошли к причалу Мейсона! — крикнул я. — Он как увидит нас — обалдеет!

Когда мы подошли к причалу, Лоуви сбросила обороты, двигатель теперь тихо урчал.

— Эй! Народ!

Мы обернулись и увидели, что Мейсон стоит на краю своего причала, руки за головой, рот разинут от удивления.

— Говорил, что он обалдеет! — сказал я.

— Гляди, что мы нашли! — крикнула Мейсону Лоуви.

Мейсон подбежал поближе, топая своими большими ногами по деревянному настилу. Когда он приблизился, стало видно, что он обалдел, но не так, как мы думали. Его трясло от злости.

— Вы что натворили? — орал Мейсон. — Угнали лодку?

— Ничего мы не угоняли! — ответил я. — Мы ее нашли. Брошенную.

— Мама увидит — разволнуется. — Мейсон мерил причал шагами, что-то бормоча себе под нос, потом резко остановился. — Нет. Нельзя, чтобы она это увидела. Я не могу ее расстраивать. — Он ткнул в лодку пальцем: — Уберите это отсюда. Живо!

— Погоди, погоди, — попытался успокоить его я. — Мы ее здесь совсем ненадолго оставим. Пока сообразим, что делать дальше. Потом заберем. Да ладно тебе. Ты что, не видишь, как это прикольно? — Я широко улыбнулся.

Но Мейсона это не убедило. Он посмотрел, как я перепачкался, поднял бровь. Потом принюхался, сморщил нос.

— От тебя воняет.

Я рассмеялся, кивнул:

— Илом. Действительно гадость.

Мы с Лоуви вылезли на причал. А потом все трое встали в ряд, скрестили руки на груди и в напряженном молчании стали рассматривать нашу грязную лодочку.

— Здесь ее оставлять нельзя, — объявил Мейсон.

— Ну, я согласен, нужно было спросить твоего разрешения, — сказал я. — Но тебя же с нами не было, а теперь мы уже приплыли.

— Вот и плывите отсюда.

— Я вижу, что ты сердишься, — сказал я.

— Правда? — рявкнул он.

— Да ладно тебе, Мейсон, — вступила в разговор Лоуви. — Такая находка! Просто сокровище!

— Да уж, сокровище, — саркастически заметил Мейсон. — Может, мы с вами на разные лодки смотрим? У этой штуки такой вид, будто ее приволокли со свалки, а потом ее обкакала стая злобных пеликанов. Даже они поняли, какая это гадость. А еще от нее воняет!

От его последних слов мы с Лоуви покатились со смеху.

— Да, зато она на плаву! — объявила Лоуви.

— Можно нам здесь ее оставить? Пока не найдем другого места?

— Ну пожалуйста! — умоляющим голосом сказала Лоуви. — Если ты нам разрешишь, мы ее отмоем — и будет у нас своя лодка. Джейк скоро получит права. Ты тоже, если захочешь.

Этот аргумент явно произвел на Мейсона впечатление. Я видел, что он обдумывает такую возможность. Мы и раньше много говорили о том, чтобы получить права на вождение катера.

— Может быть, это наш единственный шанс, — добавил я умоляющим голосом.

— И вообще, мы сделали хорошее дело, — заметила Лоуви. — Очистили протоку от мусора. Лодка там просто валялась. А мы ей подарили новую жизнь.

— Ну ладно тебе, — продолжил уговаривать я. — Зато у нас теперь будет своя лодка. Собственная. А мы будем ее экипажем.

— Ладно, — отрывисто произнес Мейсон. — Я соглашаюсь только потому, что мама обычно в кровати или на диване у того окна, которое выходит в другую сторону. Этого она не увидит. Но только вот что. — Он по очереди указал на нас пальцем. — Будем считать, что я не имею никакого отношения к этой вашей дурацкой затее.

— Ты не хочешь собственную лодку? — удивился я.

Мейсон покачал головой.

— У нас в городе, если бы вы что-то такое сделали, к вам тут же бы явился полицейский и стал задавать вопросы.

— Но ты разрешаешь нам ее здесь оставить? — уточнил я.

— Ненадолго. Пока не найдете другое место.

— Спасибо, Мейсон, — сказал я и хлопнул его по плечу.

— Ну-ну, — проворчал Мейсон. — Да, и еще: вы оба ненормальные. И вам нужно в душ. А то здесь прямо будто бы великан пукнул.

Лоуви подошла поближе, вид у нее был серьезный.

— Мы все даем слово молчать, хорошо? Теперь это наша лодка.

Мейсон посмотрел на нее с сомнением.

— Вы вроде бы сказали, что нашли ее.

— Так и есть.

— Зачем же молчать?

— А затем, чтобы, когда мы ее починим и отмоем, никто не попытался у нас ее отобрать. Обидно будет трудиться зря!

— Ладно, понял, — пробурчал Мейсон.

— Она у нас заблестит, — сказал я, уже почувствовав себя хозяином лодки. Собственно, это была моя первая в жизни лодка.

— Надо ей дать название, — заметила Лоуви.

— Например, «Стервятник», — предложил Мейсон.

Мы рассмеялись. Грязь на лодке была серой, она действительно напоминала падаль.

— Нет, нужно благородное название, — возразила Лоуви.

— Может, «Краб-Скрипач»? — предложил я. — Мы ее нашли в иле, она маленькая и проворная.

— Отлично! — воскликнула Лоуви. — А теперь давайте отчистим «Краба-Скрипача», а потом отгоним каяки на место.

Журнал Джейка Поттера

У краба-скрипача одна большая клешня. Его так называют потому, что когда он машет этой клешней, то будто бы играет на скрипке. У природы полно таких смешных сюрпризов.

Вечером у меня болело все тело, и я так устал, что едва съел гамбургеры, которые Хани пожарила на ужин. Ничего особенного она не готовила, главное — все свежее, и после длинного дня они показались очень вкусными.

Я был такой грязный, что душ принял снаружи, причем дважды, снял всю одежду, а в дом пришел, завернувшись в полотенце. И все думал, как сказать Хани, что мне нужны новые кроссовки.

После заката насекомые запели свои ночные песни: они звучали то громче, то тише. Звук вливался через окно в кухню, где я писал папе очередное письмо. Я улыбался, рассказывая папе, как мы нашли «Краба-Скрипача», а потом не забыл вставить в письмо все подробности увиденного в протоках.

Подошла Хани, положила руку мне на плечо.

— Папе пишешь?

— Как раз закончил.

— Вот и хорошо. Я тоже решила ему писать.

Я улыбнулся. Видно, что моя бабушка старается. В доме стало гораздо чище — Хани и уборщица миссис Симмонс, мисс Дана, поработали на славу. А еще Хани приняла душ и надела розовую блузку, которую я никогда раньше не видел.

— Ну и что ты мне сегодня покажешь? — спросила она.

Мне не терпелось поделиться с ней своими рисунками.

— Мы сегодня плавали на каяках. И в протоках было много всего интересного. — Я придвинул тетрадку к ней поближе. Показал зарисовку белой птицы, взлетающей с илистой отмели. — Мне кажется, это белая цапля.

— Думаю, ты прав. Посмотрим, что про нее известно. — Хани взяла определитель и очень скоро нашла в нем белую цаплю. Принесла книгу к столу. — Да, белая цапля. Она вся белая, только лапы черные, а в самом низу ярко-желтые. Много лет назад дамы мечтали о том, чтобы шляпку их украшало пышное перо белой цапли. Поэтому цапель этих почти истребили. — Бабушка сокрушенно покачала головой. — Ради дамских шляпок. Но после принятия Закона о перелетных птицах цапель стали охранять, и теперь их число значительно выросло.

Я подумал: прикольный факт, нужно поделиться с Мейсоном.

— Что тут у тебя еще? — Бабушка перевернула страницу, усмехнулась. — Краб-скрипач. Правда, они очень забавные?

Мы хором рассмеялись.

— Ты же знаешь, что все, которые с клешней набекрень, — самцы. У самок клешня не такая большая. А самец размахивает этой своей клешней, когда ищет пару. Ну и драться ею удобно. Но в основном она для красоты.

Я подумал про нашего «Краба-Скрипача», но Хани про него рассказывать не стал — и картинку рисовать тоже. Мы ведь договорились с Мейсоном и Лоуви, что подождем подходящего момента, а потом уже откроем наш секрет.

— Ты плавал на каяке по болотам… — не без зависти сказала Хани.

— Да, и там очень красиво.

— Верно, — кивнула Хани, усаживаясь в свое кресло. — Именно болота дают нам нашу самую вкусную еду: крабов, креветок и устриц. Болотная вода их омывает и кормит. За это мы и любим наши болота. Вот только внешность обманчива, — добавила Хани, подняв вверх палец. — Там нужно постоянно помнить об осторожности. Властелины болот — приливы, а они не прощают глупостей. — И она бросила на меня строгий взгляд. — Помни об этом. Вода отступает быстро, но и приходит очень стремительно. Забудешься — застрянешь посреди ила. Такое часто бывает. И еще в протоках можно заблудиться. А потом сидишь и ждешь, пока тебя спасут.

— Лоуви мне об этом говорила.

— Лоуви у нас умница. Ты ее слушай. Она тут всю жизнь прожила. Я тоже хочу, чтобы ты все-все-все узнал о наших болотных краях. О красотах и об опасностях.

— Про ил я уже знаю, — заметил я с кривой усмешкой. — Он вонючий.

Хани рассмеялась.

— Уверяю тебя, к его запаху можно привыкнуть, — ответила она. — Для меня ил пахнет домом.

— Вот я и привыкаю.

— Я так и думала. Нужно просто помнить о том, что таится в иле. Можно очень больно порезаться о ракушку — края у них острые как бритвы. Иногда даже обувь разрезают.

Я сглотнул, вспомнив, как ходил по илу босиком.

— А еще тебя может засосать, причем всерьез, — усмехнулась Хани. — Потом, когда вылезешь, пахнуть будешь отнюдь не розами.

— Верно, — подтвердил я, кивая.

Зазвонил телефон, мы оба вздрогнули. Переглянулись, и я понял, что нам обоим пришла в голову одна мысль: звонок от моих родителей. Хани пошла к телефону, я — следом.

— Алло? — Голос ее звучал напряженно. Потом в нем послышалось удивление. — А, добрый вечер, Пожарник Рэнд. Что? — Улыбка угасла, бабушка снова взглянула на меня. — Да, конечно. Сейчас приедем. — Бабушка повесила трубку. — Странное дело. Пожарник Рэнд говорит, что у него небольшая проблема и нужно срочно привезти тебя на пожарную станцию. — Бабушка приподняла бровь. — В чем дело?

Я сглотнул и пожал плечами. Но предчувствия у меня были нехорошие.

— Ладно, иди обуйся. Надо ехать.

— Насчет обуйся…

Рассветное патрулирование, вообразите себе, началось на рассвете.

Когда я проснулся, небо было пепельно-серым, а пока я ел кукурузные хлопья, слегка посветлело. Я жевал и бурчал себе под нос, но Хани так на меня посмотрела — не забалуешь.

— Если вам приспичило бурчать, то бурчите про себя, молодой человек. Сам напросился. И не забывай, мне тоже приходится вставать на заре. Чтобы вам помочь, — сказала Хани и отпила еще кофе.

Если честно, она не выглядела огорченной. Ее, похоже, радовало, что нужно вставать на заре и идти на берег океана. Вчера вечером Хани рассказала мне, что когда-то была старшей в «Черепашьем отряде» острова. А когда умер дедушка, перестала там показываться.

— Сто лет эту форму не надевала, — заметила Хани.

По мне, она выглядела так же, как и всегда. Зеленая футболка с надписью «Черепаший патруль», шорты цвета хаки, спортивные сандалии.

— Если готов — пошли. Опаздывать нельзя.

Мейсон с Лоуви уже ждали нас в беседке. Хани вытащила из багажника бумажный пакет. Выдала нам с Лоуви и Мейсоном зеленые футболки. По одной каждому.

— Вот вам форма «черепашьего отряда». Размер я, кажется, подобрала правильно. Потом выдам каждому еще по одной. Красивой, голубого цвета. Это ваша форма, носить ее каждый день, ясно? Тогда все на пляже будут знать, кто мы и чем занимаемся.

Она помолчала, а мы разглядывали футболки.

— Ну, чего ждем? Надевайте.

Мы тут же натянули футболки поверх того, что на нас было. Хани еще порылась в пакете, вытащила две разлинованные тетрадки — точно такие же, как у меня.

— Это ваши тетради по природоведению. Будете в них записывать все, что увидите, найдете, узнаете. Особенно касательно черепах. Тут много интересного и много незнакомого. Тем, что знаю, я с вами поделюсь. Помогу вам понять, в каком удивительном уголке мира нам посчастливилось жить. Надеюсь, что в конце вы поймете, что наши экскурсии не были наказанием, что мы не зря провели время вместе.

Мы молчали, поэтому бабушка распрямила спину и твердо произнесла:

— Когда-нибудь вы меня еще поблагодарите. Вопросы есть?

— Спасибо! — выпалила Лоуви. Она, очень довольная, разглядывала свою новую футболку.

Хани улыбнулась, надела солнечные очки.

— Ну что ж, рассветный патруль. Вперед!

И она зашагала по узкой тропке к берегу.

Мейсон бросил на нас с Лоуви быстрый взгляд. И без слов было видно, что он страшно недоволен. Он зашагал вперед, глубоко впечатывая в песок подошвы.

Мы вышли на берег, я почувствовал знакомое дуновение легкого ветерка, запах соли.

Я еще ни разу не был у океана так рано утром. Над водой вставало солнце, заливая песчаный пляж розовым светом. Поверхность была спокойной, ласковой, волны с розовыми гребешками будто бы шептали: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш», ударяясь о берег. Песок был гладким, без единого следа человеческой ноги. Даже птицы молчали. Мир только пробуждался.

— Это, дети, лучшее время на морском берегу, — сказала Хани, набирая полную грудь воздуха и глядя в морскую даль. — А я уж почти забыла, каково это. — Потом она вроде как встряхнулась и указала на длинную полосу водорослей, ракушек и грязи, тянувшуюся параллельно дюнам: — Видите этот нанос?

— А что такое нанос? — спросил я.

— Полоса из водорослей, обломков ракушек, гальки — всего, что приносит прибоем. По наносу можно определить, куда доходит вода при полном приливе.

— А что такое полный прилив? — поинтересовался Мейсон.

— Хороший вопрос. Тут, сэр, нужно порассуждать о гравитации и притяжении Луны, — начала Хани. — Ты же замечал, сидя на пляже, как вода понемногу заливает песок все сильнее? Это идет прилив. Повторяется это дважды в день, ежедневно, регулярно. Полный прилив — это когда воды больше всего, полный отлив — когда всего меньше.

Хани указала на берег:

— Видите, какой под наносом песок гладкий? Потому что морская вода дошла до этого уровня и все ниже него как следует подчистила. А потом отступила, оставив принесенный мусор, или нанос. Так и образуется полоса прилива. По ней, дети, мы и будем ходить. Почему, как вы думаете?

Лоуви тут же с готовностью выпалила:

— Потому что ниже этой полосы все черепашьи следы смыло!

— Верно. Следы выше наноса не смывает, так что мы их увидим. А вот если идти вдоль воды, след можно пропустить.

К этому Хани добавила:

— Черепаший след обычно шириной в полметра. Увидите его — а он похож на отпечаток шины, — сразу кричите. Но вы быстро научитесь их различать. Ладно, вперед!

Мы зашагали вдоль полосы наноса; на востоке вставало солнце. Увидев знакомое гнездо, Лоуви убежала вперед. Оранжевая лента была на месте. Хани остановилась, вгляделась.

— Смотрю, не подкопались ли под него крабы-призраки, — пояснила она.

Я присел на корточки. Хотелось увидеть этого маленького белесого крабика. Когда мне было пять лет, мы с папой ночью ходили по пляжу и охотились на крабов-призраков. Они, точно крошечные танцоры, скакали по песку на своих клешнях, а я пытался поймать их сеткой.

— Видите дырку? — спросила Хани.

— Да, — ответили мы все хором: сантиметрах в тридцати от гнезда, на дюне, действительно была дырочка.

— Крабы-призраки не единственные хищники, которые едят только что вылупившихся черепашек, — сказала Хани. — А какие, как вы думаете, есть еще?

— Птицы, — предположил я.

— Верно. Они спускаются вниз и хватают малышей. А еще?

— Еноты, — вставила Лоуви.

— Койоты, — добавил Мейсон.

— Вы все совершенно правы. Черепашатам на суше угрожает очень многое. А стоит им добраться до воды, там их ждут другие хищники. Рыбы, дельфины, акулы приплывают с глубины. Опасное дело — быть черепашонком. Из тысячи выживает всего один.

Мейсон удивленно свистнул — мы с ним были согласны.

— А почему так мало? — удивился я.

— Так задумано природой, — пояснила Хани. — У некоторых животных по одному-два детеныша, как и у людей: у дельфинов, птиц. Мы своих детей нянчим, пока они не наберутся сил и не покинут родное гнездо. А некоторые животные откладывают сразу по многу яиц — например, рыбы или рептилии. Черепахи — рептилии, не забывайте об этом. Самка откладывает яйца и, как правило, уплывает в океан, не проявляя никакой заботы. В этом нет ничего плохого. Так у них принято. Поскольку яиц много, это нормально, что часть их съедают. Ведь представителям других видов тоже нужно выживать. Но из оставшегося количества яиц вылупляется достаточно детенышей, чтобы морские черепахи как вид продолжали существовать.

— Значит, именно поэтому черепахи откладывают столько яиц? — уточнил я.

— Да, — ответила Хани. — Мама-черепаха выползает на берег и делает большую кладку. А потом уплывает обратно в море — насовсем. Вот поэтому, — добавила она с мимолетной улыбкой, — и требуется наша помощь.

— Угу, — кивнул Мейсон, энергично взмахнув кулаком.

Мы с Лоуви переглянулись, улыбнулись. Да, Мейсон все еще не отошел, но не в силах скрыть свой энтузиазм.

— Ну, — сказала Хани, вставая, — пока вроде все хорошо. Пошли дальше!

Мы двинулись вперед, солнце поднималось все выше. Небо из розового сделалось голубым. Становилось жарко. Я утирал пот со лба — а мы все шли, навестили еще две кладки. Хани объявила, что и с ними все хорошо. Новых кладок мы пока не обнаружили.

Я прищурился и посмотрел вперед — по песку от берега до дюн протянулась какая-то линия. Я побежал вперед, внимательно вглядываясь. Чем ближе, тем сильнее колотилось сердце. След, похожий на отпечаток шины!

— Хани! Гляди! — позвал я и замахал рукой.

Подбежали Мейсон и Лоуви.

— Черепаший след! — воскликнула Лоуви. Она запрыгала, захлопала в ладоши, потом понеслась вдоль длинного следа к дюне.

Подошла Хани, слегка запыхавшись. Отдуваясь, сказала:

— Да, похоже. Пошли проверим!

Мы с Мейсоном рванули к дюне.

— Дети, подождите! — окликнула нас Хани, слегка задыхаясь — она тоже шла по следу, поднималась вверх. — На дюны не ходите. Это важное правило. Во-первых, потопчете униолу. А главное — уничтожите все доказательства.

— Какие еще доказательства? — не понял Мейсон.

Хани перевела дух и указала на большой круг вскопанного песка.

— Ну, — начала она, — я имею в виду доказательства того, что черепаха отложила здесь яйца. Мы ведь с вами как сыщики, правда?

Я прислушался. Мы с Мейсоном подошли к Хани поближе, а она начала перечислять доказательства.

— Доказательства — это важные детали, с помощью которых «Черепаший отряд» отыскивает кладки. Так что ходите осторожнее, ладно?

Хани указала на следы, уходившие за полосу наноса:

— Вот, глядите. Этот след ведет от океана — здесь мама-черепаха вылезла из воды. Это легко определить по тому, в каком направлении она выталкивала ластами песок. Следы головастых черепах похожи на запятые.

— И приливом их не смыло, — заметил Мейсон.

— Верно, Мейсон, — подтвердила Хани, довольная его ответом. — И дальше: видите, из следов образуется круг, весь песок вскопан? Здесь черепаха остановилась отложить яйца. Мы это называем кладкой. Давайте-ка поглядим.

Мейсон, пока мы шли за Хани к дюнам, полностью сосредоточился на следах. И теперь указал на вторую цепочку.

— Если тот след — от океана, то этот, видимо, ведет обратно.

— Совершенно верно, — подтвердила Хани. — И по их разной длине видно, что черепаха провела здесь довольно много времени. Что, как вы думаете, она делала?

— Откладывала яйца? — предположила Лоуви.

— Совершенно верно. Убеждена, что наши сотрудники обнаружат тут кладку, — с улыбкой произнесла Хани. — Посмотрите на этот круг внимательно. Черепаха выкапывает ямку для яиц, зарываясь задними ластами в песок и отбрасывая его в сторону. Отложив яйца, она накрывает их задними ластами, а передними закидывает их песком — прячет. Видите, где набросан песок?

— Здесь! — выкрикнула Лоуви, подбегая к вскопанному песку.

— Верно. Вы замечательные натуралисты.

Я улыбнулся, но не ответил. Был занят — зарисовывал следы в журнал.

Хани уперла руки в бока, страшно довольная.

— Отличный у нас выдался первый патрульный день. А теперь давайте измерим ширину следа.

Хани вытащила из сумки сантиметр, измерила.

— Пятьдесят три сантиметра, — сказала она. — Пометьте это в тетрадках, дети. Головастые черепахи — едва ли не единственные, которые строят гнезда на пляжах Южной Каролины. Думаю, эта мамочка весит килограммов сто двадцать. Ну, мы свое дело сделали. Следующая задача — оповестить «Черепаший отряд». Мы должны до семи утра сообщать обо всех найденных следах.

— А яйца мы не будем смотреть? — спросил Мейсон. Я видел, что ему хочется еще что-нибудь поискать.

— Нет. На то, чтобы потрогать черепашье яйцо, нужно особое разрешение властей штата — иначе выпишут огромный штраф.

Хани вытащила из кармана мобильник.

— Стой. Когда ты обзавелась мобильником? — спросил я. — Я думал, у тебя его нет.

— Есть, конечно. Для экстренных случаев. И для работы в «Черепашьем патруле». Вот как сейчас.

Мы все втроем стояли и ждали. Мейсон продолжал держаться от нас на расстоянии. «Длинные это будут полтора месяца», — подумал я.

Вскоре мы увидели, что в нашу сторону идут две женщины в зеленых футболках «Черепашьего отряда», с рюкзаками. У одной в руке было красное пластмассовое ведро. Из него торчали концы деревянных колышков. Вторая несла длинную желтую палку с перекладиной наверху.

— Привет, Хелен! — поздоровались они, обнимая Хани. — Здорово, что ты опять с нами на берегу!

У одной из женщин были короткие волосы соломенного цвета, голубые глаза и добрая улыбка; она подошла к нам.

— Здравствуйте, ребята! Я уже слышала, что вы решили этим летом нам помочь. Добро пожаловать! Меня зовут Джуди, а это Алисия.

У второй женщины были длинные рыжие волосы, собранные в хвост. Она улыбнулась из-под своей форменной кепки.

— Повезло вам — найти кладку в первый же день! Поздравляю! Хотите посмотреть, как мы ищем яйца?

Конечно, мы хотели. Вернулись с ними вместе к гнезду. Встали рядом с Хани в сторонке и стали смотреть, как Джуди подходит с желтым металлическим щупом к центру холмика. Она тщательно его осмотрела, потом встала на колени и медленно погрузила щуп в песок. Протолкнула на несколько сантиметров, остановилась. Перенесла щуп на другое место, опять протолкнула. И еще раз. Когда щуп застревал, она всякий раз перемещала его в сторону.

— В обычном случае щуп упирается в твердый песок, — объяснила нам Хани. — И тогда нужно искать дальше. А в мягкий песок щуп входит глубже. Так и определяют, есть там яйца или нет.

Джуди раз за разом вставляла и вытаскивала щуп, сгибая колени, когда он уходил глубже. Потом замерла, вытащила щуп. Отложила его в сторону, опустилась на четвереньки.

Лоуви шумно втянула воздух, подалась вперед.

Алисия встала на колени, и они начали отгребать песок в сторону — медленно, аккуратно. Внезапно Алисия распрямилась — в руке у нее было идеально круглое белое яйцо.

— А вот и кладка! — воскликнула она.

Хани крикнула «Ура!», а мы от волнения шагнули поближе, чтобы все разглядеть.

— Похоже на мячик для пинг-понга, — заявил Мейсон.

— В точности, — подтвердила Хани.

Алисия и Джуди аккуратно положили яйцо на место, закопали его, заровняли песок. Треугольником расставили вокруг гнезда три колышка, обмотали оранжевой лентой — получилось ограждение. К переднему колышку Джуди прикрепила оранжевый ярлык с надписью, что гнездо находится под защитой федерального правительства.

— Поздравляю! — обратилась Джуди к нам троим. — Кладку нашли вы, так что я запишу ее под вашими именами.

— Под нашими? — не поверил Мейсон.

— Это ваша кладка, — подтвердила Алисия.

Мы подошли поближе, а Джуди взяла маркер и написала на одном из деревянных колышков: «ПОТТЕР, ЛЕГАР, СИММОНС, 24.06».

— Да, может, лодки у нас и нет, зато есть черепашье гнездо, — сказал я.

Даже Мейсон не удержался от улыбки.

Каждое утро мы ходили по берегу океана и искали черепашьи следы, но удача, похоже, улыбнулась нам лишь поначалу: больше следов не попадалось. Но мы, по крайней мере, снова стали друг с другом разговаривать. В тот день, когда мы обнаружили гнездо, дуться и дальше было просто невозможно. Мейсон перестал хмуриться, вступил в разговоры. То есть, решил я, он нас все-таки простил — для меня этого было достаточно.

Хани от ежедневных прогулок стала лучше выглядеть. А я рисовал все лучше. В общем, лето на острове Дьюис проходило совсем неплохо.

Хани показывала нам цветы, которые росли на дюнах. Мы записывали названия, зарисовывали цветы в тетрадки. А еще мы узнавали от Хани названия разных ракушек и других океанских диковинок, которые вымывало на берег. Лоуви оказалась права: бабушка очень много знала про мир природы. Тетрадка моя заполнялась новыми словами: «морские звезды», «морские ежи», «примулы», «крабы». Мы даже обнаружили в одном из прудиков, оставшихся после отлива, детеныша акулы!

Однажды Мейсон нашел плоского морского ежа.

— Ого, какой он зеленый!

— Переверни его, — посоветовала Хани, подойдя поближе. — Что видишь?

Мейсон перевернул и скривился.

— Куча ножек, и он ими сучит!

— Правильно, — подтвердила Хани, посмеиваясь: очень уж смешное было у Мейсона выражение лица. — Ты вглядись получше: этот морской еж живой!

Казалось, Мейсон сейчас ежа выронит. Хани мягко накрыла его руку своей.

— Брось его обратно в воду, Мейсон, — и будет у него как бы второе рождение. Живых ежей и звезд всегда нужно выпускать, дети. Отправлять домой, в океан.

Едва мы более или менее привыкли к ежедневному патрулированию, случилась беда. Мы шли проверять, как там гнездо; Лоуви вдруг ахнула и встала как вкопанная. Тут и мы увидели, что оранжевая лента разорвана, болтается на колышках, плещется по ветру. Я посмотрел на Мейсона, мы оба нахмурились. Дурной знак.

— Нет! — выкрикнула Лоуви и пустилась бегом.

Мы с Мейсоном побежали следом. В песке прямо над гнездом оказалась глубокая дыра. Вокруг были раскиданы скорлупки. Из некоторых яиц вытекал желток.

Мейсон указал на песок.

— Глядите! Следы животного. Собаки, наверное. А может, койота.

Лоуви стояла, повесив плечи, по щекам ее текли слезы.

Подошла Хани и, увидев разоренное гнездо, тяжело вздохнула. Обхватила Лоуви рукой за плечи.

— Ужасное зрелище, да? Природа бывает очень жестокой. — Хани опустила руку. — Но плакать сейчас некогда. Надо работать. Сообщить об этом в отряд. А там посмотрим, что еще можно спасти.

— Так некоторых еще можно спасти? — спросила Лоуви.

— Можно попробовать, — ответила Хани.

Она вытащила мобильник, позвонила Джуди и остальным. Несколько минут они разговаривали, а закончив, Хани протянула телефон Лоуви.

— Лоуви, сфотографируй гнездо. Так, чтобы в кадр обязательно попали следы животного. — Хани принялась их рассматривать. — Да, похоже на койота. Острый у тебя глаз, Мейсон.

Мейсон ухмыльнулся, довольный таким комплиментом.

— Можешь сбегать к тележке, принести красное ведро? — спросила его Хани.

— Да, конечно.

И он вихрем умчался прочь.

— Джейк, у тебя журнал с собой?

Я кивнул и достал его из рюкзака.

— Я буду говорить, а ты записывай.

Мы молча смотрели, как Хани достает из сумки резиновые перчатки, надевает. Она встала у гнезда на колени и стала вынимать оттуда разбитые яйца, раскладывать их десятками по песку. Лоуви, закончив фотографировать, подошла ко мне. Одной рукой она вцепилась в медальончик-черепаху, висевший у нее на шее, — это всегда говорило о том, что она нервничает.

Хани вытаскивала из гнезда поврежденные яйца, и дыхание ее делалось все тяжелее.

— Койоты, как правило, не съедают все яйца в кладке. А вот енот ни одного не оставит. — Она набрала полную грудь свежего воздуха. — Пахнет здесь не дай бог, — добавила она, а потом снова склонилась над гнездом. Рука ушла в песок почти по локоть.

И вот лицо Хани просветлело — она аккуратно вытащила круглое неповрежденное белое яйцо.

— Хорошие новости! — воскликнула она. — Похоже, там еще много осталось.

Лоуви крикнула «Ура!» и захлопала в ладоши.

Подбежал Мейсон с красным ведром, передал его Хани.

Согнулся, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться.

— Ну что тут?

— Некоторые яйца еще можно спасти! — сообщила Лоуви — глаза у нее сияли.

Хани насыпала на дно ведра песок, потом повернулась ко мне.

— Джейк, я буду называть число яиц, а ты записывай. Готов?

— Готов.

— Одно, — начала Хани, опуская его в ведро.

Она аккуратно складывала яйца в ведро, одно за другим, называя их количество, — а я записывал. И вот последнее яйцо.

— Восемьдесят два! — произнесла Хани и распрямилась. Положила руку на поясницу, улыбнулась — число ее явно радовало. — Тебе как, полегчало, Лоуви?

— Еще как. Спасибо, Хани, — ответила Лоуви, с улыбкой глядя на полное ведро яиц.

— Пока благодарить рано. Перемещать яйца из кладки — не самое полезное дело, но у нас нет выбора. Соберите колышки и знак, ладно? Разбитые яйца я закопаю в старом гнезде. Иначе на запах приползут муравьи, да и еще кто похуже. Потом перенесем уцелевшие яйца в другое место, подальше отсюда. Коллеги уже готовят новое гнездо.

Хани донесла ведро до электромобиля — шла она медленно.

— Мейсон, сядешь со мною вперед. Ты самый большой и, полагаю, самый сильный. Тебе и доверим держать яйца. Главное — чтобы их не трясло.

— Я понял.

Я видел, что Мейсон очень гордится этим поручением: он аккуратно взял красное ведро в руки. Я знал точно: у него яйца трясти не будет.

А вот Лоуви, запрыгивая со мною назад, надула губы. Я видел: она считает эти яйца своими и хочет сама их держать.

— Готовы? — спросила Хани, и мы медленно двинулись в путь, на совсем маленькой скорости. Хани очень старалась, чтобы тележку не качало. Ехать оказалось недалеко. Хани свернула на еще одну дорожку в сторону берега.

Джуди и Алисия из «Черепашьего отряда» дожидались нас на дюнах. Мейсон нес красное ведро так аккуратно, будто яйца были из тонкого стекла. Когда мы подошли к гнезду, Алисия взяла у него ведро, поблагодарила.

Я подошел к Джуди — она как раз заканчивала рыть новое гнездо. Вместо лопаты она пользовалась большой раковиной.

— Раковины лучше подходят, — пояснила мне Джуди. — Ими очень удобно загребать, в каждую входит примерно чашка песка — столько же, сколько самка черепахи может отгрести задними ластами. Новое гнездо глубиной около полуметра, как и то, настоящее. — Она посмотрела на Алисию, которая поставила красное ведро на песок рядом с новым гнездом. — Как, Джейк, готов записывать снова? Нужно убедиться, что мы не сбились со счета.

Я достал тетрадку и помечал в ней яйца одно за другим — а две женщины очень аккуратно опускали каждое в новое гнездо.

— Восемьдесят два! — произнесла Алисия.

— Да, все совпадает, — подтвердила Хани. — Давайте накрывать.

Джуди засыпала яйца песком, потом они с Алисией поставили колышки и официальный знак.

— Будем надеяться, — сказала Хани.

— А откуда нам знать, в порядке яйца или нет? — тревожилась Лоуви.

— Ниоткуда. Но мы сделали все, что могли, чтобы дать им шанс. Теперь все в руках судьбы и Господа нашего.

— Это еще не все, — заметила Джуди и усмехнулась. — На этот раз мы закроем гнездо проволочной клеткой, чтобы койоты до него не добрались.

Хани обняла Лоуви рукой за плечи, слегка сжала.

— Нам, девочка, остается только надеяться. Как же жить без надежды?

Дорогой папа!

Какой сегодня был день! На прошлой неделе мы нашли черепашье гнездо.

А сегодня мы гнездо спасли!

На гнездо, которое нашла Лоуви, напали койоты! Съели двадцать с лишним яиц. Мы не знаем, сколько их отложила черепаха, но осталось восемьдесят два. Я это точно знаю, потому что считал.

Хани такая молодец! И столько всего знает! Она перенесла уцелевшие яйца в новое гнездо, теперь у них есть шанс. Говорит — трудно сказать, вылупятся из них черепашки или нет, но мы с Лоуви и Мейсоном очень постараемся их защитить. Я очень рад, что Мейсон снова со мной разговаривает. И еще он опять стал ходить с нами в Природоохранный центр. Здорово, что ссора позади. Он очень сердился на нас с Лоуви (это длинная история) — впрочем, за дело. Из-за нас ему попало от папы. Но мне кажется, Мейсон рассердился не из-за того, что ему попало. Он расстроился, потому что огорчил папу. Я его понимаю. Я тоже не хотел бы тебя огорчить.

В общем, мне теперь нужно с ним как-то помириться.

Надеюсь, мои письма до тебя доходят. Я знаю, что ты очень стараешься поправиться. И очень скучаю.

Любящий тебя сын

Джейк

Еще день. Еще письмо. Я посылал их папе почти каждый день, отправлял ему рисунки. Снова позвонила мама — сказала, что письма доходят и папа им очень радуется. Они для него лучшее лекарство. Я решил, что буду писать даже чаще.

Я сидел в тени под полотняным навесом в Природоохранном центре и ждал Мейсона с Лоуви. Было жарко, пришел отлив, ил обнажился. В воздухе стоял резкий запах, но Лоуви оказалась права: мне он уже начинал нравиться.

Да и весь остров нравился мне все больше.

И дело, конечно, было в том, что я научился опознавать животных и птиц, запомнил их названия. Белая птица, которая шарит клювом в воде, — белая цапля. Я знал, что она ищет пищу: краба-скрипача, улитку, лягушку. Знал, что сухопутная черепаха называется террапиной: вот она, с желто-черным панцирем, лениво бредет вдоль кромки соленого болота. А вон гремучник. Когда знаешь названия всех диких существ, чувствуешь себя на острове дома. Он становится твоим. Тут все знакомые.

Эти каникулы оказались совсем не похожи на те, которые я проводил на базе. Там я много сидел дома и играл в видеоигры. А когда выходил, шел на стадион и там тоже был среди других ребят. Здесь я много времени проводил в одиночестве. Гулял. Плавал. Читал. Что хотел, то и делал. И мне никогда не было скучно! Я многое узнал не только про животных и растения, но и про самого себя.

А узнав, стал больше доверять своему чутью. Бродя по лесу и по берегу океана, я никогда не шумел, зато смотрел во все глаза и слушал во все уши. Животные выбирались из своих укрытий, в моем журнале появлялись новые рисунки и заметки.

Я фыркнул, вспомнив, как мне поначалу не хотелось на остров. Я и представить себе не мог, как здесь будет здорово. Я тогда ничего не знал о тайнах мира. Не был знаком с новыми друзьями, Мейсоном и Лоуви.

Послышался топот, я обернулся и увидел, что они спешат ко мне вверх по лестнице. Приятно было видеть друзей.

— Я первая! — победно крикнула Лоуви, совсем запыхавшись.

Мейсон обхватил голову руками.

— Почему… тебе обязательно… всегда соревноваться? — пропыхтел он. Из-под волос у него выкатывались капли пота, сползали по щекам.

Лоуви прислонилась к перилам — передохнуть, на лице у нее сияла довольная улыбка.

— Джейк! Смотри! — Мейсон сбросил с плеч рюкзак, вытащил книгу. — Сегодня по почте пришло. Книга про следы животных. — Он открыл заложенную страницу, многие слова на ней были подчеркнуты. — Что скажешь?

— Дайте и мне посмотреть. — Лоуви втиснулась между нами.

Мы стали читать все вместе.

«Койоты неразборчивы и всеядны. Питаются грызунами, насекомыми, птицами, фруктами, растениями».

— И черепашьими яйцами, — добавила Лоуви.

Мейсон указал на фотографию.

— Правда, следы совершенно такие же, какие мы видели у черепашьего гнезда?

— Да, — кивнул я. — Похоже, гнездо, которое нашла Лоуви, действительно разорили койоты.

Лоуви погладила волосы, собранные в хвост и перекинутые через плечо.

— А вы как думаете — койоты могут вернуться и разорить новое гнездо? А вдруг придут другие?

— Если оголодают, то могут, — подтвердил Мейсон, вытаскивая из рюкзака еще одну книгу и раскрывая ее на перилах.

— У тебя еще одна книга? — удивился я.

— Мама сказала, мне нужно завести определители, чтобы по ним все смотреть, как у твоей бабушки. — Мейсон фыркнул. — Как старомодно.

— У тебя же есть интернет! — напомнил я.

Мейсон так и зыркнул на меня.

— Запретили пользоваться. Благодаря тебе, приятель.

Я скривился.

— Ой, прости.

— Неважно. Мне нравится рыться в книгах. — Он перелистнул несколько страниц. — Я считаю, нам нужно укрепить гнездо.

— Укрепить? — с явным недоверием спросила Лоуви.

— Ага. Ну, чтобы его защитить, — пояснил Мейсон. — Я посмотрел, чем можно отпугнуть койотов. Вот. — Он указал пальцем. — Тут написано, что они боятся громких звуков. И свистков. — Он посмотрел на нас. — Можно поставить там какие-нибудь шумелки.

— А водяные пистолеты годятся? — спросил я.

— Тут про водяные пистолеты ничего не сказано.

— Все животные боятся воды, — рассудил я. Потом посмотрел на Лоуви. — Правда ведь?

Она пожала плечами.

— Можно попробовать.

Мейсон закрыл книгу, сделал шаг назад.

— Ну, что скажете?

— Давайте учредим дежурства! — выпалил я. — Будем сторожить яйца.

У Мейсона вспыхнули глаза.

— Да. Будем их сторожить по очереди.

— Но, Джейк, черепашки обычно вылупляются ночью, — возразила Лоуви. — Поздней ночью. Мы в это время будем дома, в постели.

— Придется не спать всю ночь, — сказал я, чувствуя себя куда храбрее, чем обычно.

Друзья посмотрели на меня как на ненормального.

— В смысле — каждую ночь?

— Может, и не каждую. Но все равно можно укрепить гнездо, а потом устраивать дежурства. Мы же знаем приблизительно, когда они должны вылупиться? Вот тогда и будем дежурить. Дома нас наверняка отпустят. Нам же все время твердят, что мы должны проводить побольше времени на свежем воздухе, верно?

— Ну не знаю… — начал было Мейсон.

— Будет очень интересно! — убеждал его я. — Ты ж не боишься какого-то там койота?

— Чего их бояться, — сказал Мейсон и махнул рукой.

— А я боюсь. Немножко, — призналась Лоуви.

— Я слышал, койоты сами боятся людей, — сообщил Мейсон.

— В общем, я согласен! — объявил я. И посмотрел на Лоуви. — Да ладно тебе. Ты ж не трусиха.

Лоуви скрестила руки на груди, прищурилась.

— Ну, можно спать в беседке. Так хоть стены есть, и можно закрыть дверь.

— Отличная мысль, — одобрил я. — Прямо как в крепости. Так, нужно составить список вещей, которые нам понадобятся на дежурстве.

— Вы это серьезно? Спать на улице рядом с койотами? — уточнила Лоуви.

— Да, именно это мы и собираемся делать, — подтвердил Мейсон, доставая из рюкзака карандаш и свой журнал. Он вырвал из него лист. — Во-первых, нам нужны шумелки, чтобы отпугивать койотов. — Он постучал карандашом по листу. — У меня дома есть музыкальный инструмент, называется казу, у него очень громкий звук. Могу его принести.

Я кивнул:

— Подходит. А я возьму у Хани жестяные формы для выпечки, ими можно стучать друг о друга. И еще кастрюлю. По ней можно колотить ложкой.

Лоуви захихикала.

— У вас тут просто детский музыкальный ансамбль, а не серьезная затея.

— А ты можешь предложить что-то получше? — спросил Мейсон. Потом добавил: — Нужно, чтобы что-то издавало звуки, даже когда мы спим. Чтобы отпугивать.

— Знаю что! — выкрикнула Лоуви. — Вертушки. У нас их целая куча, чтобы праздновать День Независимости. Они не очень сильно шумят, но шуршат на ветру. Тетя Сисси их ставит на клумбы, чтобы отпугивать оленей.

— Подходит, — сказал я и улыбнулся Лоуви — хорошо, что она все-таки оценила нашу идею. — А еще у Хани есть флажки на деревянных палочках. Они тоже будут хлопать на ветру.

— Да уж, гнездо у нас будет очень патриотическое! — высказался Мейсон.

Мы покатились от хохота.

— У меня есть водяные пистолеты, — добавил Мейсон.

— Класс! Принеси мне хоть штучку! — воскликнул я.

— А я могу взять у тети рацию, — добавила Лоуви. — У нее большой радиус действия — может пригодиться.

К этому мы добавили спальные мешки, воду, еду. Список получился длинный.

— Похоже, это все. — Мейсон поднял список повыше.

— Стой! Спрей от насекомых, — добавила Лоуви. — И вообще, ребята, одевайтесь потеплее. Брюки, длинные рукава. Комары ночью свирепые. А мошкара и того свирепее. Они совсем крошечные, но тетя называет их летучими зубами.

— Так, ладно, — сказал я, глядя в глаза друзьям. — Все готово. Я за вами заеду в восемь на электромобиле. Все готовы к операции «Койот»?

Я вытянул вперед руку, ладонью вниз. Мейсон и Лоуви положили свои руки сверху и хором ответили:

— Все готовы!

В сумерках — по-военному время было 2000 — началась операция «Койот». Я заехал за друзьями и отвез всех в беседку — ее мы называли своим лагерем. Нам всем разрешили провести вечер на пляже.

Правда, про койотов мы родным говорить не стали.

Из нашей крепости — беседки — открывался прекрасный вид на деревянный помост, безлюдный пляж, темный лес. Мы все по очереди похвастались, какие принесли припасы. У Мейсона мешок был набит до отказа. Она начал его разгружать.

— Водяные пистолеты. — Мейсон пошевелил бровями. — Уже заправлены смесью воды и уксуса. Еще я принес коровий колокольчик. — Он тряхнул его — звук получился громкий. — И еще шесть баночек спрея-серпантина. — Он продолжал вытаскивать из мешка припасы. — Теперь еда. Шоколадное печенье. Джелли-бинс. Чипсы. Газировка. А, еще пачка сушеного мяса. Очень его люблю. — Он с наслаждением понюхал мясо и засунул в карман шорт. — В полночь перекушу, — добавил он, хлопая себя по ноге.

Лоуви фыркнула.

— Я думала, у нас тут дежурство, а не пирушка.

Мейсон выпятил нижнюю губу.

— Да ладно! Мы же без еды не выживем. А ты что принесла?

— Спросил — и на том спасибо, — запальчиво сказала Лоуви, сбрасывая на землю рюкзак и расстегивая молнию. — Спрей от насекомых. Можешь пользоваться, — предложила она, перебрасывая его Мейсону. — Рацию, походный фонарь, жестянку из-под кофе, в которой лежат монетки. — Она тряхнула жестянкой — действительно громко. — А пожевать — арахисовое масло и яблоки.

Мы с Мейсоном застонали.

— Зато это здоровая пища, — заявила Лоуви. — И смотрите, что еще мне дала тетя Сисси. Светящиеся палочки!

Она вытащила из коробки тонкую трубочку, согнула. Трубочка тут же засветилась зеленым неоновым светом. Лоуви обернула ее вокруг запястья. Достала вторую, согнула, обернула вокруг запястья Мейсона. Эта засветилась желтым. Третью Лоуви надела мне. Голубую.

— Так мы будет видеть друг друга в темноте, — пояснила она.

— Классно, — одобрил я. — А вот что я принес. — Я расстегнул рюкзак, вытащил длинный фонарик, пустой тюбик, две металлические формы для выпекания, деревянные ложки. Взял форму в руку, постучал по ней ложкой — звук получился громкий.

— Неплохо, — с ухмылкой оценил Мейсон.

— А это я нашел у папы в комнате. По-моему, прикольно. — Я достал серебряный свисток. Пошевелил бровями, прямо как Мейсон, потом вытащил главную свою добычу.

— Праща! — воскликнул Мейсон. — Вот здорово!

Мейсон стал испытывать пращу, а я достал свои запасы еды.

— У меня коробки с соком, овсяное печенье, большущий пакет чипсов.

— Недурно, — заметил Мейсон, оглядывая все, что мы принесли.

— Давайте разложим спальники и сходим на пляж, — предложила Лоуви. — Нам еще многое нужно сделать до темноты.

Мы раскатали спальники — и тут услышали тявканье. Мы все замерли. У меня мурашки побежали по коже: раздался короткий вой, вслед за ним снова тявканье.

— Койоты, — сказал Мейсон.

— И что теперь? — прошептал я. Страсть к приключениям почему-то разом превратилась в страх.

— Вооружайтесь, — скомандовал Мейсон. Засунул в один карман баночку спрея, в другой — казу. Взял водяной пистолет. — Я готов.

Я схватил пращу и свисток.

— Готов.

Лоуви надела налобный фонарик, взяла жестянку с монетами.

— Готова.

Мы выстроились рядом с беседкой, разглядывая пляж и боясь даже дышать, чтобы не пропустить ни звука. Тишина. Только иногда вскрикнет птица или залает собака. Казалось, прошла целая вечность, и вот наконец Лоуви нарушила молчание.

— Кажется, ушли, — прошептала она.

— Похоже, — согласился Мейсон. — И я проголодался.

— Потом поедим, — остановил его я. — Уже почти стемнело. Сперва нужно укрепить гнездо.

— Чего ждем? — поинтересовалась Лоуви.

— Ладно, вперед, — скомандовал я.

Мы подхватили свои вещи и гуськом зашагали к берегу.

Странно было оказаться на пляже вечером. Тут было совсем не так, как днем. При свете дня приходилось бежать бегом по горячему сухому песку, чтобы не обжечь ноги. Ночью песок был мягким и прохладным — ты будто бы шел по рассыпанной муке.

Внезапно сверху раздался пронзительный писк. Мы резко остановились, вытянули шеи в сторону звука. Над головами, похоже, летали какие-то птицы, но очень странно, зигзагами.

— Птицы? — спросил я.

— Нет, летучие мыши! — взвизгнула Лоуви. — Я их терпеть не могу.

Она закрыла голову руками и бегом бросилась к гнезду.

Я вскрикнул и резко пригнулся, когда одна из мышей подлетела совсем близко.

— Подожди! — крикнул я и побежал следом за Лоуви.

Мейсон спокойно шел сзади. Его летучие мыши, похоже, совсем не пугали. Более того — интересовали.

— Вы не знаете, какой это вид? — спросил Мейсон, наконец догнав нас. — Я читал в книге, что в США свыше сорока видов летучих мышей, из них четырнадцать встречаются и в Южной Каролине.

— Ты как думаешь, они будут сосать у нас кровь? — спросил я его через плечо.

Лоуви резко нагнулась, потому что мышь пролетела прямо у нас над головами.

— Она мне в волосы вцепится!

— А вот и нет, — сказал Мейсон. — Мы их совершенно не интересуем. Они охотятся на насекомых. И используют эхолокацию. Что-то вроде радара.

— Я знаю, что это такое, — слегка заносчиво объявила Лоуви. Она явно смутилась из-за того, что, как маленькая, испугалась мышей. — Ею еще и дельфины пользуются.

— Вот именно, — подтвердил Мейсон. — Госпожа Мышь издает очень высокие звуки, которые отражаются от насекомого и возвращаются ей в ухо. После этого она точно знает, куда лететь за ужином. — Мейсон всмотрелся в ночь. — Кушайте комаров на здоровье, госпожа Мышь!

— Начитался гугла, — поддразнил его я.

Наконец мы дошли до гнезда. Все, по счастью, в порядке. Мы разложили принесенные вещи, а потом дружно принялись укреплять гнездо — солнце тем временем медленно заходило. Мы расставили по периметру вертушки и американские флажки. Когда мы поднялись, чтобы оценить результаты своего труда, солнце уже почти скрылось.

Дул ветерок, вертушки крутились, флажки негромко хлопали. Гнездо превратилось в красно-бело-синюю сказку.

— Неплохо, — одобрил я и улыбнулся.

— Самое американское черепашье гнездо на свете, — хихикнула Лоуви.

Я упер руки в бока и вздохнул. Как же я гордился этим нашим гнездом!

— А теперь будем ждать! — объявил Мейсон.

Мы устроились рядом с гнездом, сели на полотенца, расстеленные на песке. От комаров спрей помогал, а вот мошкара и муравьи все равно кусались. За разговором мы постоянно шлепали себя по ногам и рукам. Но оружие против койотов при этом не выпускали.

Наползли облака. Не тучи, просто легкие облачка, которые плыли по небу как баржи. Когда они заслоняли луну, ночь внезапно делалась непроглядной. Мы сидели рядком у подножия дюны и смотрели в темную даль океана. Не отпускала мысль, что сегодня ночью обязательно что-то случится.

— Я почти всю свою жизнь провела на островах, — сказала Лоуви, — но ни разу не видела койота. Слышала истории о том, как они заходят в поселки, утаскивают домашних котов и мелких собак.

— Что, правда? — спросил я с сомнением.

— Честное слово. Очень злят жителей. Они хотят поубивать всех койотов.

— Сурово, — прокомментировал Мейсон.

— Ну не знаю, — сказал я, разгребая пальцами песок. Он был приятный, прохладный. — Я всегда хотел собаку. А мама говорит — мы слишком часто переезжаем, собаке будет тяжело. — Я подбросил горсть песка в воздух. — Мне кажется, это просто отговорка. Она просто не хочет беспорядка в доме. Но если мне когда-нибудь заведут собаку, я буду ее очень любить. И если ее съест койот…

Я покачал головой.

— И все равно — поубивать всех койотов? В смысле им тоже как-то жить надо, — сказал Мейсон. — Природа есть природа. Выживают сильнейшие.

— А мы, как ты думаешь, что здесь делаем? — спросил я его. — Мы не хотим, чтобы койоты съели черепашьи яйца. Хотим им помешать.

— Мы их хотим напугать, а не убить, — возразил Мейсон. — В любом случае на острове, похоже, появились койоты. Я об этом прочитал в информационном буклете для местных жителей.

— Но они не только вред приносят, — заметила Лоуви. — Они, например, едят мышей и крыс. Это ведь полезно, да?

— Главное, чтобы они не надумали съесть на ужин нас, — фыркнул я. Мне эти разговоры о койотах действовали на нервы. — Давайте еще раз обсудим наш план. Если появится койот, будем вести себя очень агрессивно. Шуметь. Размахивать руками, кричать, стучать жестянками.

— Я прысну им в глаза уксусной водой, — сказал Мейсон, подтаскивая поближе свои игрушки.

— Да, кстати. У меня есть пластиковая бутылка, которую нужно бы наполнить, — сказал я, вставая. Двинулся к берегу и понял, что за мной никто не последовал. — Со мной пойдете?

— Не, давай сам, — сказал Мейсон.

— Мне не нужно. Ты смотри, далеко в воду не заходи, — сказала Лоуви. — Помнишь, что говорят про ночной океан?

— Нет. А что говорят?

— Акулы выходят на охоту. — Лоуви преувеличенно причмокнула.

Я передернул плечами и пошел по песку к воде. Облако накрыло луну, стало совсем темно. У меня мурашки поползли по коже, а оглянувшись через плечо, я понял, что друзей почти не вижу. Их тени сливались с темными прибрежными деревьями. Хорошо, что вдали вырисовывался контур беседки — иначе я бы не смог найти дорогу назад. Я сам не знал, кого боюсь больше — койотов или акул.

Передо мной расстилался океан — бескрайний и черный, как чай. Да, было совсем темно. Я погрузил ладони в мелкую воду. Теплая, совсем как кровь. «Могут ли акулы выплыть на мелководье?» — гадал я. Вдохнул поглубже, сделал шаг вперед. Вода дошла до лодыжек… до голеней… до колен. Пока все в порядке.

Я нагнулся, стал наполнять бутылку. У ног плескалась вода, ступни погружались в мягкий песок. Я уже закручивал пробку, и тут — БАМ!

— Ай-й-й-й-й! — Лодыжку пронзила слепящая, добела раскаленная боль.

Я взвыл и выскочил на берег. Увидел сквозь слезы, что Лоуви с Мейсоном бегут мне на помощь.

— Что такое?

— Тебя акула укусила?

— Нога! — выкрикнул я. — Горит огнем! — Я шлепнулся на сухой песок и ухватил себя за лодыжку, задрав ее в воздух. — Жжется! — Я скрипнул зубами.

Мейсон направил на мою ногу свет фонарика.

— У тебя вся нога красная.

Лоуви включила налобный фонарик.

— Но это не кровь.

Я опять завыл, хватаясь руками за ногу.

— Джейк, — сказала Лоуви, — похоже, это медуза.

Я с трудом заставил себя взглянуть. В узком луче света я увидел на ноге ярко-красные полоски, будто меня хлестнули кнутом.

— Что делать? Больно! Очень больно!

Я видел, что они перепугались не меньше моего.

— Я как-то читал, что нужно делать при ожоге медузы. — Мейсон присел передо мной на корточки и сказал гораздо тише: — Только тебе не понравится.

— Мне плевать! — простонал я, перекатываясь на спину. В ногу мне будто впивались тысячи раскаленных иголок.

— Лоуви, отвернись, — скомандовал Мейсон.

Лоуви выпучила глаза.

— Ой, нет. Ты правда собираешься сделать то, о чем я думаю?

— Не хочется, но, если это поможет, я готов, — сказал Мейсон.

— Ты что собираешься делать? — спросил я, сморщившись.

— Писать на твою ногу.

На полсекунды я забыл про боль.

— Обалдел, да? — выкрикнул я.

— Поможет. Обещаю.

Лоуви покачала головой.

— Бред какой-то. И гадость.

— Зато помогает.

— Народ! — завопил я. — Хватит уже скандалить! Мне больно! Давай, ну!

— Ну вот что… не то вы делаете. Мама брала уксус — я просто говорю! — вмешалась Лоуви, а потом повернулась спиной и спрятала лицо в ладонях.

Я отвернулся и крепко зажмурил глаза. Было так больно, что я забыл про все остальное.

— Ладно, давай.

На ногу полилась теплая струйка. Не знаю, что было хуже: боль от ожога или мысль о том, что на меня писают.

— Ну как? — спросил Мейсон. — Полегчало?

Я надеялся, что поможет, но жечь стало сильнее прежнего.

— Только хуже! — прохрипел я. — Сейчас орать буду!

Лоуви схватила водяной пистолет Мейсона.

— Тут ведь вода с уксусом, да? — спросила она.

Мейсон растерянно кивнул.

— Ага.

Лоуви подошла поближе и без единого слова вылила воду с уксусом мне на ногу. Боль не прошла, но немного утихла.

— А теперь будем вытаскивать колючки, — сказала Лоуви.

— Нет! — взревел я. — Не трогай! Не прикасайся!

— Нужно же их вытащить.

— По-моему, это неправильная идея, — с сомнением проговорил Мейсон.

Лоуви повернулась к нему.

— Написал на друга, а теперь еще и выступает!

— Народ! — заорал я, чтобы они перестали скандалить. — Я хочу домой! Хани чего-нибудь придумает.

— Я тебя отвезу, — вызвалась Лоуви.

— Я здесь один не останусь, — заявил Мейсон.

— А кто будет дежурить?

— Вот ты и дежурь, — предложил ей Мейсон. — А я отвезу Джейка.

Я больше не мог их слушать. Кое-как поднялся на ноги и захромал по берегу.

— Можете дальше ругаться. А я пошел.

Лоуви и Мейсон перестали скандалить и побежали за мной следом.

Операция «Койот» началась не слишком удачно.

Когда мы рассказали обо всем Хани, она долго хохотала.

Я сидел на краю ванны, Хани со мной рядом. Она уже довольно долго лила мне на ногу воду с уксусом. Лучше не становилось. Я скрипел зубами, сдерживаясь, чтобы не заплакать. Ведь рядом друзья. Я оглянулся через плечо. Мейсон с Лоуви стояли в дверях с широко раскрытыми глазами.

— Боль нешуточная, — согласилась Хани, продолжая поливать меня уксусным раствором. — Хорошо, что у вас был при себе уксус. Стоило, конечно, с этого лекарства и начать, — добавила она, усмехнувшись и качнув головой.

— Но я слышал, что это действительно помогает, — вставил Мейсон.

— Это, дитя мое, называется «старушкины бредни». Как вот, например, что нельзя купаться сразу после еды.

— То есть это неправда? — удивилась Лоуви.

— Полнейшая. — Хани отставила воду с уксусом, вытерла руки. Бросила на меня твердый взгляд. — Так, Джейк. Ты как себя чувствуешь — голова не кружится? Не тошнит?

Я покачал головой.

— Поначалу тошнило, но, наверное… — я бросил косой взгляд на Мейсона и Лоуви и заговорил потише: — Я просто испугался. А теперь все в порядке. Вот только болит по-прежнему. Очень сильно. — Я скривился.

Хани похлопала меня по плечу.

— Сочувствую. Болеть еще будет около часа. Причем здорово — не буду тебе лгать. Но я сейчас смажу вот этим кремом, должно помочь. Только сперва давай вытащим колючки. Хватит запаса храбрости еще ненадолго?

Я стиснул зубы и кивнул.

Хани надела очки для чтения, взяла кредитную карточку, которую заранее положила на край раковины.

— Можешь положить ногу мне на колено? Да, вот так. — Хани с кредиткой в руке склонилась над моей ногой. — Ага, некоторые даже видно. — Она жестом велела Мейсону с Лоуви подойти поближе. — Медуза воткнула тебе в ногу сотни этих колючек, но вода с уксусом помогла. Ты молодец, Лоуви. И в следующий раз — хотя хочется надеяться, что следующего раза не будет, — возьмите сырого песка, положите на место ожога. А потом найдите что-нибудь плоское вроде кредитки и осторожно соскоблите песок с кожи. Большинство колючек вы удалите. Вот, смотрите. — Она стала водить краем кредитки по ожогам, будто бы брила мне ногу.

Я закинул голову и стиснул зубы, но надо сказать, что было не сильно больнее, чем от самого ожога.

Мейсон и Лоуви стояли рядом, глядя во все глаза.

— Готово! — воскликнула Хани. — Видишь, ничего такого уж страшного, правда? Колючки мы вытащили. Скоро полегчает.

Хани заставила меня поставить ногу в ведро с теплой водой.

— Посиди так минут десять, — велела она. — Я скоро вернусь.

В кухне она опять рассмеялась. Вернулась со стаканом воды.

— Вот, держи. — Она протянула мне таблетку ибупрофена. Друзья сидели на краю ванны и унитаза и всячески меня поддерживали.

Лоуви захихикала.

— Я про эту медузу никому не буду рассказывать. Но не забывайте, что я пыталась вас остановить.

Мы с Мейсоном дружно фыркнули.

— Что на острове случилось, то на острове осталось, — заметил я.

Мы снова рассмеялись. А потом еще раз. А там и вовсе расхохотались — ну прямо так, что надрываешь животик и лопаешься от смеха.

— Фу, гадость какая! — воскликнул я.

— Это точно, — подтвердил Мейсон сквозь смех.

Мы хохотали, и я чувствовал, как страх и беспокойство отступают. Даже нога болела меньше.

Когда вернулась Хани, я понял, что пошел на поправку. Она осторожно смазала ожог кремом с антибиотиком.

— Скоро станет лучше. А дальше, — сказала Хани, закрывая тюбик, — главным лекарем будет время. Давай-ка пересадим тебя в удобное кресло.

Ну и вечер! Повезло мне, что я наконец оказался целым и почти невредимым в уютном «Птичьем Гнезде»: нога моя лежала на диванной подушке, вокруг сидели друзья. Было уже почти десять часов вечера, и я видел, что все устали почти так же сильно, как и я. Даже у Хани, которая принесла тарелку печенья, вид был совсем измученный.

Мы тут же смолотили печенье. Всю ту прекрасную еду, которую мы принесли на дежурство, съесть так и не удалось.

— Надо бы нам обратно к гнезду, — сказал Мейсон, когда печенье закончилось.

— Да, мы уже давно оттуда ушли, — согласилась Лоуви.

Нога все еще страшно болела, но я понимал, что друзьям хочется вернуться на дежурство.

— Давайте. Худшее, наверное, уже позади. — Я опустил ногу на пол и стал медленно вставать из кресла.

— Минуточку, молодой человек, — остановила меня Хани.

Я опустился обратно.

— Ты сегодня никуда не пойдешь, — объявила Хани. — Нужно поберечь ногу. А что до вас… — Она посмотрела на Мейсона и Лоуви. — Уже поздно, и не надо бы вам разбивать лагерь. Ступайте спать.

— А как же черепахи? — воскликнула Лоуви.

— Черепашкам придется самим о себе позаботиться. У них много миллионов лет опыта, еще одну ночь они как-нибудь переживут. Вы обезопасили гнездо. Это уже немало. Должна признаться, что никогда еще не слышала про столь хорошо защищенное гнездо. А еще… — Хани возбужденно сжала ладони. — Завтра Четвертое июля. А на Дьюисе праздник отмечают вовсю! Столько будет всего интересного — и вам обязательно нужно поучаствовать. А для этого понадобятся силы. Так что попробуйте отоспаться. Хорошо?

Мы втроем переглянулись, а потом кивнули.

— Вот и молодцы. Я развезу вас по домам. Но сначала, — Хани вытянула вперед руку, — я хочу обсудить с вами еще одну вещь. — Она дождалась, когда мы все сосредоточимся. — Джейк, существуют правила. Одно из них заключается в том, что заходить в воду ночью нельзя.

Я выпрямился.

— Я не заходил. Ну почти, — сказал я. — В смысле, я же не собирался плавать.

— Но в воду шагнул?

Я кивнул:

— Да.

— И поплатился?

Я снова кивнул — мне было стыдно.

— То-то и оно. На этот раз я не буду тебя наказывать. Но помни: ожог медузы — далеко не самое худшее, что с тобой могло произойти. Никогда больше не заходи в океан ночью, ясно? По крайней мере, пока ты на моем попечении.

— Ладно, не буду.

Бабушка посмотрела на Мейсона и Лоуви.

— Не буду, — повторили и они.

— Хорошо, тогда собирайте вещи, я вас отвезу домой. А продукты из беседки заберем завтра утром.

Хани умолкла и посмотрела в наши удивленные лица.

— Что? Вы решили, что завтра рассветного патруля не будет? Черепахи не в курсе, что у нас завтра праздник!

Четвертое июля на Дьюисе отмечали в кругу друзей и родных, устраивали фейерверк. Приглашены были все — и все пришли.

Я, как всегда, проснулся рано, чтобы идти в патруль. Первым делом мы помчались к гнезду, найденному Лоуви. Как же мы обрадовались, увидев, что гнездо цело и невредимо! Черепашьих следов в тот день на берегу не оказалось, так что нам удалось закончить пораньше.

Мы забрали продукты из беседки, а потом с Мейсоном и Лоуви отправились к причалу посмотреть, как подходит до отказа набитый паром. По дорогам так и сновали электромобили, все приветствовали друг друга. На моем сонном острове царила непривычная суета — семьи, гости, местные жители. Мы втроем переглянулись с улыбкой. Воздух так и звенел от возбуждения.

Боль от ожога прошла. Нога сильно чесалась, но бабушка велела ее не расчесывать. Заняла меня другими делами.

— Чтобы ты об этом даже не думал! — сказала она.

Мы с Хани оделись в красно-бело-синее. У Хани даже нашелся шарфик в цветах американского флага. Она с каждым днем выглядела жизнерадостнее, бодрее — жизнерадостнее делалась и ее одежда. Мы украсили электромобиль оставшимися американскими флагами и вертушками, а еще красной, белой и синей бумагой. На крышу прикрепили здоровенную надувную морскую черепаху. Она свисала по сторонам и выглядела совершенно по-дурацки — а значит, смешно.

— Эту черепаху небось даже с самолета видно! — сказал я.

— Ты теперь член «Черепашьего отряда». Считай, что это профессиональное украшение, — сказала Хани и потянула за веревку, чтобы убедиться, что черепаха закреплена как следует. — Я назвала эту черепаху «caretta caretta». Знаешь почему?

— А то. Так ученые называют головастую черепаху.

— Точно! А теперь — самое главное. — Хани зашла в маленькую мастерскую под гаражом, вытащила большой плакат. Развернула, дала мне прочитать. На плакате ярко-зелеными буквами было написано: «Рассветный патруль».

Я застонал и поднес руку ко лбу.

— Чего? Я очень старалась. Хотела еще тебя попросить, чтобы ты нарисовал черепаху. Но уже не успеем. Погоди минутку — я его привяжу к крыше сзади.

Через несколько минут Хани прикрепила надпись к задней части электромобиля.

— Давай! — крикнула она, садясь за руль. — Я пообещала Тессе, что мы возьмем Мейсона на парад.

Через несколько минут мы подъехали к дому Мейсона. Она ждал нас на крыльце в синих шортах и в футболке в красно-белую полоску. На голове у него была полосатая кепка в цветах американского флага. Когда мы остановились, он затряс головой.

— Ну нет! Я на этом не поеду.

«Понимаю тебя», — проговорил я одними губами.

Хани свесилась с водительского сиденья.

— Последний раз я вас, молодой человек, видела в рассветном патруле. Так вот, это официальная машина рассветного патруля. Прошу садиться! Нужно успеть на парад.

Мейсон хлопнул меня по протянутой руке и запрыгнул на заднее сиденье. До большого поля, расположенного напротив пожарной станции, мы доехали очень быстро. И тут у меня отвалилась челюсть. Сколько народу! Десятки электромобилей, все разукрашенные в красно-бело-синее!

— Вот не думал, что здесь столько жителей! — удивился я.

— На День независимости приезжают все, у кого тут есть дома. А многие еще и родных приглашают, — пояснила Хани. — На острове это главный праздник. Чем больше народу, тем веселее.

— А вон и Лоуви с тетей. — Я указал на их электромобиль.

Хани объехала двух пешеходов, уклонилась от бежавшей через поле собаки и умудрилась встать рядом с тетей Сисси. Лоуви и ее тетя были в одинаковых красных шортах и белых блузках с оборками. Лоуви собрала волосы в хвост, украсив его огромными красным и синим бантами. Их электромобиль был увешан звездно-полосатыми флажками.

Увидев черепаху, Лоуви захлопала в ладоши:

— Ух ты! Красота какая!

— Поехали с нами! — пригласил ее Мейсон. — Это официальная машина рассветного патруля!

Тетя Сисси рассмеялась и легонько подтолкнула Лоуви.

— Ступай, — сказала она. — Потом встретимся.

Лоуви взвизгнула от восторга, подбежала к нам, запрыгнула назад, к Мейсону.

Взвыла сирена пожарной машины, вслед за ней загудели гудки всех электромобилей. Лоуви раздала нам казу, мы принялись в них дуть.

— Парад начинается! — воскликнула Хани. Она запустила двигатель, и мы поехали за другими электромобилями, которые выстраивались в линию за пожарной машиной.

Снова взвыла сирена, и мы все двинулись! Да, это выглядело немножко нелепо. И старомодно. Но как же здорово! Я никогда в жизни не участвовал в параде. Машины тряслись по проселку, в громкоговорителях Брюс Спрингстин пел «Рожденные в США». Те обитатели острова, которые не сидели в тележках, стояли у своих ворот и махали участникам парада американскими флажками.

Мы объехали весь остров — одна патриотическая песня сменяла другую. Кончилось все приветственными криками и аплодисментами на причале у протоки. На широком длинном причале стояли разноцветные шезлонги; плакаты приглашали всех на праздничное купание.

Пока шел парад, солнце поднялось в зенит, лоб у меня был мокрый от пота. Я огляделся и увидел, что и взрослые, и дети уже попрыгали в воду — плавают, катаются на надувных матрасах, лодочках, каяках. Вода так и манила. Мы с Лоуви переглянулись — поскорее бы Хани припарковала машину.

— Ух как купаться хочется! — воскликнул я, готовясь прыгнуть в воду.

Тут Мейсон вдруг нахмурился, улыбка его погасла.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Угу, — ответил он. Но верилось ему плохо.

Большие подростки как раз спрыгнули в воду с причала — они вопили, кричали, а потом начали плескаться.

Как только Хани остановилась, мы с Лоуви выскочили из электромобиля и помчались к причалу. Мейсон медленно последовал за нами.

— Эй, народ! — позвала Лоуви. — Давайте прыгнем все вместе! Сразу весь рассветный патруль!

Мейсон тут же вырвал у нее руку.

— Вы давайте. А я тут подожду.

И, не дав ей возможности возразить, он развернулся и зашагал к дороге, прочь с причала.

Лоуви нахмурилась.

— Он совсем тупой, что ли?

Я не знал ответа, поэтому просто пожал плечами.

Был прилив, сине-зеленая вода сверкала, на небе — ни облачка. Мы с Лоуви встали в очередь желающих прыгнуть в воду. Смотрели, затаив дыхание, как наши ровесники один за другим разбегались и плюхались в воду, поднимая тучи брызг. Зрители, сидевшие на берегу протоки, и молодые, и старые, каждый раз приветственно кричали и махали флажками.

Когда подошла наша очередь, мы с Лоуви взялись за руки, улыбнулись, переглянулись.

— Готова? — спросил я.

— Готова!

— Считаю до трех… Раз. Два. Три. Рассветный патруль! — выкрикнули мы и, не разжимая рук, понеслись к краю причала. На миг зависли в воздухе. Рука в руке.

А потом — ПЛЮХ!

Вода сразу охладила разгоряченную кожу. Под водой, среди пузырей, мы разжали руки и, отталкиваясь ногами, всплыли на поверхность. Вдохнули — раздались приветственные крики и аплодисменты.

Лицо у Лоуви разрумянилось, она крикнула:

— Давай еще!

— Ладно!

Мы отплыли в сторону, влезли на причал по веревочному трапу и побежали снова вставать в очередь.

— Ку-ку, Джейк!

Я повернул голову и увидел Хани — она махала мне из тени. Вид у нее был такой счастливый, что и у меня стало весело на душе. Я помахал ей тоже, а потом быстро огляделся в поисках Мейсона. Его было не видно.

Мы с Лоуви плавали, пока руки не устали — все-таки выгребать против течения в протоке оказалось тяжело. Мы ухватились за веревочный трап — передохнуть и отдышаться.

— Гляди, а вон и Мейсон, — сказала Лоуви, вытягивая шею.

— Где?

— У киоска с мороженым. — Она повела рукою над головой. — Мейсон! — позвала она. — Пошли купаться! Тут здорово!

Мейсон стоял, прислонившись к стволу дерева, и ел мороженое. Он приподнял свою трубочку и отрицательно покачал головой.

— Чего это он? — спросила меня Лоуви.

— Не знаю. Но обязательно выясню. — Я схватился за трап и вылез из воды. Лоуви — за мной следом. Мы босиком понеслись к старому дубу, под которым стоял Мейсон, — с нас капала вода.

— Ты чего? Что-то случилось? — спросил я у него.

— Все хорошо. — Мейсон облизал свою трубочку.

— Так чего не купаешься? — спросил я.

— Не хочу — и все.

Я посмотрел на друга и подумал: а может, он все еще на нас дуется за эту несчастную лодку? Но это же было уже давно!

— Мейсон, что с тобой? — спросила Лоуви. — Чего ты так?

— Как? — передразнил ее Мейсон.

Лоуви заговорила мягче:

— Почему ты никогда не купаешься?

— Просто не хочу. Что непонятно?

— Ты вообще никогда не заходишь в воду, — заметила Лоуви.

— Боишься, что ли? — пошутил я.

Мейсон сощурился.

— Заткнись! — рявкнул он, толкнув меня в плечо.

Я от неожиданности плюхнулся на попу. В первый момент опешил. Потом рассердился. Внутри будто полыхнуло пламя.

— Ты чего, обалдел? — крикнул я, вскакивая на ноги.

— Я не обалдел, — ответил он, вставая со мной грудь в грудь. — Это вы ко мне вечно пристаете.

— Мы-то хотим, чтобы тебе было весело. А ты вместо этого торчишь здесь… и ведешь себя как придурок!

— Отстань, — процедил Мейсон сквозь стиснутые зубы и пошел от нас.

Мы с Лоуви ошарашенно переглянулись. Ощущения у нас были одинаковые. Мейсон не злился. Скорее… переживал.

— Подожди, — сказал я Лоуви. И побежал догонять Мейсона, выкрикивая: — Эй, постойка!

Мейсон остановился, резко развернулся ко мне лицом. Рот у него перекосился — как будто он с трудом сдерживал слезы.

— Эй, дружище. Что с тобой? — спросил я дружелюбным тоном.

— Я не умею плавать, — выпалил Мейсон.

Я моргнул — вдруг я ослышался?

— Чего?

— Я. Не. Умею. Плавать.

Рот у меня раскрылся сам собой.

— Ну чего, доволен?

— Просто, я… я не знал. В смысле — я думал, все умеют плавать!

Я произнес эти слова — и тут же пожалел. Я же не то имел в виду. Но было уже поздно. Слова — сильная штука, а эти попали прямо в цель.

— Я пошел отсюда. — Мейсон резко развернулся и побежал прочь. Его ярко-синие кроссовки мелькали на фоне бурой полосы высохшего ила.

Тут подбежала Лоуви. По ее лицу было видно — она все слышала. Все счастье будто испарилось — вышло, как воздух из лопнувшего шарика. Мы повернулись, хотели было пойти назад и тут увидели, что рядом стоит Хани. Она поймала мой взгляд, и я понял: она тоже все слышала.

— Если я правильно поняла, Мейсон поделился с вами чем-то очень для него важным.

— Нам-то откуда было знать? — воинственно поинтересовался я.

— Почему он нам не сказал, что не умеет плавать? — удивилась Лоуви.

Хани подняла глаза на высокие сосны, как будто ответ на вопрос висел на одной из веток.

— У всех у нас есть маленькие тайны и личные страхи — и нам совсем не хочется ими делиться… даже с лучшими друзьями.

Я понял, что она имеет в виду. Я ни с кем не говорю о том, как переживаю за папу. Хани никому не рассказывала, как она одинока. А Лоуви скрывала, что ее родной папа сидит в тюрьме. Я почесал ногу, изо всех сил стараясь не расчесать место ожога. Но гораздо сильнее, чем ногу, саднило душу: ведь я поставил друга в неловкое положение.

— Мы этого не знали, — повторила Лоуви. — Так что я не понимаю, чего он на нас злится.

— Да, вы не специально, но факт остается фактом: вы проявили неделикатность. Мейсон сказал, что не хочет лезть в воду, а вы всё к нему приставали. Он отказывался, а вы не слушали.

— Мы просто хотели, чтобы он порадовался с нами вместе, — сказал я, поддевая носком камушек.

— Знаю, — кивнула Хани. — Но в такие моменты важно поставить себя на место другого человека. Что, как вы думаете, сейчас чувствует Мейсон?

Я знал правильный ответ:

— Ему стыдно.

— И одиноко, — добавила Лоуви.

Хани по очереди заглянула нам в глаза.

— И какой выход?

Мы сообразили быстро и хором ответили:

— Извиниться.

— Вы замечательная троица друзей, — сказала Хани с ласковой улыбкой. — Иногда простого извинения вполне достаточно, чтобы все начать сначала.

Она вытянула руки и погладила нас по плечам.

— Ступайте. Истина сделает вас свободными.

К дому Мейсона мы пошли пешком, по тропинке вдоль лагуны. Лоуви тискала в пальцах свой медальончик-черепаху и кусала нижнюю губу.

— Думаешь, что ему сказать? — спросил я, только чтобы прервать молчание.

Лоуви, не глядя на меня, пожала плечами.

Треск.

Мы замерли, услышав, что рядом сломалась ветка. Огляделись. У самой тропинки, слева, в густом кустарнике, семейство оленей жевало листья и веточки.

— Так близко, даже потрогать хочется, — прошептал я.

— Не забывай, диких животных трогать нельзя, — прошептала в ответ Лоуви.

Я закатил глаза.

— Да ну тебя. Я уже не первый день тут на…

В кустах опять что-то мелькнуло, и мы примолкли. Олени сорвались с места. Из леса к тропинке приближалось что-то еще. Звук был такой, будто по земле что-то волокли. Какую-то тяжесть.

Лоуви просунула руку мне под локоть, сжала мою ладонь. Я прижался к ней в надежде, что она не услышит, как сердце мое пытается выскочить из груди.

— Что там? — прошептала Лоуви.

— Может, выдра?

— Может. Тетя говорила, она видела на острове целых двух.

Мы смотрели, не двигаясь и даже не дыша, а ветки, кусты и камыш все шуршали.

— Похоже, очень крупная выдра, — заметил я и потянул Лоуви назад. Мы сделали несколько шагов — медленно, осторожно.

Кусты раздвинулись, и оттуда почти беззвучно высунулась огромная кожистая буро-черная морда. Длинная пасть как бы улыбалась, но улыбка казалась перевернутой. Вперед торчали два больших и острых верхних зуба.

Лоуви резко втянула воздух.

Еще шаг вперед — и массивная голова показалась полностью.

— Большой Ал! — Имя сорвалось у меня с губ со смесью изумления и страха.

Аллигатор неспешно вытянул наружу все свое четырехметровое тело — он будто бы понимал, что считается королем острова.

— Какой огромный! — прошептала Лоуви, и голос ее дрогнул от страха.

Аллигатор замер, давая нам как следует рассмотреть его в профиль. Мне он показался длиной с грузовик.

— Бежим, — прошептал я и потянул Лоуви за рукав.

— Бежать нельзя, — дрогнувшим голосом ответила она.

Ал сдвинулся с места. Мы опять замерли. Он смотрел в другую сторону, как будто нас тут не было вовсе. А потом в один прыжок пересек дорожку — он направлялся к пруду.

Лоуви проговорила тихо:

— Отступаем назад. Медленно, спокойно.

Мне ее подсказки не требовалось. Мы начали пятиться, высоко поднимая ноги, чтобы не шуметь, и при этом не сводили глаз с Большого Ала. Он уже добрался до пруда и беззвучно соскальзывал в темную воду. Мне стало жалко плескавшихся в пруду птиц, но крикнуть я не осмелился. Вместо этого мы развернулись и бросились наутек.

— Ноги, не подведите! — крикнул я, смеясь от облегчения; мы неслись по дороге.

Смеяться мы не перестали, даже когда добежали до дома Мейсона. Хотелось поскорее рассказать ему про Большого Ала. Мейсон очень любил аллигаторов. На стене его спальни даже висел плакат с аллигаторами.

Мы подбежали к двери, открыла нам тетя Сисси.

— Ну и сюрприз! — сказала она. Она успела снять красные шорты и белую блузку, на ней были коричневые брюки и белая водолазка. — Заходите скорее, а то весь кондиционированный воздух выпустите!

— Ты здесь зачем, тетя Сисси? — удивилась Лоуви.

Тетя Сисси провела нас в просторную прихожую.

— Я теперь официально помогаю маме Мейсона, ведь до рождения ребенка осталось совсем немного. — Она закрыла за нами дверь. — Вы, полагаю, к Мейсону.

— Так точно.

— К сожалению, его нет дома. Зашел на минутку и снова убежал. Погодите-ка. Я спрошу у его мамы, куда он собирался.

— Как ты думаешь, где он? — спросила Лоуви, когда ее тетя вышла.

— Без понятия. Скоро ужин. А Мейсон обычно поесть не забывает. — Я поглядел через плечо, а потом спросил: — Так твоя тетя теперь работает у миссис Симмонс?

— Вроде того. Заходит проверить, как она там, ведь ей уже скоро рожать. — Лоуви подняла глаза, потому что вернулась ее тетя, помахала нам.

— Миссис Симмонс спрашивает, может ли она с вами поговорить. У вас есть минутка?

Чтобы попасть в гостиную, нужно было подняться еще по одной лестнице — зато отсюда поверх деревьев открывался отличный вид на океан. Хани мне когда-то сказала, что таких видов, как из дома Симмонсов, больше нет на всем острове. Да уж, она была совершенно права.

Комната была большая, солнечная, в ярких веселых цветах — под стать одежде миссис Симмонс. Она лежала на диване, на голове — разноцветный шарф. С прошлой нашей встречи живот у нее вырос. Она как будто спрятала под рубашку баскетбольный мяч.

— Привет, ребятки, — поздоровалась миссис Симмонс, когда мы вошли. Улыбка у нее была яркая, как солнышко.

— Здравствуйте, миссис Симмонс. Как вы себя чувствуете? — спросил я вежливо.

— Очень здоровой! — ответила она и слегка погладила круглый живот. — Вы к Мейсону? Я рада, что вы зашли. Подойдите поближе, пожалуйста. Хочу задать вам один вопрос, но так, чтобы Мейсон не слышал.

Она указала нам на два стула.

Мы с Лоуви опасливо переглянулись. У меня сердце ушло в пятки — сейчас нам попадет за то, что мы плохо относимся к Мейсону. Тем не менее мы оба сели. Лоуви распрямила спину и сложила руки на коленях, ей явно было не по себе. Тетя встала с ней рядом.

Миссис Симмонс снова улыбнулась — я видел, что она пытается нас успокоить.

— С праздником вас, — сказала она. — Мейсон мне рассказал, что парад был просто отличный. Я смотрела в окно, но почти ничего не видела. Зато слышала! — Она весело рассмеялась. А потом стала разглядывать свои руки — мы же сидели тихо-тихо. — А еще Мейсон мне рассказал, что случилось у протоки. — Она подняла на нас глаза. — Он вам признался, что не умеет плавать.

Я сморщился и кивнул. Ну вот, начинается.

— Он открыл вам очень важную тайну, — добавила миссис Симмонс.

— Мы не хотели его обижать! — выпалила Лоуви. — Мы просто не знали.

— Он не обиделся, — поправила ее миссис Симмонс. — Скорее… смутился. Он знал, что вы оба любите плавать. И не хотел, чтобы вы узнали правду.

— Мне очень стыдно за те слова, которые я ему сказал, — прибавил я.

— Это я знаю, Джейк, — ласково произнесла миссис Симмонс. — Тайну, к сожалению, не всегда просто сохранить. Бывают хорошие тайны — подарки, сюрпризы. Бывают так себе. Нехорошо, если кто-то из взрослых велит тебе хранить тайну, а ты считаешь, что это неправильно, или переживаешь. Лучше довериться своему чутью и все рассказать родителям. — Она помолчала, глядя в окно. Потом снова повернулась к нам, улыбнулась своей славной улыбкой. — А некоторые тайны — это попытки скрыть то, чего мы стыдимся. Вы раньше не знали, почему Мейсон не хотел идти с вами купаться. У него была тайна, потом он решил с вами ею поделиться. Я рада, что он это сделал. У друзей не должно быть тайн друг от друга.

— Я очень рад, что он мне все рассказал, — подтвердил я.

— Конечно. Так вот, раз уж мы все делимся тайнами, поделюсь и своей, — продолжала миссис Симмонс. — Я тоже не умею плавать.

Я посмотрел на нее с удивлением. До того я не знал ни одного человека — ни взрослого, ни ребенка, — который не умел бы плавать. А теперь знал целых двух.

— У нас в семье плаванье не считалось важной вещью, — пояснила миссис Симмонс. — Мама с папой тоже не умели плавать. Я выросла тут неподалеку, у воды. Очень любила океан, реки, ручьи. Могла весь день смотреть в окно — а сердце так и пело. — Она посмотрела на яркую поверхность океана, искрившегося под синим небом. — Южная Каролина — мой родной штат. Когда я росла, вокруг всегда было много воды. Но плавать? — Она покачала головой. — Если честно, я боюсь воды. В бассейн не захожу, даже в самую мелкую часть. — Миссис Симмонс осторожно поменяла позу. — Когда Мейсону было четыре года, я решила научить его плавать. Преодолела свой страх, записала его в секцию в местном бассейне. Ему очень нравилось. Я им очень гордилась. Он научился выдувать пузыри и отлично работал ногами. — Она улыбнулась. — Вы же знаете, что он очень сильный.

— Да, — подтвердил я.

— Все шло прекрасно. Он прыгал в воду и сам переплывал целый бассейн. И я решила, что он плавает лучше, чем оно было на самом деле. — Она провела ладонью по скруглению живота. — Вот я и расслабилась.

Голос ее стал совсем тихим, я наклонился вперед, чтобы расслышать.

— Все произошло так быстро. В тот день в бассейне было очень много народу. Я сидела у бортика, разговаривала с подругой. Мейсон сидел рядом на полотенце и играл с игрушкой. Рядом со мной. А в следующую секунду, когда я оглянулась, его уже не было. Я чуть с ума не сошла. Вскочила, стала его звать. Никогда мне не было так страшно.

Она умолкла, снова погладила живот, коротко вздохнула.

Тетя Сисси подошла поближе.

— Все в порядке?

— Так, потянуло слегка, — ответила миссис Симмонс. Еще раз коротко вдохнула, выдохнула. Стала рассказывать дальше: — Прошла всего-то минута, но мне она показалась вечностью. И тут я его увидела — в бассейне. Под водой. Он бился. — Она покачала головой. — А я даже не могла прыгнуть в воду и спасти собственного ребенка.

— И что было дальше? — спросила Лоуви — она сидела на самом краешке стула.

— Нам очень повезло, — ответила миссис Симмонс. — Мои крики услышала спасательница, тут же прыгнула в воду, схватила его. Вытащила на поверхность, и я никогда не забуду, с каким шумом мой сыночек втянул воздух, широко раскрыв рот, как рыба. Я завернула его в полотенце и так прижала к себе, что едва не придавила. Мы успели в самый последний момент. Он не наглотался воды. Но… — Миссис Симмонс повела плечами. — Еще минута — и все могло кончиться совсем иначе. После этой истории я стала сильнее прежнего бояться воды. В тот день мы ушли из бассейна и уже не возвращались. Мейсон перестал ходить на занятия. Он никогда больше не посещал бассейна. Никогда не плавал. Никогда не говорил, что не хочет, но и обратного не говорил тоже. А я его не заставляла.

— Вы и на пляж не ходите? — изумленно спросила Лоуви. Она, видимо, не могла себе представить, как можно жить без океана.

— Ходим, конечно. Ездим в отпуск на острова. Но там есть и другие занятия, кроме плаванья. Мы играем на берегу, а еще занимаемся теннисом, гольфом. В городе без плаванья вполне можно пережить. Мейсон любит другие виды спорта. — Она помолчала. — Но этим летом все изменилось. — Она снова посмотрела за окно. — Я, наверное, должна была сообразить, чем это кончится, ведь мы будем жить на острове. — Она негромко рассмеялась.

— А как вы думаете, он теперь хочет научиться плавать? — спросил я.

— Думаю, что да. Тем более что у него такие друзья. Куда они, туда и он.

— Можно брать частные уроки в «Хейлер-Хаусе», — сказала Лоуви. — Я там и научилась плавать.

А тетя Сисси добавила:

— Это такой небольшой клуб у нас тут на острове. Там отличный бассейн. И я знаю просто замечательного инструктора.

Миссис Симмонс улыбнулась.

— Прекрасная мысль. Мне будет спокойнее, если Мейсон научится плавать. — Она еще раз посмотрела на нас с Лоуви. — Я знала, что вы придумаете какой-нибудь выход. Может, вы с ним и поговорите?

— А где он? — спросил я.

Миссис Симмонс улыбнулась.

— Мне он говорил про какое-то дежурство.

Тетя Сисси приготовила бутерброды, дала нам с собой воды и печенья, а еще напомнила, что, если мы проголодаемся, у протоки сегодня бесплатно раздают хот-доги.

— Я позвоню Хани и все ей расскажу. Удачи вам, детки!

Когда мы с Лоуви добрались до беседки, там было пусто. Мы ускорили шаг и двинулись к берегу, к черепашьему гнезду. Поверхность океана блестела под солнцем, я все время щурился под козырьком кепки. Вдоль кромки прибоя прошла какая-то женщина с собакой на поводке. Дело близилось к вечеру, купальщики сложили полотенца и отправились домой жарить барбекю и смотреть фейерверк.

Мейсон сидел на песке у самого гнезда. Он согнул колени, обхватил их руками и смотрел в океан. Рюкзак лежал рядом. Я подумал о том, как грустно и одиноко он выглядит, и мне самому стало грустно.

— Мейсон, привет! — окликнул я его.

Он резко развернулся, явно удивившись.

— Вы чего, народ?

— Тебя искали, — пояснила Лоуви.

Мы подошли, сбросили рюкзаки на песок.

— Случилось тут чего? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

Я расстелил рядом с Мейсоном свое полотенце. Лоуви тоже. Мы сели с ним рядом у гнезда, скрестили ноги. Здорово было снова сидеть втроем, плечом к плечу.

— Прости, чувак, — извинился я.

— И меня прости, — добавила Лоуви.

— Да ладно, — буркнул Мейсон.

— Нет, не ладно, — возразил я. — Я тебя буквально заставил признаться, что ты не умеешь плавать. Это было нехорошо, но… я рад, что ты мне сказал.

— Нам, — поправила меня Лоуви.

— Да. Нам. Мы же одна команда. Рассветный патруль. — Я провел пальцами по песку. — А ты думал, мы что скажем?

Мейсон набрал в горсть песка и стал смотреть, как он высыпается между пальцев.

— Я думал, вы будете смеяться. — Он посмотрел на меня укоряющим взглядом. — И ты действительно смеялся.

Я резко дернул головой.

— Нет, не смеялся.

Мейсон блеснул глазами.

— Ты сказал, что вообще не понимаешь, как можно не уметь плавать, — выпалил он.

— Да, было, — смущенно признался я. Ведь и верно гадость. — Прости. Я не то имел в виду.

— Да мне без разницы. — Он уставился на носки своих кроссовок.

— А я рада, что мы теперь знаем, — сказала Лоуви. — Потому что многое стало понятно. Почему ты отказывался плавать на каяке и купаться в океане.

— Я просто не хотел, чтобы вы меня сочли… ну, чудиком. Казалось, проще вам вообще ничего не говорить.

— Ну, не знаю, — негромко сказала Лоуви. — Иногда тайны очень трудно хранить внутри.

Я посмотрел на нее и понял, что она говорит про своего папу.

— Мне, видимо, просто было очень стыдно, — сознался Мейсон. — В смысле, ну, мне же почти двенадцать лет.

— Нам всем за что-то стыдно, — сказала Лоуви. — И мы боимся, что другие про это узнают. Будут смеяться.

— Угу, — протянул Мейсон.

Лоуви набрала побольше воздуха в грудь, посмотрела на Мейсона.

— Я знаю, каково это… — Она помолчала, покрутила в руке медальончик-черепаху. — Когда тебе стыдно.

Мейсон озадаченно нахмурился.

— Ты о чем?

Лоуви поерзала, посмотрела на свои резиновые тапки, облепленные песком.

— У меня есть тайна. Но я не хочу, чтобы у нас были тайны друг от друга.

Мейсон молча сидел и слушал.

— Мой папа… — Она помолчала. — Он на самом деле не мой папа, а мой настоящий папа… — Лоуви опять помолчала, закусила губу. — Сидит в тюрьме.

У Мейсона раскрылся рот.

— Правда? А давно?

— Очень давно. Я еще в детский садик ходила.

— Тяжело, — тихо прокомментировал Мейсон.

— Ага. В школе все знают. Я для них «та самая». У которой плохой папа. Я слышу, как обо мне судачат за спиной.

— А почему ты нам раньше не говорила? — спросил Мейсон.

— Почему ты нам не говорил, что не умеешь плавать?

— А, да. Понятно, — кивнул Мейсон.

— Твоя мама рассказала, что с тобой случилось в детстве, — выпалил я. — Как ты едва не утонул.

Он широко раскрыл глаза.

— Правда? Когда?

— Мы тебя дома искали, там она нам и рассказала, — пояснила Лоуви. — Как ты, наверное, испугался.

Мейсон кивнул.

— Я тот день до сих пор помню, — сказал он. — На мне были зеленые плавки, мои любимые. Все в лягушках. — Он откинулся назад, оперся на локти. — Так странно было под водой — смотришь наверх, а цвета все смазанные. Я толкался ногами, тянулся руками, но ничего не помогало — было не всплыть. В груди давило. А потом — раз! — и эта спасательница меня вытащила. Помню мамино лицо. Она кричала, плакала. — Он тряхнул головой. — Это оказалось страшнее всего.

— Ты почти утонул… — вырвалось у меня.

— Да, — сказал Мейсон и шумно выдохнул. — Мне потом долго снились кошмары.

— Но теперь-то ты не боишься? — уточнил я.

— Не боюсь, — тут же перебил меня Мейсон. Потом пожал плечами. — Хотя не знаю.

— Можно же научиться плавать. Прямо здесь, на острове. В «Хейлер-Хаусе», — предложила Лоуви.

Мейсон перевел взгляд со своих кроссовок на ее лицо.

— Правда?

— Правда, — подтвердила она, взбудораженная, как рыбак, у которого клюнуло. — Там занятия проводят.

— Они небось для мелких. Я не хочу заниматься в компании каких-то там четырехлеток.

Лоуви тут же ответила:

— Там обычно почти никого нет. В смысле, мы же тут единственные дети. Это наш остров — помнишь? Кто будет смотреть? Твоя мама хотела бы, чтобы ты научился плавать. Ей будет спокойнее — ведь ты живешь там, где много воды.

— Правда? — спросил Мейсон.

Лоуви произнесла убежденно:

— Ты и сам не заметишь, как научишься. Ты же такой сильный.

Мейсон на это улыбнулся.

— Давай так: ты будешь учиться плавать, — сказал я ему. — А я на следующей неделе пойду учиться водить катер.

— А я? Чему я буду учиться? — спросила Лоуви, которая хотела быть как все.

— Не знаю. А ты чему бы хотела поучиться?

Лоуви пожала плечами.

— Ну, может, рисованию. Я очень стараюсь в тетрадке. — Она помолчала. — Да, пойду в кружок рисования, — решила она без промедления, как и всегда.

— Так, мы тут все невольно собрались в школу, — подвел я итог.

— А вот тут ты не прав! — возразил Мейсон, закатывая глаза. — Мы все прикольно собрались в школу!

Я фыркнул от смеха — здорово, что он заранее решил, что ему понравится плавать.

— Я только за, — сказал я. — Обещай, что научишься плавать, а я обещаю, что получу права на вождение катера. Здорово ведь будет, да?

Лоуви пересела на корточки, очень взволнованная.

— А в конце лета мы все вместе поедем кататься на моем катере!

Я протянул Мейсону правую руку для пожатия.

— Ну как, идет?

Он неуверенно посмотрел на мою руку.

Я вытянул ее чуть подальше.

— Ладно тебе, чувак! О чем тут думать? Ты же знаешь, что тебе самому хочется. По глазам вижу. И… у меня уже рука устала.

— Угу, — сказал Мейсон и пожал мне руку.

Лоуви обхватила нас обоих за шею — круг замкнулся.

Мы так и сидели там, пока небо не потемнело, — ждали, когда в Айл-оф-Палмз начнут запускать фейерверки. Мы съели бутерброды, подправили флажки и вертушки, забили норки крабов-призраков наносом, рассказали кучу историй и успели поискать красивые ракушки — только после этого в небе вспыхнули первые букеты огней. Неожиданно. Мы все вскочили, закричали «Ура!».

А потом без всякой причины, просто от радости, мы понеслись по пляжу друг за другом, раскинув руки, точно пеликаны — крылья. Мы мчались вдоль кромки прибоя, поднимая в воздух тучи брызг, а они вспыхивали самыми разными красками, потому что фейерверк отражался в воде. Я чувствовал, как ветер бьет в волосы, как капли летят в лицо.

Я бежал первым и направлялся к пляжу, а над головами у нас все расцветали фейерверки. Потом вдруг раздалась барабанная дробь, и мы пустились в бешеную пляску. Над головой полыхали зигзаги света, заполняя все небо.

Мы кружились, мы орали во все горло. Больше на пляже никого. Можно было чудить, как захочется. Прыгать, петь, танцевать, смеяться в полный голос — так, как не посмеешься дома, в школе, да и вообще нигде, кроме этого пляжа.

Нашего пляжа.

На следующую ночь мы возобновили операцию «Койот». Я забрал Лоуви из дома, и мы поехали к гнезду, чтобы встретиться там с Мейсоном. Пересекли деревянный мостик рядом с беседкой. Казалось, что в болоте внизу не меньше тысячи лягушек. Нам их было не видно, но кваканье и попискиванье заглушали все остальные звуки.

— Стой! А это что? — Лоуви указала на край тропы.

Я нажал на тормоз, нагнулся вперед, сощурился.

— Какое-то мертвое животное.

Мы соскочили с электромобиля и пошли с фонариком посмотреть.

— Мертвый кролик. — Я осторожно подтолкнул безжизненное тельце кончиком кроссовки.

— Вернее, то, что от него осталось, — уточнила Лоуви.

Мы аккуратно переступали через куски мяса, клочки шерсти и капли крови рядом с трупиком.

— Койот, — прошептала Лоуви.

Тут вдруг включилась рация — мы так и подскочили.

— Народ. Давайте сюда. Народ! — звал Мейсон, голос у него был испуганный. — Вы где? Давайте сюда. Прием!

Я подбежал, схватил рацию из держалки в машине, нажал кнопку.

— Мейсон! Слышим тебя. Прием.

— Мне кажется, тут койот, — прошептал он. — Я слышал лай и даже вой. Он близко. Вы где там? Прием.

— Мы рядом. Будем минуты через две. Прием.

— Понял. Сторожу его в конце подмостков. Прием.

Мы с Лоуви запрыгнули в тележку. Я надавил на газ, мы помчались. Пронеслись по помосту, резко затормозили у беседки — из-под шин летели гравий и куски ракушек. Спрыгнули и помчались на берег, к Мейсону.

Тут вдруг на весь океан прозвучал его вопль:

— На помощь!

Лоуви закричала:

— Мы здесь, Мейсон!

Мы еще прибавили ходу — ноги вязли в песке. По песку плясал свет от налобного фонаря Лоуви. Я увидел Мейсона — стоит неподвижно, раскинул руки.

— Мейсон! Что… что такое? Что случилось? — окликнула его Лоуви.

— Койот! — Мейсон указал вперед дрожащей рукой. — Вон там! Смотрит на меня! Я не могу пошевелиться.

Лоуви резко затормозила в паре метров у него за спиной. Я врезался в нее.

— Вижу! — произнесла она громким шепотом.

— Где? — спросил я. Я пыхтел и лихорадочно оглядывался в поисках… сам не знал чего.

Лоуви указала на темный кустарник дальше на дюнах. Я прищурился, наклонился вперед и вроде бы тоже увидел. За высокой травой вырисовывался силуэт койота. В тусклом свете видно было плохо, но я разглядел, что он тощий и лохматый. Кровь отхлынула у меня от лица, и все волоски на теле встали дыбом.

— Что будем делать? — спросила Лоуви.

Мейсон, не поворачивая головы, произнес громким шепотом:

— Отступаем.

— Ладно. Заходи нам за спины. Очень медленно, — скомандовал я тихо. — Главное, его не напугать.

— А может, лучше орать и визжать? — предложила Лоуви.

— У нас же ничего нет с собой! На счет «три» делаем шаг назад. А потом закричим и вместе побежим к беседке. Ясно?

Мейсон кивнул. Я почувствовал, как Лоуви крепко сжала мне локоть.

Мейсон сделал шаг назад.

Животное сделало шаг вперед.

Мейсон сделал еще шаг.

Животное тоже сделало шаг. Потом еще и еще — пока Мейсон не остановился.

— Не выйдет! — крикнул Мейсон. — Он хочет меня съесть!

Сердце у меня так и бухало от страха. Все наши планы вдруг показались ужасно глупыми. Это же настоящая опасность. Что делать?

И тут я вспомнил одну историю: мы с папой гуляли по парку, и к нам подбежала какая-то облезлая собака. Она нагнула голову и угрожающе зарычала. Я хотел убежать, но папа велел не поворачиваться к ней спиной. «Не показывай страха», — сказал он. А потом замахал руками и громко, в полный голос, заревел. Собака убежала.

Я набрал полную грудь воздуха и вскинул руки. Замахал ими, зарычал, как настоящий монстр. А потом крикнул друзьям:

— Бегите! Бегом, в беседку!

Мейсон повернулся и помчался по пляжу. Лоуви бежала с ним рядом.

Когда они сорвались с места, койот насторожил уши. А потом потрусил ко мне. В руке у меня по-прежнему был фонарик. Когда животное приблизилось, я шагнул к нему с очередным громким рыком, швырнул в него фонариком. Промахнулся. Койот остановился, принюхиваясь.

Я повернулся и бросился наутек, сжав кулаки, отчаянно работая руками. Ноги зарывались в песок. Бежал я быстро.

Но и койот тоже. Он гнался за мной по пятам.

Мейсон с Лоуви уже вскочили в беседку, гремели кастрюлями, трясли банкой с монетами — шум стоял жуткий.

— Быстрее! — крикнул Мейсон.

— Давай, Джейк! — поддержала его Лоуви.

Я мчался так, что казалось: грудная клетка сейчас лопнет. Мейсон стоял у двери и держал ее открытой. Освещал фонариком мне дорогу. Я влетел внутрь, захлопнул дверь. Мы стояли, глядели друг на друга, выпучив глаза, и старались отдышаться. По лицам струился пот.

И тут — бабах! Койот встал на задние лапы и ударил передними в решетку. Мейсон с Лоуви с криком бросились в дальний конец беседки. Я развернулся и зарычал, стараясь, чтобы вышло очень свирепо. Посветил койоту фонариком прямо в глаза.

— Гр-р-р-р-р! — рыкнул я хриплым и злобным голосом.

А койот… почему-то не стал рычать мне в ответ. Или скалить зубы. Он не царапал решетку когтями. Он вообще не выглядел злым или страшным. Он лизал решетку и поскуливал.

Я, ничего не понимая, замолчал, подошел поближе, всмотрелся в темноту. И тут же заметил одну вещь.

— Джейк, иди сюда! — испуганно крикнула Лоуви. И снова затрясла жестянкой с монетами.

Мейсон подбежал ко мне — он целился в койота из водяного пистолета.

— Джейк, в сторону! — И он хотел уже было пустить струю воды с уксусом.

— Эй, погоди! — Я положил руку на пистолет. — Гляди! У него ошейник!

Мейсон слегка опустил пистолет, в глазах у него читалось сомнение. Он явно был готов отскочить в сторону.

— Что-что у него?

— Ошейник! Разве у койотов бывают ошейники?

— Может, ему биологи надели, — предположила Лоуви из угла. — Они так отслеживают диких животных.

Животное заскулило, а потом уселось перед дверью. В тишине было слышно его громкое дыхание.

Я посветил фонариком в его сторону. В ярком свете стало видно черно-белую круглую мордочку. Мокрый черный нос. Висячие уши.

Лоуви неуверенно подошла поближе.

— Ребята, — сказал я, не скрывая изумления, — это не койот.

Лоуви подалась вперед и воскликнула:

— Это собака!

— Я ни под каким видом не пущу эту собаку в дом. Она грязнущая! А кроме того, наверняка вшивая и блохастая! — возмущалась Хани.

— Но мы не можем его бросить. Ну пожалуйста… — взмолился я. — Ему некуда деваться.

— И он страшно голодный, — добавила Лоуви. — Мы отдали ему всю свою еду, но он такой худой!

Мы стояли у лестницы в «Птичье Гнездо». Привязали к ошейнику веревку. Выглядел песик действительно не лучшим образом. Размером с маленького лабрадора, довольно симпатичный. Рыжеватый, с карими глазами, шерсть грязная, свалявшаяся, жесткая. Похож на Бенджи из фильма, только покрупнее. И воняло от него как от потных носков.

— Мы его не можем выпустить, — сказал я. — Это жестоко. Вдруг его съест койот? А кроме того, боюсь, он и сам никуда не уйдет. Утром проснемся — а он тут как тут.

— Ну ладно. Пусть сидит на веранде. И только до утра. Но ты и думать забудь, что тебе позволят его оставить. Я позвоню Пожарнику Рэнду — пусть завтра приедет и отвезет его в приют.

Песик прижался к моей ноге. Я погладил его по голове.

Хотя был уже поздний вечер, новость быстро разнеслась по маленькому острову. Приехала соседка, привезла собачий шампунь, поводок, мешок сухого корма. Хани добавила хот-догов и гамбургеров, оставшихся после праздника. Уперла руки в бока и смотрела, как песик уминает угощение.

Ей понравилось, что он дочиста вылизал миску.

— Бедняга. Чуть не умер с голоду, а шкура вся в этих противных колючках колючещетинника. Джейк, сходи принеси мне щипчики из ящика стола.

Песик не тявкал и не кусался, пока Хани выковыривала из его шкуры колючки. Просто стоял смирно. Ну я и сам знал, как от этих колючек больно.

— Очень эти штуки противные, — бормотала Хани, ножницами выстригая их из шерсти. — Мы их называем местью каролинского попугая.

— Чем-чем?

— Каролинский попугай — это такой расфуфыренный попугай, уроженец Америки. Их здесь когда-то были целые стаи. И они очень любили эти колючки… вот эти круглые штуковины. А они такие гнусные — так больно колются. Ай! — Хани вытащила колючку из пальца. — Так вот, мы, люди, полностью уничтожили этих птиц — в частности, потому, что они портили фермерам урожаи. — Она продолжала вытаскивать колючки из шкуры. — Каролинских попугаев больше нет. Вымерли. — Хани покачала головой. — Зато нам остались эти дьявольские семена. Ага, похоже, это последнее.

Она встала, потрепала песика по голове. Он благодарно заскулил и положил лапу ей на колено.

Хани против воли улыбнулась.

— Должна признать, нрав у него добродушный. Больно же было! Но хоть спать сегодня будет спокойно. А завтра нужно его вымыть. — Она поднесла руку к лицу. — Ну от него и воняет!

Едва утреннее солнце заглянуло ко мне в круглое окно, я помчался вниз посмотреть, не убежал ли песик с веранды. Распахнул дверь. Вот он — лежит на подстилке из одеял, которую мы ему вчера соорудили. Увидев меня, он тут же вскочил и радостно затявкал. Я погладил его, дал еще сухого корма, налил воды в миску. Пошел к дверям, песик потрусил следом.

— Я вернусь, — сказал я ему. — Обещаю.

Он свесил голову набок, большие глаза доверчиво глянули на меня.

Ужасно было слушать, как он скулит и скребет лапой дверь, но деваться некуда. Я упрашивал Хани один-единственный раз отпустить меня с рассветного патруля, но она и слушать не стала.

— Хочешь собаку — проявляй ответственность, — сказала она. — Если человек не умеет быть ответственным, значит, он не дорос до собаки.

Мы с Мейсоном и Лоуви бегом закончили наши патрульные дела и помчались обратно в «Птичье Гнездо».

Песик лаял, повизгивал, прыгал вокруг — так он был счастлив нас видеть! Хвост ходил ходуном с такой скоростью, что виляла вся попа.

— Какая прелесть, — сказала Лоуви.

— Какой грязнущий, — нахмурился Мейсон. — И наверняка весь в блохах.

— Вы как раз вовремя: поможете мне его выкупать, — предложил я.

— Лично я понятия не имею, как его купать, — заявил Мейсон. — У меня никогда не было собаки. Да и вообще никаких домашних животных.

— Это очень просто, — сказала Лоуви. — Нужен шланг.

— Идем сюда, — позвал я и повел песика под дом.

— Джейк, ты его держи, а я аккуратно оболью из шланга, — предложила Лоуви. — Да, ребята, предупреждаю: мы все промокнем. Готовы?

Пес сильнее прежнего завилял хвостом, да еще и вывесил язык из пасти — ему нравилось быть в центре внимания. Летом вода из наружного шланга текла теплая, прямо как в ванне. Мейсон намылил песика, а мы с Лоуви по очереди его отмывали. Могу поклясться: песик при этом улыбался. Сполоснув его, мы сообразили, что и сами промокли не меньше. Песик отряхнулся, забрызгав всех нас. Мы, смеясь, отскочили в сторону.

Мейсон насухо вытер его полотенцем, а Лоуви расчесала.

— Надо сказать, что без ила и колючек он оказался очень даже симпатичным, — заметила Лоуви.

Песик лизнул меня в нос.

— Просто красавец, — восхитился я.

— Интересно, как его зовут, — сказал Мейсон. — Вы его бирку проверили?

— Там просто сказано, что он привит от бешенства, — ответил я.

— Нужно дать ему имя, — решила Лоуви. — Может, Бубба? Здесь, на островах, многих собак так зовут. Или Бо? Нет, это как-то не очень. Бастер!

— Бастеров слишком много, — заметил я. — А ему нужно особенное имя. Например, Бравый. Он ведь и правда очень храбрый — сколько прожил один в дикой природе.

— Мы не знаем, сколько он там был один, — заметил Мейсон. — Может, всего одну ночь.

Лоуви вздернула подбородок.

— Давайте так: у кого он останется, тот и даст ему имя.

Мейсон посмотрел на нее, разинув рот. Она высказала вслух наши общие тайные мысли.

— Я бы хотел оставить его себе, — выпалил я. — Ведь это я сообразил, что он собака. И вообще, он же у меня в доме.

— Мы его все вместе нашли, — возразила Лоуви. — Плюс ты же после каникул уедешь в Нью-Джерси.

— Зато я всегда хотел собаку, — ответил я с неожиданной запальчивостью.

— И я тоже! — откликнулась Лоуви.

Мейсон угрюмо вставил:

— Вот бы мне его себе оставить. Но мама говорит, что скоро у нас будет малыш, нельзя заводить крупных собак.

Я удивился — значит, Мейсон уже успел спросить родителей. А я пока не набрался смелости поговорить с Хани.

— Ну, может, мы вообще зря надеемся, — заметил я. — У него явно есть хозяин. Иначе откуда ошейник?

Мы все примолкли и стали гладить песика — а он развалился на дорожке у дома, вывесив из пасти длинный розовый язык. Влажные карие глаза смотрели на нас с радостью и облегчением. Я подумал, как ему, бедолаге, наверное, до того было страшно.

К дому подъехал пикап, принадлежавший пожарной станции. Это был едва ли не единственный автомобиль, разрешенный на острове. Мы все смотрели, как из пикапа вылезает Пожарник Рэнд. Он утер лоб, огляделся, заметил нас, махнул рукой и пошел в нашу сторону.

— Ага, вот он какой, мохнатый бандит, — сказал Пожарник Рэнд, наклоняясь и гладя песика. — Насколько я понял, ночь выдалась ого-го — и для вас, и для вашего четвероногого заложника.

— Он очень хороший, — сказал я — нужно было песика защитить. — Мы его только что выкупали, а он не лаял и не кусался. Да и раньше тоже. Даже когда Хани вытаскивала из него колючки.

— Лично я в таких случаях ору, — поведал Пожарник Рэнд, а потом ласково взял песика руками за мордочку. — Отлично вы его намыли. — Он провел руками вдоль всего тела собачки. — Худой какой. Видимо, давно уже потерялся. Здорово ему повезло, что он выжил, — тут же водятся дикие койоты.

— А у него нет на острове хозяина? — спросила Лоуви.

Пожарник Рэнд покачал головой.

— Я дал объявление, но никто из местных не откликнулся. Плюс всех местных собак я, пожалуй что, знаю. А этого красавца никогда не видел.

— Как же он сюда попал? — удивился Мейсон.

Рэнд встал, задумчиво погладил бороду.

— Мог приплыть с острова Каперс. Тут недалеко. Оттуда часто приплывают олени.

— Правда? — Я попытался себе представить, как олень плывет через пролив.

— Ага. Возможно, бедолагу там бросили какие-нибудь туристы — специально. — Он передернул плечами. — Унюхал, что на Дьюисе есть пища, вот и приплыл.

Рэнд посмотрел на ошейник, прочитал ярлык.

— Хорошо, что он вакцинирован от бешенства. Хоть об этом можно не волноваться. И значит, раньше он был домашним.

Я заглянул песику во влажные карие глаза. Внутри что-то сдвинулось, и я понял, что он будет моей собакой… обязательно.

— А вы его теперь заберете? — спросил я.

— Мы его очень полюбили, — заметила Лоуви, обхватывая песика руками за шею.

Выражение лица Пожарника Рэнда смягчилось. Он еще раз поскреб рукой бороду.

— Я вам вот что скажу, — начал он. Говорил вроде как со всеми, а смотрел почему-то на меня. — Я его отвезу к ветеринару на материк, пусть проверит, чипирован ли он, здоров ли. Потом сообщу в тамошние собачьи приюты — выясню, не разыскивают ли его. Если нет, верну его вам. Не вижу никакого смысла ему жить в клетке в приюте, если он может вести привольную жизнь здесь, на острове, с вами.

Мы радостно вскочили на ноги. Песик тоже вскочил и залаял.

— Спасибо, Пожарник Рэнд! — поблагодарил я.

— Тихо, тихо. — Рэнд повел рукой, чтобы мы успокоились. — Все не так просто, как кажется. Помимо прочего, я должен знать мнение твоей бабушки. Как она скажет, так и будет.

— Она согласна! — выпалил я. Я пока не знал, как ее убедить, но не сомневался — что-нибудь придумаю. Придется.

— Тогда я пока прощаюсь. Надеюсь вам скоро его вернуть. Как его, кстати, зовут?

Мы с друзьями переглянулись. И тут я вспомнил слова Пожарника Рэнда: «Здорово ему повезло, что он выжил».

— Его зовут Живчик, — сказал я и посмотрел на Мейсона и Лоуви — согласны ли они.

Они оба улыбнулись и закивали.

День, пока я ждал Живчика, оказался самым долгим за всю мою жизнь! Чтобы скоротать время, мы пошли ловить крабов. Добрались до крабовой пристани, принесли сеть с длинной ручкой и ведро. Но нас быстро прогнали любопытные аллигаторы, хотя мы видели только их затылки и темные костлявые выступы на спине — они медленно плыли в нашу сторону, похожие на бревна в пруду.

Лоуви предложила съездить на электромобиле в северный конец острова и половить рыбу. Но полуденное солнце жарило вовсю — нас разморило, а рыба не приплыла. Июль — самый жаркий летний месяц в Южной Каролине, а этот день казался нам самым жарким днем.

Мы вернулись в свое обычное убежище — Природоохранный центр. Внутри было прохладно, крутился вентилятор, легкий ветерок охладил нам кожу. Мы достали свои журналы, чтобы описать все захватывающие происшествия последних суток. У каждого был свой любимый способ рассказывать истории. В тетрадке у Мейсона собралась уйма прикольных фактов, и он в длинных абзацах описывал, что видел, а главное — что по этому поводу чувствовал.

Я умел рисовать. Здорово наловчился за этот последний месяц. Лучше схватывал детали. Хани часто говорила, какой я наблюдательный. По ее словам, я был прирожденным натуралистом.

У Лоуви рисунки получались не такие точные, как у меня, зато более красивые. Прямо как картины. Она ведь занималась в кружке — и это было видно. На каждой следующей странице она использовала новые цвета. И я очень завидовал тому, как она рисует лица: у нее получалось очень похоже. Живчика она изобразила просто замечательно.

Когда я вернулся в «Птичье Гнездо», пожарный пикап стоял у самого дома. У меня екнуло сердце. Я взлетел по лестнице, ворвался в дом. Пожарник Рэнд и Хани разговаривали на кухне, держа в руках по чашке кофе. Я, отдуваясь, огляделся, но Живчика не увидел.

Хани подняла глаза, увидела мое лицо, покачала головой и фыркнула:

— Иди на веранду. Живоглота привезли назад.

Я бросился к задней двери. Вот он, Живчик, расселся как у себя дома, на шее — новенький красный ошейник. Я распахнул стеклянную дверь и через миг уже прижимал его к себе. Погладил по голове, почесал пузико — и плакал, не стесняясь.

На веранду вышли Пожарник Рэнд и Хани.

— Пока все хорошо, Джейк, — сказал Рэнд. — Он не чипирован, со здоровьем все в порядке.

— Только блох нужно вывести, — заметила Хани.

— Я повесил фотографию Живчика во всех общинных центрах и на пароме, — добавил Пожарник Рэнд. — А также заехал в собачьи приюты. Пока никто не искал собаку, подпадающую под такое описание. Никто за ним не приходил.

— Пока, — вставила Хани.

— А вот я уверен, что никто и не придет. Он останется здесь. — Я бросил на Хани отчаянный, умоляющий взгляд. — Можно, мы его оставим себе? Ну пожа-а-а-а-а-алуйста!

— Можешь больше не рыдать, — оборвала меня Хани, махнув рукой. — Я уже сказала Рэнду, что разрешаю Живчику остаться здесь. Временно. Нужно выждать трое суток — вдруг кто-то хватится. А потом обсудим его будущее.

Пожарник Рэнд подмигнул мне.

— Ветеринарный контроль у нас тут редко появляется, так что все решения принимает тот, у кого собака живет.

Я улыбнулся и зарылся лицом в шерсть Живчика. А он будто услышал мои мысли — встал передними лапами мне на колени и стал лизать лицо. Было очень щекотно, я не выдержал и рассмеялся.

Пожарник Рэнд усмехнулся и сказал:

— Мальчик и его собака.

Хани сложила руки на груди и вздохнула.

— Иногда жизнь принимает решения за тебя, и им лучше не противиться.

Дорогой папа!

Ты не поверишь, но у нас теперь есть собака! Просто Хани пока этого не знает.

Его зовут Живчик. Мы вчера пошли на дежурство у черепашьего гнезда. Думали, это койот, а оказалось — перепуганный потерявшийся песик. Очень голодный. Видимо, он учуял сушеное мясо у Мейсона в кармане.

Я знаю, ты всегда говорил: пока вы с мамой на службе, у нас не будет домашних животных. Но Живчику нужен дом. А нам от его присутствия станет только живее.

Я тебя прошу — напиши Хани, скажи, что я могу его оставить. Тебя она послушается. Мне очень хочется. Никогда я еще ничего так сильно не хотел (ну только чтобы ты поправился).

Вот мой лучший портрет Живчика. Но он, честное слово, еще красивее. Можно он у нас останется? Очень тебя прошу!

Скучаю!

С любовью,

Джейк

Летние дни пролетали один за другим, июльская жара делалась все сильнее. В середине дня над островом проносились стремительные бури — они спешили в Атлантический океан, и после этого влажность только усиливалась. Мошкаре это было по вкусу. По ночам громко пели цикады, квакали лягушки. Комары делались все крупнее и прожорливее. Хани шутила — именно комар должен быть официальным символом штата!

Дел у «Черепашьего отряда» было больше прежнего. По утрам мы искали следы и гнезда, а по вечерам в первых гнездах начали вылупляться черепашки!

А главное — за Живчиком так никто и не явился, он остался жить со мной. Лоуви не возражала. Ей было довольно того, что она видит его каждый день. Хани не говорила вслух, что он останется у нас навсегда. Но я-то видел, что она все сильнее привязывается к песику. Он не мог влезть по лестнице ко мне на лофт и спал на подстилке в гостиной. Каждое утро он царапался в дверь спальни Хани и скулил — будил ее. Я сверху слышал, как она ласково с ним разговаривает, пока варит кофе. А Живчик опускал голову к ней на колени, требуя внимания, и приносил ей игрушки — просил поиграть.

Но большую часть времени Живчик проводил рядом со мной. Кормить его и выгуливать было моими обязанностями. Пока я ездил по хозяйственным делам, он сидел со мной в электромобиле. А еще его официально приняли в состав рассветного патруля.

Кроме того, во вторую половину каникул мы все пошли учиться. Мейсон брал частные уроки в «Хейлер-Хаусе». Лоуви познакомилась с художником-пенсионером, жившим на острове, и он согласился учить ее рисованию. А я? Я наконец-то пошел на курсы судовождения.

Письменный экзамен я сдал. Оставалось сдать экзамен Хани. Она сказала, что не позволит мне самостоятельно управлять катером, пока человек, которому она доверяет, не подтвердит, что я все освоил. Принять у меня экзамен вызвался в свой выходной день Пожарник Рэнд.

В этот особенный день Лоуви ждала меня в дальнем конце причала. Я уже водил катер под ее наблюдением, и ей не меньше моего хотелось, чтобы я наконец получил права.

— Удачи! — пожелала она. Глаза ее блестели.

— Спасибо, — откликнулся я.

А потом, вздохнув поглубже, повернулся и пошел в конец причала, где Пожарник Рэнд стоял, широко расставив ноги, на катере под названием «Краб». Его рыжую бороду было видно издалека, как осевой знак. Он помахал рукою над головой и бросил мне тюбик крема от загара.

— Урок первый: кожа должна быть защищена.

— Вы прямо как Хани, — ответил я, снимая свою армейскую кепку и намазывая лицо и руки.

— Ладно, поехали, а говоря точнее — поплыли. — Он усмехнулся. — Первым делом отвяжи катер. — Он указал на металлическое кольцо на причале.

Я тут же выполнил его приказание.

— Прыгай на борт!

Я бросил Рэнду канат, запрыгнул следом.

Пожарник Рэнд спросил:

— Как называется передняя часть судна?

— Нос! — выкрикнул я.

— Верно, — похвалил он и передал мне спасательный жилет. — А задняя?

— Корма. — Я уверенным движением застегнул оранжевый жилет.

— А что такое банка, если ты на судне?

— Банка — это скамейка.

Рэнд игриво дернул мою кепку за козырек.

— Смотрю, ты зря времени не терял. Ладно, капитан, давайте вместе выйдем в океан. — Он хлопнул в ладоши. — Катер шестнадцатифутовый, из стеклопластика. Моя радость и гордость. Я на нем лет с четырнадцати хожу. Кстати, купил на собственные деньги. — Он ласково погладил катер по борту.

«А это планшир», — подумал я, вспоминая названия всех частей судна.

— Прояви внимание и заботу — и судно будет служить тебе десятки лет. С этим катером связано много добрых воспоминаний. Попроси папу — он обязательно тебе расскажет, сколько у нас было всяких приключений на «Крабе».

— Обязательно!

Рэнд ухмыльнулся, видя мой энтузиазм.

— Ладно, Джейк, запускай двигатель!

Я облизал губы, вытер руки, побежал к двигателю. Он почти сразу же заурчал. Я не выдержал — расправил плечи и усмехнулся.

— Молодец! Ты сколько раз уже пробовал отходить от причала?

— Э‑э… ни разу, сэр.

Да, тут уж нечем похвастаться. По счастью, Рэнд оказался терпеливым учителем. Я точно следовал всем его указаниям и с его помощью медленно отвел катер от пристани.

— Быстро схватываешь, — заметил он, когда я сбросил обороты, входя в протоку.

По блестящей воде бежала легкая зыбь. Вода стояла высоко, над нею колыхались зеленые кончики осоки. Протока лениво извивалась то направо, то налево. За каждым поворотом нам встречались голодные птицы — они ловили рыбу.

— С судном — как с велосипедом, Джейк. Раз научился — и уже не разучишься, — сказал Рэнд. Глаз его было не видно — он надел светоотражающие защитные очки. — Здесь, в болотном краю, каждый мальчишка должен уметь водить катер.

— Да, сэр, — согласился я, не отводя глаз от воды.

— А ты знаешь, что мы с твоим папой научились судовождению вместе, в одно и то же лето?

— Нет, сэр.

— Здесь, на острове, мы с ним почти все время проводили вместе. Были тогда лучшими друзьями, — сказал Рэнд, глядя вдаль. А потом вдруг указал пальцем. — Ого! Стоп машина! Справа дельфин.

Я выполнил команду и стал всматриваться в темную воду. Внезапно над ней показался гладкий серый спинной плавник. Я тут же указал на него пальцем.

— Дельфин на два часа! — доложил я, указывая направление по циферблату, — этому меня научил папа. Я едва успел заметить плавник — он почти сразу снова скрылся под водой. — А это точно дельфин, а не акула?

— Стопроцентно не акула. У дельфина спинной плавник загнут на конце, вот так. — Рэнд согнул пальцы руки. — А у акул спинной плавник прямой. А еще — посмотри, как он плывет. Дельфин то показывается над водой, то ныряет. Акула двигается зигзагом. — Тут он вскинул голову, выбросил вперед руку. — Дельфин… на три часа!

Я тоже увидел второго дельфина, рассекавшего воду.

— Глядите! Еще один! — заорал я.

— Два! Нет, три! — Рэнд от возбуждения тряс меня за плечо. — Пытаются понять, кто мы такие.

Когда дельфины всплыли снова, я заметил, что у одного плавник надорван.

— Смотрите, — сказал я, — у него части плавника не хватает.

— У дельфинов спинные плавники как отпечатки пальцев у людей, — сказал Пожарник Рэнд. — По ним мы их и опознаем. Этого я за последние годы несколько раз видел. Он, видимо, местный, а пострадал либо от акулы, либо от винта катера. Некоторые тут носятся на катерах и даже не думают, что могут покалечить животное.

Мне стало жалко беднягу, и после этого я смотрел в оба, как бы не задеть дельфина или черепаху.

Мы не спеша продвигались вперед, гадая, где еще увидим дельфинов. И тут совсем рядом с нами кто-то громко выпустил воздух. Я бросился на нос. И не поверил своим глазам. Дельфин, совсем рядом! Он поднял дыхало над поверхностью воды. А потом перекатился на бок, чтобы получше меня разглядеть.

— Кое-кто тут у нас очень любопытный, — негромко произнес Рэнд.

— Он будто бы мне улыбается, — сказал я. Перевесился через борт, поймал взгляд дельфина. Нет, я это не придумываю. Между нами будто бы установилась связь. Мы разговаривали, пусть и без слов.

А потом дельфин перекатился на брюхо и скрылся под водой. «Возвращайся!» — попросил я его про себя.

— Это знак: день будет очень удачным, — сказал Пожарник Рэнд, оборвав мои мысли. — Для меня каждое появление дельфинов как подарок. Особенно когда они вот так вот близко.

— Да, — протянул я. Я все не верил в свою удачу. Хотелось об этом написать папе.

— Ты как посмотришь, если обратно я сам поведу? — предложил Пожарник Рэнд.

— Будет здорово, сэр!

— Держи шляпу, — сказал Пожарник Рэнд и подошел к штурвалу.

Только я схватился за кепку, как двигатель взревел. Через минуту мы уже неслись по воде. От кормы расходились два буруна, а я, помимо воли, улыбался от уха до уха. Чувствовал, как по жилам будто бы течет соленая вода. Все-таки я настоящий житель болотного края, хотя раньше этого и не знал.

Мы подошли к пристани, в зону «Не создавать волнения!» — Пожарник Рэнд сбросил обороты двигателя, отошел от штурвала.

— Подводи, — сказал он.

Я схватился за штурвал. Впереди самая трудная часть экзамена. Кто бы мог подумать, что Рэнд доверит мне швартовать свой любимый вельбот?

— Правило первое: выстроить траекторию, — сказал Пожарник Рэнд. — Что скажешь про ветер и течение?

— Сзади.

— Хорошо. Давай осторожно, чтобы не зацепить причал.

— Ага.

— Правило второе: подходить медленно!

Я сбросил скорость до черепашьей.

— Приближаться к причалу нужно с той скоростью, с какой ты готов об него удариться.

Я сглотнул.

— Да, сэр.

— Правило третье: наметить точку. То есть встать носом к центру причала, туда, где хочешь швартоваться.

Я чувствовал, как по лбу струится пот, и делал все так, как Рэнд говорил.

— Хорошо, — похвалил он. — Теперь чуть прибавь обороты. Правильно. И последнее, четвертое правило: вывернуть штурвал вправо до упора. У нас, молодой человек, это называется «элегантной дугой». Да, отлично. Глуши двигатель!

Я заглушил. Повисла тишина.

— Пусть ветерок несет тебя к причалу. — Пожарник Рэнд встал у меня за плечом, контролируя каждое движение.

Я вытер пот со лба и слушал, как вода плещется о борта катера. Несколько метров мы преодолели, двигаясь параллельно причалу. Я сосредоточился на подходе, потом выдохнул, расслабил плечи. Получилось! И я не повредил катер!

Пожарник Рэнд подскочил к борту, нагнулся вперед, схватил лежавший на причале канат. Подтянул нас поближе.

— Хорошо, можно вязать швартов.

Это было последнее испытание. Я выскочил на доски, схватил канат, обмотал его вокруг кнехта, сделал восьмерку. Потом подобрал конец каната, затянул. Готово!

Выпрямился, подождал, когда Пожарник Рэнд проверит мою работу.

Он вылез из катера, встал со мной рядом, заложив руки за спину, осмотрел узел.

— Дельный крепительный узел. Молодец!

Я с шумом выдохнул, вытер пот со лба.

Пожарник Рэнд похлопал меня по спине. Он заговорил тихо, но с большим чувством:

— Было очень приятно тебя учить. Папа бы тобой гордился. Мои поздравления, шкипер!

Рэнд поделился добрыми новостями с Хани. Она очень церемонно вручила мне аттестат об окончании курсов судовождения. Там были проставлены мое имя, дата рождения, адрес Хани.

— Справился, Джейк. Молодчина. Смотри, не потеряй. И носи с собой, когда будешь управлять катером.

Я схватил свои права и помчался к дому Мейсона.

— Готово! Я могу сам водить катер! — закричал я, распахивая входную дверь.

Мейсон хлопнул меня по спине и радостно взревел.

— Нужно срочно сказать Лоуви!

— Поздравляю! Осталась одна проблема.

— Какая?

— Ну, тебе нужен катер.

Я ущипнул его за руку.

— Ха-ха. Очень смешно. На самом деле… я уже об этом думал. Буду теперь копить деньги. Ты как думаешь, сколько стоит катер?

— Ну, в твоем тощем кошельке столько точно не наберется.

Я вздохнул, открыл кошелек. Насчитал семь долларов, еще там лежал старый билет в кино.

— Нужно искать работу.

— Скорее уж сразу несколько, — пошутил Мейсон. — Ты же на следующее лето опять собираешься на Дьюис?

— Еще бы!

Он усмехнулся.

— Тогда помогу тебе составить бизнес-план. Есть мысль, что мы можем делать вместе, прямо тут, на острове. Не переживай, чувак, я помогу тебе купить катер! Причем нормальный, не какое-то там корыто. И сам получу права. И знаешь что? Я разрешу тебе держать его на нашем причале.

Я рассмеялся, поняв, что мы прошли по полному кругу.

— И это говорит парень, который даже в каяк-то отказывался садиться!

Потом настал черед Мейсона показать, чему он научился. В тот день по небу летели низкие тучи — мы с Живчиком торопливо шагали в «Хейлер-Хаус» смотреть, как Мейсон сдает экзамен по плаванью.

Я увидел Лоуви, и мы уселись у бассейна, поместив Живчика посередине. Инструктором Мейсона оказалась студентка со светлыми волосами, собранными в хвост. На ней был темно-синий спортивный купальник — такие носят пловцы, выступающие в команде.

— Вон они, — сказала Лоуви и подошла к перилам террасы — на парковку как раз въехал электромобиль Симмонсов. — Ничего себе! Миссис Симмонс вышла из дома!

Я тут же подскочил к Лоуви. Да, действительно, вот она, в своем свободном цветастом балахоне. С одной стороны от нее шла тетя Сисси. А с другой, держа ее за руку, — мистер Симмонс. Похоже, он специально прилетел из Атланты. Я сглотнул. Я его видел всего в третий раз в жизни. И в прошлый — не при самых приятных обстоятельствах.

Мейсон побежал вперед, чтобы с нами поздороваться.

— Чувак, твоя мама приехала, — сказал я негромко.

— Ага. — Он явно радовался приходу родителей. — Доктор бы ей не разрешил. Но она объявила, что все равно поедет посмотреть, как плавает ее сын.

— Уж ты постарайся.

— Понятное дело, — ответил он, улыбаясь от уха до уха.

На Мейсоне были светоотражающие очки и плавки в яркую черно-зеленую клетку. Его родители помахали, а потом сели в кресла под большим зонтом вместе с тетей Сисси.

Мейсон спустился в бассейн. Стояла такая жара, что мне тоже захотелось поплавать.

Мы с Лоуви вернулись на свои места. Живчик убежал в сторонку и лег в тени. Я сидел на самом краешке стула. У Лоуви тряслась нога. Мы посмотрели друг на друга, улыбнулись и разом подняли руки — показать друг другу, что скрестили пальцы на удачу.

Инструктор тоже прыгнула в воду и стала давать Мейсону разные задания. Он, похоже, совсем не нервничал. Набрал полную грудь воздуха, полностью погрузился в воду. Я посмотрел на маму Мейсона — она крепко вцепилась в руку мистера Симмонса. Я почувствовал ее облегчение, когда Мейсон вынырнул снова.

Это-то просто. Потом нужно было плыть вольным стилем. Мейсон не улыбался. Мы видели, как он мощно рассекает воду длинными сильными руками с грациозностью, присущей дельфинам. Он без труда проплыл до конца бассейна.

— Молодчина, — сказал я Лоуви.

— А то я не вижу. А еще месяц назад он и в воду-то зайти боялся, — прошептала Лоуви. — А теперь — ну прямо настоящий Каллен Джонс.

Мейсон показал разные стили — кроль, брасс, на спине, на боку, — и все это без труда. Закончил он тем, что сделал упражнение «поплавок», а потом в течение минуты удерживался на плаву. Закончив, Мейсон вскинул руки и взмахнул сжатыми кулаками.

Мы зааплодировали и закричали «Ура!». Мейсон выпрыгнул из бассейна, инструктор вручила ему сертификат. Мейсон с победоносной улыбкой поднял его над головой, потом помчался к родителям — показывать.

— Мейсон, как же мы тобой гордимся! — У мамы его на глазах стояли слезы. Она завернула Мейсона в полотенце.

— Спасибо, мам. На самом деле это оказалось совсем нетрудно.

— Нетрудно? — Папа Мейсона ласково потряс сына за плечи своими большими руками. — На самом деле, дружище, ты сделал одну очень трудную вещь. Ты преодолел страх. И добился поставленной цели, причем очень быстро. Мы очень тобою гордимся. На следующий год плавать в бассейне будет уже твоя мама, — добавил он и улыбнулся жене.

Миссис Симмонс рассмеялась и кивнула:

— Вместе с малышом!

Июль сменился августом. Дни и ночи стояли жаркие, влажные. Даже в тени было не спрятаться от температуры под сорок. Днем мы плавали в бассейне в «Хейлер-Хаусе» или выходили в океан на катере Лоуви. Мне ужасно нравилось на воде.

Мы с Мейсоном и Лоуви сдружились крепче прежнего. Один начинал фразу, другой заканчивал. У нас сложилась своя стая, четвертым в ней был Живчик. Иногда мы называли себя тремя мушкетерами. А еще писарями — из-за наших журналов. Мейсону нравилось название «Водяные крысы» — так нас назвал Устричник Олли. Я придумал название «Койоты», но потом мы решили, что Живчик обидится, если его снова примут за койота. Лоуви сказала — подождем, пока не придумаем совершенно замечательное название… и самое подходящее.

— Услышим — сразу поймем, — заявила она.

Мы сидели на деревянных складных креслах на террасе перед Природоохранным центром. У нас там был любимый стол — рядом с полкой, которую специально поставили в центре, чтобы мы складывали туда свои находки. Тут по лестнице неожиданно поднялись Джуди, Алисия, Хани и тетя Лоуви Сисси.

— Привет, ребятки! — поздоровалась Джуди, махнув нам рукой. Ее голубые глаза блестели. — У нас новости.

Мы испуганно переглянулись. Что мы еще такое натворили?

Джуди рассмеялась:

— Новости хорошие. Ваши исправительные работы закончились!

Лоуви скривилась, зато мы с Мейсоном дали друг другу пять.

Алисия добавила:

— Мы очень довольны тем, как вы помогли нашему отряду этим летом. Просто молодцы. — Она посмотрела на Хани. — И думаю, вы должны как следует поблагодарить мисс Хелен за то, чему она вас научила за эти полтора месяца.

— Спасибо! — выкрикнули мы хором и захлопали. А я даже крикнул «Ура!».

Хани так и засияла. Выглядела она не хуже прежнего: загорелая, подтянутая, собранная. Я рассмеялся, вспомнив слова Хани, что нам полезно играть на улице. Видимо, ей оказалось полезно вставать спозаранку каждое утро.

— А можно мы и дальше будем вам помогать? — встревоженно спросила Лоуви.

— Ну конечно. Кстати… — Алисия повернулась к Джуди.

Джуди шагнула вперед. В руке у нее был холщовый мешок.

— Мы только что назначили вас первыми членами «Детского черепашьего отряда» острова Дьюис. — Она выдала каждому из нас кепку с логотипом «Черепашьего отряда» острова Дьюис. — Кепки особенные. Посмотрите на название.

Мы посмотрели, что написано на наших синих кепках. Крупные буквы складывались в слова: «РАССВЕТНЫЙ ПАТРУЛЬ».

Мы тут же натянули кепки и одобрительно посмотрели друг на друга.

Хани повернулась к нам.

— Я согласна выходить в патруль до конца сезона. Что скажете?

Лоуви запрыгала и захлопала в ладоши:

— Да!

Мы с Мейсоном переглянулись и кивнули:

— Ладно.

— Рада это слышать, — сказала Джуди. — Мамы-черепахи уже уплыли, но детенышам еще предстоит родиться. На берегу еще много что произойдет. Кстати, на этой неделе в одном из гнезд должны вылупиться черепашата.

— А следующее за ним на очереди — твое! — сказала Алисия, глядя на Лоуви. — То самое, которое вы так доблестно защищали.

Прошло несколько дней. Мы с Хани как раз доели мой любимый ужин — жареную рыбу и свежую капусту. Хани сидела в своем синем кресле, положив ноги на скамеечку, и читала. Я тоже читал, лежа на диване, на ногах у меня устроился Живчик.

Я успел перечитать почти все книги с папиной полки. Сейчас я был примерно на середине «Топора». Мне казалось, что у нас много общего с тринадцатилетним героем книги — Брайаном Робсоном. Их самолет потерпел крушение в глухой местности, и ему пришлось выживать самостоятельно, а был у него только топор.

Я посмотрел в потолок и подумал: а случись такое со мной, смог бы я выжить? Когда я сюда приехал в начале лета, не выжил бы точно. Но с тех пор я многое узнал про животных и растения, про океан и сушу. Да и про себя самого тоже. Я подумал, что, может, я бы как-то и справился.

Зазвонил телефон, мы с Хани оба вскинули головы. Я пошел было отвечать, но Хани меня остановила:

— Я возьму. Я, кажется, знаю, в чем дело.

Я пристально следил за ее движениями, за выражением лица — она повторяла:

— Ага… ага… да, конечно.

Повесила трубку — глаза ее блестели.

— Собирай рюкзак, Джейк! Похоже, сегодня вылупляются.

Живчик почувствовал наше волнение, залаял, вскочил.

— Живчика не берем, — твердо сказала Хани. — У гнезда никаких собак.

— Но это же и его гнездо! В смысле, он нашел нас у этого гнезда.

— Правило строгое. Никаких исключений.

— Прости, малыш, — сказал я своему псу — он бросил на меня доверчивый взгляд, и мне стало стыдно. Я дал Живчику косточку в утешение, а потом мы пошли к двери.

Хани гнала электромобиль по проселочным дорогам, и через несколько минут мы уже оказались на берегу. Когда речь шла о черепахах, Хани умела быть очень шустрой.

— Повезло нам, — сказала она, останавливаясь. — Полная луна!

Луна светила ярко, освещая пляж, точно сцену в театре. Хани дала мне особый фонарик с красным стеклом.

— Это твое специальное снаряжение. Свет у него красный, не желтый. Только такой и можно включать, когда вылупляются черепашки. От желтого они могут запутаться. Инстинкт велит им двигаться к самому яркому источнику света. В дикой природе это свет луны и звезд над морем.

Хани подала мне шезлонг.

— Но с появлением электричества все изменилось. Ведь теперь свет исходит и из домов, и от уличных фонарей. Выбравшись из гнезда, черепашки видят желтый свет, а они же еще совсем крошечные, вот и ползут не к океану, а на улицы. А там их ждет верная смерть. — Хани подхватила мешок с оборудованием. — То же самое и со светом фонариков. Вот почему тем, кто живет у берега, важно выключать свет, а нам — пользоваться только красными фонариками. — Она еще раз посмотрела на полную луну. — Впрочем, сегодня луна светит ярко, обойдемся и без фонариков. Глаза скоро привыкнут. — Она закинула мешок на плечо. — Сюда, Джейк, — добавила она и повела меня по тропинке на берег.

Казалось, что песок на тропинке так и светится под луной. Хани оказалась права. Глаза мои скоро начали различать вдалеке очертания и фигуры. Когда мы вышли на берег, я увидел, что Джуди с Алисией уже у гнезда. Они мигали нам красными фонарями, чтобы мы видели, куда идти.

Хани поставила свой шезлонг, потом направилась к гнезду.

— Мы очень переживаем за это гнездо, — сказала она мне. — Поскольку его разорил койот и пришлось переместить яйца, нужно приготовиться к тому, что черепашки не вылупятся вовсе.

— Ясно. — Я подумал, как в этом случае расстроится Лоуви.

Хани наклонилась, рассмотрела гнездо, а потом повернулась ко мне. Глаза ее сияли как звезды.

— Началось, Джейк.

Я почувствовал, как сердце забилось сильнее, сел на корточки, чтобы посмотреть поближе. Но видел только песок.

— Ничего не вижу.

— Смотри внимательнее. Видишь, что он слегка проваливается?

— Да.

— Это знак, что черепашки уже вылупились и вот-вот вылезут.

— То есть они все-таки родятся?

— Обязательно.

Я страшно обрадовался. Поскорее бы рассказать Лоуви!

Хани заговорила совсем тихо:

— Все детеныши в гнезде разбивают скорлупу одновременно. Те, что сверху, раскапывают песок, те, что снизу, отталкивают его — и так они поднимаются вверх, как на лифте.

Я представил себе крошечных черепашек, набившихся в лифт, идущий вверх. На какой вам этаж, господа?

— Выбравшись к самой поверхности, — продолжала Хани, — маленькие черепашки проводят там несколько дней, за это время у них затвердевает панцирь. Там они сейчас и сидят. И даже слышат нас.

— Все сидят внутри? А чего не вылезают?

— Ждут, когда песок остынет. Это для них главный знак. Инстинкт подсказывает им самый подходящий момент, когда можно двинуться домой, к океану. Как именно выглядит эта подсказка, мы не знаем.

— Но мы же этого дождемся, да?

— Обязательно. И будем их охранять на пути к океану.

— От крабов-призраков, — свирепо сказал я.

Хани рассмеялась.

— Верно. У нас, любительниц черепах, есть такая поговорка: хороший краб-призрак — мертвый краб-призрак. Назначаю тебя ответственным за крабов. Не подпускай их.

Хани раскрыла свой шезлонг.

— Ну, давай сядем и будем ждать появления черепашек. Вряд ли это произойдет скоро, так что устраивайся поудобнее. Понадобится еще спрей от комаров — говори.

— Джейк! — По берегу неслась Лоуви, под мышкой — свернутое пляжное полотенце. За ней мчался Мейсон, тоже с полотенцем.

— Что мы пропустили? — спросила она, задыхаясь.

— Они вылупляются!

Лоуви пискнула и бросилась к гнезду.

— То есть их вылупится ровно восемьдесят две штуки? — уточнил Мейсон, вглядываясь в гнездо.

— Этого я не знаю. Но некоторые вылупятся точно. — Я указал на вмятину. — Погодите-ка. Тут что-то изменилось. — Я повернулся через плечо. — Хани! Из гнезда что-то торчит!

Все три женщины с удивленным бормотанием вскочили с мест и подошли посмотреть.

— Ага, ласта! — воскликнула Хани.

— Прямо сейчас полезут? — спросил Мейсон, крепко сцепив руки.

— Уже скоро, — ответила Джуди. — Ждать, когда черепашки вылезут из гнезда, — все равно что ждать рождения младенца. Бывает быстро. Бывает очень долго. Вы усаживайтесь поудобнее. Знаете же, пока смотришь на чайник, он никогда не закипит.

Мы с Мейсоном и Лоуви расстелили полотенца неподалеку от гнезда. Время тянулось медленно, мы всё ждали и ждали. Без дела не сидели одни комары — они пытались нас съесть.

— А можно умереть от комариных укусов? — жаловался я, прихлопывая на предплечье очередного кровососа.

— А ты бы надел рубашку с длинным рукавом. Я что, ничему тебя не научила? — поддела меня Лоуви.

— Выдай нам какой-нибудь интересный факт, — попросил я Мейсона. Меня уже доконали.

Мейсон почесал в затылке.

— А ты знаешь, что название головастой черепахи происходит от ее большой головы?

— Да! — простонал я. — Это каждый дурак знает!

Мейсон подумал.

— А ты знаешь, что у морских черепах есть собственные приборы джи-пи-эс?

Я посмотрел на него.

— Нет. Что, правда?

— Ага. Они ориентируются по магнитному полю Земли.

— Во, это прикольный факт, — согласился я.

— Кстати, о черепахах: чего они так медленно? Ты как думаешь, у них там все в порядке? — спросил Мейсон.

— Хани сказала, что это дело долгое.

Мейсон вытащил телефон из рюкзака.

— Ребеночек уже совсем скоро родится. Я должен следить за мамой. У меня тут написан план на случай экстренной ситуации. — Он начал прокручивать экран.

Лоуви продолжала закапывать ноги в песок, пользуясь вместо лопаты большой раковиной.

Шли часы, луна поднималась все выше. Стояла у нас почти над головами. Мейсон то и дело смотрел в телефон. Свет от экрана озарял его лицо. Брови у него были озабоченно сдвинуты.

Подошла Джуди, подала Мейсону красный стикер.

— Эй, приятель, тут у нас черепашки. Залепи экран. Или выключи телефон.

— Спасибо, но я, наверное, пойду домой. Очень обидно, но уже поздно, а мама там одна, — сказал Мейсон.

Джуди улыбнулась.

— У нее тоже скоро детеныш вылупится, да?

Мейсон фыркнул:

— Верно. Но уж больно все долго, как и с черепашками. Надо идти. Простите, народ.

— Хорошее дело — доверять своим инстинктам, как вот морские черепахи, — заметила Хани. — Она поднялась с шезлонга. — Давай довезу тебя до дому. — Она посмотрела на нас с Лоуви. — А вы оставайтесь на посту, ладно?

Хани переговорила с подругами, а потом они с Мейсоном зашагали прочь по берегу. Мы смотрели им вслед, пока силуэты не скрылись в темноте.

Я нажал кнопку на наручных часах, посмотрел время — на экране высветилось 23:32. Я зевнул. Мне еще не приходилось бывать на берегу так поздно вечером.

Лоуви вытянула ноги на полотенце, оперлась на локти.

— Джейк? — Она не сводила глаз с миллионов звезд у нас над головами.

— Да, — ответил я и тоже вытянул ноги.

— Я не хочу, чтобы это лето заканчивалось, — грустно произнесла Лоуви.

Мы смотрели, как на фоне луны лениво проплывают легкие облака.

— Я тоже. — Я зарылся пальцами ног в песок. — Я даже не знаю, где окажусь, когда оно закончится. Мама позвонила и сказала, что из-за папиной раны пока ничего не понятно.

— Может, ты здесь останешься? — спросила она с надеждой.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Скорее всего, поеду обратно в Нью-Джерси. Пойду в седьмой класс. То есть опять в новую школу — в старшую.

— Нервничаешь?

— Немного. Впрочем, я уже привык быть новеньким. — Я набрал горсть песка, он медленно высыпался сквозь пальцы. — Говорят, там большие домашние задания. С другой стороны, приятно будет увидеть старых друзей. Странное дело — я все лето вообще про них не думал.

Лоуви ничего не сказала.

Я нашел в песке перламутровую ракушку, отдал ее Лоуви.

— Вы с Мейсоном теперь мои самые лучшие друзья.

Лоуви бережно взяла ракушку в руку, потом откинулась на полотенце, посмотрела на звезды.

— А вы — мои лучшие друзья.

Глаза ее блестели в свете луны. Я откинулся на полотенце. Мы лежали рядом и смотрели на миллиарды звезд, мерцавших в ночном небе.

— Вон, гляди! — Лоуви показала на одну из звезд. Она была больше и ярче остальных. — На нее можно загадать желание.

— Это Полярная звезда, — уточнил я. — Видишь? Она образует конец ручки Малого Ковша. Папа меня научил, что если найти Большой Ковш, то найдешь и Полярную звезду. — Я повернулся, посмотрел на Лоуви, но видел только ее профиль. — И потом, ведь, кажется, желание загадывают на первой звезде, которую увидят вечером?

— Здесь, на острове, видны сразу все звезды. Так что можно загадать желание на самой большой и яркой звезде. — Лоуви погладила свою толстую косу. А потом тихо спросила: — Джейк, ты какое загадаешь?

Я посмотрел на красный огонек самолета, мигавший вдалеке.

— Я бы хотел быть на этом самолете и лететь к папе. — Я повернулся к Лоуви. — А ты? Какое у тебя желание?

Она не ответила. Слышен был лишь ритмичный гул волн, накатывавшихся на берег.

Лоуви села, отряхнула песок.

— Да ну его. Только мелкие загадывают желания на звездах.

Я не мог понять, почему у нее так резко изменилось настроение.

— Джейк, — сказала Лоуви, вглядываясь в темноту, — кто-то идет.

Я вскочил и увидел, что от подмостков к нам движется знакомая фигура.

— Хани!

Джуди и Алисия включили фонарики, замахали ими.

Подошла Хани — дыхание у нее сбилось.

— Я что-то пропустила?

— Нет. Разве что укусы комаров и муравьев, — сказала, засмеявшись, Алисия.

Хани подошла к гнезду, присела.

— Ну не знаю, — произнесла она нараспев. — Котел кипит. Готовьтесь — сейчас выплеснется!

Мы все вскочили и поспешно стали убирать полотенца и шезлонги с дороги к океану.

Мы с Лоуви встали на колени у гнезда, плечом к плечу. Я не мог оторвать от него глаз. Круг на песке постоянно расширялся, он напоминал огромное печенье с шоколадной крошкой — из него повсюду торчали темные бугорки. Едва дыша, мы смотрели, как первый черепашонок — темно-коричневый, сантиметров пять в длину — вытащил наружу ласты, а потом выбрался из гнезда. И тут же двинулся, загребая песок, прямо к океану.

— Какой чудный, — восторженно прошептала Лоуви.

— Смотри на черепаший мини-след, — сказал я с усмешкой. Он был совсем крошечным в сравнении с полуметровой колеей, которую оставляют за собой взрослые морские черепахи.

— Разведчик, — пояснила Хани. — Скоро и остальные за ним.

И вот коричневые бугорки так и полезли наружу, как будто что-то выталкивало их изнутри. А потом бугорки стали превращаться в ласты и головки — десятки черепашат одновременно вылезали из гнезда.

Джуди вытащила из песка один из колышков — он преграждал путь.

— Ура! Вон они, пошли!

Действительно пошли! Крошечные бурые черепашата пихались, вылезали наружу, наползали друг на друга. Их было очень много. Они будто очумели — толкались, махали ластами. Им ужасно хотелось поскорее попасть в океан, где они проведут всю свою жизнь. И нужно было спешить, чтобы добраться туда живыми.

— Смотрите, пошли! — крикнул я.

Трудно было представить себе, что эти крохи вырастут большими и будут весить сто с лишним килограммов.

— Спешите домой, малыши! — выкрикнула Лоуви. Я видел, что она просто счастлива, ведь это черепашки из ее гнезда. Очень было обидно, что Мейсон все это пропустил.

Когда последний детеныш выбрался наружу, мы поднялись и стали охранять черепашек, которые ползли по берегу. Берег освещала луна, и нам были видны без малого восемьдесят черепашьих следов, пересекавшихся на гладком песке. Все для них оказывалось препятствиями: отпечатки человеческих ног, куски дерева, нанос, — но остановить их было невозможно.

— Никогда не сдавайтесь. Только вперед! — выкрикнул я от волнения.

Приблизившись к воде, черепашки рассредоточились по берегу. Издалека они казались черными камушками на мокром песке. Мы шли рядом, следя, чтобы их не тронули крабы-призраки.

Мы медленно продвигались к полосе прибоя, наблюдая за каждым шагом маленьких черепах. А потом первые черепашки нырнули в воду и сразу же скрылись в темноте.

— Куда они? — спросил я у Хани.

— Им теперь три дня плыть без остановки, пока они не доберутся до Мексиканского залива, где в огромном количестве растут водоросли, которые называются саргассум. — Хани посторонилась, чтобы пропустить двух черепашек: они оказались у самых ее ног.

— А маму свою они уже никогда не увидят?

— Никогда, — подтвердила Хани ласково. Я знал: она услышала в моем голосе, что я тоскую по своей маме. — Черепашки помогают друг другу, пока они в гнезде. А попав в океан, становятся пловцами-одиночками. Вести их будут инстинкт и удача.

— До свидания! — крикнул я. — И удачи вам!

Я почувствовал, как рука Хани скользнула по моему плечу.

— У меня всегда щемит сердце, когда приходит время расставаться.

— Моя мама говорит, что до зарослей саргассума доберутся немногие, только те, которым очень сильно повезет, — сказала Лоуви и встала рядом с нами у кромки воды.

— Верно, — подтвердила Хани. — Но каждая вылупившаяся сегодня самочка, которой удастся выжить и стать взрослой, вернется сюда и тоже отложит яйца. Произойдет это через двадцать девять лет. — Она сжала нам плечи. — Я, может, уже не успею с ней поздороваться. А вот вы — да.

Мы стояли у кромки воды до тех пор, пока последний черепашонок не нырнул в воду — уже начался отлив. По воде бежали полоски лунного света — как будто для черепашек проложили по океану золотую дорогу.

Я подумал: все они ушли. Покинули остров, уплыли в новую жизнь.

Скоро придет время и мне покинуть остров.

Шорох волн потонул в рокоте подлетавшего вертолета. Я поднял голову — бело-голубая машина прошла низко, прямо у нас над головами.

Джуди прищурилась — в лицо ей летел песок.

— Медицинский вертолет!

— Ребята, в тележку! Живо! — скомандовала Хани.

Мы проворно, как черепашки, понеслись собирать полотенца, шезлонги, рюкзаки. А потом заспешили по теплому песку к подмосткам.

— Ночью вертолет прилетает, только если нужно кого-то эвакуировать в больницу, — сказала Хани.

И посмотрела на меня. Я понял, что мы думаем об одном человеке: миссис Симмонс.

Хани вела тележку сквозь ночь. Та же луна, что освещала берег, показывала нам дорогу. Мы не стали сворачивать к «Птичьему Гнезду». Хани поехала прямиком к пожарной станции.

Мы с Лоуви сидели сзади и держались как можно крепче. Винт вертолета рассекал воздух — машина садилась. Рокот стоял оглушительный, даже было страшно. Мы выскочили из электромобиля и помчались навстречу врачам, которые вылезли из вертолета. Одновременно подъехали на электромобилях еще несколько соседей.

— Как удивительно видеть вас в такой час, — заметил Пожарник Рэнд.

— Черепашки вылупились, — коротко ответила Хани. — Тесса, да?

— Да, но все хорошо. Ребенок родился!

— Надо же! — хором ахнули Лоуви и Хани.

— Ух ты, — сказал я. — Инстинкт Мейсона не подвел.

— Все в порядке?

— Да, все вроде бы хорошо, но решено отправить маму с ребенком в больницу на осмотр. Малышка Симмонс чуть-чуть поторопилась. И ваш друг Мейсон показал себя героем. Увидев, что маме нехорошо, он позвонил твоей тете Сисси, — Рэнд обращался к Лоуви. — Она тут же примчалась и приняла роды. Мейсон позвонил на пожарную станцию, мы вызвали вертолет. Их отвезут в больницу по воздуху.

— Да, Мейсон проявил исключительную рассудительность, — заметила Хани. — Он просто молодец.

Что, правда? Я бы в таких обстоятельствах вряд ли ее проявил.

— А вот и они! — сказал Пожарник Рэнд и помахал нам на прощание.

Лоуви схватила меня за руку; прямо у нас на глазах миссис Симмонс подвезли на носилках к вертолету. Дочку она прижимала к груди. Мейсон шел следом. Он не повернулся, не помахал нам. Не отрывал глаз от мамы. Когда все дошли до вертолета, миссис Симмонс и девочку подняли на борт.

А потом Мейсона усадили на пассажирское сиденье вертолета. Мы с Лоуви переглянулись, открыв рты.

— Мейсон! — заорали мы с Лоуви, пытаясь перекричать гул двигателя и лопастей винта.

Мейсон повернулся к нам. Мы изо всех сил махали руками. Мейсон улыбнулся от уха до уха — улыбка показалась нам ярче света луны и звезд.

— Черепашки родились! — крикнула ему Лоуви.

— Что?! — ответил он одними губами и покачал головой.

— Че-ре-паш-ки ро-ди-лись! — выкрикнули мы хором.

Мейсон показал нам два больших пальца и полез в вертолет.

Дверь захлопнулась, но мы продолжали махать, пока полозья вертолета не оторвались от земли. Он поднялся выше деревьев, полетел в направлении Чарлстона.

Когда гул двигателя затих, я не выдержал и громко зевнул. Понял, что на события этой ночи ушли все мои силы.

Зевнула и Лоуви.

— Пора домой, — сказала Хани. — Хватит вам на одну ночь приключений.

Мы со всеми попрощались. Лоуви поехала домой с тетей. Хани прижала меня к себе, и мы зашагали к тележке.

— Ну надо же! — сказала она. — В одну ночь на острове родились и черепашки, и новая девочка! — Хани радостно и недоверчиво покачала головой. — Видимо, это волшебство полной луны.

Мейсон вернулся на остров через три дня — как раз успел к осмотру черепашьего гнезда. Мы все надели футболки «Черепашьего отряда» и наши форменные кепки. Пока мы шагали по теплому песку в сторону гнезда, Лоуви рассказала Мейсону обо всем, что произошло в ту памятную ночь.

— Готовы к первому в своей жизни осмотру? — спросила Хани, когда мы дошли до места.

— А чего искать в гнезде, если черепашки уже вылупились? — недоумевал Мейсон.

Мы с Лоуви фыркнули. Мейсону обязательно нужно в точности знать, что происходит.

— Нужно пересчитать проклюнувшиеся и непроклюнувшиеся яйца — понять, какое между ними соотношение, — пояснила Хани. — Джейк, принеси палки из моей сумки. Будешь записывать цифры. Помнишь как?

— Так точно.

Хани надела резиновые перчатки, чтобы не заразить яйца микробами, и принялась раскапывать песок, из которого раньше вылезли черепашки. Несколько прохожих остановились посмотреть, а мы с Мейсоном и Лоуви пододвинулись к ней поближе. Хани доставала из гнезда пригоршни яичных скорлупок, складывала их в кучку.

— Ух ты! Смотрите! — Она вытащила руку из дыры, показала нам маленькое яйцо неправильной формы. — Вот это не сформировалось до конца. Там еще есть такие. Они не выжили.

— Ну вот, — расстроенно протянула Лоуви.

Хани засунула правую руку в гнездо, вытащила еще два яйца. Их положила отдельно. В другую кучку собрала скорлупки — те, из которых вылезли черепашки. Одну скорлупку она дала нам потрогать.

Мейсон потер ее пальцами.

— Кожаная на ощупь.

Я записывал, сколько и чего Хани достала из гнезда, по категориям.

Когда Хани засунула руку в гнездо в очередной раз, глаза у нее расширились.

— Лоуви! Давай ведро!

Лоуви тут же сбегала за красным ведром, поставила его возле гнезда.

Теперь у нас у всех глаза стали круглыми от удивления.

Хани повернулась к Мейсону и сказала:

— Похоже, ты пропустил не все самое интересное. Смотри, и тебе улыбнулась удача.

Ловким и аккуратным движением Хани вытащила руку из гнезда.

— Вот, черепашка нашлась!

В руке она держала залепленного песком крошечного черепашонка. Он отчаянно размахивал ластами — очень ему хотелось бежать к океану. При свете дня его удалось рассмотреть лучше, чем предыдущих — ночью. Это была крошечная копия взрослой черепахи — и панцирь на месте, и все остальное.

Мы придвинулись, чтобы его разглядеть.

— Черепашонок! — воскликнула Лоуви.

— А можно мне его подержать? — спросил Мейсон.

— Ни в коем случае. На это нужно официальное разрешение. И тебе это прекрасно известно. — Хани посадила черепашонка в красное пластмассовое ведро. — Редко нам удается найти при осмотре живую черепашку. Это всегда большая радость.

Она запустила руку в гнездо. Брови взлетели вверх.

— Еще один!

— А почему они не вылезли с остальными? — поинтересовался Мейсон.

— Либо застряли и не могли выбраться, либо вылупились позднее. — Хани посадила и второго в ведро. — Если бы мы их не нашли, трудно сказать, что бы с ними сталось. А вот и еще один.

При виде каждого черепашонка Лоуви взвизгивала и хлопала в ладоши.

Я подвел итог: три непроклюнувшихся яйца, скорлупа от еще семидесяти шести.

— Плюс еще трое — всего получается восемьдесят два, — сказала Хани. — Именно столько яиц мы сюда и переместили. Учитывая, чего им пришлось натерпеться, это очень, очень хороший результат.

— Операция «Койот» прошла успешно, — похвалился я.

— Ну это преувеличение, — возразил Мейсон. — Хотя в результате мы поймали собаку.

— Да, а вот койотов-то и не было! — ответил я, и мы все покатились со смеху.

А в ведре отчаянно барахтались три крошечных, перемазанных в песке черепашки.

— Они явно хотят в океан, — сказала Лоуви.

— Да, пора отправлять их навстречу будущей судьбе, — подтвердила Хани. — Она сбросила скорлупу обратно в гнездо, присыпала песком. Посмотрела в сторону океана. — Сейчас отлив. Самое подходящее время. Мейсон, поскольку ты у нас теперь старший брат, ты и донесешь ведро до океана.

Лоуви шла рядом с Мейсоном и страшно переживала.

— Осторожнее, не урони.

Хани остановила нас метрах в трех от воды. Встала рядом с Мейсоном.

— Давай, аккуратно переверни ведро, выпусти их.

— А может, лучше отпустить их прямо в воду? — предложил он.

— Важно, чтобы они немножко проползли по пляжу и запомнили его. Тогда самки, когда вырастут, вернутся сюда откладывать яйца. Это называется импринтинг.

Мейсон с серьезным видом перевернул ведро. Три черепашки выпали на песок. И тут же двинулись в сторону океана.

— Ура, пошли! — крикнул Мейсон.

— Такие лапочки! — воскликнула Лоуви. Мы с Мейсоном переглянулись. У Лоуви все животные — лапочки.

Мы шли за черепашками и скоро поняли, что у одной из них что-то не так с передним плавником. Вместо того чтобы идти прямо, она ходила кругами. Я хотел помочь, но Хани сказала не вмешиваться.

— Погоди немного. Приспособится.

Тяжело было смотреть, как мучается бедная черепашка. Но Хани оказалась права. В результате она приноровилась и зашагала в нужную сторону. Пусть ласта у нее и была не в порядке, инстинкт от этого не ослаб. Она изо всех сил стремилась к океану.

Первые двое добрались до кромки прибоя. А оказавшись в соленой воде, тут же поплыли, работая ластами даже сильнее прежнего.

— Инстинкт ныряния, — пояснила Хани. — Ему больше ста миллионов лет. Вот они комично ковыляют по песку. А через миг уже плывут.

Я ткнул Мейсона локтем под ребра.

— И никакого тебе инструктора.

Он рассмеялся, покачал головой:

— Точно.

Последняя черепашка наконец-то добралась до воды. Но в тот самый миг, когда она коснулась ее ластами, пришла большая волна, перевернула бедняжку, отбросила обратно.

— Ой, ну вот, — расстроился Мейсон, а стоявшая рядом Лоуви вздохнула.

— Эта малышка вряд ли выживет, — сказала Лоуви.

— Ты сможешь, — обратился я к черепашке.

Она поднялась, снова пошла к воде. Слабенькая ласта закапывалась в песок, но все же помогала продвигаться вперед. Набежала новая волна, но на сей раз черепашка была к этому готова. Ласты, в том числе и малоподвижная, стремительно и упорно заработали, увлекая ее на глубину.

Я не мог не подумать про папу. У него теперь нет ноги. Передвигаться ему будет трудно. Но черепашка же справилась? Справится и он. У моего папы тоже сильные инстинкты.

Я зашел по колено в воду, следя за черепашкой. Мейсон и Лоуви шли рядом. Плескались волны, шорты у нас промокли, но нам было все равно. Мы не отрывали глаз от трех крошечных бугорков, едва заметных на поверхности воды. Следили, как они исчезают вдали.

— Удачи вам, чуваки! — крикнул Мейсон.

— Мейсон! — сказала Лоуви и удивленно подняла брови. — Ты вошел в океан! Не бросил нас!

— Да! — выкрикнул Мейсон, который явно и сам удивился. А потом победоносно вскинул руки. — Я вошел в океан!

Я положил одну руку на плечо Мейсону, другую — на плечо Лоуви.

— Мы вошли в океан. Все вместе!

Выбросить мусор. Сделано.

Отвезти пластик на переработку. Сделано.

Наполнить водой кувшины. Сделано.

Забрать почту. Сделано.

Я выполнял поручения быстро и четко. Мы обгоняли другие электромобили и велосипеды, Живчик радостно лаял. Эти места стали мне родными. Я знал все короткие пути.

И вот я уже поднимался по лестнице в «Птичье Гнездо», просматривая, какие письма пришли Хани. Как всегда, реклама: купоны, объявления о продаже недвижимости, предложения кредитных карт. Но один белый конверт привлек мое внимание. На нем стояло мое имя. Я уставился на конверт в изумлении.

Написано папиным почерком!

Я взлетел наверх — Живчик не отставал. Распахнул дверь, сбросил остальную почту на стол, подбежал к дивану, запрыгнул на него. Живчик тоже — он устроился у меня в ногах, негромко заворчав.

Сердце так и колотилось. Целую минуту я смотрел на конверт, пытаясь все осмыслить. Это не журнал, который папа писал много лет назад. Это письмо. И на штемпеле дата — всего несколько дней назад.

Я вскрыл конверт, вытащил сложенный листок белой бумаги. Нагнулся над ним, прочитал.

Я перечитывал письмо снова и снова.

— Папа возвращается! — сказал я Живчику. — Прямо через несколько дней!

И я громко крикнул «Ура!». Живчик свесил голову набок, поставил торчком одно висячее ухо. Я наклонился, он лизнул меня в лицо. Я со смехом обхватил его руками, почесал спинку.

— Скорее бы познакомить тебя с папой! Он тебе точно понравится. И ты ему тоже, я в этом уверен.

А потом я вскочил с дивана и побежал в комнату Хани.

— Хани! — вопил я в восторге. — Папа возвращается!

Джейк, просыпайся!

— Чего? — Я сонно моргнул. Надо мной стояла Хани. — Хани? Пора в патруль? — пробормотал я.

— Нет. Десять часов вечера на дворе. Вставай, соня. Мама звонит.

Глаза у меня тут же распахнулись.

— Мама? Все хорошо?

— Сам с ней поговори — и узнаешь.

Я выбрался из кровати и едва не кубарем скатился с лестницы. Плюхнулся на пол, Живчик запрыгал вокруг, но я ринулся прямиком к телефону.

— Алло? — Я крепко стиснул трубку в кулаке.

— Джейк? Это я.

— Привет, мам! — Я зевнул.

— Прости, что так поздно звоню, но это срочно. У меня новости.

Я молчал, затаив дыхание.

— Мы летим домой!

Сердце понеслось вскачь.

— Вместе с папой?

— Да. Его выписали из госпиталя.

Я от волнения заходил по комнате.

— Когда?

— На Дьюисе будем пятнадцатого августа. Подробности потом сообщу.

— Ой, мам, поскорее бы! Я так соскучился. По вам обоим. — Я сглотнул. Старался не заплакать. — Отличные новости.

— Есть и еще хорошая новость. Меня перевели на другую базу.

Я снова сглотнул.

— Что, опять переезжаем?

— Да.

— Куда? — Радость угасла — опять обживаться на новом месте.

— В Чарлстон.

Я моргнул.

— В Чарлстон, который в Южной Каролине?

— Точно. — Я услышал радость у нее в голосе. — Моя новая база с ним рядом. Будем искать жилье в Маунт-Плезант.

— Так это совсем рядом с Дьюисом! — недоверчиво протянул я.

Мама рассмеялась.

— Вот именно!

Я повернулся и увидел Хани — она наблюдала за мной, а Живчик сидел рядом. Хани улыбалась, и я понял: она уже слышала все хорошие новости.

— Ой, мам, здорово-то как.

— Совершенно верно. Я согласна! Ну пока, сын. Я очень соскучилась, но мы скоро увидимся!

— Пока, мамуль. Я тебя очень люблю.

Я повесил трубку и завопил от радости.

— Хани! — выкрикнул я. — Мы будем соседями!

Хани рассмеялась, прижала руки к щекам.

— Знаю!

— Поверить не могу! То есть я смогу приезжать к тебе в гости.

— А я — к тебе.

— Интересно, в какую я пойду школу?

— Полагаю, у тебя миллион вопросов. И скоро ты получишь на них ответы. Но пока давай обдумаем самую замечательную новость. Скоро приедет твой папа. Наконец-то. После всех ожиданий и молитв.

— Он и к тебе приедет.

— Да, — сказала она, и на лице засияла улыбка.

Я сделал несколько шагов — мысли так и крутились в голове.

— Хани, я нервничаю.

— Почему? — Улыбка ее исчезла, сменилась озабоченностью.

— Так, вообще, — сознался я. — Все меняется.

— Тебе понравится в Маунт-Плезант, — попыталась она меня подбодрить.

— Я не о том. Я… о папе.

— А! — сказала она и медленно понимающе кивнула. — Ты боишься, что он стал другим, да?

Я отвернулся, боясь дать честный ответ.

— Потому что ему ампутировали ногу, — закончила Хани.

Я резко вдохнул. Она все-таки произнесла эти слова вслух.

— Да.

— Если честно, я и сама нервничаю. Но не потому, что папа твой стал другим. А потому, что ему предстоит много испытаний — и физических, и душевных. Времена нас ждут непростые.

— Он об этом писал в письме.

— Так чего ты боишься? — спросила Хани, подходя ко мне.

Я столько об этом думал все лето, что слова полились сами собой:

— А он сможет ходить? Или будет на инвалидной коляске? Он сможет делать все то, что мы раньше делали вместе?

Сердце громко стучало — и вот я обратил в слова свой самый главный страх:

— Он по-прежнему будет моим папой?

Хани наклонилась, крепко прижала меня к себе.

— Мальчик ты мой родной. На многие из твоих вопросов я не знаю ответов. Но одно знаю точно. Твой папа по-прежнему любит тебя от всей души. Никакая ампутация этого не изменит. — Она отпустила меня. — Давай-ка посидим немного вместе, хорошо?

Она подвела меня к деревянному столу, мы взяли по стулу. Я увидел, что рядом с раскрытой газетой «Чарлстонский курьер» стоит недопитая чашка чая. Хани наклонилась ко мне поближе.

— Когда твой папа был маленьким, он сам научился ездить на велосипеде, лазать по деревьям, ловить рыбу, вырезать фигурки из чурбачков. Что ни возьми, Эрик Поттер со всем мог разобраться. Такой у него характер. И ты еще сомневаешься, что он сумеет научиться ходить на протезе?

Я подумал.

— Да нет.

— Да, ему придется привыкнуть к тому, что у него нет ноги. Не физически, а в мыслях. Ты понимаешь, о чем я?

— Вроде бы да. Он не сможет делать многое из того, что делал раньше.

— Правильно. И я думаю, что иногда он будет грустить. Иногда сердиться. Тебе, Джейк, тоже придется принять его таким, какой он стал. Это не очень просто. Но ты ведь справишься?

Я кивнул, не зная, что еще сказать.

— Про тебя, Джейк Поттер, я точно знаю одну вещь. У тебя верные инстинкты. Ты не сдаешься. Ты настырный. Такой у тебя характер. А еще ты любознательный. И добрый. Ты наделен состраданием. В смысле, ты думаешь не только о себе, но и о других.

В ответ на этот комплимент я вытаращил глаза.

Хани приподняла мне подбородок, поймала мой взгляд.

— Доверься своим инстинктам — и все будет хорошо.

Я в последний раз обвел лофт взглядом. Когда я приехал на остров, это была папина комната. Но за лето она незаметно стала моей. Я посмотрел на длинные полки, где стояли папины коллекции, — среди предметов теперь были и те, которые отыскал я. Вот отдельный ряд книг, которые я прочитал. Журнал мой лежал на деревянном столе рядом с папиным.

Большое круглое окно. «Окно Хайди», — подумал я. Сколько раз по вечерам я лежал и смотрел наружу: отмечал фазы луны, считал звезды, следил за проплывающими облаками. По утрам птицы перелетали с дерева на дерево. И каждое утро я молился про себя, чтобы папа выжил и вернулся домой.

Я застегнул рюкзак, взял чемодан и в последний раз спустился с лестницы. Живчик ждал меня, как всегда. Вилял хвостом, смотрел темными глазами, поставил уши торчком. Понимал — что-то происходит.

Хани была на кухне. Все поверхности блестят, на столе — ваза со свежими цветами. Пахло горячим печеньем — Хани только что испекла его к приезду папы. Я усмехнулся. Да уж, совсем это не похоже на день приезда. Я, может, и уезжаю, но та Хани, которую я давно знал и любил, безусловно, вернулась.

Я поставил рюкзак у входной двери. Увидел там же коробку с книгами.

— А книги зачем? — спросил я.

Хани повернулась ко мне.

— С добрым утром, солнышко. Сегодня особенный день!

Я увидел: глаза у нее мокрые от слез.

— Хани, ты чего?

— Да так, ничего, — ответила она с короткой усмешкой. Потом шмыгнула носом. — Бабушкам положено плакать, когда от них уезжают внуки, по которым они будут скучать.

Я кинулся к ней и обнял крепко-крепко.

— Я тоже буду по тебе скучать. Но я недалеко уезжаю, не забыла? В гости буду приезжать. Часто-часто.

Хани вытерла нос салфеткой.

— Да, ты прав. Это слезы счастья. Я и сама в ближайшем будущем собираюсь часто пользоваться паромом. — Она промокнула глаза. — Просто привыкла, что ты все время здесь. И наш мохнатый приятель тоже, — добавила она и погладила Живчика по голове.

Живчик улыбнулся во весь рот и высунул язык.

Хани в ответ рассмеялась, шмыгнула носом, выпрямилась.

— Как-то я упустила из виду, что у нас впереди очень много интересного. Ты только подумай, Джейк! Можем встречаться на праздники. Причем не обязательно здесь, на Дьюисе. — Она пихнула меня локтем, будто открывая важный секрет. — Знаешь что? Я договорилась, что мне поставят лифт — для твоего папы!

— Класс! Он наверняка приедет.

— Договорились.

Я еще раз посмотрел на коробку с книгами.

— А книги зачем? Твои определители, научные сборники. Ты ведь не собираешься их кому-то отдать? Я же вернусь. Они мне понадобятся.

— Нет, я никому не собираюсь их отдать, — успокоила меня Хани. — Вернее, не совсем. Ты, Джейк, навел меня на одну мысль. Мы этим летом столько занимались тем, что искали сведения о животных и растениях для твоего журнала, что я подумала: а ведь, наверное, многим детям было бы интересно, когда они приедут на остров, узнать названия того, что они увидят. Да и взрослым тоже. А у меня есть книги и куча свободного времени.

— И ты…

Глаза у нее блеснули.

— Я собираюсь передать эти книги в Природоохранный центр. А сама буду там библиотекарем! Несколько дней в неделю, как волонтер. Буду следить за книжным фондом, помогать взрослым, обучать детей. И — кто знает? — может, у нас даже появится Журнальный клуб.

— Отличная мысль! — ответил я от всей души. — Самое подходящее для тебя дело! У меня никогда не было такого прекрасного учителя.

Хани засияла и с озорным видом откинула прядку волос у меня со лба.

— А ты, безусловно, был моим лучшим учеником.

Бабушка посмотрела на часы.

— Смотри, как уже поздно! Нам пора. А то опоздаем к парому!

Я не бежал, а летел вниз по ступеням. Ведь этого дня я ждал все лето. Родители возвращаются!

Мы загрузили в электромобиль мой чемодан и вещички Живчика. Я похлопал по сиденью рядом с собой, Живчик запрыгнул туда.

— Молодец, — похвалил я его и крепко обнял.

Мы отъехали, я повернул голову и в последний раз взглянул на «Птичье Гнездо». «Мой дом высоко на дереве», — подумал я. В окнах сиял полуденный свет, листья шелестели на ветру, как будто деревья махали мне на прощание.

Хани, как всегда быстро и лихо, домчала нас до причала. Она по-прежнему не упускала ни одной выбоины на дороге. Я одной рукой придерживал Живчика, другой цеплялся за крышу электромобиля. Все мы улыбались.

— Хани, смотри! — воскликнул я и указал на крытый причал для парома. Глазам своим не верил. Его опять разукрасили, прямо как на День независимости. На перилах развевались красные, белые и синие ленты, парковку для электромобилей огородили американскими флагами. А на плавучем помосте висел огромный плакат: «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ ДОМОЙ, КАПИТАН ПОТТЕР».

— Ой, ну надо же, — только и произнесла Хани.

У причала собралась небольшая группа местных жителей. Я заметил среди них Пожарника Рэнда. Потом — Мейсона и Лоуви. Увидев меня, они помахали руками и побежали к нам по гравию.

— Похоже, не одни мы радуемся приезду твоего папы, — заметил Мейсон.

Горло у меня сдавило, и я лишь улыбнулся сквозь сжатые зубы. Желудок дергался, как рыба на крючке, — я знал, что паром уже в пути, а на нем — мои мама и папа.

Они приезжали ненадолго. Мы собирались отметить папино возвращение с Хани в Природоохранном центре. Там был лифт. Как ни печально, подняться в «Птичье Гнездо» папа пока не сможет. А после празднества мы с родителями вернемся с паромом на материк. Сколько-то поживем во временном жилье рядом с базой. Мама сказала — сойдет, пока они не найдут чего-нибудь получше. Мне было совершенно все равно, как выглядит наш новый дом. Главное — жить там с мамой и папой.

— Да, встречают настоящего героя, — заметила тетя Сисси и крепко обняла Хани.

— Как ты, наверное, гордишься своим папой! — сказала Лоуви. Свои светлые волосы она заплела в две длинных косы и завязала голубыми ленточками — в цвет футболки.

— А это что? — спросил я, указывая на конверт у нее в руке.

Лоуви нагнулась ко мне поближе со смущенной улыбкой.

— Письмо.

Я широко раскрыл глаза.

— Твоему папе?

— Моему настоящему папе, — уточнила она.

Лоуви улыбалась. Для ее это было главное достижение лета.

— Ну и чего ждешь? Бросай в ящик! — поторопил ее Мейсон.

— Я как раз собиралась, — ответила Лоуви и вздернула подбородок.

— Так и давай!

— А куда спешить-то?

— А вот туда.

— Эй, народ! — остановил их я, закатывая глаза. — Не скандальте!

И мы все рассмеялись.

Лоуви снова вздернула подбородок и пошла по причалу к почтовому ящику. Длинные косы болтались у нее за спиной. Она глянула на нас через плечо. Потом быстро поцеловала конверт и бросила в щель. Обернулась не сразу.

Мейсон нагнулся ко мне и прошептал:

— Как ты думаешь, он ей ответит?

— Очень надеюсь. В смысле — это же Лоуви. Любой нормальный отец ей обязательно должен ответить. Правда ведь?

— Да.

Живчик скакал по причалу, приветственно махал всем хвостом. Нетерпение возрастало с каждой минутой.

— Вон он! — выкрикнул кто-то из толпы.

Все головы тут же повернулись туда, где за зарослями осоки лежал океан. Я встал на цыпочки и увидел вдали белый двухпалубный паром, который шел прямо в нашу сторону.

Сердце застучало в ребра. Я попытался вспомнить, что чувствовал в первый день, когда совсем один плыл на пароме на остров. Хани стояла там, где сейчас стою я. Неужели это было всего два месяца назад? А мне казалось, что это лето будет длиться вечно. И вот на пароме на остров плывут папа с мамой. Каникулы позади. И промчались так быстро!

Я скользнул взглядом по толпе. Где же Хани?

Увидел, что она идет к причалу с родителями Мейсона, малышкой и тетей Лоуви.

— Хани! Они сейчас будут! — крикнул я, размахивая руками. А потом повернулся и побежал через толпу, по металлическому трапу на плавучий помост — а Живчик за мной следом.

Взревела сирена парома: «Уа-а-анг! Уа-а-а-анг!» Встречающие разразились приветственными криками. Могучие двигатели пыхтели и сопели — капитан подвел паром к причалу. Я чувствовал, как вибрируют доски. Вытянулся вперед, но пока никого не видел. Только американский флаг трепыхался на шесте.

Внутри у меня плескались любовь, волнение, тревога, облегчение и страх — как соленая вода плескалась у причала. Желудок подвело, немного подташнивало. Я раскинул руки, чтобы не упасть с плавучей платформы, которую раскачивали волны, поднятые паромом.

Каково будет увидеть папу после такой долгой разлуки? Как он теперь выглядит, без ноги? Нужно ли его обнять? Можно ли?

Я почувствовал, как на плечо мне легла рука Хани. Поднял голову, улыбнулся. Она светилась от счастья, и мне стало легче.

Наконец-то паром пришвартовался, капитан открыл двери, шагнул с борта на причал. Нашел меня глазами, многозначительно подмигнул и осведомился:

— Готов к приему моих почетных гостей?

— Так точно!

Живчик вскочил, вовсю виляя хвостом.

Первый помощник тоже спрыгнул с парома и по-мог капитану положить доски через уступ между бортом и причалом.

Первой спустилась мама и пошла по причалу в мою сторону. На ней была зеленая летная форма. Каштановые волосы собраны в аккуратный пучок, улыбка искренняя, веселая. Она устала, похудела, но выглядела счастливой.

Тут я не удержался. Побежал к ней, а Живчик — следом. С разлета кинулся ей в объятия, почувствовал на макушке ее поцелуи. Прижался покрепче. От нее пахло мамой.

— Я так по тебе скучала, — шепнула она мне в самое ухо.

— Я тоже, — выдавил я.

Она чуть отстранилась, заглянула мне в глаза.

— Ты готов?

Я крепко сжал губы и нервно кивнул.

Мама отошла, поднялась обратно на борт. А через миг с парома сошел мужчина. Постоял, пытаясь поймать равновесие на шаткой платформе.

Я сощурился, потому что полуденное солнце светило очень ярко, попытался во всех подробностях рассмотреть того, о ком думал не переставая, все эти последние месяцы. Высокий, как раньше, но очень худой. Одет в привычную военную форму.

Папа медленно спустился по деревянному настилу, в руке у него была черная трость. Когда он шагнул на причал, раздались аплодисменты. Папа улыбнулся, глаза рыскали по толпе. И вот он увидел меня.

Сделал шаг. Потом еще один, осторожно сокращая расстояние. Мама страховала его со спины.

Тут я не выдержал. Посмотрел вниз. Подметил блеск металла под армейскими брюками. Сглотнул, поджал губы, чтобы они не дрожали.

Вот она, правда. Папа мой был спортсменом. Двигался легко, плавно. А этот человек передвигался медленно, неуверенно. Было видно, что каждый шаг дается ему с большим трудом.

Я внутренне съежился.

И вот папа уже стоит передо мной.

Я не мог двигаться. Говорить. Я отвернулся.

— Джейк, — позвал он.

Я узнал его голос. Медленно поднял голову, заглянул в глаза. Те же, прежние, голубые. Знакомые черты. Линия скул. Прямой нос. Каштановые волосы, густые, короткие.

Родное лицо.

— Папа! — выкрикнул я.

Он выронил трость, и я бросился ему в объятия.

Мне было не сдержать слез. Я чувствовал запах пота от его шерстяного кителя, ощущал щетину у него на щеке, а главное… обнимавшие меня руки. Все страхи и тревоги улетели с морским ветром. Все это неважно — он остался моим папой.

Живчик коротко тявкнул. Папа выпустил меня, хрипло усмехнувшись, и посмотрел на мою собаку.

— Полагаю, этот мохнатый и есть Живчик.

Так здорово было слышать его голос — привычный, прежний. Я утер глаза.

— Ага. Правда, он славный? — ответил я и погладил Живчика по голове.

Папа вытянул руку — познакомиться. Живчик обнюхал его, потом лизнул папе пальцы и подсунул голову ему под ладонь. Папа улыбнулся. «Класс», — подумал я. Мне так хотелось, чтобы они стали друзьями!

— Моя очередь! — заявила Хани, подошла и обвила сына руками.

Я почувствовал, как мамина рука легла мне на плечи. И в этот миг понял, что все будет хорошо. Мы одна семья. Мы вместе. Остальное неважно.

Праздник прошел замечательно. Все так радовались папиному возвращению! Многие здесь знали его, когда ему было столько лет, сколько мне сейчас.

Мейсон и Лоуви слегка смутились. Дело в том, что они же все лето восхищались папиным журналом наблюдений. Он для них был такой Оби-Ван Кеноби, наставлявший словом и делом.

— Да, пап, — сказал я, жестом подзывая Мейсона и Лоуви, — это мои друзья.

— Приятно познакомиться. — Лоуви протянула ему руку.

— Добрый день, сэр, — поздоровался Мейсон и откашлялся.

Папа улыбнулся.

— Знаю, рассветный патруль. У меня такое ощущение, что мы уже давно знакомы.

Мейсон и Лоуви улыбнулись.

— Человек может считать, что ему повезло, если за всю жизнь он найдет одного настоящего друга, — сказал папа. — А ты уже нашел двух. Этим надо очень дорожить.

— Мы прочитали ваш журнал и тоже стали такие вести, — сообщила Лоуви.

— Что, правда? — Папа посмотрел на меня.

Я ухмыльнулся.

— Да, пап. Хани дала нам по тетрадке и велела все записывать. Лоуви у нас настоящий художник. А Мейсон — мистер Гугл. Собирает интересные факты.

— А ты? — спросил папа.

Я пожал плечами.

— Я неплохо рисую. А вот пишу так себе. И вместо журнала писал тебе письма. Рассказывал, что мы делали и видели. — Я смущенно пожал плечами. — Так было интереснее.

— Я с тобой не согласен.

Улыбка моя погасла.

Папа улыбнулся.

— Мне кажется, ты очень здорово пишешь. Дай покажу тебе одну вещь.

Он засунул руку в сумку, вытащил записную книжку в коричневом кожаном переплете. Вручил ее мне.

Я осторожно взял ее, провел рукой по гладкой коже. На переплете красно-бело-синими буквами было выведено мое имя: «ДЖЕЙК ПОТТЕР». В такой же книжке вел свой журнал мой папа.

— Ты даришь мне журнал?

— Открой его.

Я медленно, завороженно открыл книжку. Там уже были записи и рисунки. Я поднес их к глазам и тут же узнал, чьих это рук дело. Мой почерк. Мои картинки.

Я озадаченно посмотрел на папу.

— То есть это мои письма…

Папа кивнул.

— Я их сохранил. Все до последнего. Отдал переплести. — Он протянул руку, ласково сжал мне плечо. — Джейк, твои письма подарили мне надежду. Твоя вера, твои рассказы про остров, твое особое умение верить в лучшее. Ты спас мне жизнь, сын.

Гости разошлись только на закате. По воде бежали, мерцая, яркие оранжевые, алые и золотые полосы. Настал конец этого замечательного дня. Пора было уезжать.

Родители поднялись на паром первыми. Живчик, на поводке, прыгал у моей ноги. Он не хотел, чтобы его забыли. Все кончено — осталось только попрощаться.

Мейсон с Лоуви дошли со мной по причалу до самого парома. Дальше им было нельзя.

— Ну вот и все, — сказал я и засунул руки в карманы.

Мы все лето болтали не переставая, а тут вдруг оказалось, что никому не подобрать нужных слов.

Взгляд мой скользил по ярко-зеленой поверхности болота, упиравшейся в стену из высоких деревьев. Пахло илом, ветерок с океана касался моей щеки. Тяжело было уезжать с острова Дьюис. Завтра утром я уже не проснусь в знакомом лофте, не пойду в рассветный патруль, не поеду на электромобиле выполнять бабушкины поручения и встречаться с друзьями. Не буду искать интересное, показывать Хани свой журнал… Я сглотнул.

— Вы, наверное, от меня такого не ждете — я же сын военных, но… я не люблю прощаться.

— А мы и не прощаемся, — возразил Мейсон. — Ты же будешь жить в Чарлстоне. Во прикольно-то!

— Уверена, что ты часто будешь приезжать к Хани, — добавила Лоуви. А потом хитровато добавила: — И я буду приезжать к тете Сисси.

— Повезло вам. Вы сюда вернетесь. А меня увезут в Атланту, — сказал Мейсон. — Но мама пообещала, что мы будет возвращаться сюда на каникулы — если не удастся никому сдать дом на острове. И еще она твердо решила прожить здесь следующее лето.

— Ты уж давай, — кивнула Лоуви. — Мы же договорились провести следующее лето все вместе.

— Вот именно, — подтвердил я и улыбнулся двум своим лучшим друзьям.

— А знаете, народ, — сказала Лоуви, раскинув руки, — она явно собиралась сообщить что-то важное, — я вроде как хоть в последний момент, но придумала для нас подходящее название.

Мы посмотрели на нее.

— Название? — не понял я.

— Ну да, для нашей компании. Ну, вроде как три мушкетера, Льюис и Кларк, водяные крысы, рассветный патруль. — Она начертила пальцем петлю в воздухе. — Ну и так далее. Вы ж понимаете.

Мы с Мейсоном переглянулись и пожали плечами.

— И какое? — спросил Мейсон.

Лоуви для пущей важности набрала полную грудь воздуха.

— Островитяне! — Она посмотрела на нас выжидающе, высоко подняв брови.

Я подумал, как этот богатый зеленью остров открыл мне многие тайны природы. Этот остров, на который мне когда-то так не хотелось ехать, стал мне вторым домом. Уезжая отсюда, я чувствовал себя сильнее, чем когда приехал, и не боялся новых приключений. А еще на этом острове я встретил своих лучших друзей.

— Отлично! — Я протянул друзьям руку. — Островитяне.

Лоуви положила свою ладонь поверх моей.

— Островитяне!

Мейсон хлопнул нас сверху своей тяжелой рукой.

— Островитяне.

И мы, не расцепляя рук, вскинули их в воздух.

«Ба-а-а-а-амп!» — завыла сирена на пароме, зарокотали мощные двигатели. Капитан объявил:

— Посадка закончена!

Мейсон крепко меня обнял. А потом неловко шагнул назад.

— Давай, дружище, до встречи.

— Да. До скорого, — сказал я. А потом, уж совсем не зная, какие подобрать слова, повернулся к Лоуви.

Она сжимала свой медальон-черепаху — как всегда, когда нервничала или смущалась.

— Ты тут смотри, следи за нас за черепашьими гнездами, — произнес я неловко.

Лоуви подняла глаза — под веснушками медленно проступал румянец. Шагнула вперед, обняла меня. А потом поцеловала. Прямо в щеку. А после этого, быстро улыбнувшись, развернулась, умчалась прочь и исчезла в толпе.

Мы с Мейсоном вытаращились друг на друга.

А потом Мейсон дал мне пять и улыбнулся от уха до уха.

— Следующее лето будет самым-самым лучшим!

АНДЖЕЛА МЭЙ раньше была журналистом в телевизионной службе новостей, представляла зрителям великие книги, рассказывала о важных событиях из жизни разных сообществ. Совместно с Мэри Элис Монро они работают уже десять с лишним лет. И это их первая общая книга! Анджела вместе с семьей живет в Маунт-Плезант, в штате Южная Каролина.