Действие романа перенесено в будущее, но в нем говорится и о прошлом и на него повлияли многие острые темы нашего настоящего. Эти темы при всей своей важности могут быть слишком болезненными, поэтому мне необходимо предупредить вас о них, прежде чем вы приступите к чтению.

Когда нежишься в ванне с кровью, в этом есть что-то такое, отчего хочется не вылезать оттуда, пока пальцы не сморщатся так, что кожа все косточки облепит.

Я высовываю ноги, от них по густой рубиновой жидкости идет мелкая рябь. Продолговатые капли медленно стекают с рук и громко шлепаются в ванну, словно пряное тесто с ложки.

— Прости, что прерываю твою оду ванне, но тебе пора вылезать.

Это моя двоюродная сестра Кейс — стоит, прислонясь плечом к косяку двери. Унитаз у нас так близко к ванне, что приходится ставить ногу на приступку перед ней, когда писаешь.

Кейс шумно фыркает и скрещивает руки на груди. На ней жемчужно-голубой махровый халат с вышитой буквой К — Кейша. Наша старшая двоюродная сестра Алекс в прошлое Рождество подарила такие халаты всем домашним. На моем, канареечно-желтом, вышита буква В — Вайя.

— Не называй меня Кейша, даже про себя. — Кейс прочитала эту мысль легко и просто, словно сливки сняла.

«Извини».

Дар чтения мыслей пробудился у Кейс год назад, но я до их пор иногда забываю о нем.

Бабушка постоянно твердила, что все ее знакомые Кейши плохие. Назло бабушке тетя Мейз назвала этим именем обеих своих двойняшек. Кейс требует, чтобы ее называли именно так, будто чемоданчик, — а не Кейш или Киши, что было бы естественнее и напоминало бы на вкус восхитительный пирог с яйцом и шпинатом. Думаю, для Кейс это лишний способ отличаться от сестры, с которой она на ножах с самого рождения, во многом из-за общего имени.

Кейс задирает подбородок.

— Кейша противная и только и думает, что о своей ленте, лайках и сайтах знакомств. Вот почему мы с ней на ножах. Эти ее фотки с откляченной задницей — будто мечтает подцепить богатенького папика! Ради чего? Чтобы кто-нибудь незнакомый поставил ей пять звезд?

А мне нравится лента Кейши. Кейша делает так, что наша жизнь на отшибе выглядит даже гламурной, а ее откровенные фотографии мне кажутся мятежно-феминистическими. Ну да, сплошные сиськи и попа, но ведь она ими и правда гордится!

Кейс разматывает тюрбан, и по ее плечам рассыпаются пружинистые кудряшки. Корни черные, оттенок 1B, а концы блондинистые, оттенок 14/88A. Я купила ей этот набор для наращивания в интернете на день рождения. Называется «Иоланда». Для поддельных волос смотрится очень даже натурально.

Кейс открывает рот.

«Прости-прости, они не поддельные. Настоящие, просто не твои».

Когда у тебя постоянно кто-то торчит в голове, это то еще мучение. Но я уже привыкла. Иногда так даже легче, потому что у меня есть лучшая подруга, которая всегда утешит, и ей не нужно объяснять, из-за чего мне тошно. А иногда — тяжелее, например, если мне тошно из-за того, что я в жизни не буду такой же умной, сильной и талантливой, как Кейс, и приходится смотреть, как дергается ее лицо, потому что она пытается притвориться, будто не слышала, о чем я думаю.

Я нажимаю кнопку на пульте управления ванной. Пульт вделан в белый кафель и красиво изогнут (спасибо, дядя Катиус). Загорается неоново-зеленым кнопка «пар», и из встроенных инжекторов в кровавую ванну подается тепло. Когда меня обдает жаром, я даже ежусь от удовольствия.

Каждая лишняя минута здесь — это минута, которую мне не надо проводить на первом этаже. Надо наслаждаться моментом, а не бояться того, что будет потом.

Губы Кейс кривятся:

— Еще скажи, что ты включила подогрев!

«Ладно, не скажу».

Я подтягиваю коленки к груди и обхватываю их руками.

— Почему я должна вылезать?

Кейс сползает по косяку и садится на пол, привалившись спиной к двери.

— Я уже час назад проверила, как там твоя стряпня в духовке, потому что ты мне написала, а я исполнила твое распоряжение. Все уже тогда было готово. Мы проголодались, а бабушка запрещает прикасаться к угощению, пока ты не спустишься. У нас вообще-то праздник по случаю твоей Первой Крови.

Не знаю, как относятся к пубертату обычные девочки, возможно, они не в восторге, но в сообществе колдунов это важное событие. Мне исполнилось четырнадцать, потом пятнадцать, но ничего не происходило, и я огорчалась, но ведь, как говорится, не все ягодки созревают рано — и даже не все ягодки среди поздних созревают рано, если учесть, что месячные у колдуний обычно начинаются позже обычного. Но мне всегда казалось, что уж в шестнадцать-то все случится. С самого дня рождения, а он был недели две назад, я изнывала от ожидания — и вот несколько часов назад настал долгожданный миг.

Мы с мамой и бабушкой паковали косметику в гостиной. Сначала у меня неприятно повлажнели трусы. Признаться, такое иногда случается. За две недели я извелась от ложных тревог, поэтому не собиралась делать поспешных выводов. Пока ощущение не усилилось настолько, что я решила, будто я, шестнадцатилетняя девочка с нормально функционирующим мочевым пузырем, взяла и описалась. Сейчас я понимаю, что от одной этой мысли мне стало до того стыдно, что я рада, что не сказала этого вслух. И вдвойне рада, что Кейс куда-то отлучилась и не слышала меня. Но когда я встала, чтобы пойти в туалет и проверить, что произошло, из-под моих свободных пижамных шортов выползла капелька крови.

Иногда события, которые переворачивают твою жизнь, с физической точки зрения сущие пустяки, зато с психологической таят в себе просто колоссальные перемены. Вот как эта темно-красная капля, которая стекала по моей голой ноге.

Я завопила от восторга.

Мама завопила от гордости.

Бабушка завопила, чтобы я отошла с ковра, а то заляпаю.

Я взяла у мамы прокладку, чтобы временно исправить положение, и заметалась по кухне — мне надо было поскорее приготовить ужин по случаю грядущего Призвания. Прошло больше часа, прежде чем я поставила все в духовку и наконец-то улеглась в ванну отпраздновать это событие по-настоящему. Затем я еще пару часов просто не шевелилась.

Первая Кровь в моем случае — это не просто типичное для колдунов катастрофическое перепроизводство телесных жидкостей, вызванное совершенно необъяснимым сочетанием генетической предрасположенности, гормонов и магии, символизирующее кровь наших предков. Это еще и первый шаг на Пути Взросления, первое из препятствий, которые надо преодолеть, чтобы стать колдуньей.

Что, конечно, восхитительно, если забыть, что я могу оказаться пустоцветом и вообще не унаследовать колдовских способностей. Пока что Первая Кровь — единственное яркое пятно при таких унылых перспективах. И каламбур тут нарочно.

Чем сильнее напирает Кейс, тем больше мне хочется остаться в ванне. Стоит мне выйти, и начнется Путь Взросления. Тут уж назад дороги не будет, не отвертишься.

— Я голая! — скулю я.

— Надо же! А я и не заметила.

Иногда Кейс ведет себя как настоящая вредина. Нет, не так. Кейс и есть настоящая вредина. Чем ты ближе к ней, тем хуже тебе приходится. Я знаю ее с рождения, поэтому любви и желчи мне достается поровну.

Уверена, все дело в том, что роды принимал дядя Ваку, а у него мощная отрицательная энергетика. И не потому, что он наркоман и сидит на мод-эйче. Просто он козел. Может, дело в том, что он в семье старший. Но, строго говоря, он принимал роды у всех наших мам. Чудо, что у такого, как он, настолько преданная и заботливая дочь, как наша двоюродная сестра Алекс. Если бы, когда дядя Ваку появился на свет, умели делать нормальный генетический скрининг, сразу стало бы ясно, что он подвержен нездоровым зависимостям и не умеет себя контролировать. Запретить ему работать врачом никто бы не смог, да и нельзя так поступать — в смысле, сразу бы заговорили про права человека, и крыть было бы нечем, — но ради его же безопасности ему должны были раз и навсегда закрыть доступ к наркотическим веществам.

Правда, такие подробные медицинские обследования нашей семье не по карману. Так что дядя Ваку мог узнать это о себе только при поступлении на работу. Даже если бы тогда уже были такие технологии, ему не сообщили бы результаты скрининга. Генетической информации выдают ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не помер. А зачем говорить больше, если «Ньюген» может содрать с тебя за премиум-анализ кругленькую сумму?

Я погружаюсь в ванну поглубже, чтобы было видно только глаза — темные, почти черные. Кровь обволакивает губы, словно наш фирменный бальзам для губ марки «Томас».

Смотрю на кислое лицо Кейс и говорю:

— А помнишь, когда-то «Ньюген» был жалким стартапом, куда обращались белые, чтобы узнать, сколько на свете разновидностей белой кожи?

Она ехидно улыбается и задирает подбородок к потолку.

— Я на шесть процентов британка, на два ирландка и на девяносто два канадка.

Я хмыкаю.

— Такой скрининг предлагают по доступным ценам, — рекламным голосом провозглашает Кейс.

Доступные цены — это ежемесячный ипотечный взнос за шикарный кондоминиум в центре. И это самые основные данные ДНК. А от того, сколько просят за генноинженерные манипуляции, у меня даже живот сводит.

— Она что, еще в ванне? — пронзительно кричит мама из коридора.

Да чтоб меня хакнуло!

Мама рывком распахивает дверь и вламывается в ванную, словно не замечая Кейс. Темные волосы у нее заплетены в косички и просвечивают из-под нейлоновой сеточки телесного цвета — не эбеново-черного, как наши тела, а светло-бежевого, почти розового. Сеточки для волос нашего цвета в принципе существуют, но почему-то их никогда не выдают в качестве бесплатного образца.

Уединиться мне здесь явно не дадут. Если верить бабушке, наши предки всегда рядом и слушают нас. В смысле, в моем семействе издревле принято совать нос не в свое дело. Трудно представить, что Мама Оримо, которая погибла, когда помогала своим собратьям-рабам сбежать из-под палящего солнца на тростниковых плантациях Луизианы в прохладную и свободную провинцию Онтарио, решит посвятить загробную жизнь тому, чтобы шпионить за нами. Наша семья ведет тайную жизнь среди людей, которые верят только в то, что можно доказать генетически, а остальное для них просто не существует, особенно магия. Если бы Маме Оримо пришлось за нами наблюдать, она умерла бы еще раз — со скуки.

Моя мама затягивает завязки своей салатовой ночнушки и смотрит на меня сверху вниз с бледной улыбкой.

— Поздравляю с праздником Первой Крови. Это прекрасный момент в твоей жизни. Ты становишься начинающей колдуньей. Но я не я буду, если разрешу тебе весь вечер отмокать в крови.

— Так это же вроде полагается, — возражаю я.

Ритуал Первой Крови для девушки предполагает возможность долго-долго нежиться в ванне, причем от крови кожа почему-то становится мягкая-мягкая, а потом вся семья собирается на торжественный ужин в твою честь. Словно дополнительный день рождения.

У мальчиков все далеко не так увлекательно. Когда я спросила папу, как все прошло у него, он только поморщился, будто вспоминал какой-то досадный случай. У будущих колдунов, как и у колдуний, организм вдруг вырабатывает необъяснимо много крови. Но поскольку это не месячные, кровь течет отовсюду: из глаз, из носа, изо рта, и, как он выразился, из «интимных частей». Папа тогда просто смыл ее в душе и не стал ничего отмечать, как и большинство мальчишек.

Смыл в душе! Как будто это ничего не значит!

А вот девочки всегда устраивают какой-нибудь праздник, кому что нравится.

— Да, ванна — часть ритуала. — Мама подбоченивается. — И нет, тебе нельзя лежать в ней вечно. Пора вылезать и готовиться к завтрашнему дню.

Сердце у меня екает, я покрепче обхватываю коленки, вся скукоживаюсь, будто это поможет мне укрыться от маминого взгляда. Первая Кровь — это лишь первый шаг по Пути Взросления колдуньи. А завтра меня ждет Призвание. Передо мной предстанет кто-то из предков и даст задание, которое я должна выполнить, чтобы обрести колдовские способности и получить свой дар. Пролить немного крови и наслать пустяковые чары может любая колдунья. Дар — совсем другое дело. Он у каждого свой и определяется тем, как меняется твой генетический код, когда проходишь Призвание.

Мама грозно щурится:

— Второй раз просить не буду. Вылезай из ванны.

Она не повышает голоса, но маленьким канцелярским ножиком режет себе подушечку большого пальца, роняет каплю крови из пореза и наскоро насылает чары. Кровь, в которой я сижу, мгновенно становится ледяной. Жидкость в ванне густеет и сворачивается, да так, что жареная картошка с домашним карри, которую я ела на ланч, просится наружу.

Мама указывает на ванну и крутит указательным пальцем. В ответ жидкость в ванне повторяет ее движение, и ноги мне щекочут сгустки размером с теннисный мяч. Живот сводит, меня мутит, я отчаянно зажимаю ладонью рот.

Мама резко выбрасывает вперед руку, и кровь вместе со сгустками мощным водоворотом уходит в слив. От маминых чар все волоски у меня на теле искрят, будто наэлектризованные.

После чего я остаюсь сидеть в пустой ванне, и внутри у меня все так иссохло, что, наверное, и месячных больше никогда не будет.

Кейс смотрит на меня и кривится.

Мама часто, с трудом дышит, у нее вздымается грудь. Только она способна выйти за пределы своего колдовского диапазона ради чистой театральности.

Кейс хватает мое полотенце с хромированной вешалки на двери и швыряет мне. Правда, я и так сухая — мамины чары стерли с моего тела всю кровь.

Я встаю и заворачиваюсь в полотенце, а мама тычет в меня пальцем:

— Опомнись! Это тебе не праздник в честь первых месячных! Это начало Пути Взросления. У тебя завтра вечером обряд Усиления, тебя ждет Призвание! Соберись!

Мама говорит ровно то, о чем я пытаюсь не думать. Теперь, когда у меня уже была Первая Кровь, предки теоретически могут Призвать меня в любой момент, когда им заблагорассудится, — хоть в туалете, пока я, так сказать, осуществляю ежедневные поставки, хоть в разгар приготовления обеда, — и заставить выполнять задание, по результатам которого они решат, достойна ли я того, чтобы благословить меня волшебным даром.

Именно поэтому завтра все придут на церемонию Усиления. Она должна сделать так, чтобы Призвание произошло, когда мы захотим. Тогда у меня сложатся наилучшие условия для выполнения задания и будет больше шансов пройти испытание. Кроме того, если со мной будет вся моя семья, я смогу отчасти перенять колдовские способности родственников и получу более мощный дар. Если мы этого не сделаем, Призвание все равно состоится, но благодаря церемонии мне не придется смотреть в глаза предку и выполнять задание — и одновременно тянуться за туалетной бумагой или заниматься чем-нибудь другим, не менее дурацким.

Обычно предки не Призывают в тот же день, когда у тебя была Первая Кровь, но так или иначе обратный отсчет пошел. Через двадцать четыре часа я буду точно знать, стану ли я колдуньей… или нет.

Как жаль, что нельзя лечь обратно в тепленькую ванну!

— В теплую кровь! Даже если Призвание происходит у тебя в голове, все равно стоит приложить усилия и сделать все как положено! — заявляет Кейс.

Я же вроде говорила, что она вредина. Говорила?

Когда я останавливаюсь перед зеркалом, оно сначала мигает и только потом включается — это старая модель, мама купила его на распродаже. Кожа у меня обрела гладкость, положенную после ванны с кровью, но все равно сухая. Я капаю на ладонь «Увлажняющую сыворотку для лица и тела все-в-одном» марки «Томас» и втираю в кожу — она у меня цвета темного орехового дерева.

На отражающей поверхности зеркала включаются последние посты из моей ленты — это я взломала домашнюю сеть и подключила свой чип. Уведомление: я получила новый отзыв. Нажимаю и вижу маленькое фото какого-то дяденьки, папиного ровесника, и отзыв, который он написал, увидев меня на трамвайной остановке возле дома:

«Четыре звезды от Бернара Холбрука. Красивая девушка. Пусть чаще улыбается».

Мама тычет пальцем в его аватарку. От этого на зеркале появляется пятно.

— На него надо жалобу подать! Из него уже песок сыплется, а туда же — отзывы писать! Извращенец!

Она выбирает кнопку «Пожаловаться» рядом с аватаркой. Глазами пожирает фото — скорее всего, ищет колдовскую метку, знаменитый значок в виде точки в овале, обведенном кружком, который наши прячут на фото в своих онлайн-профилях, в резюме, на вывесках и так далее, чтобы мы могли узнать своих.

У Бернара на странице такой метки нет.

Мама скрещивает руки на груди и трясет головой, глядя в зеркало, будто хочет, чтобы оно донесло до Бернара, как ей противно. Потом ерошит мне волосы.

— Я понимаю, ты боишься, тебе вообще с трудом даются важные решения, но завтра у тебя Призвание, и никто не спрашивает, готова ты или нет. Нужно, чтобы ты его прошла. И я знаю, что у тебя все получится. Просто тебе надо…

Постараться? Подготовиться? Прыгнуть выше головы?..

— Одевайся, — командует мама, решив не договаривать. — Я достала из духовки все, что ты приготовила. Прошу к столу.

— Спасибо. — Я еле выговариваю это слово, но мама терпеть не может, когда запинаются, поэтому я повторяю твердым голосом: — Спасибо.

Мама переводит взгляд на Кейс.

— Пожалуйста, помоги ей выбрать белое платье для ужина. Катиус обожает все эти финтифлюшки с намеком на девственность, а если он не почувствует, что его мнение принимают в расчет, его будет завтра не заманить на церемонию Усиления.

Кейс лукаво усмехается:

— Конечно, тетушка.

Мама выходит, а я втираю в волосы несмываемый кондиционер, после чего достаю из-под раковины баночку кокосового масла и зачерпываю оттуда белую массу. Она тает от тепла моих рук, и я, потерев ладони друг о друга, густо мажу им кожу под кудрями, сухую, как песок.

Обычно, когда я мою голову, я проделываю целый ритуал с масками, травяными шампунями, несмываемыми кондиционерами, маслом для кудрей «Томас», гелями и холодными плойками, но я провалялась в ванне слишком долго, и теперь мне некогда. Придется пока довольствоваться пусть и увлажненными, но не очень четкими локонами. Когда умеешь колдовать, можно управляться с волосами в четыре раза быстрее, и все кругом так и делают. Мы с Иден — единственные в доме, кому это не по силам. Пока мы не пройдем Призвание.

Я криво усмехаюсь:

— Ну что, теперь надо найти белое платьице, которое пройдет дядюшкин контроль.

Точнее, это Кейс должна помочь мне выбрать платье, ведь, по маминым словам, мне с трудом даются важные решения, к которым, очевидно, относятся и самые судьбоносные — выбор наряда, например.

— Она не хотела тебя обидеть, — говорит Кейс. — Ты же знаешь: что бы ты ни надела, папе не понравится. Так что такое решение трудно далось бы кому угодно.

Дядюшка вечно меня шпыняет, но на церемонии должны присутствовать все до единого. Больше крови — больше колдовской силы, и все надеются, что у меня будет мощный дар. Взрослые применяют свои дары, чтобы повысить доходы, и благодаря тому, что у нас общий кошелек, мы и живем в этом доме все вместе. Когда бабушка с дедушкой были молодые и бедные, они набрали кредитов под залог дома, чтобы содержать семью. С годами проценты нарастали, платить приходилось все больше, и в результате дом, который теоретически был у нас в собственности, стал требовать таких расходов, словно мы еще не рассчитались с ипотекой за него.

Торонто — дорогой город, и мы еле-еле сводим концы с концами, хотя другие семьи колдунов живут припеваючи. Наша домашняя косметика нравится тем, кто предпочитает немодифицированные средства, но в целом косметика из модифицированного сырья гораздо популярнее, а мы не можем себе позволить модифицированные ингредиенты, это уж к гадалке не ходи. В том-то и загвоздка с ГМО-сырьем. На самом деле оно не хуже и не лучше обычного, но иногда стоит совсем дешево, гораздо дешевле не-модов, а иногда просто жутко дорогущее, так что о нем и мечтать нечего. А значит, большинство наших покупателей — либо колдуны, либо узкий круг неволшебных семейств, которые знают, что мы и вправду обладаем колдовскими способностями, а наша косметика лучше всех, пусть и без ГМО.

Были бы у нас деньги, настоящие деньги, мы бы вращались в одних кругах с теми, кто набирает стажеров для эксклюзивных проектов, куда со стороны не попасть, и могли бы позволить себе дорогие университеты, где учатся или богатенькие наследники, или целевики, за которых платят корпорации. При этом обязательное среднее образование у нас, конечно, есть. Аттестаты начальной школы мы получили у Йохана — его школа для колдунов имеет государственную лицензию и может выдавать документы. Потом получили аттестаты о базовом среднем образовании — это было вообще проще простого, мы управились за два года, половина уроков онлайн, половина очные. Я уже давно все закончила.

Только одна из нас решила учиться дальше, и это Кейс — да и она это делает исключительно из духа противоречия, чтобы ее не заставляли зарабатывать на жизнь своим даром. Она до сих пор ходит в школу, чтобы сдать экзамены повышенной сложности. Правда, заниматься ей надо в основном онлайн, но иногда и очно. Кейс движет то же упрямство, из-за которого она наотрез отказывается не только применять, но даже развивать свой мощный дар, который помог бы ей многого достичь в жизни.

От этой моей мысли она злобно щерится.

— Для человека, который учится из чистой вредности, ты достигла потрясающих успехов! Ни у кого из нас в жизни не было таких оценок!

Это я серьезно. Кейс берет каждый год по полтора десятка курсов и по всем получает «отлично». Иногда я думаю, что у нее есть какая-то очень важная цель, но она притворяется, будто все это на сто процентов делается назло родственникам.

— Это не вредность, это протест против семейных установок, согласно которым твоя ценность сводится к дару. — Кейс прикусывает губу. — Только какой смысл протестовать, если я все равно не смогу получить нормальное образование? У меня нет ни связей, чтобы вписаться в проекты, где можно получить направление в университет, ни денег, чтобы заплатить за обучение самой.

Она повторяет слово в слово все то, что говорят ее родители и остальные взрослые. Красивый школьный аттестат — это неплохо, но, если ты не можешь попасть на стажировку в хорошую фирму, вероятность получить высокооплачиваемую работу резко падает. Не говоря уже о том, что вероятность поступить в университет практически нулевая. Мы никогда не сможем себе этого позволить. Надо, чтобы Кейс нашла фирму, готовую оплатить обучение.

Всем нам до официальной стажировки было как до небес, поэтому мы о таком даже не задумывались. Вот почему мы полагаемся на волшебство. Но Кейс — это совсем другой случай.

— Пробьешься. — Я в целом поддерживаю Кейс, хотя никак не могу взять в толк, почему обладательница такого дара, как у нее, не желает им пользоваться. — В Сети полно ресурсов, где объясняют, как найти стажировку. Давай помогу. — Я листаю ленту, настраиваю себе уведомления с сайтов корпораций, где бывают отличные вакансии.

Кейс только поднимает брови:

— А почему ты для себя этого не делаешь?

— Чего?

— Не ищешь курсы и стажировки. Не подстилаешь соломки. Перестань так волноваться из-за своего дара, займись тем, что можешь сама решать.

— Потому что я просто фантастически умею принимать важные решения!

Вообще-то мама права. Ради семьи я сделаю все что угодно, но с рождения не умею ничего решать, когда речь идет обо мне самой.

— Вайя!

— Что ты мне предлагаешь? Пройти конкурс сто человек на место, чтобы получить стажировку с минимальной зарплатой, которая мне ничего не даст? В хорошую фирму меня в жизни не возьмут.

Не понимаю, зачем она вешает мне лапшу на уши. Если ты недостаточно хороша, чтобы попасть в большую корпорацию, нечего и время тратить.

Мощный дар — вот моя единственная надежда. Это особая приправа, при помощи которой мы, колдуны, превращаем картошку в изысканное пюре. А про мой сейчас и говорить нечего — все вилами на воде писано.

Я искоса бросаю взгляд на Кейс:

— Что, возразить нечего?

Она сердито скрещивает руки на груди:

— Если надо себя накрутить, ты и без меня отлично справишься. Все будет нормально с твоим Призванием, получишь отличный дар, вот увидишь.

«Сомневаюсь».

Я смотрю на себя в зеркало, накручиваю выбившуюся кудряшку на палец, чтобы получилась упругая пружинка.

Когда я расспрашивала двоюродных сестер, какие задания давали им предки во время Призвания, все говорили разное. Кейша рассказывала, что Папа Ульве привел к ней из загробного мира двух прабабок, похожих друг на друга как две капли воды, — Сару и Сью. Он заставил ее смотреть на них пять минут. Они постоянно менялись местами, так что Кейша закрыла глаза, а потом он спросил у нее, которая из них Сью. Интуиция у Кейши просто фантастическая, это даже бесит, поэтому она справилась с заданием без труда. И в результате получила соответствующий дар — колдовскую интуицию, потрясающе точную и иногда крайне неприятную.

Когда Алекс проходила Призвание, Мама Дейрдре выложила перед ней полтора десятка платьев и потребовала, чтобы Алекс выбрала ей самое подходящее. Алекс — что типично для нее — решила, что все они недостойны Мамы Дейрдре, и сшила для нее новый наряд, который, естественно, привел Маму Дейрдре в восторг.

Мама Нора завалила Кейс воспоминаниями десяти предков вперемешку и приказала выбрать единственное ложное — или навсегда оказаться запертой в их разуме, пока ее тело не умрет. Призвание Кейс прошло не по правилам, вообще-то ставки не должны быть такими высокими. Значит, Призвание непредсказуемо — вот ужас-то!

В этом и беда с Призванием: все зависит от того, кто из предков тебе явится. Тот, кто Призовет меня, не просто даст мне задание, но еще и решит, каким даром меня наделить на церемонии окончания Пути Взросления, когда я исполню требуемое. Кто-то из предков выберет меня по их загадочной системе, хотя иногда говорят, что предки выбирают тех, кто на них похож, или тех, кому готовы так или иначе помочь. Что бы они там ни решили, мне придется выполнить какое-то задание, и действие будет разворачиваться у меня в голове. Иногда переход от реальной жизни к Призванию проходит так гладко, что колдуны даже не замечают этого. Не знаю, лучше так для меня или хуже. С одной стороны, не придется сильно задумываться, с другой — этак можно завалить испытание безо всяких усилий.

Неважно, кто из предков мне достанется, неважно, как он распорядится моим Призванием, — это должен быть простой выбор из двух вариантов. Приму верное решение — получу колдовские способности, ошибусь — не быть мне колдуньей.

А вдруг мне достанется предок, который не подчиняется правилам, — как Мама Нора в случае с Кейс? Такой, который решит поднять ставки. Считается, что предки дают нам задания, чтобы сделать нас лучше, но, по-моему, иногда они просто издеваются.

Скучно им, наверное, там, в загробном мире.

— Вот бы мне повезло и меня Призвала Мама Лиззи, — говорю я.

Мама Лиззи держала пекарню в Алабаме и собрала соседок, чтобы кормить участников марша борцов за избирательные права, которые шли из Сельмы в Монтгомери. Ее Призвания обычно сводятся к тому, что надо несколько часов что-то печь, а потом решить, кому раздать эти пироги и булки, — естественно, нуждающимся. Настолько простое задание, что его невозможно провалить.

Кейс мотает головой:

— У Мамы Лиззи самые простые Призвания в мире. Нет, она тебе не нужна. Чем сложнее Призвание, тем лучше дар.

— По-моему, это россказни.

— Ты что!

Я поджимаю губы и поправляю полотенце.

— Пошли искать подходящее платье, которое дядюшка не одобрит.

Итак, Первая Кровь у меня официально позади. Назад пути нет. Вот уже без малого сто лет никто в нашей семье не проваливал Призвание. Чтобы у человека с фамилией Томас не было колдовских способностей — подобного днем с огнем не сыщешь.

С другой стороны, предки, наверное, в жизни не видели такой растяпы и недотепы, как я.

Все так же завернувшись в полотенце, я иду в свою комнату по дубовому полу. Половицы у нас — ровесницы дома. Моя несколько раз прапрабабка настаивала, чтобы мы их сохранили. Звали ее Мама Бесс, хотя звание Мамы она получила только посмертно. Она была рабыней в этом доме, когда на тогдашней Орлеанской территории в 1811 году началось знаменитое восстание рабов — крупнейшее в истории Соединенных Штатов. Кроме того, она была одной из тех, кто организовал загадочное исчезновение дома из Луизианы. После этого землю на том месте, где он стоял, считали одновременно и благословенной, и проклятой.

Чтобы перетащить дом с новоорлеанских болот на участок у озера Онтарио в Торонто, где мы теперь живем, потребовались совместные усилия двадцати пяти наших предков. Только в те времена эти места назывались Верхней Канадой. Возглавила эту компанию предков Мама Бесс, которая считала, что ведет их в землю обетованную. Однако, когда они добрались до цели, оказалось, что и там повсюду рабы — в домах, на фермах, в лавках. Их привезли сюда хозяева вместе с теми, кому было позволено называть себя свободными. Мама Бесс умела читать и писать, и первая же запись в ее дневнике гласила: «Стало лучше, но еще не хорошо».

Это была не та свобода, которой жаждала семья, но наша сила все равно освободила нас.

Кровь и целеустремленность.

Два простых ингредиента, из которых состоит волшебство.

Вот бы и мое Призвание было таким же простым.

Кейс следует за мной по прямому коридору, куда выходят наши комнаты — самой Кейс, Кейши, моего папы и его новой жены Прии, моей сводной сестры Иден и моя.

Я понимаю, это дико, если твои родители в разводе и продолжают жить под одной крышей, но, когда у тебя такой огромный дом, как наш, было бы неблагородно кого-то выгонять. Да и вообще мы считали, что чем больше нас, тем лучше: помимо долгов, которые наделали бабушка с дедушкой, на нас висели еще налоги, коммунальные услуги и общие расходы на содержание дома.

Чтобы избежать конфликтов, мне отвели комнату между Кейс и Кейшей. Комната Кейши ближе всего к ванной, откуда мы только что вышли, потому что в свое время Кейша закатила грандиозную истерику по этому поводу, никто не хотел с этим разбираться, и она получила что хотела.

Комнаты мамы и бабушки — в другом коридоре, через два поворота. Поскольку бабушка у нас матриарх, ей положена личная ванная, куда больше никому нельзя заходить. Комнаты Алекс и тети Мейз на первом этаже, и у них есть общая ванная плюс еще одна, гостевая, рядом с кухней. Дядюшка живет в пристроечке на заднем дворе, поскольку тетя Мейз выселила его туда лет пять назад.

Бабушка твердит, что они поженились слишком рано. Им было восемнадцать, когда родились двойняшки.

— Оба младшенькие в семье, вот и решили доказать, что уже большие, — частенько ворчит бабушка.

На это тетушка обычно огрызается — мол, бабушке тоже было восемнадцать, когда она родила дядю Ваку. Как правило, это приводит к тому, что бабушка подробно излагает, почему они с дедушкой к этому возрасту были гораздо более взрослыми, независимыми и ответственными, чем тетя Мейз и дядя Катиус. А потом начинается скандал.

Я оборачиваюсь к Кейс:

— Если хочешь, иди вниз. Не обязательно мне помогать.

— Охота мне торчать внизу со всеми — там только о еде и думают! Да ну!

Кейс говорит, что чем эмоциональнее мысль, тем она громче, и в конце концов назойливое жужжание голосов превращается у нее в голове в оглушительный гвалт — кто кого перекричит. Если бы она не отказывалась упражняться, то наловчилась бы отсекать ненужные. А так, чтобы подавить фоновый шум, она сосредотачивается на том, что я думаю.

Конечно, я не была в восторге от того, что Кейс решила прятаться у меня в голове, хотя могла просто научиться контролировать свой дар, но теперь я, кажется, привыкла. Иногда я даже забываю, что она слышит мои мысли, но быстро вспоминаю об этом, когда она заговаривает о чем-то, во что я не планировала никого посвящать.

Я шаркаю в свою комнату, прямиком к шкафу. Двери-экраны подсвечиваются, я барабаню по ним пальцами — выбираю белье. Пока я его натягиваю, Кейс перетряхивает мой гардероб.

— Как ты думаешь, какой у меня будет дар? Если будет, конечно. — Мысли у меня так и вертятся вокруг Призвания — примерно как родственники вертятся вокруг меня, когда я пеку брауни и говорю, что попробовать можно будет только через десять минут, когда они остынут. — Я как могла секвенировала свою ДНК и сравнила с другими загруженными. Пишут, что у меня способности к садоводству.

— Будет у тебя дар! А садоводством ты в жизни не занималась. Такие услуги предлагают всякие халтурщики, а не нормальные генетические фирмы. И вообще, после Призвания твои гены изменятся. Сейчас нет никакого смысла гадать.

— Не все обретают дар, — бормочу я. — Некоторые не проходят Призвание.

Последней из Томасов, оставшейся без дара, была Уимберли, которая, уже судя по имечку, была просто рождена для того, чтобы прошляпить все на свете. Задание она получила от Мамы Джовы. Уимберли должна была пройти по узкому мосту над глубоким ущельем. Таких заданий вообще не должно быть. Никакого выбора из двух вариантов — только действие, причем страшное. Уимберли отказалась. В нашем цифровом семейном альманахе, куда мы вносим все исторические документы, хранится листок из ее дневника, где написано: «Потому что никакая магия не стоит моей жизни», — хотя все остальные утверждали, что она просто струсила.

Ее выставили из фамильного гнезда, и она просто исчезла — больше о ней никто не слышал.

— Выкинь эту галиматью из головы. Никто тебя из дома не выгонит, даже если провалишь испытание! — Кейс стонет с досады. — А ты его не провалишь!

Все кругом притворяются, будто не допускают даже мысли о том, что меня постигнет неудача, но я-то знаю, что все может быть. Может быть, я никогда не стану колдуньей, не получу ни магических способностей, ни дара. И сгину на свалке истории, превращусь в сноску в семейном альманахе.

Я хватаюсь за живот и морщусь.

Кейс прищуривается, глядя на экран на дверце шкафа, и нажимает на нее пальцем сильнее, чем нужно. Показывает на платье, похожее на трубку без бретелек:

— Это не твое. Ты такое не носишь.

— Кейша дала.

Кейс громко фыркает и продолжает перебирать платья.

Иногда я забываю, что Кейс и ее сестра двойняшки, настолько они отдельно воспринимаются. Они не просто разные по характеру, но еще и никогда не проводят время вместе, кроме тех случаев, когда мы собираемся всей семьей. Скорее уж мы с Кейс похожи на близняшек.

— Погоди-погоди! — Я останавливаю Кейс, которая хочет смахнуть влево белое хлопчатобумажное платьице с узором из голубых морских коньков. — Я его люблю! Хотя нет, оно же не чисто белое…

Кейс снова стонет:

— Вайя, прекрати!

— Дядюшка рассердится. Давай еще посмотрим.

— Нет.

Она выбирает платье, выхватывает его из выдвижного ящика внизу шкафа и протягивает мне.

— Иногда надо просто выбрать что-то и на этом остановиться. А ты так боишься ошибиться, что предпочитаешь вообще ничего не делать.

— Прости, что я такая растяпа и вечно бездельничаю, — огрызаюсь я.

— Я не это имела в виду. — Кейс устало протирает глаза. — Давай, надевай платье, и дело с концом. Тебе же оно нравится, правда?

Я беру платье. Его сшила мне Алекс. Это ее подарок.

Алекс может посмотреть на кусок ткани и сразу увидеть, как его идеально раскроить, швы у нее всегда безупречные, и это дается ей безо всяких усилий. Конечно, таким даром могут обладать и обычные люди, не волшебники, но Алекс просто гений.

— Дядюшке не понравится…

— Вот и отлично!

Иногда мне становится жалко дядю Катиуса, когда Кейс такое говорит, но вообще-то он сам виноват. Постоянно учит своих дочек жить. Причем жить только так, как он считает нужным.

Я натягиваю платье через голову, Кейс застегивает молнию на спине. Оглядывает меня с ног до головы.

— Вполне.

Я отодвигаю ее, чтобы посмотреться в зеркало. Платье подчеркивает талию, но юбка у него пышная, А-силуэта, что просто фантастически украшает мою фигуру с широкими, как у всех Томасов, бедрами и большой попой. И длина в самый раз — не слишком длинное, не слишком короткое. Когда в тебе всего полтора метра росту, с длиной легко ошибиться. Алекс сшила красивое платье, а на мне оно еще и шикарно смотрится.

— Ну что, ужин? — спрашиваю я Кейс.

— Да! Наконец-то!

Теперь мы сядем за стол всей семьей, и мои родные, несомненно, весь ужин будут обсуждать мое Призвание. А можно было бы поговорить о чем-нибудь другом, например, куда Кейс устроиться на стажировку.

— Даже не думай переводить стрелки на меня, — говорит она.

— Это гораздо более увлекательная тема.

— Моя стажировка никого не заинтересует сильнее, чем твое Призвание. Если бы бабушка могла колдовством заставить меня зарабатывать деньги своим даром, вместо того чтобы идти учиться, она бы так и поступила. Да ее от одного упоминания о стажировке удар хватит!

У Кейс вся кожа вокруг глаз натягивается. Интересно, от этого у нее потом будут морщинки или наоборот.

— Она считает, ты сама себе портишь жизнь. — Я пожимаю плечами. — В компании, которые достойно платят стажерам, всегда огромный конкурс, и только у них хватит денег, чтобы отправить тебя в университет.

— Как это бодрит.

Я поворачиваюсь к Кейс, но она смотрит в сторону.

— Я помогу тебе что-нибудь найти. Ты невероятная, ты сможешь сделать то, что всем нам не под силу. Ты и без волшебства всего достигнешь.

— От такого отношения мне становится тревожно за нашу семью. И за общину.

Тут я не понимаю Кейс и даже не пытаюсь.

Едва мы спускаемся на первый этаж, до нас доносится пряный аромат моей стряпни. Сегодня мой праздник Первой Крови, и тем не менее готовила тоже я. Хотя, честно говоря, на другое я бы и не согласилась.

Внизу лестницы я замечаю лист бумаги на полу у входной двери, будто кто-то подсунул его туда, проходя мимо. Я приседаю, беру его и переворачиваю. С него мне улыбается девушка — темнокожая, кареглазая, с роскошной сиреневой шевелюрой.

Лорен.

У меня сразу перехватывает горло, даже не сглотнуть. Когда я думаю о Лорен, то представляю себе длинные упругие локоны, заливистый смех, от которого теплеет на сердце, и неописуемое ощущение, что тебе вот-вот устроят приключения. Я вечно пытаюсь все спланировать, мучаюсь с тем, что делать и куда пойти, а Лорен живет безо всяких карт и гуляет сама по себе. Она такая с детства. Ее мама, бедняжка, постоянно прибегала к нам с вопросом, где она, и Лорен никогда не оказывалась там, где мы с ней только что играли, — вечно болталась на другом конце квартала и занималась предки знают чем.

Кажется, всего неделю назад мы праздновали успешное окончание ее Пути Взросления, хотя на самом деле прошло гораздо больше времени. Это было крупное торжество, поскольку Лорен должна стать следующим матриархом своей семьи. Правда, бабушка не одобряла, что мы с Кейс туда пошли. В отличие от нас Картеры — семья, где практикуют нечистую магию. Наше волшебство происходит только из нашей собственной крови. А нечистая магия черпает силу из боли и страданий других. Для этого нужно красть людей среди ночи, резать их и питать свои колдовские способности их кровью, а потом стирать им память, залечивать раны и выбрасывать несчастных на улицу, будто ты не провел последние несколько часов, слушая их вопли.

Родители Лорен никогда ее к такому не привлекали, но однажды она призналась мне, что иногда слышит крики и радуется, что они не из тех семейств, где людей действительно убивают, как принято, например, у Дэвисов.

И она даже гордится тем, что для каждого темного обряда нужна благая цель. Типа, все делается ради высшего блага — так она говорит. Вот, скажем, один раз ее родители совершили обряд, чтобы нескольких приемных детей поместили в хорошие семьи, забрав из тех, где над ними измывались.

О магической отдаче Лорен говорить не любит. Между тем колдуны прибегают к темной магии главным образом ради отдачи. Да, для всех ритуалов нужна «чистая», благая цель, но у темных ритуалов есть еще и удобная побочка: они усиливают колдовские способности и силу, да так, как это и не снилось тем, кто практикует только чистую магию. Темные колдуны тоже должны проливать кровь каждый раз, когда им надо наслать чары, — это мы все делаем, — но потолок возможностей у них гораздо выше. Даже когда они якобы занимаются чистым волшебством, то есть пользуются только своей кровью, они все равно черпают колдовскую силу из боли.

Лорен еще не приходилось самой участвовать в темных обрядах, но когда-нибудь придется. Она по-прежнему моя подруга. Я не могу отнести всех темных магов к одной категории. Лорен не какое-нибудь бессердечное чудовище. На празднике Взросления она была просто девушкой, которая радовалась, что стала колдуньей. Она сияла от счастья и гордости.

— Я сделаю такое, что меня никогда не забудут, — шепнула она мне, захмелев от шампанского — ее родители разрешили нам распить бутылку.

Лорен хочет, чтобы ее помнили. Хочет сыграть важную роль. Хочет, чтобы в семействе Картеров ее имя передавали из поколения в поколение.

Теперь ее нет. Наутро после праздника она вышла из дома — и вот уже месяц как не возвращается. И на сей раз ее не могут найти.

Кейс пихает меня плечом, стараясь не смотреть в улыбающееся лицо Лорен.

— Пошли. Пора садиться за стол.

Голос у нее тихий и ровный.

Я сую лист бумаги в карман и следом за ней иду в кухню. Мама сидит на деревянной табуретке у кухонного стола с ламинированной столешницей. Мы, дети, хотели стол с тачскрином. Бабушка пресекла эту идею на корню — рявкнула:

— Вам что, везде нужны эти треклятые тачскрины? У вас телефоны есть!

По пути из ванной, где мы с ней разговаривали, в кухню мама успела надеть черный парик в виде стрижки-боб. Я практически уверена, что этот фасон называется «Ева».

Я кладу листок на стол лицом вверх.

— Кто-то подсунул нам под дверь.

При этом я нацеливаю мысли на маму, словно она Кейс, — мне надо заставить ее действовать.

Мама поднимает глаза от телефона — она листала ленту — и тяжело вздыхает.

— Мы знаем, что она пропала. Картеры знают, что мы знаем. Не понимаю, зачем они суют нам объявления — только впустую тратят бумагу и время.

— Наверное, надеются на нашу помощь.

Мамин дар — считывать информацию с неодушевленных предметов. Ей достаточно одного прикосновения, чтобы узнать историю украшений или одежды — да, в общем-то, всего на свете. Выражение ее лица говорит мне, что вызываться помогать она не собирается.

Одно дело — искать пропавшую девушку, и совсем другое — помогать семье, где практикуют нечистую магию.

Чтоб меня хакнуло! Можно подумать, мы сами такие уж чистенькие. До того как матриархом стала бабушка, Томасы вполне себе практиковали нечистое колдовство, а теперь мы притворяемся, что это ниже нашего достоинства.

Вот она, колдовская политика в действии. Я кусаю губы. Вот что, оказывается, мешает маме помочь Лорен.

Но сегодня у меня нет сил напирать — не тот день. Я гляжу на арку, ведущую в столовую, потом обратно на маму.

— Все уже ждут?

— Ага. Бабушка послала меня помочь вам притащить все на стол. Эта чертова штуковина два раза отключалась. — Мама кивает на духовку.

Да провались оно. Наша допотопная духовка в последнее время завела привычку самопроизвольно отключаться, а денег на ремонт у нас сейчас нет. И не будет в ближайшее время. Тетя Мейз предлагала поколдовать, но, когда она в прошлый раз пыталась починить микроволновку, ее дар — она у нас укротительница огня — ни с того ни с сего проявился, и микроволновка вспыхнула и сгорела дотла. Тетя Мейз, по-моему, хуже всех на свете подходит на роль человека, способного спонтанно зажигать огонь, но тот предок, который ее Призвал, очевидно, считал иначе.

Чтобы отремонтировать нашу духовку, нужно обладать либо особым даром чинить электронику, либо широченным диапазоном колдовских способностей, а за этот диапазон пришлось бы платить тем, чем в нашей семье поступаться не готовы, — так называемой чистотой. Можно попробовать колдовать одновременно, но, зная нашу семейку, могу предположить, что мы просто разнесем всю кухню.

Я снова киваю в сторону арки:

— Бабушка в хорошем настроении?

Мама смеется:

— Какое там! Злющая как я не знаю кто, но поест — подобреет.

Неплохо. Когда я нагружу бабушкину тарелку ее любимой едой, она смягчится и, наверное, не станет читать мне нотации и разглагольствовать о моем Призвании. Я предвкушала Первую Кровь несколько лет — и благодаря этому заранее составила меню сегодняшнего праздничного ужина. Обычно на то, чтобы решить, что приготовить на ужин, у меня уходит… больше времени. Столько, что об этом даже думать не хочется, поскольку поневоле вспоминаются мамины слова про то, что мне «с трудом даются важные решения».

Если я и правда сумею улучшить бабушке настроение, возможно, она намекнет, кто из предков мне достанется. Матриархи обладают властью разговаривать и советоваться с предками, хотя это не обязательно означает, что матриарх скажет, кто меня Призовет. Но что-то она наверняка знает. Все мои двоюродные по крайней мере пытались лестью и уговорами выведать у нее хоть что-то, и я не стану исключением.

Зачем наделять матриархов особой силой, если нельзя пустить эту силу на помощь семье? Вообще-то матриархи не просто способны общаться с предками. Они могут временно расширять колдовской диапазон членов семьи, особенно когда нужно наслать какие-нибудь сложные чары, для которых требуются совместные усилия. А могут, наоборот, подавлять чужую магию, хотя, насколько мне известно, бабушка никогда этим не пользовалась, даже с дядей Ваку. Душевное состояние матриарха влияет на чужие чары: например, в день смерти дедушки, стоило взрослым что-то наколдовать, и в воздухе разливался аромат гвоздики и муската — его любимый дезодорант.

Я собираю два подноса — один для Кейс, другой для мамы, — а последние два несу сама. Мы входим в столовую через арку.

Потолок в столовой высокий-высокий, а за огромными окнами в плантаторском стиле раскинулось озеро Онтарио. Набережная проходит как раз у нас за домом и тянется через весь город до самого Ист-Энда. Вид на миллион долларов. Когда мы говорим, в каком районе живем, все, наверное, думают, будто мы купаемся в деньгах. Нам никогда не удавалось оправдать эти ожидания.

В 2030 году наш район Этобико переименовали в Исторический Лонг-Бранч. Он состоит из рядов разношерстных домиков, типовых малоэтажных кондоминиумов и главной улицы с ресторанами, барами и пекарнями, и все это выстроено в последние тридцать лет. Что в этом такого исторического, знают только городские планировщики.

Стол посреди столовой — из цельной древесины, не ГМО, и за ним можно усадить не меньше двенадцати человек, так что нам хватило бы места еще на одного гостя, если бы мы захотели его пригласить.

Бабушка барабанит пальцами по столу.

— Уж и не чаяли.

Что поделаешь, бабушка есть бабушка.

У матриарха нашей семьи тоже, конечно, есть дар, но она никому из нас не говорит какой. Даже мама и тетя Мейз не знают. Бабушкины волосы заплетены в аккуратные афрокосички — этой прической она щеголяет, сколько я себя помню. И одета она так же, как всегда одевается дома, — в красный махровый халат поверх простых штанов с футболкой.

Мы ставим на стол угощение. Лоснящиеся тушеные говяжьи хвосты — мясо так и отваливается от косточек и тонет в коричневом соусе. Пелау — нарядное блюдо из риса с мясом и овощами, до того рассыпчатое, что видно не только кусочки мяса и каяновые бобы, но и каждый кубик тыквы и цукини. Запеканка из макарон с сыром: снаружи — с хрустящей сырной корочкой, внутри — упругая и влажная. А посреди всего этого великолепия — большое блюдо сдобного хлеба с цукатами. При виде него бабушка выпрямилась на стуле, чтобы лучше видеть.

Да, в кулинарии я просто королева.

— И скромная такая, — бормочет Кейс.

Если предки дадут мне задание составить идеальное меню для семейного ужина, я, пожалуй, пройду испытание.

Бабушка шлепает дядю Катиуса по спине:

— Положи-ка мне макаронной запеканки.

Он сидит от нее по правую руку, как обычно. Поскольку он мужчина, матриархом ему никогда не стать, но вьется он вокруг бабушки так, словно у него есть шанс.

Дядюшка берет тарелку, тянется через стол и кладет бабушке хорошую порцию. Запеканка не рассыпается, а держится красивым куском — я знаю, что бабушка так любит. Одновременно дядюшка окидывает меня быстрым взглядом с головы до ног. Брови у него словно две косматые гусеницы, лысая голова блестит в свете люстры.

— Опять ты слишком много наготовила. Все испортится.

Ему лишь бы придраться!

Какой у него дар, мы, дети, тоже не знаем, но иногда я думаю, что это просто дар всех бесить. Если я готовлю тринидадские блюда, он обязательно укажет, что нам нужно есть больше африканской еды из уважения к своим корням. Если я готовлю что-то канадское, я отрицаю свою культуру. Что бы я ни делала, что бы ни делал кто угодно, за исключением бабушки, в этом обязательно найдутся недочеты, на которые он сможет указать.

Нечего и говорить, что я про наши так называемые африканские корни почти ничего не знаю. Предки бабушки и дедушки оказались в плену и были проданы в рабство — бабушкины, Томасы, попали в Америку, а дедушкины, Харрисы, в Тринидад. Бабушкины предки перевезли наш дом из Штатов в Канаду, а дедушкины эмигрировали туда же с острова. В конце концов они все поселились в Торонто.

Мы знаем, из каких именно мест в Африке их привезли, только благодаря тому, что общаемся с предками. Знать, откуда ты произошел, — привилегия, доступная далеко не всем потомкам черных рабов даже при нынешних достижениях генетики.

В результате наша семья стала отождествлять себя с тринидадской культурой, дедушкиным наследием, но бабушкины предки все-таки были могущественнее как колдуны, а это в итоге главное. Потому-то мы и Томасы, а не Харрисы. Сильное имя выгоднее носить.

Кейс плюхается на стул рядом с Алекс. Я сажусь напротив — то есть рядом с Кейшей.

— А что ты салат не приготовила?

Кейша даже не смотрит на меня. Ее длинные черные волосы переброшены через плечо, и вид у нее домашний, несмотря на блестящее платье с пайетками.

Да уж, размечталась я насчет идеального меню для семейного ужина.

— Бабушка не любит салат.

Я думала, что сказала это шепотом, но с другого конца стола доносится бабушкино ворчание:

— Салата хоть ведро съешь — и все равно через десять минут будешь голодная! Надо есть настоящую еду!

Думаю, ни от кого не укрылось, какой многозначительный взгляд она при этом бросила на папу с Прией.

Папа ерзает на стуле и наклоняет голову, чтобы короткие дреды упали на глаза. Он молчит. Только ворошит вилкой шпинат с нутом и соевой фетой на тарелке.

Прия точно так же склоняется над своей тарелкой, но подбородок у нее выпячивается, и я понимаю, что ей эта шпилька тоже не по нраву. Длинные волосы Прии заплетены в косу, которая доходит у нее до самых щиколоток. Прия готовит им с папой отдельно, потому что они веганы.

— Не поделитесь своим салатом с Кейшей? У вас его хватит? — спрашиваю я Прию.

— Полным-полно, — кивает она.

Я с облегчением откидываюсь на спинку стула и машу Кейше:

— Угощайся. Проблема решена.

Она оживляется и шагает в кухню — искать то, что они не доели.

Я смотрю на Прию с благодарностью, а она улыбается в ответ. Даже странно думать, что их с папой я знаю как пару почти столько же, сколько маму с папой. Может, они с Прией даже больше подходят друг другу. У них и дары похожие — связанные с прикосновением. Папе достаточно всего-навсего прикоснуться к тебе, и все мышцы сразу расслабляются, а тревоги развеиваются. А Прия умеет измерять романтическую совместимость. Взаимно дополняющие дары — не обязательно гарантия счастливой семейной жизни, но у папы с Прией не бывает таких ссор, как когда-то с мамой, так что, возможно, это что-нибудь да значит.

Тем временем маленькая Иден ждет, когда мама положит ей кусочек говяжьего хвоста на горку пелау. Я нарочно выбрала не просто бабушкины любимые блюда, но и те, которые Иден тоже любит. Не могу не баловать свою сестричку. Волосы у нее острижены в каре до подбородка и такие прямые, что их можно расчесывать частым гребнем: гены Прии оказались сильнее папиных и не позволили им создать ни единого завитка. Зато Иден унаследовала от папы цвет кожи — более светлый, чем у всех нас, с теплым золотым отливом.

Вообще-то мама не выносит папу и злится на него из-за Прии, но обожает Иден. Ее все обожают. Это самая очаровательная шестилетняя девчушка на свете.

Иден улыбается мне:

— Спасибо за ужин!

Не только очаровательная, но еще и воспитанная.

— На здоровье!

— Ты довольно долго пробыла наверху, когда праздновала Первую Кровь, — говорит дядюшка. — Надеюсь, ты не забыла уделить время и подготовке к Призванию.

Да, кто, как не он, должен затеять этот разговор. Я прикусила язык — иначе, чего доброго, не сдержалась бы и рявкнула: «Мы вообще-то и сейчас празднуем мою Первую Кровь!»

Я пинаю под столом Алекс и пытаюсь внушить ей, чтобы помогла мне свернуть обсуждение.

— Алекс, а расскажи, как у тебя прошел праздник Первой Крови! Дядюшки тогда не было, наверняка ему интересно будет послушать.

Алекс поднимает голову, смотрит на меня с набитым ртом и поднимает изящно выщипанную бровь. Сколько себя помню, никогда не видела Алекс без накладных ресниц, теней и помады с блестками. Она всегда подбирает косметику так, чтобы подчеркнуть глубокий коричневый оттенок кожи. Яркий макияж в сочетании с тем, что она такая крупная, всегда привлекает к ней много внимания. Она не просто крупная в смысле полная. Она еще и высокая. И к тому же носит очень короткую стрижку. Алекс всегда выглядит потрясающе, знает это и гордится этим.

Алекс глотает, но вилку не кладет.

— Не сомневаюсь, тетушка тогда посвятила дядюшку в курс дела.

Когда у Алекс была Первая Кровь, она еще не сказала нам, что совершает переход. Мы с ней собирались вместе в магазин, и вдруг она замерла посреди коридора, и из глаз и ушей у нее потекли багровые ручейки. Секунду мы так и стояли в коридоре и таращились друг на друга. Поскольку Алекс из нас самая старшая, она была первой из двоюродных, чью Первую Кровь я видела.

Потом Алекс сказала:

— Кажется, мне нужна ванна. Не просто душ.

Я оставила ее ждать, а сама помчалась созывать всех женщин в доме. Мы с тетей Мейз, мамой, бабушкой, Кейшей и Кейс собрали все свечки, ароматические масла и благовония, какие только смогли найти, и притащили в ванную. Кейша даже бросила на дно горсть блесток.

Когда Алекс забралась туда наконец, весь пол в коридоре был скользкий от крови, зато она лежала в ванне, сверкавшей, как ее ресницы, и вся сияла, а мы стояли вокруг. Мы не стали спрашивать, почему она так захотела, и нам ни к чему было это знать. Алекс была счастлива, а больше нас ничего не заботило. Именно тогда она попросила, чтобы мы называли ее «она».

Я говорю:

— Неужели ты не хочешь рассказать еще раз? Ты всегда говоришь, что это одно из твоих любимых воспоминаний.

А я буду крайне признательна, если внимание переключится с меня на кого-то другого.

— Так и есть, просто… — Алекс обводит собравшихся пальцем с наманикюренным ногтем. — Просто, когда вам рассказывают то, что вы уже слышали, вы слушаете до безобразия плохо. Перебиваете, норовите добавить что-то, чего на самом деле не было, спорите, кто что говорил, кто что делал… Да ну нафиг. Только зря стараться.

— Мне кажется, дядюшке будет приятно выслушать твою версию событий.

Я делаю Алекс страшные глаза, чтобы она наконец поняла намек.

— Мы говорим об одном и том же дядюшке?

Дядя Катиус сердито скрещивает руки:

— Если мы не будем говорить о Призвании, это не означает, что оно не состоится. Ты — это решения, которые ты принимаешь. А решить, как пройти испытание, гораздо важнее, чем решить, что приготовить на ужин.

Я пропускаю его слова мимо ушей и повышаю голос:

— А давайте все женщины поделятся своими воспоминаниями о Первой Крови в честь моего перехода на новый этап! — Я обвожу взглядом стол в поисках той, которая подхватит нить разговора. — Бабушка!

— Если ты думаешь, будто мне охота сидеть тут и рассказывать, как у меня из интимных частей вылилось три литра крови, подумай еще разок! — Она доедает ломтик хлеба с цукатами — манерно отламывает по кусочку, жует и глотает — и сердито смотрит на меня. — Твое Призвание — это твои трудности, тебе их и преодолевать. Можешь постараться и подготовиться, можешь о нем не думать. Оно все равно состоится завтра. — Она встает из-за стола и отряхивает крошки со штанов. — В хлеб можно было положить больше кокоса.

Пока она не ушла, я выпаливаю:

— Кто-то сунул нам под дверь объявление, что Лорен пропала!

Если бабушка скажет, что мы поможем в поисках, никто не отвертится. Она матриарх.

— Найдут они девочку. — Бабушкин голос звучит резко и отрывисто.

Плечи у меня поникают. Могла бы и сама догадаться. В конце концов, Лорен из семьи, где практикуют нечистую магию, и при этом не из Дэвисов, с которыми нас связывают более прочные узы. Когда-то дядя Катиус был Дэвис, так что они нам свойственники. А с Картерами мы, если захотим, можем порвать все отношения.

Бабушка говорит, что темная магия дает больше силы, но платить за нее нужно столько, что она не желает нам такой участи. Когда она, только что коронованный матриарх, объявила об этом своим родным, они просто уехали. Перебрались куда-то то ли в Квебек, то ли в Новую Шотландию. Бабушка о них никогда не рассказывает. Это часть тех жертв, которые ей пришлось принести.

Понятие чистоты не предполагает, что одни семьи лучше, а другие хуже. Чистые, нечистые — мы все из одной общины. Но потом что-то изменилось и чистые стали водиться с чистыми, а нечистые — с нечистыми. И мы выбрали свою сторону.

Я еще помню, как община чернокожих колдунов держалась очень сплоченно. Те дни в моем детстве, когда то, чистый ты или нечистый, похоже, было не так уж и важно. Важным это сделала бабушка. Когда я была маленькой, я называла маму Лорен тетушкой, а теперь, кажется, вообще никого не интересует, как у них дела, поскольку мы собираемся вместе только на Карибану — ежегодный карибский карнавал — да иногда встречаемся у кого-то на барбекю, а в остальном каждый старается держаться своих.

Я облизываю губы и говорю:

— Я считаю, им надо помочь.

— Им есть кому помочь. Называется «полиция Торонто». — Бабушка сжимает губы в ниточку. — Раньше они не нуждались в нашей помощи и теперь тоже не нуждаются.

Мне бы остановиться. Мне бы оставить эту тему.

— А вдруг у Йохана на этот раз не получится?

Бабушка мотает головой и отворачивается.

— Если он не сумеет, тогда мы — тем более. Хватит думать о пропавших девчонках, сосредоточься на Призвании.

С этими словами она уходит. Дядюшка встает со стула и следует за ней.

Мама тяжело опирается локтями о стол. Я искоса гляжу на папу. Он старательно смотрит в тарелку.

Кейс натянуто улыбается мне:

— Было очень вкусно.

И все сидящие за столом начинают хором нахваливать мою еду.

Я стискиваю вилку, потом разжимаю пальцы. Перед глазами всплывает сообщение с экрана телефона: микрочип, вживленный у меня за ухом, воздействует на зрительные нервы, так что я вижу проекцию. Уведомление с сайта со стажировками, на который я подписалась перед ужином. Завтра утром будет встреча в администрации «Ньюгена» с вопросами и ответами по их программе.

Я тут же хватаю телефон и записываю нас с Кейс. Через несколько секунд свободных мест уже не остается. Хорошо, что это произошло сегодня. Когда я поднимаю глаза, Кейс щурится на меня.

— Мы идем, — говорю я.

— Ладно… — выдавливает она.

Я годами заставляю ее куда-то ходить, правда, в основном в новые рестораны, так что она привыкла соглашаться с моими сумасбродными идеями.

Я засовываю в рот слишком большой кусок запеканки и откидываюсь на спинку стула. Проблему Кейс мы, похоже, уже начали решать, а о моей такого не скажешь. Или о том, что случилось с Лорен.

У нас с бабушкой разные точки зрения на пропавших девочек, но насчет моего Призвания она совершенно права. За всеми этими разговорами я не сумела даже приблизиться к тому, чтобы выведать у нее, кто из предков мне достанется. И даже если я не хочу об этом думать, завтра, как только начнется церемония Усиления, мой предок получит сигнал и меня Призовут.

Выхода нет. Надо быть готовой ко всему.

Я не Лорен. Не хочу, чтобы меня запомнили. Не собираюсь становиться великой. Я это знаю.

Я мечтаю о ничем не примечательной тихой жизни, которая меня устроит.

Ведь если меня запомнят, то только как единственную из семейства Томасов за сто лет, которая умудрилась завалить Призвание.

Вдесять тридцать мы с Кейс садимся на поезд на вокзале Юнион-стейшн, ввинтившись в утреннюю толпу. Поезда фирменной бело-зеленой раскраски подорожали с тех пор, как стали скоростными, зато в них не витает удушливый запах пота, в отличие от более популярной торонтской подземки, ехать в которой нам еще предстоит. Поскольку нам меньше восемнадцати, общественный транспорт Торонто — метро, автобусы и трамваи — для нас бесплатный, но именно поэтому там больше народу и ходит он медленнее платных электричек.

Я спускаюсь по серым бетонным ступеням, Кейс держится рядом. На нее налетает женщина в лиловом спортивном костюме, поспешно извиняется и бежит дальше.

— Нет, ты видела?! — ворчит Кейс.

— Она сказала: «Простите».

— Сказала, но без должного чувства.

Кейс терпеть не может торчать взаперти, но и от прогулок по центру города не в восторге.

Мы проходим мимо тумбы с бумажными объявлениями, и я замедляю шаг. Среди них — портрет Лорен с крошечным колдовским символом в углу. По тому, как он привлекает внимание Кейс, я догадываюсь, что на него, вероятно, наложены чары, чтобы его замечали другие колдуны. На взгляд обычного человека это было то же самое статичное фото, которое подсунули нам под дверь вчера, и на мой взгляд тоже, потому что я еще не колдунья. Голосок в голове шепчет, что я ей, возможно, так и не стану, и мне нечего возразить.

Лорен пропала месяц назад.

Я постоянно об этом забываю — словно прогоняю воспоминание. Хватаю телефон, чтобы написать ей, забыв, что она мне не ответит. Иду по улице и думаю, не заскочить ли в гости к Картерам, забыв, что ее там нет. Смотрю ее страничку, чтобы узнать, что у нее новенького, забыв, что она больше ничего не постит.

Каждый раз, когда я об этом вспоминаю, возникает ощущение, что до меня так и не дошла реальность происходящего. Да, Лорен пропала — но временно или навсегда?

Кейс тычет в меня ногтем.

— Скоро объявится.

— А вдруг с ней что-то случилось?

— Наверное, сбежала с кем-то. Не в первый раз, и вообще она от природы непоседа.

Однажды Лорен села на поезд и укатила в Монреаль с каким-то парнем, никого не предупредив. Через три дня она прислала мне видеосообщение — пожаловалась, что парень оказался так себе и она остановилась у подруги.

Тогда мы узнали, где она и что с ней, через три дня, но теперь прошло тридцать.

Я пытаюсь удержать и закрепить в голове, что сказала Кейс, но ничего не могу поделать с холодком, бегущим по спине. Надо сосредоточиться на том, чтобы пробраться сквозь толпу в подземку.

От этого возникает ощущение нормальности. Как будто дома меня не ждет испытание, которое означает, что моя колдовская жизнь оборвется, не начавшись. Если я пройду его, если обрету сильный дар, возможно, у меня появится способ помочь Лорен. Правда, мысль о том, что я помогу Лорен, ощущается как последний слой глазури на двадцатиэтажном торте — столько сил, как мне сейчас кажется, уйдет у меня на Призвание.

Нам удается влезть в переполненный вагон. Почти все пассажиры полусонные — рано встали, издалека ехали, — а ведь они еще даже не пришли на работу. Несмотря на кондиционеры, гоняющие воздух по вагонам, в нос ударяет запах немытого тела. Я изо всех сил отворачиваюсь от мужчины, который держится за поручень под потолком — его подмышка у меня как раз на уровне глаз.

— Ну что, какой у тебя план? — спрашиваю я Кейс.

— Я вообще-то у тебя хотела спросить.

Она с кислым лицом прислоняется к дверям, к которым прислоняться не положено.

Я сильнее вцепляюсь в поручень. О каком плане может идти речь, когда у меня сегодня Призвание? Что бы там ни говорили взрослые, подготовиться к нему я не смогу. Ни тебе упражнений, ни пробных заданий.

Кейс стонет:

— Да нет же. Я имела в виду, что это ты нашла мне стажировку и это ты утверждаешь, что она идеальная. Вот я и решила, что у тебя есть какой-то план.

«Ой».

— Вот и «ой».

Я наклоняюсь к ней поближе:

— Точно. План. «Ньюген» в своей ленте постоянно рассказывает, что ищет новые точки зрения — как было с той фотомоделью, которой дали стажировку, потому что она придумала, как сделать роботов «Ньюсап» эстетичнее.

— Ты о тех «Ньюсапах», которых отозвали и сняли с производства?

— О них, но это же другой вопрос…

Кейс кривится:

— Если другой вопрос — это вопрос о том, как робот задушил владельца, когда поправлял ему подушку перед сном, то это довольно-таки существенно.

— Да я не про это! Я про то, что курсы по политологии, на которые ты сейчас ходишь, позволяют тебе смотреть на все с новой, неожиданной точки зрения.

Кейс нахватала себе миллион курсов без разбору назло домашним, а я заставила ее выбрать те, которые ей и правда нравились и при этом могли принести пользу и после школы. Она согласилась только потому, что это делало ее протест нагляднее. По-моему, она просто сама не знает, чего хочет. У Кейс есть честолюбие, но ей не хватает целеустремленности и сосредоточенности.

Почему-то она никак не отзывается на эти мысли, хотя точно их слышит. Я наклоняюсь ближе:

— Я задам вопрос, который повернет обсуждение в твою пользу, а ты ответишь, проявив политическую гениальность.

— И никого-никого не насторожит, что мы сидим рядом?

Я мотаю головой:

— Ты войдешь первая, а я потом, через некоторое время, и сядем в разных концах зала.

— Хорошо.

Кейс медленно выдыхает.

Я тереблю край рубашки.

— И тебе стоит послушать мысли ведущего для надежности…

— Во-первых, ни за что, — говорит Кейс. — Во-вторых, в битком набитом зале? Да мне бы сосредоточиться, чтобы выдать ответ!

«И то верно». Кейс так ненавидит город именно за то, что здесь столько народу. Она привыкла читать мои мысли. Пытаться перескочить в другой мозг — значит столкнуться с незнакомым сознанием, а когда кругом столько громких голосов, Кейс просто не сможет понять, который ей нужен.

Иногда я начинаю сомневаться, из-за чего она наотрез отказывается совершенствовать свой дар — из чувства протеста или просто потому, что терпеть не может талант, которым наделили ее предки.

На эту мысль Кейс тоже не отвечает.

— О чем ты меня спросишь?

— Мне нельзя говорить! Нужно, чтобы ответ пришел тебе в голову сам. Иначе будет заметно, что мы все отрепетировали.

«Поезд прибывает на станцию Осгуд. Станция Осгуд».

Двери открываются, мы с Кейс выходим из вагона и поднимаемся по лестнице вверх, где нас встречают острый запах канализации и магазины, нарочно оформленные под старину. Вывески плоские и неподвижные, в отличие от более распространенных цифровых, с бегущими строками, — то ли дань традициям, то ли попытка угнаться за модой на винтаж. Поди разбери.

— Вонища! — стонет Кейс.

Я ускоряю шаг в сторону Куин-стрит.

— Это только здесь. За квартал отсюда запаха совсем не чувствуется из-за фургончиков с хот-догами.

Мы проходим мимо бездомного — он сидит, поджав ноги, перед ним засаленный валидатор для пожертвований. На картонке написано, что он просит денег на еду, а в уголке — крошечный рисунок: два концентрических кружка и эллипс посередине. Колдун. Я неловко вытаскиваю телефон и прикладываю к валидатору. Кейс делает то же самое.

Мы не богатеи, совсем нет, но вполне обеспечены. Настолько, что мамы дают нам каждую неделю немного денег на карманные расходы. Бездомный говорит нам вслед спасибо. У него есть дар или он провалил Призвание? Я знаю, что Кейс и остальные родственники все-таки не выгонят меня из дома, если я не пройду испытание, но и такое бывает. Иногда люди уходят сами, устав жить в окружении волшебства, к которому они непричастны. Иногда целые семьи утрачивают репутацию, потому что колдуны-неудачники — это позор. Их перестают уважать, они теряют клиентов, и жизнь идет под откос.

Но с Томасами такого не произойдет. Я не допущу.

Всю дорогу до «Ньюгена» я тереблю ремешок сумки, так и сяк переплетаю пальцы полоской дешевой ГМО-кожи.

Главное здание «Ньюгена» расположено рядом с арт-галереей «Онтарио», где раньше была академия художеств. Ее закрыли после реформы образования в тридцать первом году вместе со всеми остальными учебными заведениями, кроме тех, где учили науке и технике. Кто-то подсчитал, что в остальных областях невозможно найти работу с настолько высокой зарплатой, чтобы оправдать расходы на университет.

Мама тогда была еще старшеклассницей. Она говорила, что частное предпринимательство — это просто здорово. Будешь сама себе хозяйкой, и за обучение платить не надо. Именно поэтому бабушка и основала нашу семейную косметическую фирму. Даже в ее времена учиться было накладно. Да и дядя Ваку уже родился. Когда мама выросла и могла бы пойти в университет, это было уже невозможно — туда брали только очень богатых или тех, за кого платила фирма, а в ее детстве это было редкостью. Я один раз спросила маму, как тогда обстояли дела со стипендиями, и она только руками развела.

Только когда Кейс начала искать, где учиться, я поняла, что все эти стипендии — это просто издевательство какое-то. Большинство возмещает не больше пяти процентов платы за год, прямо аттракцион неслыханной щедрости. Неудивительно, что нормальные люди бросают учиться после старшей школы.

Когда Кейс объявила, что намерена учиться в школе по усиленной программе, не ограничиваясь минимальным набором курсов, тетя Мейз посмотрела на нее поверх планшета и отчеканила:

— Университет — для богатых или талантливых. Либо у тебя есть деньги, либо кто-то решает, что на тебя стоит их потратить. Конечно, ты можешь оказаться талантливой, мечтать не вредно, но в наши дни талантливых связывают по рукам и ногам контрактами, по которым ты лет пять должна будешь безвылазно проработать в какой-то компании, надеясь, что привилегии это оправдают. — Бабушка, сидевшая рядом с ней, одобрительно хмыкнула, а тетушка усмехнулась. — Ты еще не знаешь, как устроен реальный мир, вот я и пытаюсь тебе объяснить. Хочешь учиться — учись. Но талант не гарантирует выживания. Прошли те времена.

Кейс рядом со мной шумно выдыхает и ерзает.

Моя двоюродная сестра и вправду талантливая. Уж я-то знаю. И что бы ей ни говорили ее мама и остальные взрослые, речь тут идет явно не о выживании. Кейс может добиться чего хочет.

Здание «Ньюгена» видно издалека — это гигантский висящий в воздухе белый амфитеатр, который опирается на мощные металлические колонны, установленные под углом. Оно такое высокое, что можно пройти четыре-пять кварталов, а оно по-прежнему будет маячить вдали, и отблески солнца на металле придают ему грозный и величественный вид.

— Не зевай. У нас минуты две осталось. — Кейс тащит меня вперед.

— Иди первая, чтобы никто не понял, что мы вместе. — Я подталкиваю ее к дверям, и она с театральным вздохом исчезает за ними.

Я проверяю банковское приложение в телефоне и вижу, что у меня списали два доллара, которые я пожертвовала тому бездомному. Ради его безопасности имя и фамилия не указаны — только значится «благотворительность».

А жаль.

Мы твердим, что мы сплоченная община, но лично я в этом сомневаюсь.

Перед глазами вспыхивает уведомление: собрание уже начинается.

Да чтоб меня хакнуло!

Я врываюсь в здание — и меня окатывает волна прохладного, но не холодного кондиционированного воздуха. Вестибюль весь белый-белый, с яркими серебряными акцентами и стенами под мрамор.

Кругом голографические стрелки, указывающие, где будет собрание, и таймеры с обратным отсчетом до его начала. У меня осталось ровно пять секунд.

Я разгоняюсь на своих коротких ножках до предельной скорости, которую допускают приличия, и устремляюсь по коридору, не сводя глаз с таймера. Сумка на боку так и подпрыгивает.

На таймере загораются четыре нуля, и сердце у меня екает.

В конце коридора маячит открытая дверь в зал, где проходит собрание. Чьи-то пальцы берутся за ее край с явным намерением закрыть.

Тут я забываю о хороших манерах и мчусь туда со всех ног. Сейчас не до элегантной быстрой ходьбы. Я все-таки успеваю подбежать к двери и толкаю створку ладонью, не давая тому, кто внутри, ее закрыть.

С той стороны давят сильнее, сопротивляются, но я сую ногу в щель и просачиваюсь в зал, стараясь не пыхтеть слишком громко.

Когда я оказываюсь внутри, парень, который хотел закрыть дверь, наконец-то может завершить начатое без помех.

Я смотрю ему в лицо — и замираю, чтобы посмотреть еще.

Он прекрасен. Будто его нарочно таким сделали.

Волосы у него выкрашены в синий и серый — точь-в-точь тучи над штормовым морем — и убраны под белую шапку-бини. Левое ухо украшает кафф в виде витого провода — модная дань ретротехнологиям. Парень скрещивает руки — теплого орехового цвета — на узкой груди, где на белом халате красуется эмблема «Ньюгена», спираль ДНК, и белый значок с именем и фамилией «Люк Родригес», а ниже мелкими буквами «стажер, он/его». Из-под манжеты выглядывает временная татуировка — буквы АТГЦ, складывающиеся в какой-то рисунок, который мне не разглядеть.

— Заходи! Или ты просто поглазеть пришла? — Голос его звучит резко и грубо.

Красавец, конечно, но все-таки козел.

Зрители приглушенно хихикают. Я поднимаюсь по ступеням к свободному месту в дальнем углу. По пути я задеваю широкими бедрами ряды столов, промежутки между которыми совсем узкие — только-только стулья влезают. Я вечно наталкиваюсь на предметы, даже когда уверена, что обхожу их с запасом. Когда мне было четырнадцать и я вдруг обнаружила, что у меня появились бедра, я этого ужасно стеснялась. Вечно шептала: «Извините», вжимала голову в плечи, и щеки у меня полыхали. Пока однажды это не увидела мама. Она сказала:

— Никогда не стесняйся того, что занимаешь какое-то пространство своим телом. Общество всегда будет требовать, чтобы ты стала меньше и вписалась в его дурацкие рамки. У тебя наши, томасовские, бедра и попа, вот и отлично — сможешь занять больше места.

С этими словами она, сверкнув глазами, задела бедром стеллаж, который опасно пошатнулся, и улыбнулась мне.

Мое тело никогда не было маленьким, если не считать роста, и вряд ли будет. Мамины слова заставили меня почувствовать, что мне не обязательно жить так, словно это плохо. Алекс вот совершенно не стесняется своих размеров. Бабушка тоже. И мама. Значит, и я не должна. Я по-прежнему извиняюсь, когда на что-то налетаю, потому что я родилась и выросла в Канаде и физически не могу ничего с этим поделать, но меня это больше не огорчает.

Я сажусь и оглядываю зал. Он устроен как университетские аудитории, которые я видела в Сети. Ряды удобных стульев с маленькими столиками-тачскринами, которые подключаются к телефону, так что даже не нужно носить с собой планшет из аудитории в аудиторию.

Смотрю на других зрителей — у всех волосы и глаза ярких неестественных цветов, но можно подумать, будто они такими и родились. Подобные искусственные изменения называются «геномоды», их научились делать совсем недавно. Они могут касаться не только внешности. Нужно сказать, что разрешено не все, есть ограничения. «Ньюген» не замечен в том, чтобы придавать людям черты животных, и вообще не занимается всякими странностями. Самое большее, что здесь себе позволяют, это глаза и волосы диковинных цветов. Большинство людей решаются на небольшие внутренние геномоды — например, избавляются от риска болезней или перепадов настроения.

На той неделе мы с Кейс видели на улице девушку с кошачьими ушками. Такие геномоды предлагают только отбитые на всю голову нелегалы. Правительство не может оштрафовать ту девушку за то, что у нее такие уши, но тех, кто предоставил ей эти услуги, обязано преследовать, только их поди поймай. Правда, среди зрителей, похоже, ни у кого не хватило бы наглости и отваги на подобные геномоды — только на высококлассные, марки «Ньюген». У этих людей есть связи, которых нет у нас с Кейс, а ведь ей придется с ними конкурировать.

На сцену выходят три человека — все примерно наши с Кейс ровесники. Люк, тот красавчик-козел, девушка-азиатка с короткой темной стрижкой и легким загаром и мальчик с темной, как у Алекс, кожей и квадратной челюстью — он прямо тонет в огромном, не по размеру белом халате. Я сижу слишком далеко и не вижу, какие у них местоимения на значках, но надеюсь, что Люк их представит, чтобы я могла вежливо задавать вопросы. Иначе мне надо будет искать их страницы и проверять местоимения, чтобы не ошибиться. Обычно мне, как и большинству, именно так и приходится поступать при общении с незнакомыми людьми.

Я оглядываю зал в поисках Кейс и вижу ее в первом ряду — спина прямая, глаза устремлены вперед. Все, кто надо, ее заметят, и я уверена, что она сумеет показать, какая она талантливая. Еще до Взросления все знали, что у нее будет мощный дар. Точно предсказать можно только по ДНК, но от Кейс еще и исходило такое ощущение.

Не то что от меня.

Люк выходит вперед и поправляет беспроводной микрофон у лица.

— Добро пожаловать на ознакомительное собрание по вопросам стажировки в «Ньюгене». Вы получите возможность больше узнать о том, какие перспективы открываются в нашей компании перед стажерами, и задать интересующие вас вопросы, чтобы определить, что подходит именно вам. — Он показывает на стоящих позади коллег. — Меня зовут Люк, я предпочитаю «он-его». А это Джасмин, «она-ее», и Джурас, «он-его». Все мы проходим стажировку в «Ньюгене» уже три года.

У меня от изумления глаза на лоб лезут. Три года?! На вид он не старше меня. Обычно в стажеры берут лет в семнадцать-восемнадцать, не раньше, разве что ты какой-нибудь гений.

— Дадим вам две минуты, чтобы задать вопрос через тачпад, а потом постараемся ответить на все.

Я набираю первый разумный социально-политический вопрос, который приходит мне в голову, и отправляю его. Возможно, вопросы они потом перемешивают и скорость роли не играет, но все равно я успела одной из первых — так, на всякий случай.

Пока остальные вбивают свои вопросы, я украдкой гляжу на парня с сине-серыми волосами. Беру телефон, навожу на него, увеличиваю изображение, чтобы рассмотреть лицо. Искусственный интеллект принимается сравнивать его с базами данных по подходящим страницам и через несколько секунд выдает результат.

Люк Родригес, он/его, возраст — 16 лет, рейтинг — две звезды.

Две звезды?! Он что, маньяк-убийца? Ну если в его профиле написано, что ему шестнадцать, это подтверждает, что он стажируется в «Ньюгене» с тринадцати, а тогда не исключено, что он и правда маньяк. Высокий интеллект часто соседствует с преступными наклонностями.

Я открываю вкладку с рейтингом и читаю комментарии.

«Даже не пытается сблизиться с людьми. Думает, он лучше нас, потому что его спонсирует Джастин Трембли. Пытаться понять, что он за человек, — пустая трата времени. Если он станет директором после Джастина, я больше НИКОГДА не буду пользоваться товарами и услугами „Ньюгена“!» — Дориан Муниц.

Чего-чего?! Я просматриваю ленту Люка дальше. Ни единого упоминания о том, что его спонсирует Джастин Трембли — а он не кто-нибудь, а гендиректор всей хакнутой компании «Ньюген»! А казалось бы, такие вещи стоит писать в своем профиле!

Я возвращаюсь к отзывам и читаю следующий.

«Я спросила его, что он думает о политике борьбы с мисгендерингом в „Ньюгене“. А он и говорит: „Я тебе что, лента? Посмотри обновления на официальном сайте“. Хам! Чтоб его хакнуло!» — Келайя Морган.

Тогда я просматриваю все оценки в поисках хоть одной положительной и нахожу парочку в самом конце — от Джасмин и Джураса, двух других стажеров на сцене. Они поставили ему по пять звезд, но от комментариев воздержались.

Каждый дурак знает, что высокая оценка без отзыва ставится из жалости.

Все прочие расщедрились либо на одну звезду (если откровенно ненавидели Люка), либо на две (если он им не нравился, но они считали, что ставить человеку одну звезду все-таки нельзя, если он и в самом деле не маньяк). По крайней мере, я всегда ставлю оценки именно так.

В своем профиле он указал только возраст, местоимения и то, что он стажер в «Ньюгене». Помимо этого, у него почти не было постов — разве что репосты новостей с официального сайта «Ньюгена» и еще два поста с гей-парада, который прошел месяц назад, с упоминанием, что он поддерживает LGBTQIA+ в научно-технических кругах. Люк немного писал о том, что он трансперсона, и о том, что для него означает работать в науке.

Если он стажер в «Ньюгене», скорее всего, у него была возможность при желании сделать себе ВКЛ/ВЫКЛ. Такое удается не всем. Алекс говорила об этом с бабушкой, когда начала переход. Есть особый ген, который можно включить (ВКЛ) или выключить (ВЫКЛ), чтобы добиться физических изменений в соответствии с выбранным гендером, для которых раньше требовалась хирургическая операция. Эту процедуру и называют ВКЛ/ВЫКЛ. Однако, как и все другие услуги «Ньюгена», обходится она недешево.

Бабушка записала Алекс в очередь на государственную субсидию, которая покрывала бы эту процедуру, но на ожидание уйдет несколько лет, как и на любую другую генную терапию по программе обязательного медицинского страхования в штате Онтарио. А если у тебя есть деньги, можно сделать ВКЛ/ВЫКЛ хоть сразу, как только тебе стукнет шестнадцать — это минимальный возраст для нее, — и завершить полный медицинский переход к семнадцати. Иначе придется сидеть на гормонах, которые покрывает страховка. Все, кто хочет пройти ВКЛ/ВЫКЛ, все равно сначала сидят на гормонах, по крайней мере до шестнадцати, а там либо очередь подойдет, либо удастся скопить денег, чтобы пройти процедуру досрочно.

Но таким, как Люк, — крестным сынкам самого Джастина Трембли — никогда не приходится ждать в очереди.

В отзывах Люка называли зазнайкой, но, когда у тебя такой покровитель, это непросто. Богачи ездят в так называемые отсталые страны, выбирают там одаренных детей и растят из них будущих глав компаний. А если ребенок не оправдывает ожиданий, его мигом отправляют обратно. У нас по соседству был такой мальчик — Эдди. Покровитель привез его из Гватемалы, чтобы сделать из него музыканта-инфлюенсера, но Эдди так и не сумел добиться высокого рейтинга. Через два года он исчез.

Люк хлопает в ладоши:

— Послушаем первый вопрос.

Мы смотрим на гигантский экран на стене за ними. На нем появляется слайд: «Если человек специализируется не в научно-технической сфере, может ли он считаться ценным приобретением для компании и получить стажировку?».

Я была бы счастлива, что мой вопрос появился первым, если бы его не сопровождало огромное фото, где я прижимаюсь щекой к щеке Иден. Зал взрывается от хохота, я вжимаюсь в сиденье.

Хакни мою ленту! Наверное, тачскрины на столах собирают данные с телефонов.

Люк смотрит на меня в упор и улыбается.

В норме, когда тебе улыбаются, это приятно.

От его оскала мне хочется сползти на пол и свернуться в клубочек под стулом.

— У нашего собрания есть одно особое правило: тот, кто задал вопрос, должен предложить ответ, прежде чем мы выскажем официальную версию. — В голосе Люка слышны ликующие нотки, будто он сообщил, что сейчас закажет всем пиццу, а не преподнес мне сюрприз, от которого у меня все нервы узлом завязались.

Он у меня получит рейтинг, дайте только срок. Я напишу: «Когда унижаешь окружающих, не обязательно так радоваться. Две звезды».

Люк переводит взгляд на экран:

— Ну что, Вайя Томас, найдет ли себе место в нашей компании человек, который не специализируется на науке и технике?

Я украдкой смотрю на другой конец зала и вижу, что Кейс прикусила губу. Вообще-то это должен был быть ее звездный час.

— Мне кажется, в вашей компании слишком высока концентрация специалистов по науке и технике. Бывают и другие таланты, и они тоже могут внести свой вклад в ее работу.

«Подними руку и добавь что-нибудь!» Я нацеливаю эту мысль в сторону Кейс, уповая на то, что она меня услышит.

Люк подходит к экрану и выводит на него мою ленту. Сплошные фото еды.

— По-видимому, вы очень интересуетесь кулинарией и много знаете о ней. Никакой специализации по школьным предметам у вас нет. Поскольку ваша специализация, похоже, сводится к увлечению рецептами, как это поможет нашей компании?

Никак. Если бы я была среди тех, кто хочет попасть сюда на стажировку, я бы заготовила какой-нибудь обтекаемый ответ. Но я пришла ради Кейс. Умение готовить не станет основой моей карьеры. Все решит мой дар. Именно поэтому я не выбирала себе никакую специализацию. Как ее выбрать, когда ничего не знаешь заранее? Если, конечно, я пройду Призвание и получу хоть какой-то дар. А если нет — что мне тогда останется?

Мне здесь не место, и такое ощущение, что Люк это чует. Унюхал сразу, как только я вошла. И теперь набросился на меня, разинув пасть, полную острых зубов.

Я нервно сгладываю:

— Возможно, никак.

— Вы не согласны с собственным утверждением? — Люк поднимает брови в клоунской гримасе изумления.

— Нет, просто я не считаю, что кулинария вам подходит.

— Тогда зачем вы здесь? Заняли чужое место на собрании для тех, кто всерьез рассматривает «Ньюген» и хочет обеспечить будущее нашей компании?

Ноздри у меня раздуваются, и по всему телу разливается непрошеный жар.

— А зачем вы тратите время на этот допрос? — громко и четко произносит Кейс с переднего ряда. Она смотрит на Люка прищурясь. — Давайте я отвечу.

Я выпрямляюсь на стуле. Кейс все-таки получила возможность произвести впечатление. Я представляла себе это иначе, но все равно вышло хорошо.

— Кулинария — искусство, которое принесет компании огромную пользу, поскольку человек, стремящийся порадовать других через гастрономический опыт, обладает эмпатией в большей степени, чем специалист по науке и технике, которому интереснее унижать кого-то одного, чем просвещать целый зал. — Договорив, Кейс резко втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

Да чтоб меня хакнуло. В зале становится так тихо, что слышно легкое жужжание микрофона Люка.

Кейс отрывает попу от сиденья и явно собирается уходить.

«Стой!»

Она ловит мою мысль и косится на меня, от удивления разинув рот.

«Если мы уйдем, значит, он победил. Сядь!»

Кейс громко кряхтит и пристраивает попу обратно на стул.

Мне даже с заднего ряда видно, как Люк сжимает и разжимает кулаки.

Прощай, стажировка.

Джурас откашливается и включает микрофон:

— Перейдем к следующему вопросу.

Пока он выбирает, кому ответить, на экране показывают видео с ярко-красной пометкой «ПРЯМОЙ ЭФИР» в углу.

Генеральный директор «Ньюгена» Джастин Трембли собственной персоной сидит за столом, сделанным, похоже, из натурального, немодифицированного дерева. И не из какого-нибудь простецкого, не то что наш обеденный стол, а из новенького, отполированного — сразу видно, что это дерево вырастили и срубили лично для Джастина. Пышные светлые волосы безупречно лежат на косой пробор, и, хотя Джастин — мамин ровесник, чувствуется, что он полон сил, словно ему слегка за двадцать, а не тридцать пять. И конечно, все видят его фирменные темно-красные бионические линзы — проект, который он затеял смеха ради. Сегодня они стоят столько же, сколько роскошный электрический кабриолет, потому что собирают данные о ком и о чем угодно в одно мгновение, причем даже такие данные, которые обычно можно получить только за несколько часов, в том числе генетическую информацию, если человек ее случайно или нарочно слил в Сеть. А уж если генетические данные хранятся в «Ньюгене», Джастин, как генеральный директор, может раздобыть их в долю секунды — и для этого ему достаточно одного взгляда.

Компанию «Ньюген» основал отец Джастина, но тогда она славилась исключительно генетическими программами, позволяющими узнать твое происхождение. Ну, типа, когда трешь ватной палочкой щеку изнутри и посылаешь на анализ. Отец Джастина интересовался прошлым, историей. А Джастин дал фирме мощный толчок в будущее, поскольку стал заниматься генетическими манипуляциями и превратил маленький канадский стартап в корпорацию мирового уровня с оборотом в миллиарды долларов. Джастин Трембли зарабатывает за час столько, сколько вся моя семья за год.

Джастин поднимает руки ладонями к экрану:

— У нас для вас сюрприз! Добро пожаловать на наш прямой эфир. Мы в «Ньюгене» верим в то, что генетика — мощная сила, с помощью которой мы сможем влиять на будущее. А будущее уже здесь. Я счастлив представить наш последний проект — «Ньюген-пара». Это программа, позволяющая на основании генетических данных оценивать совместимость между людьми — и между друзьями, и между влюбленными. Отныне вы точно будете знать, с кем вы лучше всего совместимы в любой жизненной ситуации.

По залу проносится шепоток. Чтоб меня хакнуло! Это же круто! Даже если ты секвенировал свою ДНК, у тебя нет доступа к данным других людей и ты не можешь узнать, что творится у них в геномах. У «Ньюгена» вроде бы тоже нет такого доступа. Предполагается, что фирма получает данные только от своих клиентов. Но даже если у тебя есть все нужные сведения, откуда ты знаешь, какие гены указывают на совместимость между людьми? Другие фирмы уже пытались это делать, обычно на основе сомнительных научных данных. Однако другие фирмы — это не «Ньюген».

— Мы сумели договориться с правительствами нескольких стран, чтобы создать алгоритм, который позволяет вычислять совместимость, не давая нам доступа к вашим персональным генетическим данным.

Я мысленно кричу Кейс: «Ты это слышала?!»

Она не реагирует — смотрит на экран как завороженная.

— Это будет платная программа, но сейчас мы на этапе испытаний и предлагаем вам бесплатную бета-версию. Участники получат доступ к своим данным по совместимости и денежное вознаграждение за разрешение носить при себе трекер. — Джастин оглядывает зал так, словно видит не только собственный экран, но и всех нас и как мы сидим с разинутыми ртами. — Приглашения на бета-программы разосланы только что, поэтому проверьте ленты — вдруг вас отобрали.

Он говорит в монитор еще что-то, но я не могу ничего расслышать — в зале поднялся шум, все шарят по карманам и сумкам, чтобы посмотреть на телефоны.

Я потрясенно смотрю на свой. На экране белая рамочка с логотипом «Ньюгена», а в ней надпись:

«Поздравляем! Вы отобраны в команду бета-пользователей программы „Ньюген-пара“. Ознакомьтесь с Пользовательским соглашением и нажмите „Принять“, если согласны участвовать. Лицам моложе 16 лет потребуется разрешение от родителей. Чтобы получить полное вознаграждение за участие — 200 долларов, — вам нужно будет посетить офис компании „Ньюген“, когда мы получим партию трекеров, и носить трекер при себе до завершения испытаний».

Я не трачу времени на чтение Соглашения и жму на кнопку «Принять». Программа шлет маме запрос на разрешение, и мама почти сразу соглашается, поскольку привыкла постоянно давать мне разрешения на использование разных приложений. Под моей фотографией в профиле две кнопки — для платонических и для романтических отношений. Я нажимаю романтическую кнопку и выбираю регион — Торонто. И тут же вспоминаю Лорен, которая вечно твердила мне, что пора «начать играть в брачные игры», но поди найди для этого время между занятиями в школе и помощью взрослым в нашем семейном косметическом бизнесе. Да и сейчас я думаю о Призвании и о том, чтобы помочь Кейс, а не о том, чтобы бегать за парнями. Романтические отношения никогда не были для меня главным в жизни, но даже мне интересно найти себе идеальную генетическую пару.

Экран на секунду мутнеет, загружая информацию, а потом на нем возникает фото парня с серо-синими волосами и серыми глазами, с которым у меня, оказывается, совместимость в девяносто два процента.

Люк.

Не может такого быть.

Я расширяю регион до Онтарио. Страница перезагружается, и на самом верху — кто бы мог подумать! — опять Люк со своими девяносто двумя процентами.

Расширяю до Канады. До Северной Америки. До всего мира.

И каждый раз получаю его.

Я сползаю на сиденье и отключаю экран. Отваживаюсь покоситься на Люка.

Он стоит, скрестив руки на груди, и свирепо смотрит в зал.

Плевать он хотел и на новую программу, и на нашу с ним совместимость, если он вообще знает о ней, а скорее всего, не знает, потому что не смотрит на телефон.

Это не программа, а полный отстой. Чтоб ее хакнуло — и его заодно.

«Кейс! Пошли отсюда».

Люк умудрился погубить самое чудесное научно-техническое достижение десятилетия, даже пальцем не пошевелив. Зачем заставлять себя оставаться здесь, когда он все равно уже победил?

И мы уходим, не прощаясь.

По моему настоянию мы с Кейс едем домой из «Ньюгена» на трамвае, хотя это дольше, чем на платной электричке. Дело в том, что домой я особенно не рвусь. Однако поездка, обычно такая долгая, пролетает быстрее Призвания Папы Далтона, которое, если верить нашему семейному альманаху, заняло рекордные десять секунд. Тогда он, естественно, еще не стал Папой с большой буквы, поскольку был жив и вообще. Он был в библиотеке и принял Папу Йевея за обычного посетителя, а когда тот посоветовал книгу, взял ее в руки не раздумывая. Как потом выяснилось, его задача состояла в том, чтобы прочитать название — заковыристое иностранное слово, которое он произнес правильно по чистой случайности. Так он ни о чем и не догадался, пока Папа Йевей не явился ему и не объявил, какой у него дар.

В целом все истории про Папу Далтона — это рассказы про какое-то сказочное везение, так что даже не верится. Через некоторое время у него на работе кто-то делал какой-то доклад и сослался на эту книгу, а название произнес неправильно. Папа Далтон поправил его, и тут оказалось, что его начальник — большой поклонник этой книги, и осведомленность Папы Далтона произвела на него сильное впечатление. С тех пор Папу постоянно продвигали по службе, и в итоге он оказался на какой-то неимоверно высокой должности с фантастической зарплатой. Все знают, что задание всегда для чего-то нужно, даже самое странное и дурацкое. В общем, вечером, когда я наряжаюсь в комнате Алекс, я предпочитаю думать про Папу Далтона, а не про свое собственное Призвание.

Да про что угодно — хоть про совместимость с этим хакнутым козлом Люком, — лишь бы не про испытание.

Стены у Алекс — просто калейдоскоп: сплошные вырезки из старых журналов мод и ее собственные эскизы, которые она успела воплотить в жизнь, на пожелтелой биоразлагаемой бумаге. Обычно на ее столе аккуратно разложены готовые выкройки, но сегодня там словно произошел взрыв на складе сверкающих тканей и ниток.

— Ну и бардак у тебя, — говорю я.

Алекс хватает Призвальное платье и напяливает его мне на голову.

— Спасибо тебе, Вайя, приятно слышать слова благодарности и похвалы за то, что я старалась и шила тебе платье не покладая рук!

— Ты чего? — Я высовываю голову из ворота и сдуваю волосы с глаз.

Алекс морщится, разглаживает белую материю с вытканным узором, расправляет мягкие оборки вокруг выреза на спинке. Я бы и не подумала, что мне пойдет облегающее платье почти в пол, но ее творение обтекает мои изгибы, словно теплая глазурь из белого шоколада.

— Да этот модный показ, куда я записалась, — представляешь, его перенесли на месяц раньше. Мне нужно дошить всю хакнутую коллекцию за две недели!

— Наверняка у тебя уже есть прекрасный план. — Я любуюсь на себя в экране-зеркале на дверце шкафа.

Алекс застегивает на мне пояс, расшитый золотыми бусами, и внимательно оглядывает меня с головы до ног. Прямые швы. Элегантный фасон. Безупречная посадка. Алекс и в детстве обалденно шила, а уж когда получила дар, талант перерос в гениальность. Ее модели — продолжение ее самой. И когда она шьет для тебя платье, в ткани и нитях остается ее любовь к тебе.

— Правда ведь? — напираю я.

— У меня всего две руки, а помимо коллекции, мне еще нужно расшить бисером и пайетками целую гору костюмов для Карибаны. Йохан в этом году хочет провести примерку заранее: в прошлом году у многих настолько изменились фигуры, что пришлось в последний момент перешивать кучу костюмов.

Карнавал «Карибана» проходит в Торонто в первую субботу августа. Это праздник карибской культуры, но в нем участвуют и другие черные колдовские семьи, не имеющие к ней отношения, так что получается, что Карибана объединяет нас всех, независимо от предков и корней.

Поскольку Алекс умела шить и до обретения дара, она давно помогает Дэвисам — родственникам дяди Катиуса, а через него и Кейс с Кейшей — с подготовкой карнавальных костюмов.

Дэвисы — единственная семья, практикующая нечистое волшебство, с которой мы общаемся постоянно. Дело в том, что с технической точки зрения они нам родня, в отличие от Картеров, семьи Лорен. Однако Дэвисы — опять же в отличие от Картеров — принадлежат к тем немногим семьям, которые регулярно оставляют после себя трупы. По меньшей мере раз в два года. Это и делает их одной из самых могущественных черных колдовских семей не только в нашей провинции, но и в стране.

Если бы пропал кто-то из Дэвисов, мы бы на уши встали, лишь бы помочь им. Семья — это главное. Но раз пропала Лорен, с которой у нас нет кровных связей, все махнули на нее рукой. Хотя она в жизни и мухи не обидела.

Не обидела — но могла бы, шепчет тоненький голосок у меня на задворках сознания. Рано или поздно она нашла бы на улице ни в чем не повинного человека, которого никто не хватится, и мучила бы его, чтобы получить колдовскую силу.

Я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на Алекс.

— Давай помогу тебе с карнавальными костюмами, а ты займись коллекцией.

Алекс опускает глаза:

— Тебе не обязательно.

— У меня нет особых дел — только помогаю бабушке рассылать заказы, как обычно.

— Был бы дар, а дела найдутся. Смотря какой он будет, конечно, но, если им можно зарабатывать деньги, у тебя и минуты свободной не останется.

— Если пройду испытание.

— Деточка, тебе бы к психологу пойти, самооценку подправить. Смешно слушать. — Алекс хватает меня за плечи и разворачивает к двери. — Я все понимаю, это непросто, всем нам трудно принимать важные решения, но Призвание — это же не выбор специализации в школе. Магия у тебя в крови. Доверься интуиции.

Алекс всегда была самой доброй из всех моих двоюродных. Она ни за что не скажет «тебе трудно принимать важные решения». Однако у меня в ушах гремят даже те слова, которых она не произносила.

Мое Призвание — это не выбор, что съесть на ужин, какое платье надеть и какие предметы изучать в школе. Это единственное решение в моей жизни, от которого и в самом деле что-то зависит. И никто, кроме меня, не рассматривает вероятность, что я потерплю поражение.

Я оборачиваюсь через плечо и смотрю на Алекс.

— Я тебе помогу. Ты же не пожалела времени на то, чтобы сшить мне платье. Считай, что мы квиты.

Она бледно улыбается в ответ.

Все готово. Я одета, семья собралась внизу.

Пора.

Мы вместе выходим из комнаты Алекс и спускаемся по лестнице — я спотыкаюсь на каждой ступеньке, а Алекс шагает твердо и уверенно. Я так вцепляюсь в перила, что косточки хрустят. Мне надо пройти испытание. Я не могу стать первой почти за сто лет, кому это не удалось. Я не могу не стать колдуньей.

Внизу нас ждет папа, он держит за руку мою сестренку. Я невольно вспоминаю тот день, когда он так же держал за руку меня. Мне тогда было столько же лет, сколько Иден сейчас, и мои пальчики были такими же маленькими, как у нее, и тонули в большой папиной ладони. В другой руке он держал чемодан, а я рыдала взахлеб и умоляла его не уходить.

«Ты хочешь уйти со мной, Вайя?»

— Пойдем! — Иден явно не понимает, почему мы стоим.

Я нагибаюсь к ней:

— Конечно.

Протягиваю руку — и Иден разжимает пальцы, отпускает папу и сует свою ладошку в мою. Когда она была совсем маленькая, она держалась крохотными пальчиками за мой палец и улыбалась мне беззубой улыбкой. Я и не знала, что могу полюбить человека с первого взгляда, но с ней так и вышло.

Мы вчетвером идем в столовую — мы с Иден, а следом папа и Алекс. Я держусь на ногах только благодаря тому, что слежу, чтобы моя рука раскачивалась вместе с рукой сестренки.

— Призвание на самом деле совсем не такое страшное, — шепчет папа у меня за спиной. — Очень часто верное решение самое очевидное. Доверься себе, и у тебя все получится.

Мне приходится напрягаться, чтобы расслышать его. Такое ощущение, что за то время, которое он прожил без нас до встречи с Прией, у него пропал голос. Когда я была маленькая, он умел говорить громко. Они с мамой кричали друг на друга в спальне, пока я сидела в гостиной с двоюродными сестрами и притворялась, будто ничего не слышу.

— Угу, — с трудом выдавливаю я, просто чтобы что-то ответить. Меня так и подмывает заорать: «Да, я знаю, я не умею принимать решения, так что хватит постоянно напоминать, достали уже!»

За такие фразочки мама лишила бы меня карманных денег, поэтому лучше прикусить язык.

Мы входим в столовую. Все уже расселись. Дядюшка сурово кивает мне. Я уверена, что это платье, на сто процентов белое, он все-таки одобряет.

— Что-то ты долго, — капризно тянет Кейша.

— Прошу прощения.

Я бы хотела промолчать, но, если не отвечать Кейше на каждую реплику, она тычет в тебя ногтями. Больно. Я падаю на стул возле нее и стараюсь не жалеть, что Иден выпустила мою руку.

Кейс сидит напротив и решает какие-то задачки в планшете. Обычно она старается заниматься где-нибудь не дома, ищет себе тихую гавань, чтобы избежать неодобрения взрослых. Однако на церемонию Усиления она все-таки пришла, как и все остальные мои родственники. Ладно, хотя стажировка в «Ньюгене» нам теперь не светит, я найду ей что-нибудь другое, ничем не хуже.

Увидев меня, Кейс убирает планшет и улыбается.

Вообще-то Кейс не из улыбчивых. Значит, считает, что все будет просто ужасно. Я нервно скрещиваю ноги под столом, потом снова ставлю ровно.

Здесь все, кроме Прии. Кровь есть кровь, а с Прией мы не родственники. Дядюшка с нами в родстве не только по браку, но и потому, что у нас давние кровные связи с Дэвисами — побочный эффект поиска женихов и невест в замкнутой общине. Если у тебя сильный дар, твои дети тоже будут обладать сильным даром, даже если ты родишь их от человека, не наделенного колдовскими способностями. Однако слабый дар порождает слабых колдунов, пока волшебство не истощается совсем. Если хочешь сохранить свою наследственность, выбирай тех, у кого есть сила. А Иден — особый случай. Брать детей на церемонию Усиления не принято, но на наших ей всегда рады. Почему — никто не распространяется. Я не видела папу несколько лет, пока он ледяной январской ночью не объявился у нашей задней двери с незнакомой беременной женщиной и не потребовал бабушку. Когда я в первый раз увидела Прию, между ног у нее ручьем текла кровь, так что на деревянном полу мигом набежала лужа. Мне было десять.

Папе требовался дядя Ваку и его дар благополучно принимать роды, но к этому времени дядя был настолько глубоко под мод-эйчем, что толку от него ждать не приходилось.

Не знаю, что сделала бабушка. Однако с тех пор она настаивала, чтобы Иден присутствовала на всех наших церемониях Взросления, хотя, строго говоря, по крови она только моя родственница.

Бабушка качает головой:

— Ты опоздала на собственную церемонию Усиления!

— Извини, провозились с платьем.

А еще я сюда не особенно стремилась.

Папа кладет руки перед собой на стол, сцепляет пальцы.

— Теперь Вайя здесь.

— Это неуважение! — сердится бабушка.

Я съеживаюсь и повторяю:

— Извини.

Уголок ее губ чуть-чуть поднимается, взгляд смягчается. Я же знаю, я любимая внучка. Мы с бабушкой постоянно вместе: я помогаю ей паковать заказы, а она мне — пробовать новые рецепты. Кроме меня, на звание любимицы может претендовать разве что Иден. Но ведь бабушка — мамина мама, так что вряд ли она захочет показать, как сильно любит ребенка, который родился у папы от другой женщины.

Я хватаюсь за край стола и гляжу в прорезанные в дереве канавки. Посреди стола красуется колдовской знак, у которого даже эллипс посередине такой большой, что туда можно сесть.

Ну все. Начинается.

— Теперь уже вот-вот. Давай, садись в середину.

Алекс машет мне. Я тут же пересматриваю свои представления о ней как о самой доброй из моих двоюродных.

Кейша перебрасывает волосы через плечо.

— Да, пожалуйста. Не тяни кота за хвост.

Вот так вот родственники меня поддерживают. Я подбираю подол, лезу на стол, царапая коленки, и подползаю к середине.

— Нам видно твои трусики! — восклицает Иден в полном ужасе.

— Предки, дайте мне сил! — стонет бабушка.

Я гляжу на Алекс и моргаю.

— Полупрозрачные ткани сейчас в моде, и почти ничего не видно, — говорит она.

Кейс сгибается пополам от хохота:

— Почти ничего? Да я все кружавчики разглядела!

Я подбираю ноги, чтобы попа не торчала так высоко в воздух, но так ползти по столу получается медленнее.

Кейша прикрывает глаза ладонями и качает головой:

— Ты всех смущаешь.

Ее дар чувствовать чужое неудобство — сущее наказание не только для нее самой, но и для всех нас. Понимать, почему, собственно, человеку неудобно, не в ее власти, но она до чертиков любопытна и к тому же у нее очень хорошо с интуицией, поэтому, как правило, она в конце концов правильно догадывается — после чего предпочитает оповестить об этом всех и каждого. Один раз она за семейным ужином почувствовала растерянность собственной мамы и громко спросила, не бросил ли ее любовник. Так и оказалось. Тетя Мейз на месяц лишила Кейшу премиум-тарифа в телефоне, и та в отместку изводила ее нытьем, пока месяц не кончился.

Иногда я жалею, что у нее такой дар — мало того что бесполезный, так еще и противный. Я понимаю, она его не выбирала, но черт возьми!

— Еще одну церемонию Усиления я просто не переживу! — Тетя Мейз роняет голову на руки. — В этом доме слишком много детишек. Вот стану матриархом, и мы будем просто ждать Призвания, и все — когда будет, тогда и будет. Если в это время будешь сидеть на горшке и какать — что поделаешь!

— Когда это ты станешь матриархом? — поднимает брови мама. — С чего вдруг?

— Будете и дальше меня злить — никто из вас матриархом не станет! — рявкает бабушка, и обе умолкают, но смотрят друг на друга исподлобья.

— Прошу прощения, — мямлю я, добравшись до середины круга, и усаживаюсь, подобрав ноги. Вроде бы получается приличная поза.

— Молодец, Ви! — Папины руки так стиснуты, что костяшки начинают белеть.

Я выдавливаю улыбку. Не люблю, когда меня называют Ви.

Бабушка обжигает папу взглядом:

— Ни к чему хвалить ребенка за то, что он уселся на стол. Вот почему в наши дни многие дети слишком уверены в себе. Ты бы ее еще за каждый вздох нахваливал! Правда, ты не все их видел.

— Я хочу, чтобы Вайя чувствовала себя спокойнее.

— Когда у тебя Призвание, вряд ли можно относиться к этому спокойно, Уильям!

Дядюшка согласно кивает, и бабушка с благодарностью улыбается ему.

Кейс не сводит с меня глаз. Не сомневаюсь, она сейчас мысленно костерит своего папу на чем свет стоит.

Иногда я задумываюсь, почему он женился на тете Мейз — потому что любил ее или потому что отчаянно хотел тоже стать одним из Томасов. Мама говорила, что он подлизывался к бабушке, еще когда ухаживал за тетей. Вечно рассказывал бабушке, как он восхищается, что она обратила свою семью в чистую магию. С Дэвисами дядюшка никогда не ладил — и сейчас не ладит. Синдром среднего ребенка, как пробормотала однажды мама, когда думала, что ее никто не слышит. Но бабушка обращается с ним как с сыном, которого у нее никогда не было. Точнее, как с таким сыном, каким она всегда хотела видеть дядю Ваку.

Бабушка берет узелок из черной ткани, развязывает его и достает осколок сланца с острым краем. Передает узелок вокруг стола, и каждый берет себе по кусочку сланца. Эти камни заточены нашими предками и содержат их волшебство. Когда проходишь испытание, тебе тоже положено заточить камень и вырезать на нем свой дар, и все они хранятся у матриарха для таких церемоний.

Кейс достает из свертка свой камень с еле заметной ухмылкой. Кейс — очевидная претендентка на роль матриарха после мамы и тети Мейз, которые из-за этого постоянно собачатся. Пока что ее дар обладает самым сильным потенциалом среди всех моих двоюродных, а может, и во всем нашем поколении. Так что ей хватит и силы, и ответственности, чтобы принять этот титул, — только она этого не хочет.

Бабушка, как и все матриархи, должна регулярно совещаться с предками по поводу того, кто из членов семьи лучше всего подходит на роль следующего матриарха, — на случай, если с ней что-то случится до того, как она сможет назначить себе преемницу. Тогда предки скажут, кого она хотела бы видеть на своем посту, и родственникам не придется устраивать скандал. Я на сто процентов уверена, что мое имя фигурировать не будет никогда — я и себя-то не могу подтолкнуть в нужном направлении, что уж говорить о целой семье.

Кейс бросает на меня яростный взгляд, губы у нее сердито поджаты.

— Некоторые мысли — сугубо личные, — говорю я. Хотя это не тот случай, когда я жалею, что она слышит, о чем я думаю. Сейчас я не могу позволить себе роскошь волноваться из-за чего-то помимо Призвания.

— Умничка, — говорит тетя Мейз. — Не пускай ее гулять по своему сознанию. Этот треклятый дар нужен Кейс, только чтобы нарушать чужие границы.

Кейс скрещивает руки на груди и резко цыкает зубом, дернув щекой, — этот карибский жест в переводе означает «чтоб тебя хакнуло».

Зря это она.

Тетушка буквально взрывается. Я не шучу. Все ее тело вспыхивает огнем, языки пламени лижут стол, я в ужасе съеживаюсь.

— Не смей хамить мне, Кейша! — Она тычет раскаленным докрасна пальцем в сторону Кейс на другом конце стола.

Кейша стонет:

— Мама, перестань!

Дядюшка хватается за голову. Не понимаю, почему он надеется, что церемония пройдет как по маслу, если знает, что наши семейные отношения далеко от совершенства.

— Прояви уважение! — кричит тетушка.

Кейс опускает руки — это дается ей с видимым усилием. Как-то раз она сказала мне, что мысли ее мамы горячие и жгутся, когда их читаешь.

— Извини, — сдавленным голосом произносит она.

Тетушка меряет ее взглядом. Они так похожи — они с Кейс. Будто смотришь в лицо прошлому и будущему. Тетушка шумно выдыхает, пламя гаснет, и она с громким кряхтением плюхается обратно на стул, все еще бурля от гнева.

— Ну, выяснили отношения? — шипит бабушка.

Тетушка даже не притворяется, будто ей стыдно и неловко. Честно говоря, я не помню, чтобы она когда-то перед кем-то извинялась. Для Канады это прямо-таки достижение.

Я гляжу на Кейс в поисках ответа.

— Некоторые мысли — сугубо личные, — произносит она одними губами.

«Справедливо».

Дядюшка отнимает руки от лица:

— Давайте продолжим!

Бабушка откашливается:

— Кровь призывает кровь. Я не буду тратить слов, главное — целеустремленность.

Иден смотрит на папу, сжимая камень в пальцах. Он берет ее руки в свои и помогает процарапать подушечку большого пальца. Я нервно сглатываю, глядя, как по щекам у Иден текут слезы. Она тихонько всхлипывает — верный знак, что она вот-вот разрыдается. Никому не хочется на это смотреть, но бабушка требует, чтобы она участвовала в ритуале.

Папа сильнее сжимает ее руки, и тут проявляется его дар — плечи у Иден опускаются, грудь перестает вздыматься. Боль не прошла, но Иден достаточно успокоилась, чтобы не ощущать ее так остро. Мама ненавидит папин дар. К концу их отношений она запрещала ему прикасаться к ней, потому что, по его словам, он управлял ее эмоциями. Однако сейчас Иден это нужно.

Я запрещаю себе думать, сколько раз мне самой пригодилась бы такая же папина помощь. Сколько раз его не было рядом и он мне не помогал.

Иден шесть лет. Мне — шестнадцать. Мне не положено нуждаться в такой поддержке.

Мама перехватывает мой взгляд. В ее глазах нет ни мягкости, ни твердости, но она здесь, рядом со мной, как всегда.

Все разом режут себе кончики пальцев и капают кровью в канавки на столе. Кровь течет ко мне — волшебный обряд притягивает ее.

Кровь Иден сливается с кровью Кейши, кровь Кейши — с кровью Кейс и кровью Алекс, и вот к ней примешивается тетушкина и дядюшкина, мамина и папина, бабушкина. Ручеек переливается за край стола и стекает в рюмку для яиц, стоящую на полу. В ней нет ничего церемониального, мы купили ее в «Пасифик-молле» — гигантском азиатском торговом центре в часе езды к востоку от центра, — но свое дело она делает.

Бабушка поднимает рюмку и с суровым видом вручает мне. Когда рюмка наклоняется, по краешку, покрытому фальшивой позолотой, бегут искры от лампочек в люстре.

Я беру рюмку дрожащей рукой. Кровь внутри темная и чуть-чуть отблескивает. Совсем как ванна в честь Первой Крови, только без характерного запаха. Когда в школе на уроках физиологии и гигиены рассказывают про месячные, всегда забывают упомянуть эту мелочь — что менструальная кровь еще и пахнет.

Кейс запрокидывает голову и закатывает глаза, и я понимаю, что она все-таки слышит мои мысли. Не может удержаться. Или предпочитает не удерживаться.

Я тоже откидываю голову назад и, глядя прямо вверх, раздвигаю веки на правом глазу левой рукой и наливаю туда крови из рюмки. Кровь попадает в глаз, и я силой воли запрещаю себе моргать. Раскрываю левый глаз на добрый дюйм и выливаю в него остаток крови. Когда я зажмуриваю оба глаза, густая жидкость вытекает оттуда и каплями катится по щекам.

Вокруг раздается шорох, и мне не надо подсматривать, чтобы знать, что родственники берутся за руки.

Колдуны — если они настоящие — не нуждаются ни в латыни, ни в волшебных палочках.

Кровь и целеустремленность. Больше ничего.

Я вдавливаю ладони в стол, прощупываю кончиками пальцев шершавую древесину и прорезанные в ней канавки, а потом зажмуриваюсь еще сильнее и настраиваюсь на цель. Моя цель — пройти испытание. Единственное препятствие, которое мне нужно преодолеть, чтобы стать колдуньей.

Кругом нарастает волшебство, густо пахнущее нашей общей кровью и духотой знойного летнего вечера.

Тут-то до меня и доносится плач.

Точнее, рыдания.

Я с трудом разлепляю веки — и вот она передо мной.

Мама Джова стоит спиной ко мне, волосы приглажены, но не полностью — волнистые локоны стянуты в узел низко на шее, там, где начинаются раны. Ее исхлестанная плетьми спина сочится кровью даже после смерти.

Чтоб меня хакнуло.

Только ее мне не хватало.

Я видела ее на Карибане, в тот единственный день в году, когда предки членов общины черных колдунов Торонто решают явить себя. Некоторые из них в призрачном обличье пляшут на улице и празднуют вместе со своими живыми потомками. Однако Мама Джова не из таких. Она шествует плавно и размеренно и рыдает с таким яростным выражением лица, словно продумывает вендетту на похоронах, а не воздает дань уважения нашей общей культуре на веселом карнавале.

А еще она печально знаменита сложными заданиями на Призваниях — меняет правила, как ей заблагорассудится. Последняя колдунья из нашей семьи, не прошедшая испытание, бедняжка Уимберли, без малого сто лет назад потерпела неудачу именно потому, что ее Призвала Мама Джова.

А теперь Мама Джова явилась за мной.

Ее вопли вдруг обрываются, будто у видео отключили звук. Она поворачивает голову с неторопливой точностью хищника, словно сова, нацеливающаяся на добычу. Ее пронзительный взгляд встречается с моим — и меня обдает жаром сильнее, чем от тетушкиного пламени. Слезы оставили в ее коже глубокие борозды.

Глаза у меня закатываются, и все кругом чернеет.

Когда я снова разлепляю глаза, оказывается, что я лежу в каком-то сарайчике. Кругом столько сена, что я не знаю, как еще это назвать. Места тут немногим больше, чем у меня в постели… Да, понимаю, это высказывание, достойное дочки богатого папочки, а я не такая. В общем, места тут и правда очень мало.

Я с трудом приподнимаюсь и поворачиваюсь. На полу, на небрежно брошенном колючем одеяле, лежит девушка — немногим старше меня. Я подбираюсь поближе.

В ее лице есть что-то знакомое. Я внимательно рассматриваю ее: смоляная чернота волос, теплый темно-ореховый оттенок кожи, очертания щек. Но что-то здесь не то. Щеки у нее пухлые, что говорит о юности и красоте. А я видела их только запавшими.

— Мама Джова? — шепчу я.

Дверь в сарай распахивается, и Мама Джова рывком садится.

В сарай врываются двое мужчин и хватают ее за локти.

— Вы что? Что происходит? — отчаянно кричит она с тяжелым новоорлеанским акцентом, который я узнаю только по архивным аудиозаписям в нашем альманахе, оставшимся от родственников, которые вернулись в те края. Как говорит сама Мама Джова, я слышу впервые. Раньше я слышала только как она плачет.

Голос у нее так дрожит, что у меня самой по всему телу пробегают ледяные мурашки. Я пытаюсь схватить Маму Джову, как-то помочь ей, что-то сделать, но пальцы проходят сквозь ее руку.

Те двое волокут ее наружу, я бегу следом.

Вокруг нас одни черные. Одни тащат большие связки зелено-коричневых стеблей сахарного тростника и грузят их в телеги, другие тянут эти телеги.

Маму Джову волокут дальше, я спотыкаюсь, падаю. Вокруг нас все косятся на нее и отворачиваются. Не отвлекаются от работы.

Те двое ставят Маму Джову к дереву и раздевают догола. Я смотрю, как они срывают лохмотья с ее извивающегося тела, и от ужаса крепко обхватываю руками живот. Каждый лоскуток — словно хрупкое стекло, которое с размаху швыряют на землю, и оно разбивается вдребезги, и вот уже не остается ничего, кроме мелких осколков.

Грубой разлохмаченной веревкой они привязывают ей руки к дереву, прижимают лицом к коре. Теперь Мама Джова визжит в полный голос, так громко, что барабанные перепонки у меня вот-вот лопнут, но никто ничего не делает, никто не облегчает ее страданий.

Я открываю рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но не могу издать ни звука.

Сзади раздаются вопли и ругань: двое других мужчин волокут парнишку, на вид ровесника Мамы Джовы. Моего ровесника. Он бьется, словно дикий жеребенок, но им удается удерживать его.

Его темная кожа блестит на солнце, лицо покрыто сверкающими бусинами пота.

Когда их с Мамой Джовой глаза встречаются, крики на миг стихают, а потом начинаются снова, только громче. Глаза парнишки, черные, как уголь, полны тоски.

Те люди раздевают и его и привязывают к тому же дереву, разбив ему нос о ствол в процессе. Руки у них с Мамой Джовой так близко, что едва не соприкасаются, но, как ни стараются они дотянуться друг до друга, мозолистые пальцы не сходятся всего на волосок.

В горле у меня так сухо, что даже больно.

— Предлагаю вам сделку.

Человек, который подходит к ним, не из тех, кто тащил Маму Джову и паренька. Он здесь главный.

Я живу в 2049 году.

Никто никогда не унижал меня.

По крайней мере, в лицо.

Никто никогда не стыдил меня за то, что я черная.

Но когда появляется белый человек с плетью, я падаю на колени.

Первый удар такой быстрый, что Мама Джова всхлипывает, уткнувшись в кору дерева, а я даже ничего не успеваю заметить. Плеть все свистит. Удар за ударом. Мальчика они не касаются. Но в глазах его такая мука, когда он на это смотрит, как будто касаются, и еще как. Губы его шепчут молитву.

Потом белый человек опускает плеть, и я вскрикиваю.

Неужели все?

— Мы не закончили. Кто-то из вас вор. — Он подходит к Маме Джове и наклоняется к ее лицу. — Пища — это привилегия. Работа в доме — тоже. И твоя жизнь.

Последнее слово он произносит с таким нажимом, что на щеку Маме Джове летит капля слюны.

Я хочу опустить глаза и смотреть в землю, пока это не кончится. Но не могу отвести глаз. Ощущение такое, что, если я не буду смотреть, как моих предков унижают и бьют, это будет предательством. У меня есть возможность отвести глаза, а у Мамы Джовы ее не было.

Человек с плетью показывает на парнишку.

— Никому из вас не обязательно умирать сегодня. Кого-то ждет порка — это да. Но вы оба можете остаться в живых. Признайтесь. Скажите, кто из вас вор. Я точно знаю, что это один из вас.

Мама Джова плачет в кору, но ничего не говорит. Руки у меня сжимаются в кулаки.

Человек с плетью выпрямляется.

— Дело твое.

Плеть свистит, капли крови разлетаются от спины Мамы Джовы, словно сверкающий сироп.

Я считаю. Десять ударов.

Пятнадцать.

Двадцать.

Паренька по-прежнему не трогают. Он плачет горше Мамы Джовы.

На тридцатом ударе глаза у нее гаснут. Что-то сломалось внутри, словно свежий стебелек.

Человек опускает плеть и наклоняется к Маме Джове близко-близко:

— Выбирай, девочка. Скажи мне правду.

Глаза у мальчика становятся круглые, умоляющие. Словно он просит ее о чем-то, только я не понимаю о чем. Чтобы она обвинила его? Чтобы призналась сама?

Мама Джова молчит. Только смотрит перед собой.

— Ладно, как хочешь.

Хозяин поворачивается к стоящему рядом человеку, тот дает ему ружье. Длинное, начищенное, аж на солнце сверкает. Хозяин отступает на шаг и пускает пулю в голову парнишке. Выстрел гремит у меня в ушах, звон стоит очень долго. Спасибо. Не слышно, как я реву.

Одно дело — читать, что случилось с Мамой Джовой, в нашем альманахе или слышать о ней от бабушки. Я знаю, что она была рабыней и погибла на сахарной плантации. Что призрак Мамы Джовы не носит одежды и вся спина у него в рубцах от ударов в память о ее мучительной смерти.

Но видеть все своими глазами — это совсем другое.

Надсмотрщики собираются уходить, но один задерживается. Прищуривается, глядя на лоб мальчика, на пулевое отверстие, из которого между открытых глаз течет струйка крови.

— Это еще что…

Сначала ничего не происходит. Все мы просто смотрим.

В следующий миг изо лба у мальчика вырывается что-то красное, твердое, острое и пронзает этого человека. Протыкает череп насквозь — в том самом месте, куда мальчику попала пуля. Человек валится на землю.

Остальные принимаются кричать — а из тел Мамы Джовы и мальчика вырываются алые хлысты. Кровь из его лба, кровь из ее спины взмывает в воздух, застывает, превращается в багровые пули, которые прошивают тела этих мужчин, словно бумагу.

Это прекращается, только когда все они до единого лежат мертвые.

Мама Джова прижимается к дереву, тяжело дыша, все ее тело содрогается. Ее пухлые руки и ноги стали тощими, хрупкими, круглые щеки ввалились. Теперь она выглядит совсем как та Мама Джова, которую я видела и только что в нашей столовой, и каждый год до этого на Карибане.

У каждого колдуна есть свой предел, свой диапазон. Чтобы выйти за него, нужно колоссальное усилие, и обходится это дорого. А для такого мощного колдовства, когда превращаешь кровь в физическое оружие, — я и не знала, что такое возможно, — похоже, нужно заплатить больше, чем за обычные чары. Однако Мама Джова, по-видимому, согласна с такой ценой.

Какая-то черная женщина бросает стебель сахарного тростника и делает неловкий шаг в сторону Мамы Джовы — руки у нее трясутся, она неуверенно замирает.

— Уходите. — Голос у Мамы Джовы сиплый, она едва выговаривает слова. — Бросьте меня. Я все равно умру. Уходите.

Женщина смотрит на нее долго-долго, заглядывает в глаза, а потом поворачивается и убегает. Остальные рабы следуют за ней, побросав тростник. Они бегут со всех ног. Но не все. Некоторые застывают столбом, не в силах двинуться с места.

Все это время Мама Джова стоит, привязанная к дереву. Я просидела здесь не больше нескольких минут, но ощущение такое, словно время поставили на быструю перемотку. Люди мелькают вокруг Мамы Джовы с непостижимой скоростью, а она все стоит, притиснутая к стволу, пока наконец свет в ее глазах не гаснет окончательно.

— Я годами сопротивлялась тому, что считала единственно правильным образом жизни для колдунов, — говорит Мама Джова у меня за спиной.

Я разворачиваюсь и смотрю на нее. В горле стоит комок. Я по-прежнему на коленях, ноги у меня так ослабели, что я не могла бы стоять. Мама Джова, нагая, тоненькая, сейчас точно такая же, как только что была там, у дерева. Девочка, моя ровесница, просто кажется старше из-за титула Мамы. Строго говоря, она и правда старше. С тех пор, как ей было шестнадцать, прошло почти двести лет.

— Я вижу, тебе тоже с этим трудно. Чистое-нечистое, верное-неверное. — Она оглядывает себя. — Я считала, лучше не принимать ничью сторону, лучше держаться подальше. И какое-то время у меня это получалось. Я даже влюбилась. — В глазах у нее скапливаются слезы. — Если бы я сказала хозяину, что это Дэвид крал еду, он убил бы его. Или нет? Я не знала. А если бы я сказала, что это я, я бы погибла? Или хозяин убил бы Дэвида, чтобы сделать больно мне? Или мы оба остались бы в живых? Следовало ли мне задействовать магию, чтобы спасти нас? Что я могла сделать? — Она умолкает, переводит дух. — Ты же знаешь, что такое магия, правда?

В горле у меня так сухо, что мне приходится проглотить слюну, чтобы оно увлажнилось и я могла заговорить. Это что, и есть испытание — ответить на этот вопрос?

«Я знаю?»

— Кровь! И… и целеустремленность.

— Да, — говорит она, и голос у нее низкий и мелодичный. — Все действительно очень просто. А я столько времени потратила на то, чтобы ничего не решать, как раз тогда, когда было так важно проявить решительность. Я все время разбрасывалась и не могла сосредоточиться на чем-то одном. А он из-за этого погиб.

Я бросаю взгляд на того паренька, Дэвида, который теперь безжизненно уткнулся лицом в ствол.

— А я это поняла, только когда он был уже мертв.

— Какой ужас.

— Да. — Губы Мамы Джовы чуть изгибаются, будто она вот-вот улыбнется, но она не улыбается. — Ты согласна выполнить мое задание?

Вот он, момент, когда я или пройду испытание, или нет. Именно к нему я шла все шестнадцать лет своей жизни.

И все идет не по плану.

Мне полагается выбрать один из двух вариантов. Мама Джова должна сказать мне оба, а я должна выбрать. Таковы правила — но сейчас они нарушены, как и во время Призвания Кейс. Мама Джова никогда не задает на Призвании простые задачи.

— Какое? — выдавливаю я, запинаясь. — Что я должна выбрать?

Мне отчаянно хочется получить подсказку.

Губы Мамы Джовы сжимаются в нитку.

— Что это за задание, ты узнаешь, только когда согласишься. Откажешься — и все Томасы после тебя утратят свое наследие и никогда не смогут колдовать. Предки перестанут Призывать их. Согласишься и не пройдешь испытание — и все до единого колдуны, связанные сейчас кровными узами с семьей Томасов, мгновенно утратят магические способности.

Если бы я успела встать, я бы упала обратно на колени.

Нет! Так не должно быть! Когда проваливаешь Призвание, это ты лишаешься возможности творить волшебство, это ты не становишься колдуньей! Никого из твоих родных это не касается. Она просит больше, чем я могу дать.

Я мотаю головой:

— Я не могу принимать таких решений.

Как можно этого требовать? Одно дело — когда я сама принимаю решение, от которого зависит моя жизнь. Но здесь ставки гораздо выше!

Губы Мамы Джовы кривятся:

— Таким я хочу видеть твое Призвание. То есть я Призываю тебя, задаю вопрос, ты отвечаешь. Каков твой ответ?

Я закрываю глаза руками. Что за задание она мне даст? Если я соглашусь его выполнить и не справлюсь, из-за меня все потеряют магические способности. Дары взрослых нужны нам, чтобы зарабатывать на хлеб. Колдовство — единственное, что может нас прокормить. Даже наши косметические товары и те производятся с участием бабушкиных чар, хотя никто из нас не знает, что это за чары.

Мы потеряем все.

Больше нигде мы не сможем позволить себе такой большой дом, чтобы жить всем вместе. Мы и этот-то едва умудряемся содержать, но все равно получается дешевле, чем покупать другое жилье, нечего даже и пытаться. Ни у кого нет ни образования, чтобы на него опереться, ни денег, чтобы получить его. Начинать с самого низа, с низкооплачиваемых или бесплатных стажировок, вообще не вариант. К тому времени, когда хоть кто-то начнет получать достойные деньги, мы увязнем в долгах.

Папа и Прия съедут и заберут Иден. Он опять исчезнет, а я потеряю сестру. А Алекс вообще некуда деться. Не может же она жить со своим отцом, сидящим на мод-эйче. Тетя с дядей разругаются из-за права опеки над моими двоюродными сестрами. Я больше не буду просыпаться по утрам в доме, где живут все мои родные. Мы с мамой и бабушкой будем ютиться в какой-нибудь квартирке, отчаянно пытаясь сохранить все, что у нас осталось.

— Мама Джова, прошу тебя. — Мне самой противно слышать, какой жалобный у меня сейчас голос. — Позволь мне поговорить об этом с родными. Я не могу принимать таких решений без них.

Это не то что выбирать стажировку для Кейс. Нельзя мне решать, какая судьба ждет всех нас.

Мама Джова отворачивается и смотрит на Дэвида. Руки у нее висят по швам и сжаты в кулаки.

— Я Призвала тебя, а ты не желаешь отвечать. Сегодня ты здесь не научилась ровным счетом ничему. Потому-то ты и не прошла испытание.

Не прошла?!

Не прошла!

Только не это!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и тянусь к ней. По пути глаза у меня закатываются, и я падаю.

Я прихожу в себя. Мои пальцы судорожно вцепились в резьбу на столе.

Я не прошла испытание.

Все кругом ерзают, переговариваются, кричат, но я не разбираю слов. Глаза зажмурены: как будто если я их не открою, то и не увижу, чтό натворила.

Я бью ладонями по столу, царапаю дерево.

Теперь все Томасы после меня не смогут проходить Путь Взросления. Мой провал привел к тому, что волшебства у нас больше не будет.

Я не могу этого допустить.

Мне нужна вторая попытка, чтобы все исправить. Неудача не рассматривается.

— С какой стати тебе положена вторая попытка? Призвание у всех бывает только один раз.

Я резко открываю глаза. Во главе стола стоит Мама Джова. В ее неторопливых словах не звучит угрозы, она не злорадствует — просто констатирует факт. Проводит по столу острым ногтем, и от этого скрипа у меня закладывает уши.

Если бы у меня была еще одна попытка, я бы изо всех сил постаралась пройти испытание. Да, я оплошала, но я могу лучше.

Просто мне нужен второй шанс.

«Прошу тебя!»

Веки у меня дрожат, в голове все заволакивает густым туманом. Мозг словно воздушный шар — все надувается, надувается, вот-вот лопнет. В горле жжет, я не могу сглотнуть. Глотаю воздух, сую пальцы в горло, чтобы вытащить то, что там застряло. Но там ничего нет, мне не за что ухватиться.

«Что со мной?!»

Давление в голове становится невыносимым, в глазах чернеет, я жду, когда череп взорвется.

Вместо этого меня сильно бьют в живот. И еще раз.

И еще.

И еще.

Я кашляю, изо рта что-то вылетает. Теперь, когда горло внезапно прочистилось, я жадно глотаю воздух, с губ у меня течет пена, словно у больного зверя, — только бы в легкие хлынул ласковый поток кислорода. Отдышавшись, я обвисаю в чьих-то руках. Поворачиваю голову — это Кейс.

Лицо у нее бледное, тошнотворного линялого оттенка, словно шелуха от арахиса.

Кроме нашего с ней тяжелого дыхания, в комнате не слышно ни звука.

Дядюшка ударяет по столу:

— Кейс, ты просто молодец!

— В смысле? Что спасла младшую сестренку от смерти? — огрызается Кейс.

— Ты всего на год меня старше, — еле выговариваю я. Голос у меня сиплый, словно шершавый.

Кто-то обхватывает меня поперек туловища, снимает со стола и берет на руки.

Дядюшка?!

На миг — всего на один-единственный миг — мне кажется, что это папа. И я ругаю себя за это.

Как бы я ни дулась на дядю, он бывает рядом в нужный момент гораздо чаще папы.

По щекам у меня текут слезы, из груди вырываются рыдания. Мама мигом оказывается возле меня, гладит по голове, шепчет что-то, но я не могу ничего разобрать из-за собственных всхлипов.

— Простите меня!

Я все погубила.

Шуршат по полу стулья, все родственники собираются вокруг нас с дядей. Я прячу лицо у него на плече, чтобы не видеть жалости на лицах. Дядюшка пахнет душистой травой, которая растет на заднем дворе.

Я навлекла на нас проклятие.

Это будет последнее поколение колдунов. Вся история нашей семьи, богатая, красочная, на этом иссякнет.

— Если бы мне дали вторую попытку, я бы сумела, сумела… — рыдаю я.

— Хватит плакать, — приказывает бабушка.

— Пусть плачет сколько хочет! — рявкает в ответ мама.

— Я ей говорю, что не надо плакать, потому что у нее нет причин! Еще не конец!

Поперхнувшись слюной, я добрую минуту откашливаюсь и пытаюсь отдышаться.

— Что?!

Бабушка держит в руках мятую бумажку. Я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Она застряла у тебя в горле. Ты ее выплюнула, — поясняет Кейс.

Дрожащими пальцами я беру бумажку из бабушкиных рук. Вся семья наклоняется надо мной, чтобы лучше видеть. Папе приходится взять Иден на руки, чтобы ей тоже было видно.

Тетушка невесело смеется:

— Да чтоб меня хакнуло. Похоже, Мама Джова тебя любит.

Я трясу головой. Ерунда какая-то. Мама Джова ненавидит меня. Я не стала делать выбор.

И тем не менее — вот оно, черным по белому.

Даже столь предосудительная черта характера, как упрямство, иногда вызывает восхищение. Ты хочешь попытаться еще раз? Пожалуйста. Можешь ответить на мой Призыв до завтрашнего заката.

Больше не подводи меня.

Мама Джова

Бабушка буравит взглядом беднягу в подземке, пока он не уступает ей место. Солнечно улыбнувшись ему, она усаживается. Электрички в Чайнатаун не ходят, поэтому мы едем обычным транспортом.

Ну и неделька выдалась. Сначала меня унизил парень, с которым я идеально совместима генетически, а потом я провалила единственное испытание в жизни, которое нельзя было провалить. Не говоря уже о том, что Призвание мне выпало рекордно трудное — такого раньше ни с кем не случалось. Выплакавшись, я рассказала родным, что случилось, и оказалось, что даже бабушка не слышала, чтобы у Призвания были настолько катастрофические последствия, как те, которые предложила Мама Джова.

Бумажка, вылетевшая у меня изо рта, оттягивает карман, словно булыжник.

Итак, есть три варианта. Первый — я соглашаюсь выполнить неизвестное задание Мамы Джовы и добиваюсь успеха, все сохраняют магические способности, и они и дальше передаются в нашем роду из поколения в поколение. Второй — я отказываюсь, и тогда не только я не стану колдуньей — это не удастся больше никому из Томасов. Третий — я соглашаюсь выполнить ее загадочное задание, снова терплю неудачу, и тогда колдовских способностей лишатся не только будущие поколения, но и все в моей семье. Избегнут этой участи только трое в нашем доме — папа, Прия и Иден, потому что они не Томасы. Мама с папой, конечно, объединили свою кровь в ходе особого обряда, когда поженились, — так положено всем колдунам, — однако развод магическим образом разорвал эти узы. Тетушка и дядюшка не стали официально разрывать кровную связь, когда расстались, а Мама Джова особо оговорилась, что магические способности потеряют все, кто «сейчас» состоит с нами в кровном родстве, так что, даже если они решат разорвать узы прямо сегодня, дядюшке это не поможет.

Чтобы этого избежать, есть только один выход: положить все, что есть, на разделочную доску и уповать на то, что нож у меня не соскочит, иначе все мы останемся истекать кровью прямо на столе.

Когда бабушка потребовала, чтобы я с утра поехала с ней в город продать кое-что из наших товаров, я была просто счастлива, что смогу отвлечься. Все лучше, чем целый день сидеть дома и только и думать, что о задании Мамы Джовы.

Я сжимаю в руках большую сумку с косметикой «Томас» и украдкой пододвигаюсь поближе к бабушке и подальше от напирающей толпы пассажиров.

Бабушка ерзает на сиденье:

— Уже штук двадцать новых линий проложили, а сиденья такие же неудобные, как в моей молодости.

И правда, красная тряпичная обивка на жестких пластиковых сиденьях все та же — и на ней никогда не было удобно сидеть. Особенно если у тебя фирменная томасовская попа.

«Поезд прибывает на станцию Батхерст. Станция Батхерст».

От запаха пота в вагоне не продохнешь. Как бы мне сейчас хотелось очутиться в полупустой электричке, где ничем не пахнет и сиденья удобные и мягкие.

— Что решила? — спрашивает бабушка.

Я опускаю глаза в пол, смотрю на свой педикюр. Его мне сделала Кейша. Ярко-желтые ногти, разрисованные облачками.

— А ты что думаешь? Как мне поступить?

— Это мое Призвание или твое?

— Что бы я ни сделала, это повлияет на всех нас. Мне нельзя принимать такие решения в одиночку.

— Можно и нужно! — сердито отвечает бабушка.

Я смотрю на нее сверху вниз, и дама на соседнем сиденье делает круглые глаза и отворачивается. Отлично. Мы устроили скандал в общественном месте. Стоит черным повысить голос на секунду — и кое-кто ведет себя так, будто вот-вот начнется внутрирасовое насилие.

Никто никогда не сравнивал свой загар с моей кожей, чтобы узнать, кто темнее, никто не трогал мои волосы, но все-таки постоянно замечаешь мелкие бессознательные реакции, которые никто не может подавить у себя даже через сотни лет. Чуть более пристальный взгляд, когда я вхожу в магазин. Легкое удивление, когда кто-то узнаёт, где я живу. Что у нас есть дом. И эти мелочи все копятся и копятся. Такое бывает не очень часто, но каждый раз больно ранит. Как будто чем лучше становится жизнь, тем сильнее всем хочется притворяться, будто вообще ничего не происходит. Но ведь происходит! Даже если сейчас это сущие пустяки по сравнению с тем, что было когда-то, все равно очевидно, что расизм еще тлеет. Его идеи складывались столетиями — и, по-видимому, нужно не меньше времени, чтобы они отмерли.

Я стараюсь говорить потише, надеясь, что бабушка все равно поймет:

— У тебя наверняка есть свое мнение.

— Мнение! — Бабушка то ли не улавливает моих ментальных сигналов, то ли нарочно их игнорирует. — Это же… — Она трясет головой. — Кто-то из предков решил лишить нас магии, это просто ни в какие ворота не лезет. Но у Призвания есть нерушимый закон — решать тебе и только тебе. Так что я не собираюсь делиться с тобой своим… мнением.

Вообще-то я подозреваю, что она знает единственно верный ответ. Предки говорят с ней. Неужели Мама Джова ничего ей не сказала? Однако с виду бабушка растеряна не меньше меня.

Потом бабушка опускает плечи и смотрит мне прямо в глаза.

— Это тебе по силам. Ты из Томасов. Страдай, но живи.

Я поджимаю пальцы ног в босоножках. Жаль, что я не верю в себя так, как верит в меня бабушка.

«Поезд прибывает на станцию Спедайна. Станция Спедайна».

Я делаю движение к двери, но бабушка остается сидеть.

— Бабушка, вставай!

— Тут что, нужно выходить со скоростью света? Мы куда-то спешим?

Двери раздвигаются, толпа несет меня наружу. На перроне я топчусь с ноги на ногу и жду бабушку. Она, шаркая, выходит из вагона, как раз когда двери уже закрываются.

— Зря их сделали такими быстрыми, — говорит она и фыркает.

Вместе со всеми мы проходим мимо рекламных щитов на английском и китайском, которые наперебой пытаются привлечь наше внимание яркими вспышками. На одном красуется полуголый мужчина на лошади. Он вдруг кричит бабушке:

— Привет, Ава!

Бабушка резко останавливается. Я хватаю ее за руку и тащу дальше.

— Не смотри на него. Нам надо идти. Мы на лестнице!

Бабушка моргает и выдергивает руку.

— Это же противозаконно! У рекламы теперь есть доступ к нашим именам!

— Все зависит от настроек ленты! Отключи, и реклама не сможет читать твой профиль.

— Как?

— Я тебе потом покажу.

— Не надо, сама загуглю.

Я с трудом сдерживаю стон:

— Зачем? Попроси ИИ-помощника в телефоне.

— Я всю жизнь гуглю!

Лестница выводит нас к трамваю, элегантному, блестящему, красно-белому. Он ждет, когда в него набьется побольше потных тел. Мы забираемся внутрь и даже умудряемся сесть недалеко от дверей.

Бабушка достает телефон и начинает что-то листать. Я нагибаюсь посмотреть, что она делает, но у нее включена оптическая защита экрана.

По ее лицу расплывается улыбка:

— Не видно? Ага, ага! А знаешь, как я выяснила?

— Погуглила?

— Вот именно!

Я не стала говорить, что ИИ-помощник настроил бы ей эту опцию в две секунды.

Наверное, бабушка просто пишет Вонгам, что мы скоро приедем.

Большинство клиентов покупают наши товары в Сети, и моя задача — паковать заказы, чтобы дядюшка организовал беспилотную доставку. Однако некоторые колдовские семейства предпочитают, чтобы бабушка привозила все сама.

Я уже и не помню, сколько раз ездила в Чайнатаун с бабушкой, но сегодня особенно рада, что она попросила меня помочь. Не просто потому, что хотела отвлечься, но и потому, что у Вонгов есть связи в университетских библиотеках, а это может вывести на стажировку для Кейс. Уж лучше, чем возвращаться в «Ньюген» после общения с Люком. Наверняка он уже сбегал к своему драгоценному покровителю и внес нас в черный список.

Трамвай катит себе вперед, мы выезжаем из туннеля на поверхность. Стеклянные здания Университета Торонто знакомы мне так же хорошо, как и мигающие неоновые вывески и гиперреалистичные голограммы, которые машут тебе рукой, когда ты проходишь мимо. Величественные ультрасовременные корпуса нависают над городом, а возле них слоняются студенты, окутанные ароматным дымом вейпов, и видно, какие они беззаботные, — ведь их будущее определено. Кейс достойна быть одной из них.

Бабушка показывает на яркую вывеску с рекламой виртуальных квестов:

— Раньше тут было кафе, где подавали замороженный йогурт.

— Тебя послушать, так в твоей юности кафе с замороженным йогуртом были вообще везде!

Дома бабушка шикнула бы на меня за нахальство. Бабушка, с которой я езжу в Чайнатаун, совсем другая. Она смеется.

Я и сама невольно улыбаюсь. И мне удается даже забыть о нашем недавнем разговоре про мое Призвание.

«Остановка Дандас-стрит — запад».

На углу западного конца Дандас-стрит и Спедайна-авеню сразу бросается в глаза великанский торговый центр «Дрэгон-сити», который сплошь состоит из зеленого стекла и толпы народу. Я выскакиваю из трамвая и жду бабушку. Она снова выходит, только когда двери уже закрываются, да еще и бормочет: «Спасибо».

Я с трудом сдерживаю смех. Мама ведет себя точно так же, когда выходит из трамвая или автобуса.

— Ты же знаешь, что они автоматические! Водителя нет, благодарить некого.

Бабушка пожимает плечами:

— Привычка.

До чего же это по-канадски — благодарить компьютер за то, что высадил тебя. Даже зубы сводит.

Мы переходим улицу и двигаемся к овощной лавке — их здесь десятки. Аромат свежих овощей и фруктов смешивается с запахом гнилых. Над входом в нужную лавку висит голографическая вывеска с китайскими иероглифами, а ниже написано «Продукты» с красным росчерком в конце. В верхнем правом углу — совсем маленькая, легко не заметить — виднеется позолоченная колдовская метка.

Снаружи громоздятся ящики с розовато-лиловой питайей, стебли сахарного тростника по метру длиной, банки, до краев полные специй цвета шоколада, сепии и ржавчины, и горы авокадо размером с два моих кулака.

Окна — везде, где их не загораживают горы овощей и фруктов, — залеплены объявлениями с фотографией пропавшей Лорен. У меня внутри все сжимается. Можно было бы спросить бабушку еще раз, почему мы не участвуем в ее поисках, но я молчу. Хватит ей драм из-за моего Призвания. Не собираюсь подливать масла в огонь спорами о помощи нечистой семье, когда бабушка уже ясно дала понять, каково ее мнение. У нас на изготовление пяти таких объявлений уйдет столько колдовских сил, что хватило бы на целый день. Но для нечистых колдунов вроде Картеров это пара пустяков.

Бабушка продает нечистым семьям наши товары, ходит к ним на барбекю и вместе пляшет на Карибане, но никаких одолжений им не делает. Если, конечно, они не как дядюшка и не готовы перейти в чистые. Или если это не Дэвисы — с ними у нас столько родственных связей, что им просто нельзя не помогать, и личное желание или нежелание бабушки тут не учитывается. Хотя Дэвисы всю жизнь были так могущественны, что не нуждались в этом.

Бабушка протискивается через толпу покупателей, которые складывают фрукты и овощи в сумки. Я следую за ней и невольно заглядываюсь на картонную коробку без маркировки, полную розовых личи. Так и съела бы!

— Вайя!

— Иду-иду. — Я отрываю взгляд от личи и догоняю бабушку.

Внутри лавки экзотических плодов даже больше, чем снаружи. Причем там их еще и чуть ли не ежеминутно спрыскивают водой из специальных оросителей. На полках полным-полно импортных лакомств, чьи красочные этикетки так и зовут меня, заманивают обещаниями: шоколад со вкусом красных бобов, зеленые яблочные чипсы и еще что-то в радужной обертке — вот это я точно съем.

Бабушка деловито кивает женщине восточноазиатской внешности за прилавком:

— Я писала вам двадцать минут назад.

Женщина заправляет за ухо подкрашенную медно-рыжим прядь и показывает на холодильники с напитками вдоль задней стены:

— Она вас ждет.

— Спасибо, — говорю я за бабушку, которая не говорит ничего, а просто прямиком шагает к двери, еле заметной между холодильниками и витриной с морковкой.

На двери нарисована колдовская метка — белоснежной краской на молочно-белом фоне.

Бабушка толкает дверь, я вхожу следом за ней. Дверь за нами захлопывается.

Комната за ней — какой-то гибрид ретробара и библиотеки. Полки от пола до потолка, уставленные толстыми томами в кожаных обложках цвета драгоценных камней — рубинов и изумрудов. Негромкий джаз мурлычет из колонок и заполняет комнату, а на его фоне слышны приглушенные голоса. В баре собралась большая компания — все колдуны, в основном из китайских семей, в основном Вонги. На ковре посреди комнаты золотом по алому выткан иероглиф — их фамилия. В воздухе витает дым из кальянов, насыщенный запахом благовоний, и у меня щиплет в носу.

За ограждениями из толстых витых шнуров устроены места для важных посетителей, и там в мягком кресле, обитом кожей — наверняка натуральной, не ГМО — и бархатом густо-бордового цвета, восседает Роуэн Вонг. Элегантно подстриженные темные волосы обрамляют круглое лицо с нежным персиковым румянцем, густые ресницы приглушают блеск серых, как пепел, глаз. На ней темно-серый брючный костюм, идеально сидящий на ее крутобедрой фигуре, и изящные черные туфли на шпильках.

Ей всего двадцать пять, а она уже матриарх колдовского семейства с такой же древней родословной, что и наша. За Роуэн проголосовали все до единого совершеннолетние носители ее крови, живущие и практикующие в Канаде. Так выбирают матриарха далеко не все колдовские семейства — но так принято у Вонгов. Подозреваю, отчасти тут дело в ее даре — сладкоречии. Она побуждает своими словами на такое, на что обычные люди никого не смогли бы уговорить. Их не просто принимают во внимание — им преданно следуют. Люди рассказывают Роуэн такое, в чем никому другому не признались бы. В целом колдуны печально знамениты своей любовью посплетничать, но Роуэн — одна из немногих, кому известны настоящие тайны. Важное качество для сильного лидера.

Роуэн тут же бросает взгляд на сумку у меня в руке:

— Что вы мне принесли?

Мы с бабушкой плюхаемся на диван напротив Роуэн. Я водружаю сумку на стол и достаю оттуда наши средства марки «Томас» — кондиционер для волос «Крем-шелк», пудру-основу для макияжа «Непроницаемый матовый», ночной и дневной крем «Долой морщинки» и флакончик без наклейки, при виде которого — вот честное слово! — Роуэн вздрагивает.

Ее сливочно-гладкая мягкая кожа — не результат процедур из каталога «Ньюгена», не шедевр классической пластической хирургии. Так бывает, если строго следуешь инструкциям по применению нашей косметики.

У чистых семейств не такой широкий колдовской диапазон, как у нечистых, и они не могут исцелить застарелое акне одним заклинанием. Тут им на помощь приходят наши товары. Косметика делает то, чего не могут колдуны, не поступаясь чистотой, а процент успеха у нас выше, чем у всего, что способны изготовить не-колдуны.

Роуэн протягивает руку с длинными заостренными ногтями и берет флакон без этикетки. Поднимает к глазам, чуть встряхивает, и ярко-розовая жидкость плещется внутри.

— Одна капля на кончик языка раз в неделю. — Бабушка тоже не сводит глаз с флакона. — Не больше и не меньше.

Этот эликсир она делает лично для Роуэн. Я понятия не имею, что бабушка туда кладет, но у нее всегда есть немного в запасе и она регулярно его варит. Именно она добавляет частичку волшебства во все наши продукты. Один раз я спросила маму, какой у бабушки дар. Она поморщилась и бросила в ответ:

— А я откуда знаю? Мне она тоже не рассказывает.

Никто из нас до сих пор не знает, что умеет делать бабушка. Даже Кейс. Она говорит, что разум нашей бабули как кирпичная стена. Твердая и неподатливая. Бабушка с дядюшкой из той разновидности колдунов, которые прячут свои дары. Они проходят Путь в одиночку и узнают, в чем их сила, без свидетелей.

Раньше мы прятали дары, чтобы уберечься от тех, кто мог нас убить или как-то навредить нам, воспользовавшись этим знанием. Когда мы решили объединиться в сообщество, это означало, что мы будем защищать друг друга, поэтому необходимость таиться отчасти отпала. Точнее, так предполагалось. Не все семьи согласились стать такими открытыми, как мы. Все знают, у кого из Томасов какой дар, — кроме даров бабушки и дядюшки. Семья собирается на церемонию в полном составе, и, когда предок объявляет, каким даром наделяет тебя, это происходит при свидетелях.

Для того-то и придумали ритуал Передачи. Предки могли бы наделить тебя даром, как только ты пройдешь Призвание, но они этого не делают. Они ждут ритуала Передачи, когда вся семья собирается вокруг и благословляет тебя. Так мы собирались ради Алекс, Кейс и Кейши, и это показывало, что мы верим в их силу точно так же, как и Призвавшие их предки.

И тем не менее, хотя никто не знает, какой у бабушки дар, она расширила наше сообщество и вовлекла в него чистые семейства за пределами общины чернокожих колдунов, а значит, у нас появились связи и с людьми вроде Вонгов, Мартинесов и Джаясурья, родственников Прии. И это тоже хорошо, поскольку в общине чернокожих колдунов сейчас наметился раскол, которого, похоже, нет в остальных колдовских общинах, принадлежащих к другим расам и культурам. Причем не просто раскол между чистыми и нечистыми семействами. Кейша со свойственной ей бестактностью говорит об этом вслух, но взрослые только отмахиваются. Раньше такого не было. Я даже не понимаю, почему все так сильно изменилось с тех пор, как я была маленькая.

Бабушка откашливается и смотрит на Роуэн круглыми глазами — это ее характерная гримаса «А деньги где?».

Матриарх Вонгов коротко кивает, все так же глядя на флакон:

— Как вы умудряетесь изготавливать такое и сохранять чистоту, для меня загадка.

Бабушка недовольно кривит губы:

— Вы во мне сомневаетесь?

— Нет. Нечистые колдуны пахнут по-особенному — пеплом своих жертв, чьи трупы они сжигают. Даже те, кто никого не убивает. Я просто выражаю удивление. — Она ставит флакон на стол и поднимается с места. — Минуту. Я схожу за деньгами. В последнее время я стараюсь платить защищенной картой, а не телефоном. Папина паранойя догнала и меня. Он требует, чтобы я держала карту под замком.

Мы смотрим ей вслед, а она открывает дверь в соседнюю комнату и исчезает.

Женщина у бара лениво машет бабушке. Я узнаю ее — это одна из тетушек Роуэн, только я не помню, как ее зовут.

Бабушка досадливо хмыкает:

— Надо пойти поздороваться. Скажи Роуэн, что я сейчас вернусь. Если она спешит, можешь сама принять платеж.

Не дожидаясь ответа, она спешит к барной стойке и сыплет сердечными приветствиями, которые у нее припасены для потенциальных клиентов. Вскоре возвращается Роуэн — она явно приободрилась. Увидев, что бабушка у стойки, она улыбается:

— Вижу, твою бабушку поймала моя тетя.

— Похоже на то.

Я старательно выпрямляюсь и смотрю ей в глаза, радуясь, что бабушка занята.

— Я хотела спросить — начинается сезон стажировок, вы случайно не в курсе, нет ли вакансий в библиотеке? Моя двоюродная сестра… Вы ее знаете, Кейс… Она как раз заканчивает очередные курсы. У нее уже двадцать один балл или около того, а к концу года будет двадцать восемь. Она могла бы стать отличным кандидатом.

Я запрещаю себе проверять, не смотрит ли на нас бабушка. Она терпеть не может, когда мы просим кого-то об одолжении. А я считаю, что в этом нет ничего плохого, раз уж мы все — одна дружная семья чистых колдунов!

Роуэн откидывается на спинку кресла и потирает подбородок.

— Это дочка Мейз? Которая супермодель или которая вечно с планшетом в руках?

— С планшетом. Она все время занимается. — Я киваю с серьезным видом, как будто этот жест заставит Роуэн пойти нам навстречу.

— Двадцать восемь баллов — это великолепно, на восемнадцать больше минимума и на пятнадцать больше, чем у моего младшего брата.

Она морщит нос. Я ее понимаю. Явэнь не то чтобы славится прилежанием — скорее любовью выкладывать в Сеть селфи на фоне спортивных тачек.

— Я пошлю тебе несколько ссылок. Мой дядя — председатель совета по стажировкам при Университете Торонто, он будет рад набрать стажеров из чистых семейств.

Она протягивает мне телефон, я прикасаюсь к нему своим, чтобы передать контактную информацию. Потом я убираю руку и напрягаю пальцы, чтобы не тряслись. Это победа — пусть и маленькая, но необходимая при нынешнем положении дел.

В глубине души я надеюсь, что неудачный эпизод с Люком не лишил Кейс шансов в «Ньюгене», но поди знай. А тут надежный запасной вариант.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Роуэн машет рукой.

— Главное — стоять горой друг за друга. Мы приехали сюда в поисках лучшей жизни. Когда все время приходится прятаться, может стать очень одиноко, так что лучше держаться вместе.

Похоже, этот ее бар тоже способ собрать всех вместе. Когда мы учились в общинной школе, Йохан рассказывал, что колдуны эмигрировали в Канаду либо потому, что на родине их преследовали, либо потому, что здесь было больше перспектив. Это должно было бы нас объединять, и многие общины и правда держатся вместе, однако в нашей царит разлад. Нам бы не помешал такой бар.

Должно быть, сожаление читается у меня на лице, потому что взгляд Роуэн смягчается.

— Трудно наладить отношения в общине, чтобы все шло гладко. Вопросы чистоты и даров и без того приводят к расслоению, не хватало еще и дополнительных драм.

Это говорит не Роуэн-матриарх, а та, другая Роуэн. Та, которая все знает. Та, которая преподносит тебе жалкие крохи, а потом делает так, что ты умоляешь о добавке.

Она знает какую-то тайну, и ее так и подмывает ее выболтать.

Нет, я в эту ловушку не попадусь.

— По-моему, о драме нет и речи, просто мы иногда не можем договориться.

В смысле, бабушка с Йоханом вечно бодаются, но в целом мы как-то ладим.

— Конечно, ты права. — На лице Роуэн расцветает широкая, умиротворяющая улыбка. Так улыбаются ребенку, который еще многого не понимает.

О каких таких драмах она говорит? Ладно, мне лучше об этом не думать, у меня и без того хлопот полон рот — одно Призвание чего стоит. Так что нечего слушать сплетни Роуэн Вонг. И все же… Ее сплетни — это не досужие домыслы, это всегда факты.

— Что-то случилось?

— Ну, мне бы не хотелось распространять слухи…

Я силой воли заставляю себя не закатывать глаза.

— Еще бы.

— Очень обидно, что три ваших матриарха так старались, чтобы создать общину, а потом произошел весь этот кошмар. Нельзя безоглядно всем доверять, особенно людям со стороны. — Роуэн машет кому-то у меня за спиной. — А вот и твоя бабушка.

Да чтоб меня хакнуло. Вот почему никогда нельзя вестись на слова Роуэн. Она закинет тебе в голову наживку, а потом выдернет, и тебе придется мучиться и из кожи вон лезть, лишь бы выжать из нее еще хоть словечко.

О чем это она? Какие три матриарха? Это она про сообщество чернокожих колдунов? Наверняка. Она же сказала «ваши». Но у нас пять матриархов, а не три — Томас, Дэвис, Джеймс, Картер и Бейли. Может быть, она имеет в виду трех сильнейших? Тогда, конечно, в самом верху списка стоят Эйприл-Мэй, матриарх Дэвисов, и бабушка, а остальные, так сказать, всегда держались на заднем плане. Может, Роуэн говорит о Картерах и их матриархе? Но в какой такой драме они участвовали все втроем?

Матриархи наделены огромной властью. Если они возьмутся за дело всерьез, им вполне по силам создать раскол между семьями, который я замечаю. Но я никогда ни о чем таком не слышала, и вообще, по-моему, такого не скроешь, даже если взрослым зачем-то понадобится изображать, будто в нашей общине никто ни на кого не держит зла.

И это я еще не учитываю неведомых предателей со стороны, о которых упоминает Роуэн.

Бабушка усаживается и смотрит сначала на меня, а потом на матриарха Вонгов. Роуэн вся сияет — сплошная невинность. Я никак не могу изогнуть губы так, чтобы сложилось впечатление, будто все нормально.

— Что говорит моя тетушка? — спрашивает Роуэн.

Бабушка и бровью не ведет.

— У нее все прекрасно. Я попрошу Вайю завезти ей кое-какие эликсиры, когда они будут готовы.

— Надеюсь, не мой особый.

— Мне бы и в голову не пришло. Это эксклюзивный товар, только для вас.

Роуэн протягивает ей защищенную карту, а бабушка достает телефон, чтобы принять платеж.

Сумму я не вижу, но знаю, что денег нам хватит, чтобы заплатить за воду, свет и газ за целый месяц. А когда у тебя в доме живет больше десяти человек и все пользуются всевозможной электроникой, набегает будь здоров.

Я так рада, что нашла Кейс стажировку, но теперь эта радость померкла из-за слов Роуэн и из-за денег, которые мы от нее получили. Словно мне показывают, чтό мы потеряем, если наше волшебство исчезнет. Если я провалю Призвание. Бабушка привезла меня сюда не для того, чтобы отвлечь. Она привезла меня сюда, чтобы я стала свидетельницей этой сделки.

Мне придется рискнуть, чтобы поток нашего волшебства не иссяк.

А может, бабушка хочет сказать мне, что я не должна рисковать, ведь если я потерплю неудачу, мы потеряем все.

Резкое «дзинь» — сигнал, что деньги успешно переведены, — звенит в моих ушах еще долго после того, как мы уходим из лавки.

И сколько я ни твержу себе, что не надо обращать внимания на слова Роуэн, я не могу перестать думать о том, кто же такие «три ваших матриарха» и что это за предательство, которое раскололо нашу общину.

Мы с бабушкой возвращаемся домой и входим в дверь в тот самый момент, когда мама спешит вниз по лестнице. Лестница у нас в доме построена под таким углом, что почему-то, когда по ней спускаешься или поднимаешься, это выглядит царственно и театрально. Как в сетевых сериалах из тех, которые особенно любят мама с бабушкой и тетушкой. Иногда я думаю, что мама только поэтому иногда спешит по лестнице вниз. Ради театральности.

— Где вы так долго пропадали?

Мамины косички затейливо убраны наверх. Утром такого не было. Я показываю на прическу:

— Ты ходила в парикмахерскую?

— Прелесть, правда? — Мама принимает эффектную позу, чтобы похвастаться тем, как красиво белоснежные и темные шнуры вплетены в косички не толще моего мизинца. — Мне нужно было новое видео для ленты, вот я и провела мастер-класс по бокс-брейдам.

Если не надо снимать видео, мама может немного поколдовать и за час соорудить себе прическу, на которую нужно часов шесть. Обычно она и правда колдует, а потом редактирует видео, чтобы казалось, будто это ускоренная съемка.

Мама говорила мне, что в школе она хотела стать парикмахером, но, когда получила свой дар — чтение предметов, — поняла, что если будет им пользоваться, то обойдется без стажировки, на которую был большой конкурс, а зарплату в итоге обещали маленькую. Теперь ее основной доход — помощь частным сыщикам. В отличие от полиции, у них нет доступа к генетическим данным, поэтому они вынуждены опираться на обоснованные догадки — а мама вполне может их предоставить, если получит нужный предмет. О том, что мама умеет колдовать, никто из клиентов не подозревает. Все они убеждены, что она просто классный криминалист.

Если я потерплю неудачу, она это потеряет. Единственной ложкой меда в этой бочке дегтя станет для нее возможность заняться тем, о чем она всегда мечтала. Она потерпит финансовый крах, зато обретет свободу.

Я кошусь на бабушку, радуясь, что у нее нет дара Кейс. Вряд ли она оценила бы такие мысли по достоинству.

Бабушка цыкает на маму зубом — типично тринидадская гримаса.

— Лучше бы потратила это время на сеанс ясновидения.

— И потратила бы, но клиент отменил заказ! — огрызается мама.

— Вы с Мейз вечно скандалите из-за того, кто займет мое место, а я так и не дождалась ни от одной из вас ответственного отношения к делу.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Когда мама с тетушкой начинают спорить, кто из них будет матриархом, это просто позорище. Иногда я опасаюсь, что та, которой не достанется титула, так разозлится, что попросту съедет от нас.

— Правда?! — Мама ахает. — Я тебе постоянно помогаю с работой. И все равно тебе придется выбрать одну из нас, больше-то некого! Девочки еще маленькие, и вообще никто из них и не хочет быть матриархом!

— Вайя? — окликает меня Прия, и мы все оборачиваемся.

Она стоит на пороге дома в длинном лоскутном сарафане. Моя мачеха любит шить сама, но предпочитает не покупать ничего нового, поэтому берет у Алекс остатки от ее творений и мастерит из них одежду. Моя двоюродная сестра-модельер называет ее стиль «ретро-бохо-шик».

Из-за юбки Прии выглядывает Иден, зажав в зубах пакетик с соком. Она вытаскивает его изо рта, чтобы завопить:

— Мы идем в парк!

— Круто! — пищу я радостным голосом, который у меня получается только тогда, когда я общаюсь с сестренкой.

Прия смотрит в глаза сначала бабушке, потом маме и бледно улыбается. Я первая не стану притворяться, будто в том, что ты живешь в одном доме с новой женой своего бывшего мужа, нет ничего странного. Мама то осыпает Прию комплиментами за то, насколько сильно папа изменился в лучшую сторону за время жизни с ней, то ворчит, что эти перемены не произошли с ним раньше. И если мама ссорится с Прией из-за чего-то, то только потому, что на самом деле злится на папу.

— Пойдем с нами, Вайя, — приглашает Прия. Хотя тон у нее такой, что это скорее приказ, а не приглашение.

— Прямо сейчас? — вмешивается мама, не дав мне ответить.

Улыбка Прии становится еще напряженнее.

— По-моему, сейчас самый удачный момент.

— Тогда и я с вами пойду! Я просто не вижу ло…

— По-моему, будет лучше, если мы пойдем втроем.

Мама резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на бабушку, и выражение ее лица мгновенно меняется — только что было веселое и довольное, а теперь поджатые губы и пронзительный взгляд.

— Э-э… — Я обвожу взглядом трех старших родственниц, которые стоят на пороге и глядят друг на друга гораздо выразительнее, чем нужно при обсуждении прогулки в парк.

— Иди, — говорит бабушка мне. А маме она говорит: — Ты вроде хотела заняться прической?

Мама смотрит на меня тяжелым взглядом и коротко вздыхает:

— Да. Тогда я сама все сделаю.

Только прическа у нее уже готова, потому я не понимаю, что еще она собирается делать. Между тем мама тоже выдавливает улыбку — в мой адрес:

— Поговорим, когда вернешься, у меня для тебя сюрприз.

Я настораживаюсь:

— Что?

— Я же говорю — сюрприз!

Мама на прощание еще раз смотрит на Прию, ноздри у нее раздуваются.

— Ну пока.

С этими словами она шагает через переднюю к коридору, который ведет в комнату тетушки. Бабушка шаркает к себе наверх, ни слова не сказав ни мне, ни Прии.

Мачеха берет сестренку за руку и улыбается мне — мы остались втроем.

— Пойдем?

— Конечно.

Едва перевалило за полдень. Строго говоря, на то, чтобы принять решение, у меня осталась бóльшая часть дня. Правда, я, кажется, знаю, как быть, не больше, чем утром.

Денек сегодня ясный, солнце сияет по-прежнему ярко и весело, не обращая ни малейшего внимания на судьбоносность предстоящего мне выбора. Мы шагаем по улице — до парка Мари Кертис нам рукой подать, всего квартал.

Иден все это время то хлюпает соком из пакетика, то болтает про последнюю серию своего любимого сетевого сериала «Путешествие Зубастика». Это интерактивный мультфильм в дополненной реальности, где рассказывается про жизнь акулы и дети узнаю́т о глубоководной флоре и фауне и всем таком. Последняя серия была, похоже, драматичная, там акула попала в подводный туннель, и Иден с восторгом описывает ее приключения, бурно жестикулируя.

Прия слушает дочкину болтовню, кивает и задает вопросы, уворачивается от ее машущих рук и одновременно поправляет на ней панамку и мажет ей лицо дополнительным слоем крема от солнца.

Чтобы избежать ужасов защиты от ультрафиолета, Иден перебегает ко мне и хватает меня за руку. Ее коричневая мордашка вся в подсыхающих белых разводах. Прия смотрит на нас со странным выражением — то ли с улыбкой, то ли с болезненной гримасой.

Мы с Прией всегда ладили. Нет, по магазинам мы вместе не ходим, но иногда делим кухню: я делаю что-то для всей семьи, а Прия стряпает что-нибудь веганское для своей маленькой фракции. По большим праздникам, например на ужине в честь моей Первой Крови, она даже разрешает Иден поесть что-нибудь, что я приготовила. Я тешу себя мыслью, что у нас хорошие, спокойные отношения. Легкие.

Сегодня все иначе. Прия дергается и таращится на меня гораздо больше обычного. Я заражаюсь ее нервозностью. Надеюсь, это не какое-нибудь придурочное упражнение для укрепления семейных уз. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы решила, что все из-за Призвания, но на Прие оно никак не скажется.

Мы приходим в парк, спускаемся по асфальтированной тропинке, которая ведет с тротуара на главную пешеходную и велосипедную дорожку. Дальше расстилается стриженая зеленая лужайка, которая начинается на каменистом берегу озера и тянется на северо-запад в сторону парка, где ее пересекают разные тропинки и дорожки. Мы с родными ходим сюда с самого моего детства. Я плескалась в здешних лягушатниках с двоюродными сестрами и объезжала весь парк на велосипеде — тетушка властно катила во главе процессии, а бабушка с дедушкой сидели за столом для пикника и ждали, когда мы вернемся.

Все мои детские воспоминания связаны с дедушкой. Мой тихий дед, обладавший запасом сладостей в карманах и волшебной способностью смягчать бабушкино ворчание. Он один действовал на меня так, как все наши поездки в Чайнатаун. Он умер, когда мне было семь, но я до сих пор часто думаю о том времени и прямо вижу его усыпанное родинками лицо с волевым подбородком и щербатую улыбку.

Иден в последний раз громко булькает соком и оглядывается вокруг — ее глазенки высматривают урну.

Я протягиваю руку:

— Я выброшу. Беги играй.

— Спасибо! — Она сует мне пустой пакетик и с широкой улыбкой мчится на гигантскую детскую площадку, где ее ждет подружка — я несколько раз видела, как они играли вместе. Вся эта огромная конструкция из горок, лесенок и интерактивных экранов кишмя кишит детишками, которые возятся и верещат.

— Прогуляемся? — спрашивает Прия с той же вымученной улыбкой.

— Давай.

Если мама брала меня в парк, она никогда не ходила одна. Обязательно тащила за собой тетушку или бабушку, и они сидели за столом для пикника и что-нибудь ели, а мы с двоюродными носились вокруг сами по себе. А это иногда приводило к тому, что в результате какой-нибудь неудачной игры Кейша и Кейс затевали ссору, а мы с Алекс занимались своими делами.

Но Прия не любит сидеть без дела. Даже если мы приходим в парк всей семьей, она всегда наматывает круги вокруг детской площадки — у нее прямо все чешется при мысли о том, чтобы часами торчать на одном месте, и она страстно любит кипучую деятельность. Иногда я даже присоединяюсь к ней, потому что так наедаюсь всем, что мы приносим с собой, что меня просто стошнит, если я не разомнусь.

Я не знаю, что сказать. Обычно мы болтаем о том, как дела у Иден. У нас есть и другая общая тема — папа, но тут я совсем теряюсь.

— Напомни, как зовут подружку Иден?

— Лола.

— Точно.

Прогулка продолжается в неловком молчании. Полная противоположность нашей обычной уютной болтовне ни о чем.

Иден с визгом улепетывает от подружки — они затеяли игру в догонялки. Детство у нее безоблачно счастливое. Наверное, потому, что она единственный ребенок. Мы с двоюродными росли вместе и носились, вопили, играли и ссорились прямо-таки круглосуточно и с самого рождения. Когда появилась Иден, мы были уже почти подростки, вот и обращаемся с ней так, будто она наша общая балованная младшая сестренка. Нет, мы и правда очень любим ее. Возможно, именно поэтому она такая невообразимо милая и воспитанная. А может, все дело в том, что ее растят папа с его новым негромким голосом и Прия с ее непоколебимым, на мой взгляд, спокойствием. А у мамы с тетушкой дзен так себе, если вдуматься.

— А ты знаешь, что у меня есть старшая сестра? — спрашивает Прия, не сводя глаз с Иден.

Я мотаю головой:

— Нет.

Я вообще мало что знаю о семье Джаясурья, кроме того, что их предки когда-то эмигрировали в Канаду из Шри-Ланки. По-моему, Прия принадлежит то ли к третьему, то ли к четвертому поколению. И еще я знаю, что они практиковали чистое волшебство всегда, начиная с их первого предка, наделенного колдовскими способностями.

— Раньше мы были ближе друг другу. Все делали вместе. — И снова бледная улыбка, чуть-чуть окрашенная болью. — Одинаково заплетали друг другу косы, постили видео, где снималась одна, а озвучивала ее другая. Прия и Рани — всегда готовы посмешить.

Трудно понять, зачем она мне это рассказывает — то ли просто чтобы поддержать разговор, то ли это входит в придурочное упражнение для укрепления семейных уз.

— Она не прошла Призвание, — говорит Прия. — А я через год прошла.

Я едва не останавливаюсь, но мачеха идет себе дальше, поэтому я переставляю ноги. Так вот оно что! Она решила утешить меня на случай, если я провалюсь?

— Она… а как?..

Прия пожимает плечами:

— Рани никогда ничего не рассказывала, хотя родители постоянно расспрашивали ее. Все разговоры сводились к тому, как так вышло, что она провалилась. Что она делала? Кто ее Призвал? Что произошло? Только и делали, что ломали себе голову, как бы это исправить. Моя тетушка — наш матриарх, но и она ничем не могла помочь.

В горле у меня становится сухо. Мне и самой хочется засыпать Прию вопросами, но я боюсь. Никто не любит обсуждать родственников, которые не выполнили своих задач. Неудача словно стирает человека. Как не было. А вспоминать его — только заново позориться.

— Рани решила отправиться в кругосветное путешествие, — продолжает Прия. — Честно говоря, я ей завидовала. Она перестала во всем слушаться родителей, а в ленте у нее были такие классные фотки — столько приключений! Когда мне было восемнадцать, представился случай поехать на Шри-Ланку — поволонтерить немножко, а заодно раскопать семейную историю. Ради этого мы встретились снова.

Иден с размаху падает на землю, и мы с Прией бросаемся к ней. Подружка подбегает помочь, обе смеются и снова принимаются носиться — а мы вздыхаем с облегчением.

— Я совершила ошибку — сказала ей, как завидую всему, что она делает, — продолжает Прия. — Ее новой жизни.

Я сглатываю — и глотать мне больно.

— Она страшно разозлилась. Завидую? Чему тут завидовать? Родители с ней не разговаривают, даже смотреть на нее не хотят. Никто из наших не может общаться с ней без жалости. Она не видит предков на праздниках, они не желают ей являться. Раньше у нее не было колдовских способностей, но был потенциал. Теперь у нее ни того ни другого, так что даже предки не хотят иметь с ней дела. Она уехала не развлекаться, сказала она, — она пыталась найти себе место под солнцем.

Прия останавливается, ноги у нее тонут в жесткой траве.

— С тех пор сестра со мной не разговаривает. И заблокировала в Сети. Всю нашу семью заблокировала. Она даже не знает, как зовут Иден. — На последней фразе ее голос прерывается. — Я ее понимаю: считать себя членом семьи — значит постоянно помнить обо всем, чего она лишена. Ей больше нет места среди нас, это для нее мучительно, и все же она старается, чтобы ее лента в Сети создавала впечатление, будто у нее все прекрасно, поскольку жалость — это еще хуже.

На глаза у нее наворачиваются слезы, она переводит дух. Иден, словно почувствовав, что мама расстроена, замирает и смотрит на нее. Прия выдавливает улыбку.

— Как тебе там, веселишься? — кричит она. Ну то есть насколько Прия способна кричать. Даже на улице она разговаривает так, как мама дома, когда старается потише.

Иден прищуривается в нашу сторону, а потом, просияв, кричит: «Ага!», поворачивается и вслед за Лолой устремляется вверх по веревочной лазалке.

— Я хочу быть хорошей матерью. Очень хочу. — Прия поворачивается ко мне. — Именно поэтому, когда роды у меня пошли не по плану и Уилл предложил поехать к твоей бабушке, а не в больницу, я сразу согласилась — мы оба понимали, что так будет лучше всего. И именно поэтому, когда бабушка сказала, что ей нужно привязать моего ребенка к дому, чтобы Иден тоже стала Томас, — тогда наследие этих стен признáет ее и защитит, — я сказала «да».

— Что?! — само собой вырывается у меня. Мой голос звучит слабо и неуверенно.

Мы, дети, никогда не понимали, как именно бабушка помогла тогда Прии, но строили свои догадки. Исходили мы из того, что она применила какие-то особые способности матриарха, чтобы спасти Иден. Но чтобы привязать ее к дому, сделать одной из Томасов?!

Иден тоже Томас!

Но… но тогда, если я не соглашусь выполнить задание, колдовских способностей лишусь не только я, но и Иден.

— Я не понимаю…

Прия одергивает сарафан, словно он вдруг перестал сидеть на ней.

— Мы с Уиллом принесли присягу Аве как нашему матриарху и передали ей контроль над нашими волшебными способностями, отказавшись ото всех преимуществ, которые дают ее кровь и имя. Потому что я всегда делаю все, что можно, чтобы быть хорошей матерью и обеспечить моей дочери ту жизнь, которой она достойна.

Папа с Прией присягнули бабушке. Я не знала не только всей правды об Иден, но и этого тоже. При желании бабушка может заимствовать их магию или подавлять ее, как и у всех нас, но при этом они не могут пользоваться силой нашей фамилии, а наши предки не будут признавать их как носителей крови Томасов. Рабство в обмен на помощь. Бабушка, возможно, сделала это только потому, что ей нужно было позаимствовать их магию, чтобы хватило диапазона на помощь Иден. Тогда Алекс, Кейс и Кейша еще не были колдуньями. В распоряжении бабушки не было достаточно волшебства. Папу она недолюбливала, так что наверняка не стала бы без крайней необходимости привязывать его к себе и к нашей семье.

Мама Джова говорила, что магию утратят все до единого колдуны, связанные с Томасами кровными узами. Это значит, что если я соглашусь выполнить задание и не справлюсь, если мы лишимся колдовских способностей, то присяга бабушке оставит без магии и папу с Прией.

— Значит, поэтому Иден присутствует на всех наших церемониях Усиления?

Для маленького ребенка это мучительная процедура, но бабушка всегда требует, чтобы она там была.

— Да. Ава сказала, что участие укрепит ее связи с домом и предками, если она будет постоянно вносить вклад в их кровь и они будут видеть ее более или менее регулярно.

Прия нервно сглатывает и продолжает даже тише обычного:

— Ты знаешь, что придает такую силу жилищу твоих предков?

Я мотаю головой. Мне никогда не приходило в голову, что наш дом — это не просто наш дом.

— Крепкие кости. Вот почему и в волшебных, и в неволшебных мирах говорят о силе родных стен. Крепкие стены держатся на крепких костях. А стены твоего дома черпают силу в магии всех ныне живущих Томасов. Пока в этом доме живет хотя бы один колдун твоей крови, сила этих стен будет оберегать всякого, кто призовет ее. Именно благодаря этому моя дочь еще жива.

— Значит, тогда у Иден все будет хорошо?

Мы никуда не собираемся переезжать. Если нам удастся регулярно выплачивать взносы по кредитам, дом останется у нас и все будет хорошо.

Прия неприятно смеется.

— Колдун, Вайя. Колдун.

Тут до меня все доходит — доходит эта резкая, жестокая и чуть ли не смешная мысль, ведь она так очевидна. Да, конечно. Как будто стоящий передо мной выбор и без того не был таким трудным.

Пока в нашем доме живет хотя бы один колдун моей крови.

Если я возьмусь за задание Мамы Джовы и не выполню его, каждый, кто связан с нашей семьей сейчас или будет связан потом, утратит колдовские способности. Не останется Томасов-колдунов, чтобы питать стены нашего дома. В костях, на которых держатся стены, иссякнет волшебство.

И не останется ничего, что заставляло бы биться сердце моей сестренки.

— По-моему… мне надо сесть.

Я плюхаюсь на траву, устраиваюсь и тупо смотрю в никуда.

Прия садится рядом и берет мои вялые руки в свои.

— Мы решили, что будет лучше, если тебе станет известно все, что может повлиять на твое решение.

— Ясно.

Теперь понятно, почему мама с бабушкой вели себя так странно, когда Прия позвала меня в парк. Вероятно, мама хотела пойти поддержать меня, когда мне на голову выльют ушат холодной воды, но бабушка ее не пустила. Это мое задание, но мои действия означают жизнь или смерть для моей сестры, для дочки Прии — а пока мы не отправились на эту прогулку, я была уверена, что уж Иден-то ничего не угрожает.

— Я хочу быть хорошей матерью, но даже я не знаю, как лучше. — Прия кусает губу. — Если ты откажешься выполнять задание, Иден будет жить, пока в доме останется хоть кто-то твоей крови. Мы с Уиллом, конечно, будем рядом и поможем, чем сможем. Но потом… Какая у нее будет жизнь? Как у моей сестры? С неотступным чувством, что она нигде не своя, что она чего-то лишена? Потерянная, озлобленная, она будет зависеть ото всех вас и не сможет уйти, чтобы жить как ей хочется. И умрет, когда умрет последний из вас. А если у нее будет шанс стать колдуньей, если она пройдет Призвание, она станет одной из Томасов с магией в крови. Настоящей самостоятельной колдуньей, которая подарит жизнь дому, который дарит жизнь ей самой, пока она остается в его стенах. Она сможет жить нормально и полноценно. А волшебство… Это совсем не просто сила. В нем заключена вся моя суть, все, что я есть и чем я буду. Возможность знать своих предков так близко, как мы, — это привилегия, это счастье, и одна мысль о том, что Иден будет этого лишена…

Я понимаю, о чем она говорит. Я и сама думала обо всем этом, когда размышляла, чтό я потеряю, если не пройду Призвание. Как я буду чувствовать себя среди родных, которые не смогут заполнить ту пустоту, которая образуется во мне, если у меня не будет магии, — даже если будут во всем меня поддерживать. И даже если я извернусь и найду способ жить без колдовских способностей, я навсегда останусь на периферии сообщества, в котором родилась и выросла.

А Иден — она еще маленькая и сама не знает, чего хочет, не понимает, чего может лишиться. Однако я легко могу себе представить, что она предпочтет остаться в живых, а не наоборот.

— Если я провалюсь…

— Я все понимаю, — шепчет Прия и сильнее сжимает мои руки. — Я верю в тебя. Честно. Я убеждена, что предки стараются сделать нашу жизнь лучше, помочь нам. Может быть, Мама Джова на самом деле не имеет всего этого в виду. Может быть, она просто хочет, чтобы ты приняла решение, доверилась ей. Может быть, задание именно в этом.

Она снова глубоко вздыхает.

— Так или иначе, решать тебе. Я пообещала Уиллу, твоей маме и твоей бабушке, что не попытаюсь подсказывать тебе, как быть. Но я хочу, чтобы ты дала мне слово. Я прошу тебя только об одном: если ты возьмешься за это задание, брось на него все силы. Я понимаю, тебе вообще трудно принимать решения. Тебе любой выбор дается мучительно. Но если ты примешь решение, сделай все, что только потребуется, чтобы добиться успеха, поскольку твой провал обойдется нам слишком дорого. На этот раз нельзя дать слабину.

До чего же меня достало, что все напоминают мне, какая я размазня!

Мои пальцы трясутся в руках Прии. Пустой пакетик от сока, который я еще не выбросила, зажат между нашими ладонями. Даже Прия, которая знает меня всего несколько лет, и та уже прекрасно осведомлена, как трудно мне принимать решения. Так прекрасно осведомлена, что боится, что я из-за этого все испорчу. Боится, что это помешает мне сохранить жизнь сестренки.

— Дай мне честное слово! — кричит она, глядя мне в глаза и дрожа всем телом. — Дай мне честное слово, что, если ты решишь взяться за задание, если решишь, что попробуешь обеспечить нам будущее, в котором все мы останемся колдунами, — дай слово, что у тебя получится! Тут нельзя просто попытаться. Надо, чтобы ты это сделала!

— Честное слово, — говорю я, и мои руки в ее ладонях влажнеют от пота.

Я даю ей это обещание по-настоящему.

Если я решусь взяться за задание, я сделаю все, лишь бы добиться успеха. Ведь Прия совершенно права: раз речь идет о жизни Иден, я не имею права рисковать.

Однако на самом деле я и сейчас не знаю, действительно ли мне стоит соглашаться выполнять это задание.

А теперь мне не просто трудно принять решение.

Это стало невозможно.

Язакрылась у себя в комнате и упала на кровать. Большая удача, что я никого не встретила, пока тащилась вверх по лестнице, — у меня едва хватило сил, чтобы попрощаться с Иден, которая явно не могла взять в толк, почему в парке мне понравилось меньше, чем ей, и от этого смешно хмурила брови.

Солнце уже клонится к закату, в мое окно прокрадывается темнота. Время на исходе. Как будто мне к рукам и ногам привязали десятитонные гири и они тянут вниз и не дают подняться с желтого покрывала с узором из бананов. Где-то в шкафу у меня висит платье из такой же материи.

Я листаю ленту в телефоне и запускаю проекцию телешоу на потолке. Это комедия, в которой каждые двадцать минут героям надо принять решение, и ты выбираешь, что они будут делать дальше. Я тычу в экран большим пальцем, и главный герой бросает подружку ради прекрасной перуанки.

Родственники неправы на мой счет, я способна принимать решения. Вот такие, например, даются мне проще простого. Они ничего не значат.

А бывают решения, которые даются совсем иначе. Это как месить липкое тесто. Кусочек приклеивается к пальцам, на него налипает еще, и вот уже все руки у тебя в тесте. Чем старательнее месишь, тем больше липнет, и каждый слой — назойливая мысль, которая только подтверждает, что ничего у меня не выйдет. Можно просто добавить в тесто муки, и все будет отлично, но и это как-то неправильно. Вдруг я добавлю слишком много и получится сухо. Вот я попадаю в порочный круг — бесконечно пытаюсь месить липкое тесто, пока кто-нибудь не приходит и не забирает его у меня или я не порчу все от излишнего усердия.

На этот раз так нельзя. На этот раз тесто у меня должно получиться безупречным.

Мама открывает дверь без стука, входит, садится в ногах кровати и бросает мне что-то.

— Сюрприз!

На грудь мне плюхается пластиковый пакетик, и я не сразу понимаю, что это мое любимое лакомство — сахарное, коричневое, хрусткое печенье курма.

Я сажусь и разрываю пакетик, будто умираю с голоду. Сладкий брусочек тает во рту.

Мама смотрит на меня и стискивает пальцы на коленях.

— Прия мне все рассказала, — говорю я.

Мама тяжко вздыхает.

— Угадай, откуда у меня курма.

— Купила на Международном рынке, куда, очевидно, ходила без меня.

Мама знает, что я обожаю рынок больше всего на свете. Но сейчас от разговоров о нем мне не становится легче.

— Мама, Прия мне рассказала про Иден.

— Меня угостила Джесса — ну, ты ее знаешь, та, у которой двое детей во Французской школе Торонто, она еще все время покупает у нас маски для лица.

— Это та, которая не затыкаясь хвастается, что у нее дети учатся во Французской школе Торонто?

Мама усмехается:

— Она самая. Она сегодня побывала на рынке и подарила мне пакетик курмы, когда я завезла ей запас масок на месяц.

— А. Спасибо. И ей передай спасибо.

Теперь мне стыдно, что я недолюбливала Джессу. Я сую в рот второе печенье и жую. Сладость растекается по языку, успокаивает, как может успокаивать только еда.

— Мама…

Она вытягивает печенье из моего пакетика и начинает его сосать. Отвратительно. Так курму не едят.

— Мама!

— Я знаю! — огрызается она и с шумом всасывает печенье целиком.

— Как ты считаешь, что мне делать?

Мама закрывает глаза ладонями и надавливает. Такое у нас с ней не в первый раз. Точно так же мы сидели на этой кровати, когда она пыталась окольными путями подготовить меня к известию, что папа уходит от нас.

— Я не могу принять это решение за тебя.

Я опускаю голову, плечи сутулятся сами собой. Мне всегда было проще, когда за меня решали другие. Я могла уклониться от трудного выбора безо всяких усилий. Но это решение мне не по силам, а помощи ждать не от кого.

— Откуда я знаю, как поступить?

— Это твое задание. Бери и делай.

— Ой, правда? И все? — Я фыркаю.

— Не хами! — Мама грозно прищуривается. — Я хочу сказать, поступай, как по-твоему будет лучше.

— Я не знаю, как по-моему будет лучше.

— Все сводится к тому, чтобы выбрать между тем, чтобы сдаться, и тем, чтобы хотя бы попытаться что-то сделать.

Я мотаю головой и невесело смеюсь:

— Ничего подобного. Это выбор между тем, умрет Иден или останется в живых.

— Нет! — резко возражает мама. — Это только если ты планируешь потерпеть неудачу. А я предпочитаю верить, что мы живем в том мире, где ты проходишь испытание. Это в твоих силах.

— Нет, мы живем в мире, где я уже один раз провалилась!

Мама берет еще печенье и вертит в пальцах.

— Ты правда думаешь, что тебе лучше не делать ничего?

Я умоляла дать мне вторую попытку, я обещала Маме Джове, что добьюсь успеха, если только мне дадут возможность. Но теперь я сама не знаю. Тогда все было иначе. Никому не грозила смерть. Может, и лучше, если я ничего не буду делать. Если Иден останется дома, она умрет вместе с последним из Томасов. Мы с двоюродными сестрами старше ее всего лет на десять-тринадцать. Она вполне может прожить полноценную жизнь.

Только без волшебства.

Наш семейный девиз — страдать, но оставаться в живых. Что лучше — остаться в живых, но страдать без предков и волшебства, или вообще лишиться жизни? При таком раскладе выбор очевиден. Но мама права. Так будет, только если я провалюсь. Если я выполню задание, у нас будет все и сразу. Стоит ли магия такого риска?

Я стискиваю кулаки на одеяле.

— Моя неудача обойдется нам слишком дорого.

Мама цыкает зубом и встает.

— Соберись с мыслями! Прекрати говорить так, будто все пропало. Подумай и скажи мне, хочешь ли ты еще что-то обсудить, прежде чем принимать решение.

Она шагает к двери, распахивает ее — и с изумленным возгласом отскакивает обратно.

В коридоре столпились Кейс, Кейша и Алекс. Я инстинктивно прячу пакетик с курмой под подушку. Глаза Алекс при виде этого сощуриваются. Она в нашей семье главная любительница поесть, не считая меня.

Мама всплескивает руками и выходит, а все они вваливаются ко мне. Только тогда я замечаю, что вместе с ними в комнату проскальзывает Иден.

Кейша запрыгивает ко мне на кровать, следом забирается Иден и втискивается между нами. Панамка слетает с нее, волосы примяты.

Алекс сует руку под подушку и достает оттуда мой пакетик курмы.

— Не трогай! — верещу я.

Алекс берет одно печенье и сует в рот, потом бросает пакетик Кейше, а та дает печенье Иден, берет себе и перекидывает пакетик сестре. Кейс забирает свою долю, и пакетик пустеет.

Мне хочется плакать.

Кейс плюхается на постель и с хрустом жует курму.

— Я тебе потом еще пакетик принесу.

«Уж не забудь».

— Я, кажется, нашла тебе стажировку. Через Вонгов.

Я бы могла сказать что-то более подходящее к ситуации, но все остальное говорить неприятно. Это единственное хорошее за весь день.

— Я не намерена помогать тебе уклоняться от разговоров о Призвании. Я слышу, как ты маешься, даже из своей комнаты.

— Потому что ты постоянно меня слушаешь, — говорю я довольно грубо, хотя обижать ее не собиралась.

— А еще потому, что мысли у тебя очень эмоциональные. Громкие! — огрызается Кейс.

Иден рассматривает мою голову так, словно мысли оттуда излучаются и их можно разглядеть.

— Если бы ты хоть чуточку потренировалась, тебе бы не пришлось их слушать! — Я скрещиваю руки на груди. — Приятно, наверное, пройти Призвание и получить сильный дар, а потом, чтоб меня хакнуло, просто плюнуть на него, потому что тебе так хочется! Приятно, наверное, думать, будто ты слишком хороша для волшебства, которого некоторые из нас, может быть, вообще не получат!

— Не ори на меня только потому, что не знаешь, что делать, — ровным обжигающим голосом советует мне Кейс.

Только договорив, я замечаю, как тяжело я дышу, и прямо вижу, как ярость, стоящая за моими словами, пронизывает воздух, словно запах переперченного карри. Я гляжу вниз, себе на колени, мне не хочется поднимать глаза и смотреть на сестер. На тех, кому я навсегда испорчу жизнь, если у меня ничего не получится.

Кейша тычет в меня острым ногтем.

— Тебе стыдно.

Я морщусь и подавляю порыв наорать и на нее. Она единственная, кому будет лучше, если я возьмусь выполнять задание Мамы Джовы и не справлюсь.

— И вовсе я не думаю, будто слишком хороша для волшебства, — бурчит Кейс.

Кейша хмыкает, брови Алекс стремительно ползут вверх.

— Нет, не думаю! — Кейс мотает головой так, что кудри разлетаются. — Я люблю волшебство. Правда. Мне очень нравится, что я могу поддерживать связь с предками. Мне нравится колдовать ради забавы. Нравится жить в волшебной общине, даже в такой дурацкой, как наша. Мне бы в голову не пришло отказаться от волшебства, если бы в этом не было необходимости. — Она смотрит на меня. — Я просто не хочу, чтобы волшебство меня полностью определяло. Бабушка и остальные взрослые ведут себя так, словно колдовские дары и способности — это главное в том, чтобы быть колдуньей. Я протестую не потому, что не люблю магию. Я хочу доказать, что это не единственное, что я могу делать хорошо. Мы, колдуны, способны добиться гораздо большего, надо только постараться. Мы способны изменить мир к лучшему.

Я трусиха и вслух извиняться побоялась, поэтому бормочу «Прости, Кейс» мысленно. Она моя лучшая подруга, а я даже не понимала, как она относится к волшебству. Просто заводилась с пол-оборота и считала, что Кейс воспринимает как данность то, без чего нам с Иден, возможно, придется жить всю жизнь.

— Что мне делать? — спрашиваю я, наверное, в сотый раз за день.

Кейша открывает рот, но Кейс не дает ей и слова сказать:

— Нет. Тебе самой решать.

— Нам волшебство не нужно, — заявляет Кейша, не обращая внимания на сестру. — Дары, которые мы передаем из поколения в поколения, какие-то хилые, да и наши чары на крови так себе, похвастаться нечем. На кону кое-что посерьезнее. — Она многозначительно смотрит на Иден. Должно быть, Кейс посвятила их в мои мысли и теперь им все известно. — Зачем тащить это за собой в следующие поколения? К чему рисковать?

В каком-то смысле Кейше легко говорить, что нам не нужна магия. Дар у нее не самый полезный, хотя он и наделил ее хоть какой-то способностью к состраданию. Ее интересует только праздничная сторона жизни: бесконечные свидания, фотосессии в Сети, тусовки с подружками. Полная противоположность честолюбивой сестре. Но она говорит дело. Стоит ли рисковать ради того, чтобы волшебство продолжалось?

Кейс смотрит на нее волком.

— Дело не в том, классный у тебя дар или нет. Волшебство в нашей семье передается из поколения в поколение столетиями. Благодаря ему мы здесь. Когда наши предки умирали от голода и жажды на судах, перевозивших рабов, волшебство в нашей крови помогало им выжить.

— Ага. И все равно они были рабами. — Кейша отвечает сестре таким же угрюмым взглядом. — Назови хотя бы одно свойство магии, ради которого стоит рискнуть… стоит рискнуть сама знаешь чем.

— Сама-знаешь-чем — это что? — вмешивается Иден, переводя взгляд с одной из двойняшек на другую.

— Вырастешь — узнаешь, — отвечает Кейша.

Иден дуется.

— Ты рассуждаешь о риске так, будто не веришь в Вайю! — Кейс поворачивается ко мне. — И ты могла бы для разнообразия больше верить в себя! Мы все прошли Призвание, все до единой, и ты тоже можешь! Чтобы пройти Призвание, надо просто доверять и себе, и предкам!

— А как же Призвание Папы Далтона? — Алекс откидывается на мои подушки. — Он даже не знал, что это оно. Просто взял книгу.

— Вот именно! Ему и раздумывать не пришлось. Вот так и надо верить в себя и в предков — настолько автоматически. — Кейс показывает на Алекс. — Откуда ты знала, что во время своего Призвания делаешь правильный выбор?

Алекс пожимает плечами:

— Да просто догадалась…

— Вот именно! Вайя, ты напрасно все усложняешь. Задания предков иногда кажутся невыполнимыми, но на самом деле так никогда не бывает. Это задание, которое предок составляет лично для тебя, поскольку убежден, что оно тебе по силам.

Я притягиваю коленки к груди. Мне понятно, что имеет в виду Кейс. Это перекликается с тем, что говорила Прия: может быть, на самом деле моя задача — просто довериться Маме Джове и согласиться сделать, что она велит. Но мне также понятно, что имеет в виду Кейша. Да, у нас есть колдовские способности, но они не то чтобы решают все наши проблемы. У нас есть дом, но мы постоянно балансируем на грани того, что его у нас отнимут за долги. И зачем рисковать всем только ради того, чтобы и дальше передавать волшебство потомкам? Считается, что Томасы — могущественное семейство, но с тех пор как мы перешли на чистую магию, дела у нас все хуже и хуже. Если я откажусь от задания, наше будущее навсегда изменится, но следующему поколению это, вероятно, пойдет только на пользу.

— Может, проголосуем?

— Нет! — сердится Кейс. — Ты должна сама решить. Это твое Призвание.

На меня снова обрушивается непосильное бремя. Вот бы забраться под одеяло и исчезнуть! Никаких Призваний, никаких заданий. Никакой Мамы Джовы. Только бесконечные слои мягкого уютного белья.

Когда я была маленькой, то смотрела в будущее с надеждой. Но подрастеряла ее, когда не получилось удержать папу. У меня было такое ощущение, что есть какой-то третий вариант — не только бросить маму и уйти с ним, не только отпустить его и остаться с ней. Я должна была доказать ему, что быть со мной для него важнее, чем все то, что он надеялся обрести, покинув нас. А я не смогла. Ничего не cмогла придумать и просто промолчала.

Когда он вернулся со своей новой семьей, я поняла, что он уходил не для того, чтобы найти себя и вернуться ко мне. Он уходил, чтобы начать все заново без меня.

Так в моей жизни и появился ком липкого теста.

Иден хватает меня за локоть обеими руками:

— Папа говорит, попытка не пытка, а кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Едва не расхохотавшись, я притягиваю ее к себе и утыкаюсь лицом ей в шею. Дождалась-таки отеческих наставлений, только не от отца, а от младшей сестры. Что бы подумали мама с папой, если бы узнали, что делятся со мной одними и теми же крупицами мудрости?

Я смотрю на Алекс, которая вычищает невидимые крошки курмы из-под ногтей:

— А ты что скажешь?

Кейс громко фыркает.

Алекс тяжело вздыхает:

— Скажу, что Кейс очень правильно говорит про историю с Папой Далтоном. Я поддержу любое твое решение, но не стану притворяться, будто мой дар для меня ничего не значит. — Она пожимает плечами и виновато косится на Кейс. — Простите, но все вы — мои родные, моя семья. Будущие поколения как-нибудь сами разберутся. Я бы оставила все как есть. В этом нет риска.

Кейша смотрит мне в глаза прищурясь:

— Видишь? Если ты ничего не станешь делать, мы сохраним свою силу. Все те, кто дорожит своим даром. Я знаю, история и предки — все это важно, но это ведь просто история. А мы живем сейчас. Папа остается в этом доме только потому, что питает отчаянную надежду чему-то научиться у бабушки и донести это до предков. От того, что он здесь, мама на стенку лезет, но она остается здесь, потому что хочет стать матриархом, а она и так довольно вспыльчивая, так что все вместе, прямо скажем, перебор. Будущее без магии означало бы, что им больше не придется приковывать себя к этому дому.

Меня словно током ударяет.

— Ты хочешь расколоть наш дом?

— Между прочим, мой папа тебе даже не нравится.

Я лихорадочно подыскиваю оправдание и не нахожу. Я не то чтобы обожаю дядюшку, но при мысли, что мы больше не будем жить вместе, у меня возникает такое ощущение, будто я дышу через соломинку в герметичную коробку.

— Мы одна семья. Мы должны жить вместе.

От меня не скрывается, что Кейс неловко ерзает на кровати.

Может, в ее представления о будущем не входит жизнь в доме наших предков? Может, она хочет бросить нас? Бросить меня?!

Кейша всплескивает руками.

— Это даже не главное! — Ее взгляд буквально обжигает. — Ты же знаешь себя, Вайя. Как ты сама думаешь, ты способна выполнить задание, которое даст тебе Мама Джова? Я знаю, Кейс хочет, чтобы ты верила в себя. Но сможешь ли ты поверить?

Ее слова — словно петля, стягивающаяся у меня на шее. Ожидание боли. В них заключена истина, и она жалит меня. Если я не справилась со стандартным Призванием, которое благополучно прошли все мои родственники, разве я смогу выполнить неизвестное задание?

Кейс спрыгивает с кровати и машет рукой:

— Нафиг! Все высказались? Тогда пошли. Вайе надо все обдумать.

Иден гладит меня по руке. Я в своем репертуаре. Взрослая девица, которую утешает первоклашка.

— Я думаю, ты пройдешь, — заговорщически шепчет Иден мне в ухо. Наша маленькая тайна.

В глазах у меня щиплет, я резко втягиваю воздух, чтобы удержать слезы.

Сестры вереницей выходят за дверь, кроме Кейс, которая останавливается на пороге.

— Ты не считаешь, что нам надо жить вместе?

Я невольно шиплю, словно масло на сковороде.

— Спасибо, что спросила Роуэн про стажировку. — Кейс барабанит пальцами по косяку. — Я знаю, ты всегда делаешь то, что нужно для семьи. Откуда-то знаешь, чтό для нас лучше всего. Но Призвание касается только тебя. — Она немного подается ко мне. — Сделай одолжение, думай об этом задании так, будто можешь его выполнить. И если ты не можешь даже на миг поверить, что у тебя все получится, — откажись. Только дай себе возможность усомниться, прежде чем принимать решение.

Она закрывает за собой дверь, не дожидаясь моего согласия, и я слушаю, как удаляются ее шаги.

Кейс неправа. Если бы задание касалось только меня, оно не затрагивало бы остальных.

С кем я только сегодня ни советовалась, но именно ее слова оказались для меня самыми важными. Моя двоюродная сестра с рождения знала меня лучше всех — еще до того, как проникла ко мне в голову.

Я выполняю ее просьбу и думаю о задании Мамы Джовы так, словно в состоянии его выполнить.

Когда Уимберли много-много лет назад не сумела пройти Призвание, наша семья была совсем другой. Те Томасы ставили могущество и выживание выше всего остального. Они были колдунами, которые ради магии пускали кровь другим и бешено дрались за то, чтобы оставаться на вершине. Бабушка это пресекла. Она рискнула нашим положением и создала таких Томасов, которые не стремились причинять боль ни в чем не повинным жертвам, и до сих пор умудряется поддерживать нашу репутацию. У меня никогда не было много друзей, только Лорен. Однако семья была всегда.

Просто Вайя не могла бы справиться с заданием. Она не спасла бы Иден и не уберегла бы семейное волшебство.

Но Вайя Томас, окруженная родными, — в нее я верю. У нее есть все возможности добиться желанного идеального результата. И спасти жизнь сестре, и дать ей шанс стать колдуньей. Сделать так, чтобы и в жилах грядущих поколений текла кровь, полная волшебной силы. Сделать так, чтобы они до самой смерти могли общаться с предками. А может быть, даже стали колдунами, о которых мечтает Кейс, — теми, кто изменит мир к лучшему.

Страдай, но живи.

Я попросила Маму дать мне вторую попытку, и она пошла мне навстречу. Нет, я не упущу такой возможности.

Я слезаю с постели и роюсь в тумбочке, нахожу там ножнички, которыми обрезаю себе кутикулу, когда мы с Кейшей устраиваем вечера маникюра-педикюра.

Сдерживаю вскрик, когда втыкаю острый кончик в подушечку большого пальца, нажимаю на кожу, чтобы выдавить каплю крови.

Никто и ничто не заставляет меня это делать. Нет никакой сверхъестественной силы, которая вынуждает меня взяться за задание.

Просто это должна быть я. Это мне принимать решение.

Я встаю посередине комнаты, и моя кровь капает на деревянный пол.

Кровь. И целеустремленность.

Голос мой звучит совсем не твердо. Словно шепот — такой же робкий и хрупкий, как моя решимость.

— Мама Джова…

В комнату врывается жар — совсем как новоорлеанское солнце в том воспоминании, которое показала мне Мама Джова. Пот стекает у меня сзади по шее, тонкой пленкой покрывает лоб.

Моя прародительница возникает из клубов дыма, которые заволокли спальню, словно в танце: руки воздеты над головой, талия изогнута. Завитки черного ветра проникают ко мне в ноздри и заполняют их резким уксусным запахом гниющего сахарного тростника.

Йохан рассказывал нам на уроках, что рабы жгли сахарный тростник, чтобы истребить вредителей, которые могли погубить урожай. Одновременно они сжигали и своих покойников — ради экономии времени. Для оставшихся растений все это было на пользу, их после этого становилось легче собирать и таскать. А тела выбрасывали вместе с ненужными обугленными листьями и мертвыми жучками.

Мама Джова опускает руки и пристально смотрит на меня.

Мне неловко смотреть на ее наготу, но я не отворачиваюсь.

— Э-э… Здравствуй.

Она закатывает глаза.

Так себе начало беседы. Я сплетаю пальцы.

— Я решила, что выполню твое задание.

Мне отчаянно хочется взять свои слова назад, и та крошечная частичка моей души, которая верит в успех, отбивается от сомнений, которых гораздо больше.

Мама Джова не кивает. Не шевелится. Ничем не показывает, что она меня слышит и ей не все равно.

Спустя некоторое время она протягивает мне руку.

Я смотрю на эту руку. Да, я плохо умею принимать решения, но, если у меня есть малейшая возможность добиться успеха, спасти магию и спасти Иден, я ей воспользуюсь. А успех мне очень нужен — я не хочу потерять сестренку.

Я тоже протягиваю руку и стискиваю ладонь Мамы Джовы.

Ее губы складываются в бледную улыбку, от которой меня пробирает дрожь. Она поднимает большой палец, его подушечка сама собой трескается, и Мама Джова стискивает в ответ мою руку — так, что наши кровоточащие пальцы соприкасаются.

Я смотрю ей в глаза. Там что-то теплится. Не удовлетворение, не грусть. Что-то.

— Вот твое задание. Найди свою первую любовь и отними жизнь у этого человека.

Голос Мамы Джовы пуст, как глаза ее возлюбленного, когда он мертвый стоял у дерева.

— Срок — до Карибаны, когда твои предки снова явят себя. Предвкушаю твой успех. Помни, я избрала тебя не просто так.

Она исчезает, а я стою посреди комнаты, и из пальца у меня сочится кровь. Капельки падают на пол — да так громко, что по комнате гуляет эхо.

Отнять жизнь.

Погубить. Ликвидировать. Уничтожить.

Все это красивые слова, которые обозначают одно: я должна убить свою первую любовь.

Мы стали чистыми колдунами еще до моего рождения, еще до рождения мамы. Мы дали клятву не проливать ради колдовства ничьей крови, кроме своей. Никому из нас и в голову бы не пришло причинить кому-то вред ради колдовской силы. А теперь мне надо поступить прямо противоположным образом.

До Карибаны всего месяц.

Тридцать дней на то, чтобы влюбиться и стать убийцей.

Мама Джова покинула меня, не оставив ничего, кроме этого задания и приставучего запаха дыма.

Никаких объяснений, никаких обоснований и оправданий. Мы наделены привилегией общаться с предками, но они словно привидения в кино: никогда не дают четких указаний, как именно им угодить.

Какой-то бред.

Не может быть, чтобы Мама Джова всерьез считала, будто, если она прикажет мне отнять чью-то жизнь, это принесет пользу мне или моей семье. А если она говорит, что выбрала меня не просто так, что мне толку? Неужели она думает, что я похожа на киллера?

В дверь стучат, и это выводит меня из транса. Моя мама не ждет, когда я отвечу, а просто врывается в комнату, а следом за ней втискиваются все остальные. Наверняка их колдовские силы уже подсказали им, чтό я сделала.

Мама сжимает меня в объятиях, Иден присоединяется к ней. Папа топчется рядом и в конце концов треплет меня по плечу. Бабушка подходит поближе, руки у нее скрещены на груди.

— Ну?

— Я согласилась выполнить задание.

Я не узнаю собственный голос, он какой-то слишком мягкий и одновременно слишком тоненький. Вижу, как бабушкины плечи еле заметно опускаются. А у Прии, наоборот, плечи напрягаются и поднимаются вверх.

— Она хочет, чтобы я убила свою первую любовь.

Все, кроме Кейс, потрясенно замирают. А она не могла и нескольких секунд потерпеть и все прочитала у меня в голове. В ответ она только поджимает губы, правда, слишком резко. Думаю, не такого задания она ждала, когда уговаривала меня верить в себя.

Мама гладит меня по плечам. Изо всех сил старается, чтобы выражение ее лица было нейтральным, но брови у нее хмурятся все сильнее.

Убийство — не наш метод. Некоторые нечистые семьи ради одной чистой цели готовы рассечь человека от грудины до копчика. Мы когда-то тоже так делали. Наши предки верили в такого рода кровь. Чтобы передвинуть этот дом, понадобилось двадцать пять колдунов. А еще понадобилось пятьдесят трупов рабовладельцев и тех, кто им симпатизировал, — выпотрошенных и обескровленных.

Но теперь все иначе.

Бабушка вырастила нас так, чтобы нам никогда не пришлось делать ничего подобного.

Чтобы нам никогда не пришлось стоять в темном подвале, как детям Дэвисов, и вонзать ножи в тело жертвы, которая кричит и умоляет о пощаде.

От одной этой мысли у меня в горле встает ком.

Прия стискивает кулаки. Ее семейная история не знает крови так же, как и у Вонгов. Она никак не могла предвидеть, что я получу такое задание. Я пообещала ей, что выполню его, и я его выполню, но теперь получается, что спасти ее дочку получится, только если запятнать нашу чистоту. Одна нечистая душа губит всю партию. Мой поступок бросит тень на всех нас. Все, что создала бабушка с таким трудом, пойдет насмарку. Нам придется начинать все с начала. А если мы один раз скатимся в нечистоту, поверят ли нам чистые семейства, если мы скажем, что попытаемся еще разок? Всем этим тщательно выстроенным отношениям настанет конец, все клиенты уйдут.

Бабушка проталкивается ко мне:

— Кто это? Кто твоя первая любовь?

Кейша хмыкает:

— Ты что, не знаешь свою внучку?

Неприятно, однако.

Все глаза устремляются на меня.

— У меня нет никакой первой любви.

— Сюрприз-сюрприз, — шепчет Кейша.

— А могла бы и быть!

— Для этого надо с кем-то встречаться, а ты ни с кем не встречаешься. — Кейша показывает большим пальцем на Кейс. — И она тоже. Я никого не осуждаю. Может, ты и не хочешь ни в кого влюбляться. Это по-своему круто. Но… Я ведь права, да?

— Придется тебе кого-то найти, — ровным голосом произносит Прия.

— Я же…

Не может быть, чтобы задание было таким. Как именно оно звучало?

Кейс приходит на подмогу:

— Ты должна найти свою первую любовь и отнять у этого человека жизнь.

— Ладно… это может означать… вероятно… — Прия лихорадочно ищет другие варианты. — Не может быть, чтобы от тебя ждали именно такого поступка! Наши предки ни за что…

— В смысле? — ехидно спрашивает бабушка.

Прия мгновенно умолкает.

— Говори-говори. — Бабушкин голос звучит резко и грубо. — В твоей семье, где чистоту блюдут столько поколений, такого задания не дали бы? Это ты имеешь в виду? Не то что у нас. Жаль, что не у всех такое чистенькое до скрипа происхождение.

— Она не это хотела сказать, — вмешивается папа.

Хотя я совершенно уверена, что именно это она и хотела сказать. Наша семья стала чистой совсем недавно. Ее семья такая с самого начала.

Прия мотает головой:

— Простите. Я благодарна вам за все, что вы сделали для нас. Просто я потрясена, больше ничего.

Бабушка кряхтит и поворачивается ко мне:

— У тебя есть какие-то соображения по поводу того, кто твоя первая любовь?

— Ей же не придется делать ничего такого? — спрашивает мама, которая не в силах поверить в происходящее. — Не придется никого убивать.

— Я пытаюсь собрать информацию, чтобы мы могли разобраться, что значит это задание.

— Информацию? Тебе нужно хорошенько поговорить с Мамой Джовой, пусть объяснит, какого дьявола она все это устроила! — кричит мама.

— Вайя! — Бабушка сурово смотрит на меня. — Ты знаешь кого-то подходящего? Предков ради! Да хотя бы какой-нибудь певец, от которого ты балдеешь!

Я открываю рот, чтобы в очередной раз сказать «нет», но тут вспоминаю Люка. Того хама-стажера из «Ньюгена», который, по всей видимости, лучше всех на свете подходит мне как романтический партнер по данным генетики. Если и не на свете, то по крайней мере во всех тех странах, где доступны данные генетики, а это вообще-то почти везде.

— Да вроде бы есть один парень, — мямлю я.

Кейс кривится в кислой гримасе:

— Ну да, ну да, генетика не соврет.

— Генетика? Да чтоб меня хакнуло! Ты что, попала в испытания бета-версии «Ньюген-пары»? — Кейша, конечно, не читает мысли, в отличие от сестры, но соображает будь здоров. — Завидую! — скулит она.

Я свирепо гляжу на нее.

— Нет, этой истории с убийством я, конечно, не завидую, но ведь все уже целую вечность ждут, когда можно будет подбирать партнера по генетике. Теперь ты точно знаешь, кто твоя первая любовь. — Она кивает маме. — Я согласна с тетушкой. Пусть бабушка расспросит Маму Джову, что да как. Еще никому не давали задания кого-то убить. В чистых семьях точно. Не может быть, чтобы от тебя это требовалось.

Бабушка щурится:

— Что еще за партнер по генетике? Кто это?

— В «Ньюгене» придумали программу, которая указывает на идеальную генетическую совместимость. Я записалась на испытания, — говорю я, пытаясь четче отвечать на ее вопросы, пока мозг усваивает мысль, что мне теперь нужно убить Люка.

— И даже детям можно?!

— Начиная с шестнадцати лет, как написано в пользовательском соглашении. С возраста согласия. Мама разрешила!

Бабушка смотрит на маму, а та беспомощно пожимает плечами и говорит:

— Ну я даже и не знаю, я думала, ничего страшного. И я уже провела с Вайей беседу «про это»…

Я морщусь. Беседа «про это» состояла в том, что мама с тетушкой усадили нас с двоюродными в гостиной, когда нам было двенадцать и тринадцать (без Алекс, которая прошла через все это на три года раньше), и поставили нам слишком откровенное и подробное видео из Сети, а потом спросили, остались ли у нас вопросы. Нечего и говорить, что никто ничего не стал спрашивать, а все остальное, что мы хотели узнать, сообщили нам наши ИИ-помощники.

— Отлично, потенциальная первая любовь у тебя есть, — вздыхает бабушка.

Алекс смотрит на нее в изумлении:

— Почему ты ведешь себя так, словно тебе только и надо, что найти мишень? Вайя никого не будет убивать!

— Естественно, — хором говорят тетушка и дядюшка. И обмениваются злобными взглядами, словно им неприятно, что они и после развода в чем-то согласны.

Дядюшка почтительно склоняет голову перед бабушкой:

— Наверняка вы что-то сможете сделать. Вы десятилетиями боролись за чистоту. Мы все боролись. Если Вайя кого-то убьет, это запятнает репутацию всей семьи.

Ну конечно! Вот что его волнует. Пятно на репутации семьи. А не то, что мне придется стать убийцей. Я гляжу на бабушку вместе со всеми и мысленно умоляю ее найти выход. Я понимаю, что Мама Джова дала задание именно мне, что мне надо его выполнить, чтобы спасти Иден, но убийство… От одной мысли о нем у меня все внутренности словно миксером взбивает.

— Задание есть задание, — напряженным голосом отвечает бабушка.

Мама фыркает и всплескивает руками:

— С ума сойти!

Бабушка ее словно не слышит.

— Кто этот мальчик, твоя пара?

— Бабушка, — лепечу я. Такого просто быть не может.

— Давай сосредоточимся на том, что тебе нужно сначала влюбиться. Договорились? А потом разберемся с остальным по мере поступления. Кто он?

— Его от меня тошнит, да и я от него не в восторге. — Я гляжу на свои босые ноги. — Его зовут Люк Родригес. Он стажер из «Ньюгена» и, по-видимому, один из питомцев Джастина Трембли.

Папа прямо-таки щерит зубы, но старательно это прячет за маской безразличия, когда Прия сжимает ему локоть. Мамины глаза становятся круглыми, с пальцев тетушки летят искры. Дядя скрещивает руки на груди и старается не смотреть в мою сторону. Только бабушке удается соблюсти лицо. Но оно у нее слишком спокойное. Неубедительно.

Я смотрю на двоюродных — они растеряны не меньше моего. Кроме Кейс, которая зажмурилась и зажала ладонями уши — похоже, в ее голову так и хлынули чужие эмоции.

Мне вспоминаются слова Роуэн Вонг: «Нельзя безоглядно всем доверять, особенно людям со стороны».

Но мои родные никогда не относились так к тем, кто не из нашей общины. Кейша постоянно ходит на свидания с не-колдунами. Значит, дело не в том, что они недовольны, что Люк и его покровитель не обладают волшебными способностями. Я нервно сглатываю.

— Что я такого сказала?

— Я всегда говорил, что предки дают нам те задания, в которых мы нуждаемся. — В папином голосе слышатся подавленные ноты, похожие на свист плети, и говорит он сквозь сжатые зубы. — Генетика не соврет. Вот и мальчик, вот и задание.

— Ты что, серьезно?! — выпаливает Прия. Похоже, ее достало нас слушать, и она подхватывает Иден на руки и выходит. Иден хнычет, поскольку не хочет пропускать самое интересное, хотя, я уверена, мало что понимает. Папа цедит сквозь зубы нехорошие слова и следует за ними.

Мама обхватывает себя руками и трясет головой, словно надеется, что от этого все исчезнет.

Никто не хочет объяснять мне почему, но мое задание только что сделалось еще сложнее.

— Сколько у тебя времени? — спрашивает бабушка.

— До Карибаны.

Бабушка отворачивается и шумно выдыхает, лицо у нее морщится.

— Долгие задания — это нехорошо. — Она закрывает глаза ладонями — точь-в-точь как мама, когда нервничает. — Вот что. Твое дело — влюбиться. Мы что-нибудь придумаем. Не беспокойся.

Легко сказать, но трудно сделать.

Сколько времени у меня уйдет, два дня или тридцать, неважно. Я согласилась выполнить задание, и моя семья верит в меня и рассчитывает на мой успех.

Надо это сделать хотя бы потому, что, если честно, я уж лучше кого-нибудь убью, чем дам Иден умереть, хотя сама мысль об убийстве мне как кость в горле.

Так что задание есть задание.

И проваливать его во второй раз я не собираюсь.

Итак, месяц до Карибаны, который мне отведен, еще только начался, но время уже утекает сквозь пальцы. Три дня прошли у нас дома в удушающем молчании, причем я в основном пряталась у себя в комнате. Конечно, это не самое ответственное поведение, но я не могу просто узнать, что мне нужно кого-то убить, и на следующий день приступить к ухаживаниям за жертвой. Семья все это время была вынуждена заказывать готовые обеды, а Кейс приносила мне поесть в комнату.

Но сегодня мне надо печь.

Теперь тертое масло и мука липнут к пальцам — и это утешает и успокаивает меня, пусть и совсем чуть-чуть, но на большее я все равно не способна.

В кухне никого нет, не считая Кейс, которая сидит за кухонным столом и решает задачки в планшете. Обычно по субботам она ходит в кафе за углом побаловать себя кофе и сконом с чеддером. Однако она здесь. У меня возникает подозрение, что ей на меня не наплевать.

Кейс морщится:

— Мне просто захотелось позаниматься дома. Сомневаюсь, что ты сейчас в истерике выскочишь на улицу и зарежешь Люка кухонным ножом.

— Я не влюблена в него, так что пока это бессмысленно. — Я вычищаю из-под ногтя тесто. — А вот ты никогда не занимаешься дома, потому что стоит бабушке или дядюшке тебя застукать, как они начинают нудить про то, что лучше бы ты тренировала свой дар.

Кейс сжимает губы в ниточку.

— Тебе ведь не нравится жить здесь, да? — Я не забыла наш разговор в тот день, когда я согласилась выполнить задание. И не забыла, как уклонялась Кейс от вопросов по то, хочет ли она остаться дома.

Кейс раздраженно стонет:

— Мне семнадцать лет, и у меня нет никаких доходов, кроме денег, которые дают родители. Я никуда отсюда не денусь.

— Но хотела бы?

— Ты планируешь оставаться в этом доме до самой смерти?

— Да.

А как же иначе? Мне нравится просыпаться в доме, полном привычных громких разговоров и бурной деятельности, нравится возвращаться сюда.

Кейс смотрит в свой планшет.

Похоже, разговор окончен.

Я смогла загрузить наш семейный альманах в свой чип, и теперь он настраивает мне глаза так, что я вижу видеорецепт кокосового печенья Мамы Толен — он плавает передо мной в воздухе и перелистывается сам, когда я пожелаю, — и одновременно читаю сообщения из телефона. Это стоит денег, потраченных на чип, — и ради этого и мама работала дополнительно, и я носилась как бешеная, развозя наши товары.

Кейс выиграла свой чип в телеигре «Чудо-детки», когда мы были маленькие. Призы дают, если попадаешь в первую десятку, и по итогам одного года Кейс сумела это сделать. Попала в первую десятку из сотен тысяч детей со всего света. У нее самая старая модель чипа на рынке, зато она заработала на него сама.

У Кейс блестящее будущее, она будет вершить великие дела. Даже если в глубине души она убеждена, что ради некоторых из этих дел ей нужно будет уехать от нас.

— Ты написала Роуэн про стажировку?

— Да, у них через два дня ознакомительное собрание, я туда иду. Она сказала, что ее дядюшка получил мой сетевой профиль, и я могу после собрания подойти к нему и представиться.

— Классно! — Я расплываюсь в улыбке, складывая лист раскатанного теста в несколько раз, чтобы сделать слои. — А из «Ньюгена» ничего не слышно? В Сети пишут, что они иногда рассылают избранным кандидатам приглашения на экскурсию.

Кейс поднимает глаза от планшета, губы у нее кривятся:

— По-твоему, они решат пригласить меня?!

Я мою руки под краном и достаю телефон, чтобы лишний раз проверить, не проворонила ли я приглашение. Набираю поиском «Ньюген» во входящей почте, но нахожу только несколько писем типа «Поздравляем, вы выиграли бесплатную ньюген-процедуру!» в спаме.

Тогда я достаю экопротивень для печенья — и вижу, что красный сигнал «ВКЛ» на духовке в очередной раз стал тускло-черным.

— Да чтоб меня хакнуло, — бормочу я.

— Нужно купить новую, — говорит Кейс.

— На какие шиши?

Я заново включаю духовку и гляжу в телефон. Нажимаю на кнопочку «романтический партнер» — и в очередной раз попадаю на страницу Люка. У него появились новые отзывы. Первый — с двумя звездами.

Явхожу в белое здание «Ньюгена» днем во вторник, после того как помогла маме и бабушке разлить по баночкам наш фирменный крем-гель для кудрей марки «Томас». Этикетки надо наклеивать вручную. Когда мы пытались сделать это при помощи магии, получалось криво. Обычно это расслабляет. Сегодня это тихая пытка. Мама с бабушкой обсуждают сетевые сериалы и сплетничают, как обычно, но их взгляды буравят меня так, словно моя манера прижимать пальцем этикетку что-то говорит о том, как продвигается работа над заданием. Между тем от напряжения между мамой и бабушкой воздух в комнате становится густым, как крем-гель, который мы маркируем. Моя версия состоит в том, что бабушка либо не поговорила с Мамой Джовой, либо поговорила, но беседа не заладилась. Насколько мы знаем, задание осталось прежним.

Когда здание «Ньюгена» только открыли, там на ресепшене стоял робот «Ньюсап». Теперь от этого отказались. Репутация компании была подпорчена, и этого не возмещали никакие деньги, сэкономленные на найме живых сотрудников. Только вот девушка южноазиатской внешности, которая меня встречает, до жути похожа на этих их «Ньюсапов». Будто нарочно наняли такую, чтобы выглядела как старый андроид.

— Чем могу помочь? — спрашивает она.

— Я получила уведомление, что готов мой трекер для программы подбора пар.

Строго говоря, уведомление я получила несколько дней назад, просто сегодня тот день, когда у меня больше всего шансов встретить Люка.

— Приложите запястье к сканеру.

Я протягиваю руку и кладу ее ладонью вниз на стойку, туда, где мигает зеленый огонек. Он сканирует микрочип, вживленный мне под кожу, — мое удостоверение личности.

На экране тут же появляется моя страничка в Сети.

— Прекрасно, — говорит девушка. — Секунду.

Она поворачивается и нажимает какую-то невидимую кнопку на стене. Оттуда выдвигаются ящички вроде каталожных, и девушка начинает в них рыться.

Я осматриваюсь. Строгие белоснежные стены, белоснежные полы, белоснежные банкетки, на которых пациенты ждут свои дорогущие геномоды. Может, хотят убрать аллергию на полевые цветы, чтобы летом резвиться на лужайке. А может, задумали кое-что покруче — например, сделать ногти прочными как сталь. Я знаю нескольких колдуний, которые оплатили такие геномоды, чтобы потом не тратиться на маникюр.

Мужчина на банкетке подталкивает локтем свою спутницу и дергает подбородком вперед. Я прослеживаю ее взгляд — и что же? По коридору в мою сторону шагает не кто-нибудь, а сам Джастин Трембли в сопровождении Люка и двух других стажеров, которых я видела на собрании, — Джасмин и Джураса.

Может, предки меня все-таки не прокляли. Наконец-то что-то получается само собой. Я даже не начала искать Люка — а вот же он. Я сглатываю и стараюсь не думать, что это моя будущая жертва. Он для меня потенциальный бойфренд. Как будто я героиня сериала, а не колдунья, которой предназначено отнять у него жизнь.

Когда я писала Люку сообщения, ему было легко и просто отшить меня, но уклониться от случайной личной встречи немного сложнее. Я с натянутой улыбкой шагаю навстречу ему и всей его названой семейке. У Люка уходит две секунды на то, чтобы заметить меня и скорчить кислую мину.

Чем ближе я к этой компании, тем сильнее потеют у меня ладони. Назад пути нет. Надо это сделать. Ну и еще я не допущу, чтобы Люк увидел, как я струсила.

Я — Томас. Страдай, но живи.

— Надо же, какая встреча, — пищу я на два тона выше нормального.

Люк смотрит куда-то поверх моего плеча:

— Ты кто такая?

У меня отвисает челюсть. Да чтоб его хакнуло! Он что, правда решил притворяться, будто не узнаёт меня? Серьезно?! Я стискиваю зубы.

— Ты не помнишь? Как странно, ведь ты тут работаешь и наверняка знаешь о «Ньюген-паре» — и при этом понятия не имеешь, кто твоя идеальная партнерша? Вижу, ты не поклонник этого проекта!

Джастин с интересом смотрит на нас с Люком. Блондинистые волосы лежат так же безупречно, как на видео в Сети.

— От души надеюсь, что это не так. Люк руководит проектом.

Он протягивает мне бледную ладонь.

— Джастин. С кем имею честь?..

— Вайя.

Я понезаметнее вытираю потную руку о желтый сарафанчик, и мы с Джастином обмениваемся рукопожатием. В его бионические линзы я стараюсь не смотреть — они словно два водоворота. Небось скачали весь мой сетевой профиль и показали ему в одну секунду. Если бы Джастин захотел, он бы увидел меня насквозь — мое колотящееся сердце под кожей и костями. То, что он спросил, как меня зовут, с его стороны очень учтиво.

Я жду, что его рука будет холодной, как у карикатурного злодея, но она теплая и мягкая. Бабушка говорит, мужчинам с мягкими руками нельзя доверять. Правда, у всех мужчин в нашей семье мягкие руки — кроме дедушки. А у дедушки они были грубые, потому что он любил работать в саду, а не потому, что на его долю выпали невзгоды.

Люк, сначала опешив, находит выход из положения:

— Я верю в успех нашей программы, просто не думал, что у нее есть какие-то сроки. Я не обязан прямо сейчас искать свою пару и устанавливать с ней контакт.

— Тем не менее в твоих инструкциях для целевой аудитории написано, что первая встреча — это очень важно, поэтому нужно, чтобы она состоялась как можно скорее. — Джурас даже не пытается скрыть улыбку.

Плечи у Люка напрягаются.

— Не знал, что из меня хотели сделать показательный случай на испытаниях программы.

— Лучший способ досконально изучить проект — принимать в нем личное участие. — Голос у Джастина сладкий-сладкий, точь-в-точь мой шоколадный мусс. — Какие у вас впечатления о нашей программе, Вайя?

Я выпрямляюсь.

— Я не вполне согласна с моим Ньюген-партнером, но готова вложить силы и время в то, чтобы познакомиться с ним поближе. — Перехватив взгляд Люка, я продолжаю: — По-видимому, ему достаточно оправдывать своим поведением злобные отзывы в Сети. — Я широко-широко улыбаюсь Джастину. — В интернете люди часто позволяют себе судить и осуждать. Я думаю, трудно стать лицом компании, если тебя не любят.

У Люка желваки играют на скулах, он украдкой смотрит на Джастина. Если не хочет общаться со мной, дело его, но я готова спорить, что Джастину нужен преемник, который нравится людям. Детей у него нет, поэтому, вероятно, в какой-то момент компанию возглавит кто-то из этих троих, которые сейчас стоят передо мной. У Люка есть конкуренты, и Джурас показал, что не считает ниже своего достоинства подколоть Люка, чтобы лучше выглядеть в глазах своего покровителя. И еще я готова спорить, что и Люк пойдет на что угодно, лишь бы показать себя Джастину с наилучшей стороны.

Девушка на ресепшене смотрит на нас разинув рот, в руках у нее зажат мой трекер.

— Было чудесно познакомиться с вами, сэр. Полагаю, мой трекер готов. — Я старательно вздыхаю и опускаю плечи. — Не знаю, что толку в моих данных, если мой Ньюген-партнер не участвует в испытаниях, но вообще-то это просто фантастическая программа, и надеюсь, что моя бета-информация окажется ценной для нее.

— Благодарю за эти слова, — отвечает Джастин. — Печально, что участница испытаний проявляет больше интереса к проекту, чем его руководитель. — Конец фразы он произносит сурово, отрывисто, после чего косится на Люка.

Я стою лицом к Джастину, но все равно краем глаза замечаю, как трясутся сжатые кулаки Люка. Кажется, это для меня удобный случай, и я снова подаю голос:

— Как жаль, что не все видят, что было бы полезно для «Ньюгена». Я привела на ознакомительное собрание для стажеров свою двоюродную сестру, но ведущий держался так, что это уронило престиж компании в ее глазах. А я думала, что она прекрасно подошла бы вам.

— Как ее зовут?

— Кейс Томас.

Джастин кивает Джасмин:

— Посмотри ее профиль, пожалуйста.

Я пришла сюда найти способ достучаться до Люка, но раз подвернулся случай добыть стажировку для Кейс, я не могу его упустить. То, что предложит дядя Роуэн, тоже, конечно, хорошо, но это же «Ньюген». С таким пунктом в резюме Кейс найдет любую работу, какую захочет.

— Нашла! — восклицает Джасмин.

— Отправь ей приглашение на экскурсию, чтобы мы показали ей все лучшее в нашей фирме. И нашей приятельнице тоже — Вайя Томас, верно?

К щекам у меня приливает жар, я машу руками. Не хватало еще раз ударить лицом в грязь в этом здании.

— Мне приходить не обязательно, это она вам нужна!

— Ну что вы. У вас столько пыла, вы непременно должны попасть на нашу экскурсию. — Он прямо буравит меня глазами. — Это ваше полное имя?

У него уже есть данные моего профиля, а значит, все он прекрасно знает. От того, что он так настаивает на моем ответе, у меня перехватывает горло.

— Да, вы правы. Вайя Томас. — Я отступаю на шаг — эти бионические глаза-водовороты видят во мне больше, чем мне хотелось бы. — Благодарю вас. Мне нужно забрать свой трекер.

— Разумеется. Рад был познакомиться.

— И я.

Мне бы надо торжествовать. Кейс попадет на экскурсию для избранных и на шаг приблизится к стажировке в «Ньюгене», а я сумела придумать, как заставить Люка по крайней мере попытаться поучаствовать в программе подбора пар, а значит, повысила свои шансы влюбиться и… сделать еще кое-что, о чем мне пока не хочется думать. Одного зрелища, как он стоит весь красный и с трясущимися кулаками, должно было хватить, чтобы я выбежала за дверь вприпрыжку.

А вместо этого я еле волочу ноги: в сумочке трекер, а в голове только одна мысль — про глаза Джастина. Я не понимаю, почему не могу перестать думать о нем. Взрослые за что-то невзлюбили его, но причина может быть любой.

И еще у меня возникает такое гложущее чувство в груди: не перегнула ли я палку? Джастин ведь не выставит Люка вон за то, что я наговорила? Я заталкиваю поглубже чувство вины и стискиваю зубы. Если бы Люк сразу согласился встретиться со мной, мне не пришлось бы идти на крайние меры.

А теперь я позволю ему денек передохнуть, а потом снова попытаюсь.

Нет уж, он даст мне возможность влюбиться в него, хочет он этого или нет.

После этого эпизода с Люком и прочими в «Ньюгене» меня что-то не тянет домой — надо успокоиться. Бабушка заметит, что я сама не своя, и заставит все рассказать. Так что я надеваю трекер на руку и сажусь на трамвай до восточного конца Джерард-стрит. Те края считаются уменьшенной версией Чайнатауна, хотя там расположены не только китайские фирмы. На улице пять заведений подряд, где подают вьетнамский суп фо, поэтому и пахнет здесь смесью вкусного пряного бульона с автомобильными выхлопами. Вместо множества уличных прилавков с фруктами и овощами тут один гигантский супермаркет, занимающий целый угловой квартал, и в нем полно народу, хотя сейчас будни и разгар рабочего дня.

Обожаю Ист-Энд. Тут как-то спокойно, не то что в деловом центре. Довольно людно, но не так, как бывает, когда все злятся и спешат. Просто все кругом оживленно занимаются своими делами.

Я выхожу из трамвая на углу Джерард-стрит и Де Грасси-стрит. Тротуары вымощены цементом — где-то ровным, где-то в трещинах. Тут постоянно ремонтируют дороги, но холодные зимы в сочетании с трамваями приводят к тому, что мостовая снова трескается. Я шагаю по улице, пока не дохожу до входа на Международный рынок.

Сейчас вполне удачный момент, чтобы запастись ингредиентами и поэкспериментировать с рецептами для конкурса. Вот выиграю — и смогу готовить, не включая духовку заново каждые двадцать минут.

Голографические вывески на фасаде написаны на китайском, арабском, французском, урду и нескольких других языках. Над ними красуется канадский флаг, составленный из флагов всех стран планеты. Стеклянные двери все облеплены рекламными объявлениями, одна из них полностью покрыта портретами пропавшей Лорен. Свой Международный рынок есть в каждом районе Большого Торонто, но здешний принято считать лучшим.

Когда Иден было четыре года, она целую неделю упрашивала папу и Прию, и в конце концов они разрешили нам с Кейс сводить ее сюда. Она так и сияла, когда таскала нас за собой, чтобы посмотреть на все-все. Я купила ей непростительно много пакетиков курмы. Иден несколько часов скакала от стены к стене, словно мячик, и папа с Прией были недовольны. Я бережно храню в памяти эти минуты с ней на всякий случай — вдруг папа снова решит уйти от нас. Я привыкла, что его нет, но была рядом с Иден со дня ее рождения.

Я хочу, чтобы и она сохранила в памяти и эти минуты, и другие. Например, когда она видела предков на Карибане. Самое раннее мое воспоминание — как мне три года и я цепляюсь за маму, а Биби Ульвире, предок с тяжелыми набрякшими веками, от которого мама получила Призвание, приближается в танце к нам и гладит меня по щеке призрачной ладонью. Его ладонь прохладная и приятная.

Когда Иден впервые увидела предков, она очень обрадовалась. Тогда она сидела в слинге на груди Прии и ей было всего полгода. Она замахала кулачками в приступе безудержного младенческого ликования — и с тех пор каждый год приходит в такой же восторг. Я никогда и не думала, что можно спросить ее, кого из предков она видит, поскольку считала, что это предки папы и Прии. А теперь понимаю, что Иден все это время видела Томасов.

Видеть своих предков — дар, который получаешь по праву рождения, как их потомок, но, если ты их подведешь, они его отнимут.

Наше наследие — не просто дары и чары. Наша магия — это связь с прошлым, и Иден достойна того, чтобы получить ее целиком. Моя сестра достойна жить.

Я отвожу глаза от объявлений с портретом Лорен и открываю двери. Теперь я такая же плохая, как и все остальные, раз стараюсь забыть о ней. Но речь идет о жизни моей сестренки. Мне некогда грустить о Лорен. А после Призвания, когда все закончится, — честное слово, я придумаю, как помочь искать ее.

Когда я вхожу на рынок, теплый воздух окутывает меня, словно одеяло из специй и карри.

Я прямиком бегу к киоску со смузи и заказываю себе маленький коктейль из кокосового молока с гибискусом и желатиновыми шариками личи. Продавщица вручает мне розовый напиток, я протыкаю соломинкой крышку из переработанной бумаги.

Все-таки еда — большое подспорье, когда нужно унять неприятный холодок под ложечкой, потому что тебе надо кого-то убить.

— Ты всегда так делаешь, когда поставишь кого-то в неловкое положение? Идешь освежиться коктейльчиком?

Едва не поперхнувшись желатиновым шариком, я разворачиваюсь и вижу Люка, который стоит, скрестив руки на груди.

— А ты что тут делаешь? — лепечу я.

— Я хорошо разбираюсь в компьютерах, а у тебя на телефоне не установлена защита.

— Ты меня преследовал?

— Ты же вроде этого и добивалась! Иначе зачем ты говорила Джастину, как это плохо, что не все верят в успех программы?

Я фыркаю.

— Это же правда, я просто ее высказала.

— Ты при директоре компании прозрачно намекнула, что я не воспринимаю свою работу всерьез! При директоре, который платит мне стипендию и, кстати, может в любой момент выслать меня из страны, если захочет!

Я пытаюсь силой воли заставить щеки не краснеть. Мне нечего стыдиться, если его поймали на разгильдяйстве. Даже если всего час назад мне в голову пришла та же самая мысль.

— Нет, просто ты действительно не воспринимаешь свою работу всерьез и сам выставил себя в дурном свете! — Я трясу головой. — Как такое может быть, что ты возглавляешь проект, а сам в нем не участвуешь?

— Если я не бегаю за своей романтической партнершей, это не значит, что я в нем не участвую.

Я всплескиваю руками:

— Да что ты говоришь? Значит, ты уже встречался со своими идеальными друзьями? Отзывы у тебя по-прежнему на две звезды. Наверное, друзьям ты тоже не понравился.

Он недобро щурится, лицо его темнеет. Однако миг спустя снова становится бесстрастным.

Щеки у меня полыхают.

— Неужели познакомиться со мной — такой тяжкий труд? Я же не прошу тебя крутить со мной роман. Просто предлагаю выяснить, по какой причине мы с тобой оказались Ньюген-парой.

Лицо у него совершенно каменное. Ни мыслей, ни чувств, ничего.

— Ты уже тут! Ну так попробуй. Потрать полчаса на общение со мной и постарайся не быть козлом.

— О, мы уже перешли на личности!

Я скриплю зубами так, что ему слышно.

— Хорошо, двадцать минут.

Люк отвечает мне оценивающим взглядом. Он выше меня всего на дюйм-другой, а во мне всего пять футов, так что я не то чтобы смотрю на всех свысока. Глаза у нас почти на одном уровне.

— Подумай сам, — говорю я со вздохом. — Проведи со мной двадцать минут — и получишь данные, которые сможешь предъявить Джастину и доказать, что ты старался.

— Десять.

— Пятнадцать.

Он еще секунду щурится на меня. Плечи у него опускаются.

— Ладно.

Я бы завопила от радости, если бы мой выигрыш состоял в чем-то более приятном, чем разговор с Люком. С парнем, которого я должна полюбить, прежде чем убить. Как же я смогу превратить раздражение в пылкую страсть всего за месяц? Правда, бывают парочки, которые празднуют месяц со дня знакомства. Значит, чисто теоретически влюбиться за это время возможно. Я тоже сумею. Надо просто постараться.

— Гибискус — это что-то съедобное? — спрашивает Люк.

Я моргаю и смотрю на свой стакан.

— Да. Его цветки сушат, заваривают и делают питье. У нас в семье готовят такой напиток на праздники. Иногда я покупаю здесь коктейль с гибискусом.

— И что, вкусно?

Я подталкиваю стакан к нему:

— На, попробуй.

Люк брезгливо морщится.

— Я не заразная!

Он берет стакан и прихлебывает — самый малюсенький глоточек на свете.

— Ну?

— Типа шиповника?

— Ну да. Думаю, все цветы примерно одинаковы на вкус.

Потом мы некоторое время не делаем ничего, просто стоим. Я как следует рассматриваю Люка, и до меня доходит, что я впервые вижу его не в белом халате с эмблемой «Ньюгена». На нем драные джинсы и черное худи с короткими рукавами, а на голову напялена линяло-серая шапка-бини. Вообще-то все вместе смотрится красиво. И хорошенький он, конечно, до невозможности. Да-да, так я и подумала, когда увидела его впервые, — пока он не открыл рот, чтоб его хакнуло.

— Ну чего? — цедит он.

Я вздыхаю. Да, стоит ему открыть рот, и все идет прахом.

— Мне надо вон в тот магазин. — И я иду вперед, не дожидаясь его.

— Зачем?

— Надо закупить продукты.

— Для чего?

— Для кулинарного конкурса. — Я оборачиваюсь. — Ты умеешь готовить?

— Нет.

— Тебе готовят личные повара?

По-моему, подопечным Джастина не дают даже палец о палец ударить.

— Ты обратила внимание на отзывы на моей странице, да? Так вот да, у меня и личный повар есть, и слуга, который мне попу вытирает. Жизнь моя легка и безоблачна, одни сплошные привилегии. — Голос его звучит так едко, что впору обжечься.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— А тогда в чем дело? Все, кто оставил отзывы, тебя просто не понимают? Или что? Нету у тебя никакого личного повара. И возможно, жизнь у тебя не сахар, она ни у кого не сахар, но привилегий и правда выше крыши. Достаточно, чтобы взять и не отправить человеку приглашение на экскурсию, которая откроет перед ним все дороги в жизни, просто потому что тебе не понравилось, как этот человек с тобой говорил.

— Я не выбираю, кого приглашать на экскурсию. Это решает отдел кадров.

— Тогда почему все так выпендривались перед тобой на собрании? — спрашиваю я, опешив.

— Мы можем кого-то порекомендовать, но в отделе кадров к нам не всегда прислушиваются. Кстати, твою двоюродную сестру я как раз порекомендовал — такая вот мелочь. Но это экскурсия для избранных, и на нее предпочитают приглашать тех, кто специализируется на естественных и точных науках. Наверное, только поэтому Кейс не получила приглашение сразу.

У меня, кажется, подгибаются ноги, все кругом слегка качается.

— Почему ты ее порекомендовал?

— Потому что она дала мне отпор! — Люк дергает подбородком. — Осталось десять минут. Пошли в этот твой магазин.

Мы проходим по коридору, сворачиваем в тупичок. Стоит нам войти, и навстречу нам раздается щебет владелицы магазина с легким тринидадским акцентом:

— Ты снова к нам! — Затем она скептически поднимает бровь. — И привела приятеля!

Мне хочется завязаться в узел и больше не развязываться. В швейцарский рулетик.

— Я подумала, может, у вас есть козлятина.

— В морозильнике в подсобке.

— Спасибо.

Я беру с прилавка холщовый шоппер и шагаю за хозяйкой в дальнюю часть магазина.

Люк следует за мной — руки скрещены на груди, глаза стреляют по полкам.

Я вздыхаю:

— Прости, пожалуйста. Иногда отзывы вообще ничего не значат. Не надо было мне судить по ним о тебе.

Люк искоса смотрит на меня:

— Неважно. Зачем тебе козлятина?

— Буду готовить ее под соусом карри. Это конкурс семейных рецептов, вот я и попробую несколько.

— А откуда твоя семья?

— В основном с Карибских островов и с Тринидада, но кое-кто из Америки — из Нового Орлеана и его окрестностей. Изначально из Африки, но об этом я почти ничего не знаю.

— И как там? На Тринидаде? Я ездил в Новый Орлеан с Джастином на конференцию, было интересно. Оживленно так. Много исторических мест.

Я переминаюсь с ноги на ногу, хотя понимаю, что стесняться мне нечего.

— Я ни там, ни там не бывала, честно говоря.

У нас никогда не хватало колдовского диапазона на телепортацию (и это в любом случае рискованно), да и даров таких ни у кого нет, а простые неволшебные авиаперелеты всегда были для нас слишком дороги. О своих корнях я знаю разве что по блюдам и культуре, воссозданным в Канаде, не более того.

Люк пожимает плечами — ему нечего сказать о том, что я не смогла посетить родину предков. Спасибо ему за это.

— А хочешь съездить?

— Когда-нибудь — конечно.

В том будущем, когда мне удастся отложить достаточно денег, чтобы позволить себе такую роскошь, я была бы счастлива посетить места, откуда родом моя семья. Я гляжу на Люка.

— У тебя есть покровитель. Откуда ты приехал в Канаду?

— Из Мексики.

В его голосе не звучит ни намека на то, как больно ему было покидать страну, где он родился, но ведь наверняка трудно бросить все и переехать в незнакомые края. Даже когда ты совсем маленький.

— Скучаешь?

— Не особенно.

— А почему?

Люк напрягается.

— Не ладил со своими. Им было не понять, почему я увлекаюсь наукой и техникой. Там больше ценят искусство, а я немного рисую. Родители хотели, чтобы я пошел в художники. В Мексике есть учебные программы по физике и математике, но, конечно, нет таких ресурсов, как у «Ньюгена». Здесь у меня работа моей мечты, и я прожил в Канаде столько же, сколько там. — Он тычет пальцем в клубни таро в ящике. — Я один раз съездил туда, в тринадцать лет. Ну и… не вписался. Мне все говорили, мол, по мне и не скажешь, что я «оттуда», но я-то понимал. Да и с людьми я в детстве с трудом находил общий язык. Так что у меня на родине не осталось кучи друзей, как у других подопечных богатых покровителей. В Мексике я не чувствовал себя своим, даже когда не собирался никуда уезжать. В «Ньюгене» я как дома, а в Мексике — как в чужой стране. — Он показывает на мой шоппер. — Что тебе еще нужно?

— Порошок карри. Значит, теперь твой дом здесь. А что твои родные говорят? Скучают по тебе?

Он пожимает плечами и отворачивается.

— Я иногда разговариваю с родителями по видеочату. Они до сих пор не могут смириться. Жалеют, что разрешили мне участвовать в спонсорской программе. Каждый раз, когда я с ними говорю, все кончается или ссорой, или угрызениями совести. Не хочу рассказывать.

Отношения между покровителем и подопечным — это всегда сложно. Я слышала, что, когда родители отпускают детей за границу по спонсорским программам, они открывают перед ними широкие возможности, но по условиям договора лишаются родительских прав — это прописано под звездочкой, мелким шрифтом. Например, они не могут без уважительных причин потребовать, чтобы их ребенок вернулся домой, а чтобы доказать, что причина уважительная, надо обратиться в суд. Что-то я сомневаюсь, что простые семьи часто выигрывают судебные дела против крупных корпораций.

Однако, если дети похожи на Люка и не хотят уезжать, все становится еще сложнее. Особенно если каждый раз, когда родителям удается пообщаться с ним, дело кончается ссорой. Такое обычному ребенку вроде меня никогда не понять.

Очень многие, в том числе и Кейс, утверждают, что спонсорские программы — это просто современный колониализм. Едешь в страну, которую считаешь недоразвитой, и, вместо того чтобы навязывать ее жителям свою культуру, забираешь тех членов тамошнего общества, которых считаешь ценными, и говоришь им, что они лучше остальных, а потом заставляешь перенять твою культуру, а свою они теряют. В конце концов они оказываются полностью зависимыми от покровителя, который, в свою очередь, может вышвырнуть их за порог, даже не раздумывая.

Но для таких, как Люк, участие в спонсорской программе запросто может оказаться главным в жизни. Я знаю его всего несколько дней и уже это поняла. Если программа иногда оказывается полезной, это не значит, что она хороша в целом, однако уже не скажешь, что ее нужно срочно отменить.

Сломанная система, которую невозможно отключить, не сломав еще сильнее.

Мне уже не хочется лезть к Люку с вопросами про родных, и вместо этого я спрашиваю:

— А как тебя нашел Джастин?

— Знаешь телеигру «Чудо-детки»?

— Да, моя двоюродная сестра один раз попала в верхнюю десятку! — От гордости за Кейс я невольно выпячиваю грудь.

— Я был первым пять раз подряд.

Да чтоб меня хакнуло.

— Джастин приехал к нам, мы поговорили о робототехнике. Потом он посовещался с моими учителями, а после этого предложил мне покровительство. — Люк берет с полки какую-то жестяную банку. — Это порошок карри?

— Да, спасибо. — Я беру у него банку.

В «Чудо-детках» участвуют сотни тысяч детей. Если Люк занимал первое место несколько раз подряд, значит, он точно гений. Некоторое время я смотрю на него не мигая.

— Спасибо, что взял себя в руки и говоришь со мной нормально. Круто же, что тебя взяли в спонсорскую программу.

Он сначала не знает, что ответить, а потом рявкает:

— Осталось пять минут!

Я, конечно, ругаю себя за улыбочку, которая сама собой появляется на лице, но не сильно. Но улыбка тут же гаснет — быстрее, чем появилась. И без того нелегко было бы убить парня, которого я считала грубым и самовлюбленным, но убить того, кто бросил все, чтобы следовать за своим призванием, и теперь у него сложные отношения с родителями, будет еще труднее.

Люк откашливается:

— Что еще тебе нужно?

— Паратха-роти. Я могу напечь и сама, но что-то лень.

В моем голосе звучат хвастливые нотки, ну и пожалуйста. Да, я прекрасно умею печь паратха-роти. Нет ничего лучше, чем плоские мягкие лепешки, чтобы макать в соусы и карри.

— А ты печешь индийские роти или…

Я нахожу их на полке слева, еще теплые, утренней выпечки.

— Наверное, да. Но их едят на всех Карибских островах. Вот почему я их знаю. Я пеку роти без дробленого гороха.

Я беру с полок кумин, гвоздику и чеснок и сую в шоппер. Прихватываю несколько манго, сорта «джули», потому что дома меня за них расцелуют. А в обычных овощных магазинах они часто бывают недозрелые и безвкусные. Я беру по манго на каждого из домашних, и сумка становится такой тяжелой, что я жалею, что у меня нет лишних денег на такси до дома. Почти все вызывают беспилотные модели, но кое-кто вроде моих родных всегда требует машины старого образца, с ручным управлением. Я предпочитаю первые. Они едут спокойно, ровно, не то что тетя Мейз — она почти все время орет на другие машины, которые, в отличие от нее, соблюдают правила дорожного движения.

Я гляжу на шоппер в руках. Когда я покупаю продукты для нас, то всегда плачу с общего счета, к которому бабушка подключила меня, как только стало очевидно, что теперь я буду и готовить, и ходить по магазинам. Это хорошо, потому что лишних денег на все это у меня нет.

Люк вынимает правую руку из кармана и показывает на манго:

— Когда я был маленький, мы макали ломтики манго в тахин. Это такая смесь перца, соли и лайма.

— Я его не пробовала. — Я знаю о тахине из роликов про мексиканскую кухню, но сама ни разу не собралась его приготовить.

— Очень вкусно, если любишь острое.

— Люблю. — Кстати об остром — я протягиваю руку за спину Люку и беру с полки баночку кайенского перца. — Значит, ты не готовишь, это мы выяснили. А что ты ешь дома?

— Растворимую лапшу. Готовые макароны с сыром. Заказываю доставку. Ну и так далее.

Я оторопело оглядываю его с ног до головы.

— Как ты жив-то до сих пор? Это же не настоящая еда.

— Мне хватает. — Он ежится под моим взглядом.

— А как же овощи? Фрукты? Мясо? Рыба?

— Иногда я ем яблоки.

Я морщусь так сильно, что шея болит.

— Да у тебя так будет заворот кишок. Надо питаться нормально. Давай я завезу тебе этого карри.

Он поднимает бровь:

— Ты собираешься что-то готовить для меня?

Я прикусываю язык. Сама не подумала, что предлагаю. Но готовые макароны с сыром — это же ужас что такое! Как это мне так быстро расхотелось набить ему морду и захотелось его накормить?

— Для тебя — нет. Так уж и быть, я побалую тебя остатками с моего стола.

Он поджимает губы и немного кривится. Я не сразу соображаю, что это он так улыбается. Тут он, видимо, одумывается и стирает улыбку.

— Еще что-то?

Я иду к кассе, а по пути сую в шоппер пакетики курмы, тамариндовых шариков, красных ломтиков сушеного манго, соленого чернослива. Не так часто я здесь бываю, чтобы практиковаться в умеренности, а бабушка скорее рассердится, что я купила мало, чем огорчится, что я была слишком расточительна.

Люк снова поднимает бровь:

— Это тоже для карри?

— Не-а. Это всякие вкусности, чтобы родственникам было из-за чего передраться.

— Родственники — это кто? Родители? Эта твоя двоюродная сестра? Девчушка из твоей ленты?

— Я живу с мамой, папой, его новой женой Прией, их дочкой Иден — это девчушка из моей ленты, — тетей и дядей, двоюродными сестрами Алекс, Кейс и Кейшей и бабушкой.

— Вот и в Мексике так было, — говорит Люк. — Я жил в одном доме с пятью двоюродными братьями и сестрами и всеми нашими родителями.

Я обращаю внимание на то, что он не говорит «дома», в отличие от других участников спонсорских программ, когда они рассказывают о родной стране.

— Тебе нравилось?

— Там? Да не очень. Я всегда хотел свою комнату и чтобы меня не трогали. Но теперь, когда она у меня есть, я иногда скучаю по гвалту.

Именно звуки делают дом домом. Симфония разговоров, возгласов, смеха, которые оживляют стены и крышу.

— Да, понимаю.

Я расплачиваюсь, мы выходим из магазина.

— Ну вот, наше время кончилось. Было не так уж плохо, согласись.

Люк что-то рычит и торопливо шагает прочь, даже не попрощавшись.

Если он и заметил, что проговорил со мной на пять минут больше, чем собирался, то предпочел об этом не упоминать.

Я все думаю о той краткой смущенной улыбке.

Может, влюбиться в него — не такая уж непосильная задача, как я думала.

Дня через два после нашего с Люком неофициального двадцатиминутного свидания я захожу в комнату к Алекс. Бардак там хуже прежнего. Стены в рисунках и вырезках стали больше похожи на доску, где охваченный паникой сыщик развесил материалы дела, которое может стоить ему карьеры. Повсюду скотчем прилеплены десятки эскизов, одни с образцами тканей, другие наскоро раскрашены акварелью, и все соединены друг с другом головокружительной паутиной ярких ленточек, приколотых к стене кнопками.

Я замираю на пороге, разинув рот.

— Ты даром времени не теряла…

— Избавь меня.

Моя двоюродная сестра, обычно такая ухоженная и накрашенная, словно сетевая модель, сидит за швейной машинкой без накладных ресниц и макияжа, а круги у нее под глазами за последние дни стали еще темнее. Даже волосы она перестала аккуратно брить, и теперь вся голова у нее в мелких черных кудряшках, опасно напоминающих бабушкину любимую прическу.

Хорошо, что я предложила ей помощь.

Я закрываю дверь за собой и бросаю Алекс пакетик красного манго, который купила на Международном рынке и припрятала специально для нее.

— Это мне? — Она сияет и разрывает пакетик. — Я всегда знала, что ты моя любимая двоюродная сестричка.

— Я у всех любимая. — Я оглядываю комнату. — Ну, что ты мне поручишь?

— Топаз передал мне их позавчера, когда я встречала Иден со школьного автобуса. Тебе надо будет наклеить бусины и блестки вот на те костюмы по узорам вон на тех бумажках. — Она показывает на свою кровать, где стоят четыре пластиковых мешка, набитые сверкающими серебряными шортиками, трусиками и лифчиками от бикини.

Я беру с покрывала несколько листов бумаги.

— Где тебе это напечатали?

— В копи-центре в «Стейплс».

— Я думала, он сто лет назад закрылся.

— Пока работает. Есть еще люди, которые используют бумагу, знаешь ли.

— Да-да, для милых блокнотиков в стиле ретро и для рекламных листовок, которые делают в отчаянной попытке выделиться в этой цифровой рекламной помойке. Я могла бы загрузить эти узоры в планшет.

Алекс криво улыбается:

— Помогать будешь? А то уже пристукнуть хочется.

Вот черт, она и правда на грани нервного срыва. Я нахожу пакетики с блестками, рассортированными по цветам. Забираюсь на кровать, устраиваюсь поудобнее, беру ближайший мешок и начинаю выкладывать и наклеивать блестки на ткань.

— В последний раз я занималась таким лет в двенадцать, наверное.

Алекс смеется, не сводя глаз со своего шитья.

— Ты умоляла меня разрешить тебе помочь, а потом уже ни разу не предлагала.

Как не любить эти костюмы для Карибаны с их шиком и блеском! Не говоря уже о головных уборах с огромными перьями. Алекс помогала их мастерить с восьми лет — как только перебралась жить к нам.

Мы тогда пошли к Дэвисам на ежегодное барбекю, которое они устраивали для черной колдовской общины перед Карибаной, и Алекс заявила Йохану, что может придумать костюмы и получше. Он нагнулся, заглянул в ее детское личико и сказал:

— Докажи.

Она и доказала. Даже не получив свой дар, она просто потрясающе придумывала ослепительные наряды. Я неизменно восхищалась своей старшей двоюродной сестрой. Однако, когда я поняла, сколько надо трудиться, чтобы помочь ей с костюмами, я решила, что, пожалуй, откажусь. В двенадцать лет я была не готова к тому, чтобы часами пришивать бусины и блестки.

А сейчас даже приятно найти занятие, которое полностью поглотит меня и при этом не будет предполагать убийства и странных мальчишек, которые то ли придурки, то ли нет.

— А нельзя поколдовать, чтобы дело пошло быстрее? Ты же обычно так и поступаешь.

Алекс морщит лоб.

— Я вчера попыталась, но… Наверное, просто устала.

— Не получается?

Если израсходовать весь дневной запас волшебства, чары не получатся. Но если вообще не можешь колдовать, это ненормально. Неужели она настолько вымоталась?

— Ничего страшного. Ты мне помогаешь, и до следующего воскресенья еще уйма времени.

— Показ уже через неделю?!

Она отвечает громким вздохом.

Неудивительно, что она так задергана. Сегодня четверг, то есть, строго говоря, осталось больше недели, но все равно не прорва времени, чтобы закончить целую коллекцию.

— Не волнуйся. Шей себе, а я тут все доделаю.

— Спасибо. — Она поднимает глаза от работы и смотрит на меня. В глазах у нее какое-то тяжелое чувство, до неприятного напоминающее угрызения совести.

— Что?

— У тебя, наверное, есть… другие дела, на которых надо сосредоточиться.

— Я работаю над этим. — Я изо всех сил прижимаю к ткани изумрудную пайетку и решаю все прояснить: — Я не хочу сидеть сложа руки и думать про Люка, пока не влюблюсь в него. Можно пока что приносить пользу.

— Кейс говорит, он тот еще козел.

Кейс, да чтоб тебя!

— Не так уж он и плох. Позавчера мы с ним немного погуляли.

— Погуляли?!

Я слегка пожимаю плечами и ничего не повторяю.

— Кейс говорит, он отказался даже переписываться с тобой в Сети.

Я скриплю зубами.

— Как приятно, что Кейс с такой готовностью распространяет новости о моих развивающихся отношениях с парнями.

— Только с Люком.

Только с тем, кого мне надо хладнокровно убить, — вот что она хочет сказать.

Когда я приклеиваю очередную блестку, пальцы у меня дрожат, и приходится придерживать их другой рукой.

— Я не понимаю, как Дэвисы продолжают заниматься такими делами.

— Карибаной, что ли?

Мне хочется испепелить Алекс взглядом, но ее лицо ничего не выражает. Она прекрасно понимает, чтό я имею в виду.

— Все темные ритуалы служат благой цели, — напоминает она.

Брови у меня так и взлетают до самых волос.

— Хорошо, что бабушка тебя не слышит. Она бы всыпала тебе по первое число.

Алекс кривится:

— Может, тебе будет проще убить человека, если ты будешь знать, что это ради всеобщего блага.

А что, мое задание и правда ради всеобщего блага? Или это чистый эгоизм? Конечно, темные ритуалы, которые проводят нечистые колдуны, всегда должны служить благой цели, но волшебная отдача, которую они при этом получают, — вот ради чего они на самом деле стараются, и это не очень-то самоотверженно с их стороны.

— Наверное.

— Бабушка что-то говорит о том, действительно ли тебе нужно его убивать? Может, речь идет о каком-то символическом действии?

— Что оно должно символизировать?

— Понятия не имею! Неужели Мама Джова не в курсе, что мы чистое семейство?

— Может, и в курсе, но ей плевать.

Алекс проводит ладонью по голове.

— Думаю, тебе, возможно, надо выполнить пункт про влюбиться, и ей этого будет достаточно. Не может же она заставлять тебя убивать кого-то.

Припоминаю те времена, совсем недавно, когда кое-кто считал, что мне нужно просто согласиться выполнить задание, а уж дальше я пройду испытание легче легкого. Теперь все думают, что есть какой-то выход, но я не понимаю какой.

— Вот я и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы влюбиться, как ты говоришь, а про остальное не думать.

— Отлично. Проверим хотя бы, насколько точно работает эта ньюгеновская программа по подбору пар. Если ты влюбишься, это не программа, а золото, согласись!

Я коротко киваю и кошусь на Алекс:

— А ты когда-нибудь…

— Да.

Я роняю покрытые блестками трусики от купальника.

— В кого?

— В мир высокой моды.

— Да ну тебя, Алекс!

Я люблю готовить, но сомневаюсь, что Мама Джова имела это в виду, когда задавала мне задание. Кроме того, я с тех пор уничтожила — то есть слопала — довольно много блюд, можно сказать, отняла у них жизнь, но это явно не приблизило меня к выполнению задания. Тоже мне символ.

— Серьезно. Мысли о моде не покидают меня никогда. Когда я думаю о будущем, я не могу представить его без дизайна одежды. Для меня это и есть любовь.

Если я потерплю неудачу и Алекс утратит свой дар, отниму ли я у нее эту любовь? Конечно, она и раньше придумывала прекрасные наряды, но попытаться проложить себе дорогу в мире моды — совсем другое дело. Там большая конкуренция. Сильнее всего я, конечно, рискую жизнью Иден, но мой провал приведет не только к этой трагедии — я причиню еще больше страданий, боль разойдется по всей семье, как круги на воде.

— Не знаю, можно ли применять это к людям.

— А что? Если ты видишь его в своем будущем, если он участвует во всем, что делает тебя счастливой, — разве это не любовь?

Я не вижу Люка в своем будущем, поскольку в наилучшем варианте этого будущего Люка как раз нет. О том, что делает меня счастливой, тоже речи не идет. Люк по-прежнему меня злит. Особенно теперь, когда я знаю, что он в принципе может вести себя достойно, но предпочитает поплевывать на всех свысока.

— У нас с ним до этого пока не дошло.

— Может, ты мало о нем знаешь. Обычно к тем, кого близко знаешь, лучше относишься.

— А если это не поможет?

— Ради предков! Попробуй и посмотри, а потом уже начинай волноваться, что не получится. Это единственный добрый совет, который дал мне папа.

Алекс по-прежнему иногда упоминает дядю Ваку. Не то, во что он превратился, когда бросил ее одну в квартире на произвол судьбы, а так, разные мелочи. Даже дядя Ваку хоть раз в жизни был влюблен — в маму Алекс, иначе Алекс не было бы на свете. Ну то есть в идеале был.

Я пытаюсь представить себе маму Алекс — и ничего не получается. Я ерзаю. Она приходила сюда? Я ее видела? По всему выходит, что да, но никаких воспоминаний у меня, похоже, не осталось, так что, может, и не видела.

Так или иначе, насколько это трудная задача — влюбиться? Месяц — не так уж много времени, но хоть чего-то нужно достичь. Наверное, надо постараться почаще думать обо всем хорошем, что сделал Люк, и тогда, когда я его увижу, его дурость не будет меня раздражать. А еще, наверное, надо посоветоваться с Прией насчет того, как строить отношения.

— Опять ты за свое, — говорит Алекс.

— В смысле?..

— В смысле, притихла, и я знаю, что ты обдумываешь какое-то решение. «Что приготовить вечером — карри с козлятиной или карри с курицей?» — тоненько верещит она. — «Я планировала козлятину, у меня есть все нужное для нее, но теперь подумала: может, курицу? Постою подумаю минут двадцать, а родственники пусть подождут, ничего, что голодные!»

Я морщу нос.

— У кого-то вылетели пробки из-за того, что пришлось немного подождать ужина, который приготовил ему кто-то другой по доброте своей. И кстати, неужели у меня такой голос?

— Да, такой, и да, именно так ты себя и ведешь. Даже с Призванием ты умудрилась устроить все так, чтобы подольше помучиться с решением.

Я с размаху прилепляю пайетку на шортики и ворчу:

— Когда надо было помочь тебе определиться с цветовой гаммой для костюмов, у меня получилось быстро. И когда я нашла кучу стажировок для Кейс. Вчера я помогла Кейше подобрать наряд для свидания, а ты же лучше меня знаешь, какая она привереда.

Алекс пожимает плечами, продолжая следить за каждым стежком на машинке.

— Когда надо помочь с выбором другим, у тебя никаких сложностей не возникает. А если надо решить, что самой делать, — лучше даже не начинать.

Я кусаю губу.

— Нет, я не такая.

— Отлично, тогда давай живенько принимай это свое решение. Над чем ты там голову ломаешь?

— Пытаюсь понять, как влюбиться. Что заставило твоих…

Я умолкаю — я чуть не спросила ее про родителей, но не хочу затрагивать болезненную тему.

— Что-что?

Я снова ерзаю.

— Говори уже, Вайя.

— Я про твоих родителей. Ну, про твою маму и дядю Ваку. Я подумала, может, ты знаешь, как они полюбили друг друга. Но потом поняла, что ты вообще ничего не рассказываешь о своей маме.

Алекс откидывается на спинку стула.

— На самом деле я не знаю, почему они понравились друг другу. Честно говоря, у меня почти не сохранилось воспоминаний о маме. По-моему, она ушла, когда я была совсем маленькая. Раньше у папы были ее фотографии, но я их не помню. — Алекс невесело смеется. — Иногда я думаю, что это уже неважно. Ушла и ушла. А иногда мне так хочется узнать о ней побольше. Какой она была, вот это вот все.

Я не знаю, что и сказать. Может быть, потому я и не помню ее маму — потому что она ушла так давно. Логично.

— Любовь — штука сложная, — с горькой усмешкой говорит Алекс. Зря я спросила ее про родителей. — Ты что-нибудь решила насчет Люка?

«Кажется, да», — вертится у меня на языке. Но на самом-то деле я, как обычно, не знаю, что именно надо делать. Придется прибегнуть к моей любимой тактике: не можешь выбрать нужный вариант — делай сразу все.

Я смотрю на два дымящихся подноса передо мной. На одном — карри с козлятиной, на другом — тоже карри, но с говяжьими хвостами, которые я нашла в большом морозильнике у нас в подвале. У обоих блюд насыщенный пряный аромат, оба приготовлены по рецептам Мамы Элейн. Я встала ни свет ни заря, чтобы успеть их приготовить, и пришлось включать духовку заново не меньше четырех раз. Все носятся по кухне, делают себе утренний чай и кофе. Все, кроме Алекс, которая теперь круглосуточно шьет. От того, что в кухне столько движения, возникает ощущение оживленности — но не сутолоки. Казалось бы, субботнее утро не предполагает кипучей деятельности, но никто из взрослых не работает по строгому расписанию, поэтому выходные у нас выпадают на случайные дни — например, в какой-нибудь вторник все день-деньской торчат в гостиной, а в субботу вскакивают спозаранку, готовые трудиться до заката. В школе у Йохана есть дополнительные занятия по субботам и воскресеньям, чтобы колдунам и колдуньям было куда пристроить детей, поэтому даже Иден сегодня должна выйти из дома вовремя, хотя ей предстоит развлекаться, а не сидеть за партой.

Дядюшка, как обычно, тщательно чистит яблоко размером со свой кулак со скоростью древнего компьютера. Он всегда подолгу сидит над тарелкой и нарезает себе яблоко идеальными кусочками.

Я обхожу его и переношу на кухонный стол гигантскую нежно-розовую рисоварку: хочу упаковать всем на ленч оба варианта карри с рисом. Между двумя видами карри я вставляю металлический разделитель.

— Всем надо попробовать оба карри и сказать мне, какой понравился больше! — кричу я в пространство. Это у нас лучший способ привлечь всеобщее внимание. А мне надо выиграть конкурс рецептов. — Папа!

Он вскидывает голову, в руке зажата кружка с кофе. Он бежит в спа, где при помощи своего дара расслабляющего прикосновения ублажает целую кучу клиентов, которые регулярно ходят к нему на массаж.

— А?

— Я сделала вам с Прией карри с плодами хлебного дерева вместо мяса, потом скажете, как вам соус.

— Спасибо, — кивает он.

Иден подходит к столу с миской хлопьев в руках и пытается забраться на высокий табурет. Я забираю у нее миску, чтобы ей было легче, потом ставлю на стол перед ней.

— Спасибо! — пищит она, набив рот «Чириос».

За плечом у меня возникает Кейша:

— А мне ты что приготовила?

— Я положила тебе совсем чуть-чуть обоих карри и риса, сделай одолжение, попробуй. Салат тоже положила.

— А что в салате?

— Шпинат, клубника, миндальные лепестки, немножко авокадо и заправка из манго в отдельной баночке.

Кейша вытаскивает телефон и нависает над контейнером для ленча. Приложение тут же подсчитывает, сколько там калорий, жира, железа и витаминов.

— Я попробую ложечку твоей стряпни. — Она уже собирается уходить, но тут замечает, сколько у меня заготовлено контейнеров. — Один лишний.

— Да.

— Зачем?

— А тебе разве не пора на фотосессию, или помочь тетушке в мастерской, или еще что-то?

Иногда Кейша подрабатывает сетевой моделью. И почти каждый день ходит помогать своей маме в стеклодувной мастерской в коворкинге.

Кейша показывает на тетушку, которая стоит, прислонясь к стене кухни, и листает что-то в телефоне:

— Она сегодня везет твою маму к клиентке, поэтому мы все равно ее ждем. Так для кого ты готовишь ленч? — прищуривается она. — Ой, для него, что ли?

Все сразу замирают.

Дядюшка перестал чистить яблоко. Папа поднес было кружку к губам, но не пьет. Прия застыла у него за спиной. Тетушка отвлеклась от телефона.

Только Кейс и Иден продолжают двигаться. Кейс закрывает глаза ладонями, а Иден, ничего не замечая, продолжает есть хлопья.

— Прямо чувствую, как тебе сейчас неловко, — шепчет Кейша.

Я отдаю себе отчет, что это она так сочувствует.

— Еще бы.

Дар Кейши еще никогда не злил меня так сильно.

В кухню шаркает бабушка с пустой кружкой в руке, останавливается на пороге и обводит нас взглядом.

— Кто-то умер?

Все передергиваются.

— Вайя приготовила ленч для своей идеальной генетической пары. — Кейша говорит как ни в чем не бывало, будто это никакая не сенсация дня.

Бабушка задерживает на мне взгляд, после чего идет за чайником и заваривает себе чаю.

— А где печенье, которое ты напекла позавчера?

— В холодильнике.

— Разогрей мне штучку.

Я послушно направляюсь к холодильнику и достаю бабушке кокосовое печенье, режу пополам и кладу в тостер. Меня удивляет, что его еще не съели, хотя вообщето ясно почему. Взрослые все это время старались не смотреть на меня, вот, наверное, и не знали, что я его испекла.

— Значит, ты готовишь еду для того мальчика, — говорит бабушка и подносит чашку к губам. В ее голосе слышатся напряженные нотки — он давит, словно тупая сторона кухонного ножа.

— Я решила, это милый знак внимания, — лепечу я.

Прия начинает шевелиться первой — деловито сует контейнеры с ленчем в сумку себе и папе.

— Еда — мощный стимул в отношениях между людьми. Она показывает, что человек тебе небезразличен, и согревает сердце.

Вроде бы Прия произносит нормальные слова, но голос у нее звучит даже резче бабушкиного.

— Но есть ли до этого дело твоему предку? Очевидно, нет.

У меня вдруг пропадает всякое желание обращаться к Прие за советом, как строить отношения.

— Бабушка, они же не будут силой заставлять ее это сделать, — говорит наконец Кейс. — Да и Мама Джова не может…

— Мама Джова, — чеканит бабушка, — может делать все что хочет. Она наш почитаемый предок, и такое задание она дала. Оно не обязательно должно нам нравиться! — рявкает она. — Но это происходит, и нечего делать вид, будто все иначе, это никому не поможет, особенно Вайе!

Я нервно сглатываю и достаю из тостера бабушкино печенье, кладу на тарелку и от души намазываю соленым маслом, прежде чем вручить.

Именно в этот миг в кухню врывается мама с распущенными по плечам волосами. Шагнув за порог, она останавливается и оглядывает нас.

— Кто-то у…

— Не надо! — хором вопим мы, и она прикусывает язык.

Все оживают и снова берутся за свои дела, как будто Кейша и не задавала вопросов о лишнем ленче.

Кейша между тем бочком подбирается ко мне:

— А ты сегодня тоже его увидишь?

— Кейша! — одергивает ее бабушка. — Не приставай к сестре!

— Я не при…

— И не смей мне возражать!

Кейша одновременно цыкает зубом и вздыхает, но оставляет меня в покое. Мало что она любит больше, чем сплетни про парней, но сейчас она, похоже, для собственного удобства совсем забыла ту часть, где я должна буду убить Люка. А может, она, как и все остальные, просто не верит, что мне придется это делать.

Однако бабушка говорила очень твердо.

Если даже она не считает, что есть обходные пути, значит, их нет.

— Какие планы на сегодня?

У Кейс, в отличие от прочих, хватает деликатности подойти ко мне поближе, чтобы нас слышали хотя бы не все. На плече у нее сумка — Кейс готова к ежедневному побегу из дома до вечера. Суббота, так что очных занятий у нее нет, но она, скорее всего, весь день просидит в библиотеке за уроками.

Я уклоняюсь от ответа. Учитывая, как все шло раньше, я не хочу обсуждать свои намерения найти Люка при домашних.

— Готова к экскурсии в «Ньюген»?

Кейс кривится:

— Это только на той неделе!

— Важно правильно настроиться! Думаю, ты им отлично подойдешь.

— Почему? — спрашивает Кейша, которая никогда не стесняется подслушивать. — Она же не специализируется ни на науке, ни на технике.

— Там работают не только специалисты по точным и естественным наукам, — огрызается Кейс.

Бабушка хлопает в ладоши.

— Ну все, пора. Мейз, Ама допила свой чай. Забирай свою нахалку и беги.

— Которую? — ворчит тетя Мейз.

Кейша свирепо смотрит на сестру, потому что не может свирепо посмотреть на бабушку, а потом хватает свой ленч и уходит следом за тетушкой.

Мама подходит и целует меня в лоб.

— Удачи тебе. Думай о хорошем. Мы найдем выход из положения.

Она обнимает меня, что редко бывает по утрам, и так крепко, что мне уже хочется отпихнуть ее, чтобы перевести дух. Наконец она разжимает объятия.

— Спасибо, мама.

Я даю ей контейнер с ленчем, и она уходит, бросив на меня через плечо долгий взгляд. Мама пропустила бабушкино выступление про то, что мое задание такое, какое есть, и больше никакое, и я не особенно стремлюсь узнать, как она воспримет эту новость, когда тетя Мейз посвятит ее в курс дела во время поездки.

Прия машет папе:

— Нам пора. Мне надо успеть к клиентке.

Я предполагаю, что речь идет об одной из множества желающих воспользоваться ее услугами свахи. Надеюсь, ее бизнес особенно не пострадает теперь, когда этим занимается программа «Ньюгена». Папа берет свою сумку, Прия — свою, а потом забирает у Иден опустевшую миску из-под хлопьев с гримасой, которую старается превратить в обращенную к дочке улыбку.

Иден слезает с табурета, я даю ей маленький контейнер с ленчем.

— Тут меньше пряностей. Попроси Йохана разогреть, хорошо?

— Ага, спасибо.

— Обязательно скажи потом, какой карри вкуснее.

Иден строит серьезную рожицу.

— Скажу!

— Спасибо. Как ты хочешь — обняться, пожать руку, помахать? — Иден бросается обниматься, а потом бежит за мамой.

— Там у двери несколько пакетов, они для Топаза, — говорю я папе. — Передай ему, пожалуйста, когда будешь сажать Иден в автобус.

Если не надо будет отвозить Топазу готовые костюмы в блестках, это сбережет мне время.

— Захвачу, конечно, — говорит папа, и они с Прией и Иден уходят.

В кухне остаемся только мы с Кейс, бабушка и, само собой, дядюшка, который весь день таскается за ней по пятам. Дядюшка с аппетитом хрустит яблоком.

Бабушка скрещивает руки на груди:

— Когда в следующий раз увидишь того мальчика, не забудь спросить его, что именно отслеживает эта штука.

— Что? — изумляюсь я.

— Штука у тебя на запястье, которую навесили на тебя в «Ньюгене». Если помнишь, у нас есть нейромедиаторы, по которым видно, что мы колдуны.

Я сдвигаю брови:

— Врачи считают, что это аномалия. Никто не делает по ним никаких выводов о магии.

Дядюшка повторяет бабушкину позу и тоже скрещивает руки:

— Джастин Трембли не абы кто. Если этот юноша — его подопечный, он наверняка будет искать и такие данные.

— А я что могу поделать? Мне нужны деньги за участие. Даже если трекер отслеживает нейромедиаторы, я не собираюсь его снимать.

— Детка, все, что они тебе дали, не стоит того, чтобы этот человек качал данные о нас! — рычит бабушка. — Ты не знаешь, на что он способен!

— Так расскажи! На что он способен?

— У нас тут никакой демократии. Я матриарх твоей семьи и говорю тебе, что, если эта штука отслеживает наши нейромедиаторы, ну, этот, как его…

— Дофамин в миндалевидном теле, — услужливо подсказывает дядюшка.

— Да, вот его! Трембли обязательно выяснит, что это значит.

Я всплескиваю руками:

— Ладно, я спрошу Люка, а еще лучше — схожу в мастерскую и попрошу протестировать трекер. Тогда вы будете точно знать, что это всего-навсего трекер для романтических знакомств. Довольны?

— Что за тон! — сердится бабушка.

— Прошу прощения, — мямлю я.

— Вот и славно. — Бабушка доедает печенье и облизывает губы. — Вкуснятина.

Я перестаю хмуриться и невольно улыбаюсь. Долго сердиться на бабушку невозможно.

— Спасибо.

— С чеддером тоже вкусно. Напеки как-нибудь.

С этими словами она выходит из кухни, а дядюшка спешит за ней.

Когда они уходят, я сажусь за стол и кладу голову на руки.

— Вообще-то она дело говорит, — замечает Кейс. — Про трекер.

— Да мало ли что она говорит. Только посмотри, как они боятся Джастина. Странно. — Он и меня немного пугает, но до них мне далеко. — Я все равно собиралась сегодня найти Люка.

— Значит, у тебя есть планы на день?

— Ага.

— Да чтоб их всех хакнуло! — вдруг взрывается Кейс. — Мама Джова не имеет права заставлять тебя делать такое. Кому только в голову пришла такая гадость? Полюбить человека, а потом убить его?!

Я ежусь.

— Откуда я знаю. Бабушка говорит, надо.

— Что она знает?

— Ну, она типа матриарх, так что знает много.

Кейс скрипит зубами.

— Иногда ты, по-моему, забываешь, что я читаю твои мысли. Даже ты сомневаешься, что это правда.

— Да, потому что очень хочу, чтобы это была неправда. Но это не меняет задания. — Я глубоко вздыхаю. — Ну что, пойдешь со мной?

— Повидаться с Люком?!

— Да ладно тебе! Ты читаешь мысли или нет?

Она морщится.

— Я невнимательно слушала. Зачем тебе нужно, чтобы я пошла с тобой проверить трекер? Сходи сама.

— Ну пожа-пожа-пожа-алуйста!

Ненавижу одна ездить в центр. В поезде без компании скука смертная, к тому же можно вместе перекусить. Я знаю место, где до десяти утра продают датские булочки по доллару.

— Ладно. Где ты собираешься искать своего генетического доставалу?

Я победоносно показываю ей телефон, открытый на странице Люка, где обычно ничего не происходит. Только вот две недели назад кто-то тегнул его на Ночном рынке, который бывает по субботам, причем, похоже, весь день, не только ночью.

Кейс поднимает безупречно подрисованную бровь:

— Там, где продают дорогущие произведения андеграундного искусства?

— Вроде да.

Я пишу Кейше — вдруг она знает, где это. Она-то должна знать.

— Какой у тебя план?

— Удивлю его ленчем, погуляю по рынку, узнаю про трекер, понятное дело, и познакомлюсь с Люком поближе. Многозадачность — наше все!

Кейс берет контейнер с ленчем и запихивает его в рюкзак.

— Я по-прежнему считаю, что это глубоко хакнутая затея.

— Так и есть, но я-то что могу поделать? Речь идет о жизни Иден.

— Это понятно. Ну пошли.

Не успеваем мы выйти, как приходит сообщение от Кейши с адресом.

Я смотрю на часы. Идеально. Еще рано сразу нести Люку ленч, а значит, хватит времени и на проверку трекера, и на датские булочки.

Кейс неодобрительно косится на меня, но я не обращаю внимания.

Нет, больше никаких неудач. В том числе на конкурсе рецептов. В том числе с моим заданием.

Какой бы ни была цена, риск еще выше.

Яркие лучи солнца озаряют «Берлогу электронщика», втиснутую между Королевским банком и веганскими хот-догами навынос. На фасаде мелькают голографическая реклама и яркие неоновые буквы, а у входа стоит древний «Ньюсап» — женщина-зазывала с голубой кожей. Бедняжка прикована цепью с замком к столбу, чтобы не украли, и, похоже, запрограммирована только на то, чтобы стоять и махать. Раньше «Ньюсапы» были способны к самообучению, и их искусственный интеллект мог действовать на основании входящих данных без команд, например измерял температуру ног владельца и определял, не надо ли принести ему плед. Правительство приняло закон, запрещающий такие настройки. Теперь, если пользуешься андроидом, надо программировать любые действия и команды.

Заглядевшись на электронику, я вспомнила про Люка и сразу испугалась: с того момента, когда я получила задание, прошло уже больше недели, а предъявить мне особенно нечего. Чтобы отвлечься, я откусываю хороший кусок датской булочки с вишней и крем-чизом.

Кейс идет рядом и жует свой пирожок со шпинатом и творогом — честно говоря, по-моему, на такое не стоит продукты тратить.

Кейс закатывает глаза.

— А можно мы просто пойдем и все сделаем? У меня в понедельник ознакомительное собрание в библиотеке с дядюшкой Роуэн, я вообще-то готовиться должна.

Кусочек вишневой начинки падает мне на подбородок, я стираю его большим пальцем и хочу слизнуть — но замираю. Темно-красный мазок на моем пальце гораздо больше похож на кровь, чем на вкусный десерт.

— Вайя! — Кейс настороженно хмурится.

— А? Ой да, наверное, интересно будет на собрании.

— Угу.

Я снова гляжу на палец — нет, просто старый добрый вишневый джем. Задумчиво сую палец в рот.

Кейс пристально смотрит на меня, склонив голову:

— Все нормально?

— Ты волнуешься из-за собрания? — На ее вопрос я предпочитаю не отвечать.

— Думаю, все пройдет хорошо.

Она говорит без особого пыла — да, она уверена, что так и будет, но это ее не слишком радует.

— Но это не «Ньюген».

Она не отрицает.

— На самом деле я не знаю, подходит ли мне «Ньюген».

— Поймешь после экскурсии. И ничего плохого, если при этом ты получишь фору благодаря природным дарованиям.

— Даже и не думай! — Кейс щурится на меня.

— Ты получила дар не просто так! Почему ты не хочешь им пользоваться, чтобы показать себя с наилучшей стороны? Родственникам это знать не обязательно, так что протест все равно состоится.

— Зато я сама буду знать! Почему в этой семье все уверены, будто без магии ничего достичь невозможно?

— Я же не говорю, что невозможно. У тебя и образование, и колдовские способности — все сразу. Так почему ты не хочешь пустить в дело и то и другое? Разве это не то, о чем ты постоянно твердишь — что хочешь быть не просто колдуньей?

Кейс зябко ежится и отворачивается. Смотрит на дверь магазина.

— Пошли проверим твой трекер.

Мы входим в «Берлогу электронщика», где нас встречает вонь паленого пластика, а все четыре стены завешаны телефонами, планшетами, умными часами, самоинсталлирующимися чипами и прочей техникой.

За прилавком сидит и читает что-то в телефоне черная девушка, примерно ровесница Алекс, в ярко-зеленом хиджабе, оттеняющем красновато-коричневую кожу. Рядом лежит сканер для пожертвований — белый экран с фотографией Лорен. Я достаю телефон, выбираю сумму — пять долларов — и прикладываю к экрану. Лицо моей подруги исчезает, на его месте возникает зеленая галочка — подтверждение, что платеж прошел, и благодарность за пожертвование. Теперь я без гроша — до завтра, когда мама выдаст мне карманные деньги. Хорошо, что я могу отдать то немногое, что у меня есть, на помощь Лорен, раз уж больше ничем помочь не способна.

— То, что ее до сих пор не нашли, просто уму непостижимо, — бормочет Кейс.

Девушка закидывает в рот пластинку жевательной резинки.

— Говорят, она сбежала из дома. Не верю я в такое. Слишком много времени прошло.

Я с ней согласна. Да, Лорен уже пускалась в бега, и не раз, но никогда не пропадала так долго. У меня сводит живот, датская булочка тяжко ворочается внутри.

— Можете проверить, нет ли в моем трекере каких-то записывающих устройств? А если да, какие данные по нейромедиаторам они отслеживают?

Я снимаю трекер с запястья и протягиваю ей.

Она хмурится:

— Где вы это взяли?

— В «Ньюгене», я участвую в испытаниях бета-версии программы по подбору пар.

Глаза у девушки вспыхивают.

— Слышала! Сама бы хотела записаться. Ну давайте, проверю.

Она уходит в подсобку, а я смотрю на Кейс:

— А что мы будем делать, если там нет никаких записывающих девайсов?

— Тогда, наверное, можно не волноваться.

Я опираюсь о прилавок и принимаюсь грызть ноготь. Если в трекере ничего нет, у меня минус одна проблема, а значит, освободится время, чтобы поразмышлять о предстоящем убийстве.

— Прости, что потащила тебя в центр. Наверное, мысли тут так и жужжат.

Лицо у Кейс становится странное.

— Что?

Она трясет головой.

— Ты еще не продумывала методологию? — Голос у нее напряженный.

— Какую методологию?!

— Ну типа как выполнить задание Мамы Джовы и не угодить за решетку до конца своих дней?

Настолько далеко я не заглядывала. Я даже не могу представить, как это проделать, и уж тем более — как потом все скрыть. Какие у меня варианты? Расчленить Люка на мелкие кусочки и раскидать их по мусорным бакам в разных районах? Сварить его внутренности и подмешать в нашу косметику? Войду в историю как убийца по кличке Кровавый Крем.

— Предков ради, Вайя! — стонет Кейс.

— Нечистые колдуны постоянно этим занимаются, ты же знаешь!

— Вообще-то нет. Толпы нечистых колдунов крадут и пытают людей, но оставляют в живых. В наше время только немногие доводят все до конца. — Кейс пожимает плечами. — Одно дело они, а ты — совсем другое. Или у тебя есть какое-то руководство для нечистой колдуньи «Как спрятать труп», просто я его никогда не видела?

Когда я убью Люка, я пройду Призвание и смогу колдовать. Тогда и придумаю обряд, чтобы спрятать его тело… Только на этих словах у меня все застопоривается. Вот он лежит, раскинув руки, весь в кровище, серо-голубые глаза открыты, взгляд пустой.

По спине у меня бегут мурашки.

— Бабушка так и не пообщалась с Мамой Джовой? — вполголоса цедит Кейс. — Наверняка есть способ заставить ее изменить задание. Попросила бы что-нибудь другое. Можно попробовать с ней договориться. Убийство вопросов не решает.

— По-моему, Мама Джова не собирается торговаться.

Кейс опять мотает головой:

— Ты даже не пытаешься найти обходной путь!

— Я стараюсь реалистично принять тот факт, что никакого обходного пути нет!

— Да что ты говоришь? А на первый взгляд складывается впечатление, будто ты просто опустила руки.

Я хочу заорать на нее, но не успеваю: дверь подсобки открывается, и девушка возвращает мне трекер.

— Чисто. Ни видео, ни аудио он не записывает. Ничего такого, что может хакнуть ваш чип и загрузить что-то в ленту.

— А что он отслеживает? — спрашиваю я, облокотившись о прилавок. Как хорошо, что у меня появился предлог прекратить спорить с Кейс о задании.

Девушка пожимает плечами.

— Физиологические параметры. К чипу он подключается, но записывает только данные вроде частоты сердцебиения и уровня нейромедиаторов — что-то такое. Наверное, он посылает сигнал, если уровень нейромедиаторов сильно меняется и это требует внимания.

— Каких именно нейромедиаторов?

Девушка достает свой планшет и показывает мне картинку — мозг с подсвеченными участками. Я сразу смотрю на миндалевидное тело, но там все спокойно. Магию трекер не отслеживает.

— Нейромедиаторы он мониторит будь здоров, — улыбается девушка. — Вот пишут, что повышенная активность в этих участках мозга называется «синдром Элейн».

Я мгновенно вспоминаю Маму Элейн.

— На свете полным-полно Элейн, — напоминает мне Кейс.

«А можно я буду сначала доводить мысль до конца, а потом уже ты ворвешься и везде натопчешь?» — громко думаю я, но вслух ничего не говорю, чтобы девушка за прилавком не услышала.

Конечно, много кого зовут Элейн, но перед глазами у меня почему-то всплывает лицо Джастина — и я вспоминаю, до чего же неловко мне было находиться рядом с ним. Не говоря уже о том, как жутко боятся его все мои родственники. Может, между всем этим и нет никакой связи. А может, и есть.

Тайны — хрупкая штука. Начнешь в них копаться — и от любого прикосновения, от любого взгляда поползут новые трещины, и так пока вся конструкция не разлетится вдребезги и перед глазами не предстанет истина.

Может, я так ничего и не раскопаю. А может, я натолкнулась на что-то такое, что лучше не извлекать на свет.

Девушка смотрит на меня вопросительно.

— Простите, сколько с меня? — говорю я.

— Десять долларов.

Да чтоб меня хакнуло. Я только что отдала последние пять долларов на поиски Лорен, да если бы и не отдала, мне бы все равно не хватило. Я умоляюще гляжу на Кейс. Она всю жизнь расходовала карманные деньги экономнее меня, у нее есть сберегательный счет, и тратит она каждую неделю только половину, а не пускает на ветер все, как я.

Кейс фыркает и прикладывает телефон к сканеру.

— Спасибо, — пищу я. — Буду должна.

— Смотри не забудь.

Мы вместе выходим на улицу, я полной грудью вдыхаю целительный летний воздух.

— Одно дело сделали. Бабушка обрадуется.

— По-моему, никто ничему не обрадуется, пока это не кончится.

Я стискиваю руки.

Пока это не кончится. Пока Люк не погибнет. Вот за какой счастливый финал мы тут все сражаемся.

Слова «синдром Элейн» не дают мне покоя. Я достаю телефон и прошу ИИ-помощника найти мне все упоминания об Элейн Томас и синдроме Элейн, а также все случаи, когда какая-нибудь Элейн упоминалась вместе с Джастином Трембли. На все это я получаю только одну ссылку на каких-то жениха с невестой по имени Джастин и Элейн, которые не имеют никакого отношения к генеральному директору «Ньюгена».

— Вот видишь, никакой связи, — тут же говорит Кейс.

— А вдруг это повлияет на мое задание? Джастин имеет отношение к Люку, а Элейн, возможно, к нам. Может, это какая-то головоломка, подсказка Мамы Джовы?

Кейс крайне скептически поднимает бровь.

— В любом случае это странно!

— Сомневаюсь, что здесь есть что ловить, Вайя.

Я киваю, чтобы не спорить, но про себя решаю обязательно спросить Люка.

Мы вместе едем на трамвае, поскольку нам по пути, только мне выходить гораздо раньше Кейс. Какой-то мужчина на передней площадке заводит громкий сердитый монолог о чем-то религиозно-политическом. Я морщусь, кошусь на Кейс, которая обычно в подобных случаях мучается от таких злобных мыслей на фоне и без того громкого ментального шума толпы. Но сейчас она не поджимает губы, не зажмуривает глаза. Брови у нее слегка сдвинуты, и это выдает раздражение от необходимости слушать, как кто-то мешает в одну кучу дьявола и либеральную идеологию, но по виду не скажешь, что Кейс не может справиться с потоком чужих эмоций.

Как будто она их и не слышит.

И я готова ручаться, что дело здесь не в том, что она тайком тренировалась отключать свой дар.

До конца поездки я украдкой слежу за Кейс. У всех есть секреты, но у нас с ней они общие. Если дар у нее ослабел, это очень важно, и она обязательно сказала бы мне.

Или не сказала бы.

По словам Кейши, Ночной рынок прячется под землей на бывшей парковке на углу западного конца Куин-стрит и Джон-стрит. Торгуют там не только ночью, хотя Кейша уверяет, что все самое интересное начинается после захода солнца. Я раза три прохожу мимо двери и только потом замечаю ее — она черная и ведет на узкую бетонную лестницу. Перил нет, а лестница такая крутая, что мне приходится держаться за стены обеими руками, чтобы не потерять равновесие. Спустившись наконец до следующей двери, я громко вздыхаю с облегчением и стучу.

Дверь распахивается, и я оказываюсь лицом к лицу с высоким черным парнем с бионическими глазами. Он в угольно-черном костюме, белой рубашке и при галстуке. Парень оглядывает меня с ног до головы. Его бионические глаза, должно быть, считывают все мои онлайн-данные. Я видела подобные только у знаменитостей, да и у тех это редкость — такие глаза производят в ограниченном количестве.

— Ты новенькая.

Я резко киваю.

— Приглашение?

— Я знакомая Люка.

— Я ему сообщу.

Он достает телефон и куда-то уходит.

Пока он разговаривает с Люком, я топчусь на месте. Ждать приходится неожиданно долго, охранник возвращается только минут через пять.

Он сует руки в карманы.

— Говорит, что понятия не имеет, кто ты такая.

Вот дуболом надутый! Я выпрямляюсь во весь рост, насколько позволяют мои пять футов.

— Передай ему — пусть пойдет подавится своими макаронами с сыром!

Тут из-за спины охранника показывается Люк:

— А ты у нас, оказывается, заводишься с пол-оборота!

Я моргаю и гляжу на охранника, челюсть у меня падает.

Он поднимает руки — мол, сдаюсь.

— Прости, решил пошутить.

— Серьезно?!

Люк скрещивает руки на груди:

— Терренс тот еще юморист. Идем, чего стоишь. Или мне все-таки пойти подавиться макаронами с сыром?

Щекам становится жарко, словно я сунула голову в духовку.

— Иду.

Мы проходим по узкому коридору.

— Значит, тебя раздражает, когда за тобой следят, а сама ты не прочь последить за людьми, — замечает Люк.

— Не ожидала, что ты меня впустишь.

— Мне любопытно получить кое-какие данные о том, как ты оцениваешь качество нашей программы.

— Выходит, теперь проект тебя заинтересовал, — парирую я, не скрывая иронии.

Люк глядит на меня исподлобья.

— Мои проекты всегда меня интересуют. Просто мне не всегда интересно участвовать в них самому. — Он делает глубокий вдох. — При всем при том с моей стороны было недоработкой, что я оказался не готов исследовать данные как пользователь. Позавчера у нас состоялся пятнадцатиминутный разговор, и это было полезное упражнение.

Строго говоря, двадцатиминутный, но кто я такая, чтобы на это указывать.

Какой же он зануда! Скучный, как глухая серая стена. Я смотрю на цвет его волос и глаз, на татуировку на руке — черная двойная спираль из крошечных буковок АТГЦ. Ну хорошо, скучный, но все-таки не настолько…

И в этого человека я должна влюбиться! От нервов я поджимаю пальцы ног в босоножках.

Этого человека я должна убить.

Я расправляю плечи и приосаниваюсь.

— Как я оцениваю вашу программу, говоришь? На сегодня не то чтобы очень высоко, зато я знаю, как это исправить. Я думаю, если мы познакомимся поближе, то поймем, почему мы генетическая пара.

— На первый взгляд логично. Как ты планируешь это сделать?

— Задавать вопросы. Так обычно и знакомятся. Вот, например: Люк — это твое полное имя или сокращенное от чего-то?

Люк избегает моего взгляда.

— Какая разница?

Мне хочется заорать. Как он все усложняет, чтоб его хакнуло!

— Я пытаюсь узнать тебя поближе.

— С именами сложно. — Он сует руки в карманы джинсов. — Ты себе имя не выбираешь. Это делают другие, а потом оно определяет всю твою жизнь. А когда имя и твоя суть не сочетаются, масса времени уходит, чтобы повлиять на то, как смотрят на тебя другие. Не только те, кто тебя уже знает, но и все остальные. Как видит тебя весь мир, понимаешь?

Я смотрю в его помрачневшее лицо.

— Не понимаю, честно. Мне мое имя всегда нравилось. Мама сочинила его специально для меня. И по-моему, никому и в голову не приходило усомниться, подходит ли оно мне. — Я делаю паузу. — Имя «Люк» ты выбрал сам?

Он резко кивает.

— Круто. В смысле, сам дал себе определение.

— Да. Именно так.

Он говорит удивленно, словно не ожидал, что я сумею так точно понять его слова.

Темный коридор выводит нас на просторную бывшую парковку. Я оглядываюсь по сторонам — тут столько магазинов и магазинчиков, что и не сосчитать. И мелкие, с вывесками, нарисованными на бумаге или на ткани, и целые торговые ряды, над которыми лучатся улыбками голографические супермодели. Кое-где даже ведут трансляцию — например, показывают в прямом эфире, как рисует сидящий в своей лавочке художник.

А покупатели! Они не просто стильные — у большинства всевозможные геномоды, которые в «Ньюгене» никогда бы не разрешили. Женщина, кожа которой покрыта нежным персиковым мехом, мужчина ростом почти под потолок и множество менее заметных геномодов — вот, скажем, человек с двумя парами век, который дремлет за прилавком, но закрыты у него только первые, полупрозрачные, так что из-под них туманно просвечивают радужки. Никакие видео в Сети не передадут атмосферу этого пространства для мастеров и художников. Я привстаю на цыпочки и зажимаю ладонью рот, чтобы не заверещать от восторга.

— Ты что, никогда тут не была? — уточняет Люк осторожно, словно не вопрос задает, а приближается к какому-то дикому зверю.

— Нет! Ночной рынок — он же только для избранных, а я… не из таких.

— Как же ты его нашла?

— Спросила мою двоюродную сестру Кейшу. Она работает сетевой моделью и вообще. Она-то все знает.

— Правило первое: никогда не называй его Ночным рынком. Если ты из тех, кто сюда ходит, говори «Коллектив».

— Ух ты!

Мне приятно, что даже Кейша этого не знала. А у Люка становится такой вид, будто он уже жалеет, что впустил меня. Мне плевать.

— Зачем ты сюда ходишь? — спрашиваю я.

— Набиваю временные тату, — отвечает он.

— А Джастин не возражает, что ты так распоряжаешься свободным временем? Он не требует, чтобы ты учился или делал что-то полезное?

Люк пожимает плечами:

— Джастин понимает, как важно соблюдать баланс между работой и личной жизнью. Именно поэтому он и распорядился, чтобы у стажеров была четырехдневная рабочая неделя.

На это я отвечаю не самой удачной репликой, но сдержаться не могу, раз уж мы заговорили о Джастине, и выпаливаю:

— Кстати! Ты не слышал, знает ли Джастин женщину по имени Элейн Томас?

— Вообще не кстати. Нет.

— Совсем?

— Джастин — мой начальник, а не друг. Он не делится со мной воспоминаниями. Может, и делился, когда я был маленький, но теперь — уже нет.

Нет, мне не показалось: ему горько говорить об этом.

— А можешь узнать?

Люк останавливается посреди прохода.

— Ты зачем пришла — тестировать программу или выуживать у меня сведения о Джастине?

— Одно другого не исключает. Тебе разве не интересно, в чем тут дело? Вдруг наше с тобой прошлое как-то связано? Разве ты не хочешь узнать, как именно?

— Это же не мое прошлое, а его. — Вроде бы он хочет отмахнуться от моих вопросов, но голос его звучит так, словно он пытается убедить не меня, а себя.

Мы молча идем к кабинке, где делают временные татуировки. На вывеске над ней красуется осьминог со щупальцами, которые мерцают огоньками, словно ночное небо. Когда мы подходим поближе, я вижу, что эти огоньки — россыпи букв АТГЦ, таких же, как на руке у Люка, и наконец-то в голове у меня складывается картина: это же буквенные обозначения нуклеотидов ДНК, аденина и… как их там дальше. Базовую биологию я сдавала лет сто назад (на самом деле года два) — решила спихнуть этот экзамен поскорее и забыть как страшный сон.

Внутри кабинка поделена на две части столом, на котором на большом планшете показывают эскизы татуировок. В задней части три стены закрыты защитными экранами.

— Это твоя?.. — лепечу я.

Люк кривится и ведет меня в обход стола к задней стене.

— Можно посмотреть? — киваю я в сторону гигантского планшета с эскизами.

Люк словно становится выше ростом.

— Если хочешь.

Я подхожу к планшету и листаю рисунки. Одни — просто наброски, другие — тщательно проработанные и отшлифованные, третьи — фотографии клиентов, хвастающихся готовыми татуировками. Во всех рисунках прослеживается тема распада и разложения, и все очень красивые.

— Это ты рисовал?

— Да.

Я никак не могу связать хамоватого деловитого Люка, которого успела узнать, и художника, рисовавшего эту красоту. Тем не менее это тоже сторона его личности.

Почему на его странице нет отзывов тех, кто сделал здесь тату? Не могу себе представить, чтобы эти довольные клиенты ставили Люку две звезды. Правда, Люк, похоже, из тех, кто просит не оставлять отзывов.

Ума не приложу, почему нас с Люком сочли идеальной парой. Он — стажер из «Ньюгена» и талантливый художник. Я люблю готовить и знаю, что готовлю хорошо, но ведь это несерьезно. Все, что делает Люк, делается со страстью и целеустремленностью. Он напоминает мне Кейс и ее самообразование, Алекс и ее шитье, даже Кейшу и ее сетевые фотосессии. Каждый к чему-то стремится, а я болтаюсь без дела.

При этом обеспечить свое будущее я могу только одним способом — если перечеркну будущее Люка.

— Как ты сможешь выбрать?

Я пролистываю изображение Торонтской телебашни, тоже состоящее из букв АТГЦ.

— Выбрать что? — Люк склоняет голову к плечу.

— Кем быть. Стать художником или делать что-то в «Ньюгене»?

Впрочем, если он решит заниматься искусством, как хотели бы его родители, ему, наверное, придется вернуться домой. Или нет — если у них настолько напряженные отношения.

— Обязательно от чего-то отказываться?

— Бабушка говорит, когда есть два варианта и ты выбираешь оба, на самом деле ты не выбираешь ничего.

Например, помочь своим родным и пощадить тебя.

Я сжимаю пальцами край планшета и загоняю эту мысль поглубже.

— А как ты решила, что твоей двоюродной сестре надо попасть на стажировку в «Ньюген»?

Я прижимаюсь лбом к руке, вцепившейся в планшет.

— У нее нет специализации по естественным наукам, но она прекрасно знает политический климат и как на него реагирует общество. Беда «Ньюгена» в том, что там в принципе плохо с инклюзией. А Кейс сумела бы придумать, как это исправить и при этом принести выгоду компании.

— Вот видишь, ты сделала выбор. Важный и трудный — тебе пришлось выбирать лучшую стажировку из нескольких десятков вариантов. Делай то же самое, когда нужно что-то выбрать для себя.

— Легко сказать, но трудно сделать.

— Делать всегда трудно.

Я кладу планшет и вытаскиваю из сумки контейнер с карри.

— Вот принесла тебе поесть, чтобы ты мог обойтись без готовых макарон с сыром.

При виде контейнера глаза у Люка становятся круглые.

— Ты принесла мне еду?!

— Я все равно много наготовила, вот и решила поделиться с тобой. — По шее у меня стекает струйка пота. — Тут два варианта карри, потом скажешь, какой больше понравился.

— Для конкурса рецептов?

— Ты запомнил?

— У меня превосходная память.

Я закатываю глаза. Да-да, образцовый стажер из «Ньюгена».

— Кстати, о твоей гениальности. Ты что-нибудь знаешь о синдроме Элейн, который отслеживает ваш трекер? — Я показываю запястье.

— Какой еще синдром Элейн?

— Ты руководитель проекта и не знаешь?!

Люк шипит.

— В «Ньюгене», если ты руководишь проектом, это не значит, что ты все контролируешь. Джастин всегда вносит какие-то особые коррективы, о которых знает только он. Я не руководитель, я просто почетная нянька для базы данных. — Он багровеет. — Ты поэтому спрашивала про Джастина и Элейн Томас? Потому что синдром так называется? Большая натяжка.

Я силой заставляю себя не ежиться.

— Извини, если задела за больное. И да, именно поэтому, но неважно. Не хочешь разбираться — не разбирайся.

Люк падает на стул и протирает глаза.

— Через полчаса у меня клиент на татуировку. Тебе пора уходить.

— Что, все, что ли? — Руки у меня опускаются.

— Да. Интересоваться твоим мнением о программе было плохой идеей. У меня нет на это времени.

Я не готова уходить. Прошла уже неделя с лишним, а нам с Люком не удается пообщаться больше пятнадцати минут подряд. Этак я никогда не влюблюсь.

— А если я буду твоей клиенткой?

— Что?

— Может, я хочу сделать временную татуировку.

Денег на нее у меня точно нет, но уйти просто так я тоже не могу. Расплачусь из денег на хозяйство и потерплю, когда бабушка закатит мне скандал. С нее станется отчитать меня за то, что я «транжирю деньги», даже если я скажу, что мне это было нужно, чтобы наладить отношения с Люком. Так и слышу, как она фырчит: «Тебе что, надо платить мальчикам, чтобы познакомиться с ними?», как громко цыкает зубом и качает головой, а дядя Катиус повторяет все ее слова и жесты, чтобы я чувствовала себя вдвойне виноватой.

Ладно, буду выплачивать им с Кейс должок еще недели две и вытерплю неприятные последствия.

— Какой рисунок хочешь? — спрашивает Люк.

Я только рот разеваю. При мысли, что надо выбрать один эскиз из нескольких сотен в планшете, у меня становится нехорошо в животе и ладони потеют.

— Доверю выбор мастеру.

— Нет. — Люк недобро ухмыляется. — Выбирай сама или вон отсюда.

Я озираюсь в поисках вдохновения, и мне на глаза попадаются два парня, которые вешают плакаты с портретом Лорен. Я стискиваю руки.

— Такие вещи как раз по части «Ньюгена»! Помогать полиции, составлять генетические профили и все такое…

Года два назад Джастин так помог найти пропавшего малыша. Только тот не был черным. Что не должно играть никакой роли, но играет.

— Ты меняешь тему.

— Я задаю законный вопрос.

Люк мрачнеет:

— Кто-то просил Джастина подключиться, а он сказал, что ее нет в системе.

— Как это?! — Вопрос срывается с языка, не успеваю я ничего подумать. Я совершенно точно знаю, что Лорен делала себе геномод, чтобы у нее особым образом вились кудряшки. Помню, как она кружилась и хвасталась мне. Она не стала бы мне врать, если бы это был парик или нарощенные волосы. Точнее, я думаю, что не стала бы. И она не говорила, что обратилась в подпольную генетическую фирму.

— Да. В базе данных «Ньюгена» ее нет. У полиции есть ее генетические данные из государственной базы. Они не могут дать нам доступ без разрешения самой Лорен или ее родителей, а родители повели себя странно и не разрешили.

Я скриплю зубами. Картеры — нечистое семейство, а следовательно, изучение их ДНК может связать их с теми, кого они похищали, пытали и возвращали в прошлом. Я понимаю, почему они не приветствуют слишком пристальное внимание к себе.

Люк тяжело вздыхает:

— Хватит ходить вокруг да около. Или делай татуировку, или оставь меня в покое.

— Мне…

В голове крутится масса идей, но все какие-то не такие. Не то чтобы мне хотелось произвести на Люка впечатление, нет. Просто я не хочу выбрать неподходящий рисунок.

Люк ерошит волосы и снова вздыхает:

— Это временная татуировка, и ее легко свести, если она тебе не понравится. — Он машет рукой, показывая на свою. — Я и сам переделаю ее, наверное, через неделю. В этом смысл временных тату. Они не навсегда, и отчасти поэтому делать их так весело и интересно. Так что тебе не надо искать какой-то глубокий смысл или идеальный рисунок.

Он пытается упростить мне выбор. Все вокруг меня так делают. Когда мне было семь, мама никогда не спрашивала, что я хочу на обед, а предлагала только два блюда: иначе вариантов было слишком много, а когда я не могла ничего выбрать… в общем, от этого мне хотелось плакать. Я и плакала — потому-то мама и поняла, что надо сузить ассортимент.

Даже Люк, который почти всегда держится так, будто я ему кость в горле, и тот жалеет меня настолько, что пытается облегчить задачу.

Я краснею и отворачиваюсь — мне вдруг хочется оказаться подальше отсюда.

— Я пойду.

Не успеваю я сделать и двух шагов, как Люк хватает меня за руку.

И отпускает ее, едва его пальцы прикасаются к моим.

Я оборачиваюсь — он таращится на свою руку, будто сам не верит в то, что сделал секунду назад.

— Постой. — Он смотрит мне в глаза. — Как ты думаешь, что будет, если ты сделаешь неверный выбор?

Да какое там «если»! Одно сплошное «когда».

Люк опускает руки.

— Я серьезно.

— Можно подумать, ты никогда не боишься напортачить!

— Конечно боюсь. Я работаю в фирме, где конкуренция очень высока и все только и ждут, когда я сяду в лужу, чтобы занять мое место.

— Тогда как ты принимаешь решения?

— Принимаю, и все. Стою на своем и никому не позволяю делать выбор за меня.

— Это же проще, когда кто-то выбирает за тебя! — само собой вырывается у меня.

— Я в курсе.

Мы продолжаем смотреть друг другу в глаза, и тут словно бы все встает на свои места. Кажется, я понимаю, чтό он имел в виду, когда говорил об именах. А он понял, чтό я хочу до него донести, хотя я не говорила ничего прямо.

Можно уходить. А разговор с Люком продолжить когда-нибудь потом. Не самое ответственное решение, учитывая мое задание, зато прямо сейчас будет не так неприятно. Вот только в глубине души я хочу остаться. И не только потому, что у меня задание.

— Можно сделать красную?

— Любого цвета, какого хочешь.

Мы проходим в заднюю часть кабинки, туда, где делают татуировки.

— Я могу нарисовать с нуля, если у тебя есть хорошая идея.

Я достаю телефон и показываю Люку картинку, чтобы он представлял себе, чего я хочу.

Он прикусывает губу, сдерживая улыбку.

Я улыбаюсь в ответ.

— Хороший выбор?

— Твой.

Я понимаю, что он имеет в виду. Неважно, что он об этом думает. Решение принимаю я.

Я подставляю лопатку и с начала до конца процедуры силой воли запрещаю себе просить Люка остановиться или придумать что-то другое, пока он намечает будущий рисунок. И так волнуюсь, правильно ли выбрала тему, что меня вполне устраивает, что Люк молчит во время работы.

Нанесение временной татуировки ощущается как легкое прикосновение кисточки к коже.

— Я сделал себе первую татуировку здесь же, в «Коллективе», — вполголоса говорит Люк.

— Какую?

Все равно она уже давно выцвела и исчезла.

— Мое имя. — Он переступает с ноги на ногу у меня за спиной. — Мне было тринадцать, когда я попал сюда впервые. Терренс, охранник — он был первый, кому я представился как Люк.

Тут до меня доходит, какую важную роль играют для него имена. Алекс всегда была Алекс. Но Люка, вероятно, при рождении назвали другим именем, женским. Заметную часть жизни он прожил как человек, чье имя не соответствует его внутренним ощущениям.

— Мне нравится Люк, — сказала я. — Хорошее имя.

Он то ли вздыхает, то ли смеется:

— Согласен.

— Спасибо, что рассказал. Это было не обязательно.

— Я никогда не принимаю решений, которые мне не по душе.

Я завидую его уверенности. Он подносит зеркало к моей спине, я гляжу через плечо на рисунок. И прикусываю губу, чтобы скрыть, как она дрожит.

— Красота.

Пышно распустившийся цветок с нежными темно-красными лепестками, рассыпающимися по краям на крошечные буковки АТГЦ — фирменный стиль Люка. Скрученные листья защищают цветок, словно ребра — сердце. Для человека, который только позавчера узнал, что такое гибискус, Люк очень точно нарисовал его цветок в увеличенном виде.

Люк трет руками лицо.

— Я скачал в Сети твои гены. Надеюсь, ты не возражаешь. Хотел правильно изобразить последовательность ДНК.

— Я не против, — машинально отвечаю я, поглощенная рисунком. Вот мои гены. Мое наследие, записанное всего четырьмя буквами.

Теперь на моей спине — рисунок, отражающий мою культуру и мою семью. Созданный мальчиком, которого я должна убить ради них.

Впонедельник, пока Кейс сидит на ознакомительном собрании, я выхожу из автобуса на почти пустой улице на другом конце города. Тут свежо и ветрено, несмотря на жару, а все благодаря близости к озеру — тому же, что раскинулось у нас за домом. Здешние дома словно никак не могут определиться, кем хотят быть. Прямо передо мной рядком стоят три совершенно одинаковых особнячка — от фальшивых балконов на третьем этаже до подъездных дорожек шириной в полторы машины. На этом единообразие кончается. Дальше виднеется ярко-желтое кубическое здание с окнами от пола до потолка и отделкой из панелей под дерево. Еще дальше стоит простой одноэтажный кирпичный домик. И повсюду витает стойкий запах свежескошенной травы.

Порт-Кредит — из тех районов, которые задумывались как городская застройка всеобщей мечты. Типовые дома, близко к воде, но достаточно далеко от городской суеты, которая уже просочилась в наш район — Исторический Лонг-Бранч. Однако что-то пошло не так, у кого-то где-то кончились деньги, и достраивать все пришлось сторонним подрядчикам. Клиенты выбирали каждый свою строительную компанию и свой стиль. Не говоря уже о том, что половину территории занимают громадные многоэтажки с недоделанной придомовой территорией — просторные скверы без скамеек и детских площадок и рестораны, а между ними пустые участки с табличками «Аренда».

В общем, такая же каша, как и в остальном Торонто.

Я подхожу к чудовищно уродливому пятиэтажному зданию, которое высится над остальными и занимает целых два участка. Оно сложено из белоснежного кирпича и украшено колоннами цвета слоновой кости, которые подпирают большой балкон третьего этажа.

Дэвисы шутить не любят. Их матриарх Эйприл-Мэй проследила, чтобы фамильное гнездо всем своим видом внушало заслуженное уважение. Это было, конечно, когда она еще жила здесь, а не уехала повидать мир со своим младшим сыном Кейном. Пока ее нет, обязанности главы семьи исполняет старший сын — Йохан. Кроме того, он руководит нашей общинной школой, куда отправляют своих детей чернокожие колдуны Торонто, чтобы те, помимо программы начальной школы, изучали еще и нашу историю.

К нему-то я и приехала.

Утром Люк прислал мне сообщение:

Назавтра мы с Кейс стоим в очереди на «Пути́новой фабрике». «Пути́н» — это национальное квебекское блюдо, и здесь его готовят особенно вкусно: хрустящая картошка фри, нарезанная вручную, под домашним соусом, с жареным зерненым сыром, кусочками моцареллы и толстыми ломтиками бруклинской пепперони. А недавно стали продавать такую пиццу. Новый вкус, ограниченная серия. Вчера мама перевела мне мою двадцатку, и, хотя я пыталась вернуть долг Кейс, она только отмахнулась. А поскольку Люк не взял с меня денег за татуировку, в моем распоряжении все деньги на неделю. Это стоит отметить вкусненьким. Тем более что Кейс прекрасно показала себя на ознакомительном собрании в библиотеке и так понравилась дяде Роуэн, что он включил ее в краткий список кандидатов.

Я поднимаю телефон перед собой, чтобы сделать наше с Кейс селфи.

— Скажи: «Пи-и-ицца!»

Кейс делает на камеру лицо сковородкой, зато я улыбаюсь. ИИ-помощник снимает серию наших фотографий, на которых позу меняю только я.

— Помощник, придумай подпись — что-то про жизнь как пицца, — велю я.

Кейс закатывает глаза.

— Все-таки ты чокнутая.

Я пожимаю плечами и гляжу на длинную-длинную очередь, вытянувшуюся на квартал. Обычное дело, когда здесь подают экспериментальные блюда с новыми вкусами. Все просто на уши встают, лишь бы попробовать новинку и запостить фотки, пока продажу не закрыли.

— Что скажешь про историю с Йоханом? — спрашиваю я.

Вчера нам пришлось спешно готовить большой заказ для поставщика одной сети магазинов косметики, и я не успела поговорить с Кейс о том, что узнала. В том числе и о том, что у нас, похоже, стерли воспоминания о тете Элейн. Вместо этого я с бешеной скоростью паковала и маркировала нашу косметику под воображаемый ритм напряженного молчания между мамой и бабушкой. В основном дело было в маме — она страшно злилась, что бабушка не смогла уговорить Маму Джову изменить мне задание. Это я поняла по тому, что она время от времени бормотала что-то вроде «если матриарх не может повлиять на предков, это не матриарх, а бестолочь какая-то». Бабушка еле сдерживалась, чтобы не выгнать ее за дверь пинками. Я это знала по тому, как она сжимала и разжимала кулаки. Если бы ей не нужна была помощь, она бы, наверное, сдерживаться не стала.

— Я не слышала, чтобы кто-то думал про тетю Элейн, — жалуется Кейс.

— Ясное дело, — отвечаю я. — Ты же всегда слушала только мои мысли, потому что тебе лень нормально пользоваться своим даром.

— Это про…

— Протест у тебя уже больше года, а в результате ты слишком много знаешь о моих тайных мыслях и почти ничего — о том, что могло бы принести настоящую пользу.

Кейс сердито фырчит:

— Знаешь что? Верни-ка мне мою десятку!

— Да я не пытаюсь тебя поддеть!

Так и есть, хотя мне до жути жалко, что она не владеет своим даром настолько, чтобы перестать постоянно торчать у меня в голове. Особенно потому, что после нашей вчерашней переписки я то и дело вспоминаю о Люке и ничего не могу поделать. И каждый раз, когда Кейс оказывается рядом, она смотрит на меня своим особым, острым и тревожным взглядом, который тут же напоминает мне, что к концу месяца я должна убить его. А думать об этом постоянно, представьте себе, сильно мешает, когда надо в кого-то влюбиться.

— Я просто хочу сказать, что ты вполне могла ни разу не столкнуться с такими мыслями.

— Правда? Ты сказала гораздо больше.

Мы дуемся друг на дружку, и я сдаюсь первой, поскольку я безвольная.

— Ладно, извини. Должен быть способ узнать больше о тете Элейн.

Вчера вечером я переписывалась с Кейшей — спросила, знакомо ли ей это имя, но и она ничего о ней не слышала. Утром я даже робко постучалась в дверь Алекс и топталась в коридоре, пока Алекс не велела мне вываливать все как на духу. Тогда я спросила ее, слышала ли она о некоей Элейн Томас. Если бы она узнала имя, я бы тут же все ей рассказала — но она его не узнала.

Она просто поморгала на меня с порога и сказала:

— Нет. А кто это?

Кейс говорит:

— Ты уверена, что стоит этим заниматься? Может, лучше как следует изучить Маму Джову? По-моему, так мы вернее найдем выход из положения, чем если будем сопоставлять зацепки, которые, возможно, даже и не зацепки.

— Я уже знаю все о Маме Джове. Жизнь у нее была ужасная. И ее задание ужасное. Вот и все. А тебя что, вообще не смущает, что у нас нет никаких воспоминаний о тете Элейн?

Кейс смотрит на меня исподлобья:

— Еще как смущает! Просто я знаю одного человека, которому, возможно, кое-что известно о ней. Можем обратиться к нему, если больше никто нам ничего не скажет и тебе настолько приспичило.

— Кто это?! И, кстати, почему ты раньше молчала?!

— Потому что ты читала мне нотации про мой дар! — Кейс выпячивает подбородок. — Кейша ведет сетевые видеодневники с тех пор, как научилась держать в руках телефон. Если мы когда-то знали что-то о Маме Элейн и у кого-то остались доказательства, они сохранились в Кейшиных фото и видео. Зуб даю, взрослым в голову не пришло их подчистить.

— Кейша свои дневники кому попало не покажет. — Живо помню, как я едва заглянула ей через плечо и она меня поколотила. Не преувеличиваю. Честное слово. Дядюшке пришлось нас разнимать, и у мамы с тетушкой разгорелся из-за этого жуткий скандал. Кажется, тетя Мейз тогда и правда что-то подожгла.

— Значит, надо найти убедительную причину, чтобы она их показала.

Да чтоб меня хакнуло.

Я включаю телефон, листаю ленту Кейши, чтобы посмотреть, что она сегодня делает. Последний пост — ее селфи в «Буром медведе». Она состроила скучающую гримасу, а подпись гласит: «Спасите». Пост только для близких друзей и родственников.

Кейс тоже заглядывает в экран.

— Если свидание не заладилось, пусть просто уйдет.

Обычно Кейша прекрасно умеет руководить ходом свидания.

— Если она так сделает, ей поставят плохой отзыв. Но если мы придумаем для нее повод, может, отзыв все равно будет хороший.

— Зачем нам придумывать ей повод?..

— Да ради любви предков! Чтобы за это заставить ее показать нам свои дневники! — Я мотаю головой. — Знаешь, Кейс, ты, конечно, много книжек читала, но в жизни не очень разбираешься.

— Да ну тебя.

Я отмахиваюсь от Кейс и пишу ее сестре:

Торговые центры бывают разные. Одно дело — «Итон-центр», настоящая цитадель в центре города, сплошные сверкающие новехонькие магазины известных брендов. И совсем другое — «Дикси-Молл». Он расположен уже за западной границей Этобико, в Миссисауге, и в нем тоже есть магазины знаменитых брендов, только все облепленные надписями «Распродажа», но в основном — лавочки с названиями вроде «Джинсы на любой вкус».

Я с тоской смотрю на стойку, где торгуют свежевыжатыми соками. Вот бы выпить коктейль из личи с шариками-боба, но завтра у нас экскурсия в «Ньюген», и мне наверняка захочется отпраздновать это чем-то вкусненьким в центре. Так что лучше приберечь деньги на потом.

Мы с родными часто приезжаем в «Дикси-Молл», иногда на распродажи, иногда, как я сейчас, на блошиный рынок. Глядя прямо перед собой, я вхожу в серые двери. На меня никто не смотрит.

На меня никогда никто не смотрит.

В закутке прячется дверь из матового стекла с колдовской меткой из облезлой самоклейки. За ней спуск на блошиный рынок. Я еще не бывала здесь одна, но Кейс сказала, что не может везде за мной таскаться, у нее, мол, своих дел по горло, после чего удрала в библиотеку, так что я сегодня герой-одиночка.

К тому же я подозреваю, что Кейс слегка огорошена. Вчера, после того как Кейша показала нам свое видео, мы по предложению Кейс решили поискать что-нибудь про Маму Джову. Правда, лично я с самого начала говорила, что не найдем. Мама Джова из тех предков, о которых нам рассказывала бабушка. Никакая не загадка, не то что Мама Элейн или третий матриарх. Точнее, загадка, конечно, но в нашем альманахе не нашлось никаких намеков, почему ей приспичило давать мне такое задание. В том слое реальности, где обитают предки, перескакивать из прошлого в будущее, а из будущего в настоящее — это нормально. А объяснять ныне живущим, какая связь между теми или иными поступками предков, — как раз ненормально. Это мы пишем свою историю, а не они. Если они нам ничего не говорят, откуда нам знать? Можно только догадываться.

Насколько я могу судить, у нас с Мамой Джовой нет никаких особых уз, помимо связи между предком и потомком, что бы она там ни говорила. А вот тетя Элейн, третий матриарх и Джастин — три детали одной головоломки, которая уж точно имеет отношение к нам с Люком.

В самом низу лестницы — подвал с низким потолком, где работает крупнейший в Канаде рынок только для колдунов — знаменитая Барахолка в Дикси. Не пижонский рынок Сент-Лоуренс в центре, где продают домашние сыры и кустарные мокасины, а запах горячего хлеба заставляет покупать дорогущую выпечку. И уж точно не «Коллектив», где одна молодежь — сплошные художники и музыканты с ног до головы в геномодах.

Барахолка в Дикси — это длинные ряды шатких столиков, которые редко заменяют новыми, и кучи пыльного старья, старше бабушки. В воздухе разлита смесь пряных ароматов из множества лавочек, где торгуют национальными блюдами, и того неуловимого запаха старины, который так липнет и к вещам, и к людям.

Здесь больше двухсот лавочек, и мне надо найти среди продавцов третьего матриарха.

Я подхожу к первому киоску, у самой лестницы. Он покрыт блестящей фиолетовой тканью и занимает целых три столика. Продавец при моем приближении подбирается — наверное, думает, что меня заинтересовали выставленные перед ним зажигалки.

— Привет, сестренка! — кричит он.

Я морщусь. Никогда не пойму, почему некоторые чернокожие считают, будто стоит назвать тебя «сестренка» или «братишка», когда вы даже не знакомы, и ты тут же купишь их барахло. Продавец открывает рот, чтобы начать расхваливать свой товар, но я его перебиваю:

— Я ищу матриарха. Кто из тех, кого вы знаете, сильнее всех?

Продавец поднимает кустистые седые брови:

— Даже не поздороваешься?

— Простите, — выдавливаю я. — Здравствуйте.

Теперь, когда я вроде бы загладила свою грубость, он готов со мной общаться. Подробно оглядывает меня с ног до головы — безо всякой задней мысли, просто оценивает. Мне хочется представиться, но бабушка с дядюшкой продают здесь наш товар, и нехорошо будет, если им скажут, что я тут что-то вынюхиваю.

— Эйприл-Мэй Дэвис, — говорит он наконец.

Сейчас я начну биться головой о его пластиковый столик!

— Она не здешняя. Я хотела узнать, кто сильнее всех из матриархов на Барахолке.

— А! — Он серьезно кивает. — Ава Томас.

Я отхожу от его лавочки.

— Ага, спасибо.

От него я ничего не добьюсь.

Он показывает на зажигалки:

— Хочешь такую? Она вечная, гарантирую!

— Да нет, не нужно.

Я ухожу, прежде чем он удвоит свои старания меня уговорить. Да чтоб меня хакнуло. Если мне придется расспрашивать тут всех и каждого и еще и отбиваться от попыток всучить мне свой товар, я в жизни не найду матриарха.

Краем глаза я вижу что-то сине-серое — и разворачиваюсь на месте. Я совершенно точно знаю, что Люка здесь нет. Дверь заговорена, и не-колдунам сюда ни за что не войти.

Тем не менее мои глаза находят мальчика, подозрительно похожего на Люка, в джинсах и худи, и этот мальчик ныряет за черную занавеску, закрывающую заднюю часть одного из киосков.

Как он сюда попал?!

Я не разрешаю себе струсить и бегу за ним. В киоске темно, с потолка свисают пучки жгучей крапивы. Бабушка делает из корней крапивы чай от цистита и молочницы. В нашем доме он в ходу.

Я отвожу взгляд от полок с банками и бутылками по стенкам киоска и вижу в глубине какие-то движущиеся тени на фоне еще одной черной занавески, которая служит перегородкой. Я дважды зажмуриваюсь изо всех сил, мой чип регулирует работу зрительного нерва, чтобы лучше видеть, и в тусклом свете различаю все как днем.

От того, что я вижу, у меня подкашиваются ноги.

Перед занавеской стоит Люк и держит веревку, перекинутую через железную трубу, которая проходит под низким потолком над всей Барахолкой. На другом конце веревки петля, и она надета на шею Кейс. Наманикюренные ногти вцепились в петлю, ноги в белых кедах бешено дергаются в воздухе.

Люка не может быть здесь. Кейс точно здесь нет. Это все не взаправду.

Но вот же. Я смотрю, как Кейс борется за жизнь. Ее глаза неестественно выпучились.

— Что вы затеяли? — спрашивает Люк. Это его голос, но ведет он себя так, что я его не узнаю.

Мурашки бегут у меня по рукам, я дрожу. Но больше я ничего не могу сделать. Я застыла от ужаса.

Кейс оттягивает веревку настолько, что ей удается выдавить:

— Б-б-б…

Я трясу головой. Не понимаю, что она говорит.

— Б-б…

У нее вспучились все жилы на шее. Она все дергает и дергает петлю. Люк крепко держит веревку, не давая ей ослабнуть — но и не затягивая.

Наконец Кейс высвобождается настолько, чтобы завизжать, брызгая слюной:

— Убей его!

В темное пространство врывается сноп света — это какая-то женщина отодвигает занавеску-перегородку. Я вскидываю руку, защищая глаза, зажмуриваюсь, тяжело дыша. Когда я их открываю, ни Люка, ни Кейс больше нет. Только звенит в голове ее крик — такой пронзительный, такой непохожий на Кейс.

УБЕЙ ЕГО!

А я ничего не сделала. И неважно, что все это было не по-настоящему. Он хотел повесить мою сестру, а я стояла рядом и ничего не делала. Я не смогла его убить, даже чтобы спасти ее. Опять все провалила.

Женщина смотрит на меня молча. Волосы у нее коротко острижены — упругие черные с проседью колечки, — а лицо гладкое-гладкое, что ясно говорит о хирургическом, генетическом или магическом вмешательстве. Она черная, но разрез глаз намекает на восточноазиатское происхождение, а кожа на несколько тонов светлее моей.

— Мне…

Я пытаюсь сочинить предлог, зачем я пришла.

Она складывает руки на груди и вглядывается мне в лицо:

— Ты искала меня.

— А вы…

— Все зовут меня Ли.

Это не фамилия.

— Ли… а дальше?

Она улыбается, да так, что мне становится стыдно за свой вопрос.

— Они предпочитают, чтобы я не упоминала о родстве с ними. Просто Ли. — Она показывает на потолок. — Сними мне крапивы.

Она исчезает за занавеской, а я беру стоящую у стены стремянку и снимаю пучок крапивы. Жгучие ворсинки вонзаются в кожу, я морщусь.

Я прохожу за занавеску, где скрылась Ли. По ту сторону квадратом стоят несколько прилавков, по периметру занавешенных той же плотной тканью. Воздух влажный, насыщенный ароматом благовоний, которые жжет Ли. На одних столах высятся стопки книг, на других — непонятные артефакты, начищенные до блеска, не то что грязные горшки и вазы у других торговцев. На пятачке посередине стоят столик с небольшим чайником и два складных стула.

— У вас всегда был здесь киоск?

Я протягиваю ей крапиву. Ли только отмахивается, и я кладу пучок на соседний стол. Ли опускается на стул, поправляет на коленях лиловое платье с запáхом и кивает мне на стул напротив.

— Терпеть не могу светскую болтовню.

Да чтоб меня хакнуло! Она хуже бабушки.

— Вы здесь самая сильная из матриархов? — наугад спрашиваю я.

— Раньше была.

В ее голосе не звучит ни тоски, ни сожалений. Она просто констатирует факт.

Я ерзаю на стуле.

— Я не понимаю вас…

— Конечно не понимаешь. Ты слишком мала, чтобы что-то помнить, а обо мне, похоже, никто ничего не рассказывает. Однако когда-то я была сильнее твоей бабушки и Эйприл-Мэй, вместе взятых. И мне не пришлось ради этого перерезáть ни единой глотки. Я была ого-го — пока это не кончилось.

У меня каменеют плечи.

А она улыбается, глаза искрятся весельем.

— Да, крошка, я тебя знаю. Одиннадцать лет для меня пролетели незаметно, хотя для тебя наверняка это целая жизнь. Помню, как ты носила две косички и все бегала по пятам за дочкой Мейз. За одной из них.

— Кейс.

Когда я произношу ее имя, мне сразу вспоминается, как она билась в петле. Но Ли права. Забыть члена семьи — это было бы слишком, тут явно замешана магия. А матриарх при всем ее могуществе — едва ли она особенно интересовала меня, когда мне было пять. Забыть Ли было легко, если, как она утверждает, о ней не хотят говорить. Я сглатываю и продолжаю:

— Вы помните мою тетю? Не тетю Мейз, а Элейн.

— Жена Ваку.

Я резко киваю и выпрямляюсь на стуле.

— Вы знаете, что с ней случилось? Как она умерла? Что она предложила вам с бабушкой и Эйприл-Мэй? — Вопросы так и сыплются, и я не успеваю выстроить их в нужном порядке.

Ли встает и щелкает кнопкой электрического чайника в углу. Надевает перчатки и начинает нарезать крапиву в металлическую миску.

— Простите… Я задаю слишком много вопросов, да?

Я наполовину съезжаю с сиденья, но потом решаю все-таки сесть как следует, всей попой.

— На самом деле главный вопрос — почему ты расспрашиваешь меня о собственных родственниках?

Я снова сглатываю, тереблю пальцы.

— Я ее не помню. Все мои двоюродные сестры тоже. А взрослые отказываются говорить о ней.

— Ясно, — говорит Ли, помолчав.

— Я просто… хотела узнать.

Ли складывает стебли крапивы во вторую миску. Движения ее снова размеренны.

— Она была женщиной с большими амбициями, а вышла замуж за мужчину с предрасположенностью к наркомании, который никогда не лечился. Само собой, тогда мы этого не знали. Думали, отличная пара — врач и медсестра.

В видео Кейши упоминалось, что тетя Элейн работала в больнице — значит, медсестрой. Интересно, выбрала ли она профессию в соответствии со своим даром, как дядя Ваку? Может, у нее были какие-то целительские способности?

Ли смотрит через плечо, показывает мне на фото в рамке. На снимке ее более молодая версия, а рядом девочка — наверное, дочка, очень уж они похожи, но кожа у нее гораздо светлее. С ними белокожий мужчина восточноазиатской внешности.

— У меня самой были очень тяжелые роды, мы с дочкой едва не погибли. Вот почему я так обрадовалась, когда узнала о даре Ваку. Это дало мне надежду, что никому из нашей общины не придется переживать такие ужасы, как нам. — Она вздыхает и качает головой. — Такой талант погиб из-за какого-то там шприца. А она, естественно, изо всех сил старалась это исправить. Такая она была.

— Тетя Элейн?

Ее пальцы замирают, перестают общипывать крапиву.

— Теперь уже Мама Элейн.

— За что она получила титул?

Ли бросает крапиву и разворачивается ко мне:

— Защитила свою семью. По крайней мере, насколько мне известно. Только твоя бабушка может говорить с вашими предками, поэтому только она знает точно.

Взгляд у нее тяжелый. Будто она знает, что я видела за занавеской.

— Она защитила нас от Джастина Трембли?

Глаза у Ли вспыхивают.

— Она защитила нас от того, что бывает, когда пролетаешь слишком близко от солнца. — Она умолкает и поджимает губы. — По крайней мере, временно. — Ли смотрит на меня оценивающе и спрашивает: — Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Что у тебя с Призванием?..

— Сейчас работаю над заданием. У меня срок до Карибаны.

— Долгие задания — это опасно, — негромко и взвешенно произносит она. — Это игра и с твоей магией, и с твоим разумом. Постарайся покончить с ним поскорее, пока не начались галлюцинации.

Перед глазами у меня мелькают белые кеды Кейс, молотящие воздух.

— Я стараюсь.

Но чем упорнее я уговариваю себя влюбиться в Люка, тем очевиднее мне становится, что сила воли тут не поможет. Чтобы все произошло естественно, мне нужно больше времени. За две недели я заметно продвинулась: раньше он мне вообще не нравился, теперь я хотя бы слегка волнуюсь, когда он мне пишет. В последние дни мы тоже переписывались, целых два раза. Сначала он вдруг решил уточнить, как можно так вкусно приготовить говяжьи хвосты, и я ему подробно рассказала. Потом мне захотелось узнать, продолжает ли он иногда смотреть «Чудо-деток» из ностальгических соображений. Естественно, он был слишком занят, чтобы тратить время на сетевые реалити-шоу.

Ли заталкивает листья крапивы в стальной термос и заливает горячей водой, добавив две ложки сахара.

Я поднимаюсь со стула. Похоже, Ли больше ничего не скажет.

Мне не дает покоя вопрос, из какой она все-таки семьи — я наверняка когда-то это знала, прежде чем все перестали о ней говорить. Мы же дружим не со всеми черными колдовскими семействами. Картеров мы близко знаем, Джеймсы — родня папы, а вот Бейли — они единственные, которых я почему-то почти не помню.

— Ваша фамилия Бейли?

— Около того. — Ли защелкивает крышку термоса и вручает его мне. — Будь другом, отнеси наверх. Моя дочь Хоуп работает в «Золотом воке».

Я киваю, не вполне уверенная, что означает ее ответ.

— Конечно. Спасибо, что поговорили со мной.

— Чем скорее покончишь с заданием, тем лучше. Призвание не должно длиться больше двух-трех дней.

Я сопротивляюсь желанию огрызнуться и просто киваю еще раз.

По лестнице я взлетаю мигом. Запрещаю себе вглядываться в сумрак, чтобы, чего доброго, не увидеть там Люка, который истекает кровью или вешает Кейс. Отправляю ему сообщение — совершенно ничего не значащее «Что делаешь?», чтобы он что-нибудь ответил, а я убедилась, что он не залег где-то в засаде, поджидая меня.

Дочку Ли в «Золотом воке» я вижу сразу. На вид ей лет двадцать-тридцать — трудно сказать. Она стоит, облокотившись о прилавок, и на ней ярко-оранжевая кепка с большим козырьком.

Я с улыбкой подхожу к ней и протягиваю термос:

— Ли просила передать. Крапивный чай от… ну, вы знаете.

Хоуп густо багровеет, берет у меня термос, склонив голову, так что козырек заслоняет лицо.

— Я же просила, пусть приносит сама, а не передает через кого-то…

— Наверное, у вас не бывает перерывов, чтобы ходить за ним.

Хоуп хмурится, лицо у нее почему-то багровеет еще сильнее.

— Я не могу…

Я озадаченно моргаю.

— Я не колдую, поэтому мне нельзя вниз. — Она переминается с ноги на ногу.

— Как же так? Ли — ваша мама. Неужели вы не прошли Призвание? — Я прикусываю язык, меня прошибает холодный пот. — Простите! Мне не стоило спрашивать.

Хоуп пожимает плечами:

— Ничего страшного. У меня не было Призвания. Генетическая аномалия. В моем поколении это иногда случалось с детьми колдунов. Не знаю, в чем дело. — Она приподнимает термос. — Спасибо за чай.

Я понимаю, что это она отшивает меня, хотя и очень вежливо, но отступаться не хочу.

— Простите, можно последний вопрос?

Она тут же цепенеет — в точности как только что мать.

— Можно, наверное.

— Ваша фамилия Бейли? Ну или была…

— Не совсем. Бейли-Вонг, хотя оба семейства не хотят, чтобы мы так себя называли. Мы взяли фамилию Андерсон. Очень по-канадски, как у всех. То, что нужно для тех, кого изгнали из собственной семьи. — Ей обидно, и я ее прекрасно понимаю.

Ли в родстве не только с Бейли, но и с Вонгами. Двойная фамилия указывает, что она была матриархом обоих семейств, а значит, была сильнее всех. Сильнее бабушки и Эйприл-Мэй.

Должно быть, глаза у меня стали совсем круглые, потому что Хоуп даже смеется.

— Вы, наверное, и не слышали о Бейли-Вонгах. Оба семейства сильно постарались, чтобы стереть все следы нашего существования. Думали, это заразно, и выпололи всех, кто был прямо связан с нашей аномалией. А остальные сделали вид, будто нас никогда не было. Бейли так и не оправились после этого, зато Роуэн руководит Вонгами просто идеально — они у нее вертятся, будто смазанные шестеренки. Кстати, она моя тетя. Мой отец — ее самый старший брат. Угадайте, сколько раз она со мной разговаривала. — Хоуп говорит громче, голос звенит от ярости.

— Не знаю, — тихо отвечаю я.

— Ноль.

Я резко втягиваю воздух.

— А как же… Если Ли больше не матриарх, почему она жива до сих пор?

Новые матриархи проходят посвящение только после смерти старых. Если смена происходит досрочно, значит, нынешняя глава семьи должна умереть.

Хоуп мягко улыбается:

— Лазейка в законе. Когда ты матриарх сразу двух семей, строго говоря, ты не матриарх ни того, ни другого. Хоть что-то вышло в нашу пользу.

К прилавку подходит покупатель, рассматривает меню. Хоуп кивает мне оранжевым козырьком и подходит к нему.

— Что вам предложить?

Бодрый голос скрывает горечь и злость, которые я только что видела.

Оба семейства сделали все, чтобы разорвать все связи с матриархом, чей ребенок родился без колдовских способностей из-за генетических отклонений.

А если не хочешь отказываться от своего поста? Если хочешь продолжить быть матриархом, принадлежать к своей семье, к своему наследию? А если боишься, что окажешься следующей, кто родит ребенка без магии, и попадешь в опалу?

Генетические аномалии — это как раз то, что мог бы исправить талантливый генетик, если допустить его в общину и разрешить исследовать магию. Вполне себе повод для тети Элейн обратиться к Джастину, если у колдунов возникли подобные опасения, вполне себе веская причина, чтобы бабушка, Эйприл-Мэй и Ли согласились сотрудничать с таким, как он. Впустить в общину чужака. И это объясняет, почему именно Роуэн Вонг, не кто-нибудь, знает о сложностях, возникших в общине чернокожих колдунов и не предназначенных для посторонних ушей: ведь в этом замешана ее семья.

Однако в отношениях между Джастином и тетей Элейн что-то не заладилось, и ей пришлось нас защищать. И возможно, погибнуть в процессе. А в конце концов получить титул Мамы.

Перед глазами снова вспыхивает та картина: Кейс болтается на веревке, которую держит Люк. На что я готова, чтобы защитить родных? Спасти их от участи Ли, которую словно бы похоронили и забыли, хотя она жива-здорова? У нее даже собственную фамилию отняли. И загнали в темный угол Барахолки.

Похоже, тетя Элейн погибла ради безопасности наших родных.

А я ради них должна совершить убийство.

На следующий день, когда мы с Кейс ровно к десяти приходим на экскурсию для избранных, нас собирают в небольшой белой комнате рядом с залом для посетителей на административном этаже «Ньюгена». Как-то странно приходить в это здание теперь, когда я знаю, что у Джастина, скорее всего, сложились не лучшие отношения с тетей Элейн. Впрочем, для Кейс это ничего не меняет — работа здесь остается для нее отличным вариантом. Может, так даже лучше — врага надо знать в лицо и так далее.

— Мы не знаем, враг ли он, — замечает Кейс. И скрещивает руки на груди, отчего блейзер, который я заставила ее надеть, некрасиво натягивается.

— И наоборот тоже не знаем, — отзываюсь я.

Она вздыхает и утыкается в телефон.

Я все думаю, как Люк вешал ее, как она молотила ногами, как бились вены на шее.

Кейс меня об этом не спрашивает, потому что не слышит моих мыслей, не видит воспоминаний, даже если и пытается прочитать, что делается у меня в голове. Я это знаю, поскольку обычно Кейс очень старательно не обращает внимания, когда слышит в моих мыслях что-то постыдное или слишком личное. Тогда лицо у нее каменеет и она изо всех сил делает вид, будто ничего не слышала.

Сейчас она ведет себя иначе. Лицо ее спокойно и безмятежно. Она не притворяется, что не знает о моих видениях. Она о них правда не знает. Может быть, в них есть что-то такое, что мешает ей их услышать. А кроме того, наши колдовские способности явно слабеют, и теперь Кейс чаще обычного упускает мои мысли. С одной стороны, мне так проще. Наконец-то я снова наедине с собой. С другой стороны, это леденящее душу напоминание, что срок близится.

Мы обе одеты по-деловому: юбки, блузки и блейзеры. Даже бабушка одобрительно кивнула, когда мы выходили из дома утром. Приятно, особенно по контрасту с тем, как она провожает меня глазами в последнее время — как будто высматривает что-то, но пока не видит.

Кейша, верная своему слову, встала на мою защиту и бесцеремонно отчитала взрослых, и с тех пор никто из них не заговаривает о том, что мне, может быть, и не придется доводить задание до конца. В результате большинство из них решили просто не обсуждать эту тему. Если бабушка и недовольна тем, что все так повернулось, поскольку предпочла бы, чтобы взрослые сразу ее послушались, она этого не показывает.

В комнате полно посетителей с этикетками дорогих брендов на манжетах и лацканах — ясно, что их наряды дороже наших, не говоря уже о том, что их скромные геномоды стоили как три наши ежемесячные выплаты по кредитам: девушка с золотыми блестками в глазах, парень с такой гладкой и белой кожей, что она может быть только искусственной — и ладно бы только это. Похоже, здесь никто не может существовать без частички «Ньюгена» в организме.

Я даже представить себе не могу, как живется с такой кучей денег. Когда ты можешь запросто отстегнуть своим детям-подросткам сумму, покрывающую несколько месяцев ипотеки или аренды жилья, на то, что не приносит ни малейшей пользы, а просто симпатично выглядит. По сравнению с этим наши деньги на карманные расходы — горстка медяков на сдачу.

И богачи прекрасно это видят. Они косятся на нас, словно мы не вписываемся в их общество.

Дверь в дальнем конце комнаты распахивается, и входит чернокожий парень, примерно ровесник Кейс и Кейши, в халате с эмблемой «Ньюгена», только изумрудно-зеленом, а не белом.

— Добро пожаловать на экскурсию для стажеров. Меня зовут Деннис, мои местоимения — «он-его». Я сам стажер и сегодня покажу вам все. Вы заглянете в лаборатории «Ньюгена» и получите возможность поговорить с другими стажерами.

Он жестом приглашает нас следовать за ним, и мы выходим из комнаты — я ожидаю увидеть за дверью очередной коридор с белыми стенами, а вместо этого мы попадаем в просторный зал со стеклянными перегородками, за которыми виднеются десятки кабинетов. Они обставлены ультрасовременной мебелью и выдержаны в фирменной изумрудной гамме «Ньюгена» вместо больничного белого. Вдали я замечаю зону отдыха, что-то вроде кафе, где все болтают и смеются. Я-то думала, что здешние сотрудники будут сплошь в униформе «Ньюгена», словно члены какой-нибудь секты, этакое белоснежное море, но белые халаты носят только те, кто работает в лабораториях. Остальные одеты так непринужденно, что мне хочется надеть блузку навыпуск.

Я смотрю на Кейс — она только рот разинула от изумления.

И прижимаю ладонь к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Классно, правда?

— Вполне, — шепчет Кейс.

Деннис обводит рукой коридор:

— Это наш офис-центр на втором этаже. Мы работаем в открытом пространстве, чтобы сотрудники могли в рабочее время ходить с этажа на этаж как угодно. Мы занимаем пять этажей, на верхнем расположено жилье для сотрудников. Если вы работаете на полную ставку, можете снять комнату — это обойдется недорого, если вы имеете право претендовать на материальную помощь.

Кейс смотрит на него круглыми глазами. Я тоже не знала, что «Ньюген» предоставляет сотрудникам жилье прямо здесь. Если Кейс возьмут сюда работать, ей есть смысл воспользоваться таким предложением. Уехать из дома, пожить одной — она всегда этого хотела. Уехать от нас. Улыбка у меня гаснет.

Деннис снова обводит руками все вокруг:

— На этом этаже работают те, кто прямо контактирует с нашими клиентами и нашей целевой аудиторией. В том числе сотрудники отделов обслуживания и связей с общественностью.

Я заталкиваю подальше свои чувства по поводу того, что Кейс будет жить здесь, а не дома, с нами. Работа в «Ньюгене» определит всю ее дальнейшую жизнь. Какой из нее получится отличный специалист по связям с общественностью — с таким-то даром! Я пихаю сестру локтем.

— Слышу, слышу, — отвечает она.

Она прочитала мои мысли — но ничего не говорит о том, что я думаю про жилье.

Деннис ведет нас дальше.

— Те, кто в зеленых халатах, — стажеры, к которым вы можете обращаться. Все остальные — штатные сотрудники, и мы просим к ним не приставать. — Он показывает на стеклянные двери офисов. — У вас пять минут. Вперед.

Кейс застывает посреди коридора.

— Пошли! — Я показываю на голографическую надпись «Связи с общественностью», которая плавает под потолком одного из офисов. — Твой шанс кого-нибудь сразить!

— Ты правда думаешь, что я смогу здесь работать? — Голосок у Кейс становится тоненький, руки засунуты под мышки.

Я гляжу на нее, моргаю и кладу руки ей на плечи. Я могла бы сказать «нет». Мне стоило бы так сказать, если я хочу, чтобы она осталась жить дома, со мной. Но я не могу. Здесь Кейс будет лучше всего, и я не допущу, чтобы она этого лишилась из-за того, что я расчувствовалась.

— Конечно, — говорю я. — Библиотека тоже хорошо, но «Ньюген» — он просто создан для тебя. Ты от природы первопроходец. Лидер. Такие здесь и работают. Поэтому и ты можешь здесь работать. Просто надо заявить о себе.

Она резко кивает. Я отпускаю ее плечи, убираю руки — и она мчится прямиком в отдел связей с общественностью. Я спешу за ней.

При нашем приближении тамошний стажер — белый парень с огненно-рыжей шевелюрой и в зеленом халате — поднимает голову.

— Привет! Интересуетесь пиаром?

Кейс открывает рот.

«Не руби сплеча! Представься сначала. Людям нравится поболтать!»

Если бы я не прокричала эту мысль, Кейс тут же забросала бы беднягу вопросами. А сейчас надо проявить обаяние.

— Привет, меня зовут Кейс, а это Вайя, моя двоюродная сестра. — Она протягивает руку, я машу.

Парень вскакивает с кресла, пожимает руки нам обеим.

— Джудас. Да, меня все спрашивают, да, в честь того самого Иуды.

— Мы с сестрой двойняшки, и мама назвала нас обеих Кейшами, чтобы позлить бабушку. Я хорошо понимаю, как это, когда у тебя непривычное имя.

Джудас хохочет.

— Да, у моей мамы были занятные отношения с религией. Но два раза выбрать одно и то же имя, чтобы вдвое сильнее позлить, — для этого нужна твердость характера.

— У мамы она есть. — Кейс обводит рукой офис за спиной у Джудаса. — А чего ждет отдел связей с общественностью «Ньюгена» от своих стажеров? Помимо забавных имен.

Джудас улыбается:

— Тут все сложно. Многие здесь специализировались на естественных науках, но в старших классах брали еще дополнительные курсы по пиару. — Он чешет затылок. — А есть такие, как я, кто специализировался на английской литературе.

Кейс кивает:

— А это значит, что ты лучше понимаешь скрытые мотивы и быстрее соображаешь, какие слова подобрать, чтобы пробудить эмоции и описать миссию компании.

Джудас смотрит на нее в полном изумлении. Да и я в восторге от того, как она повернула разговор: превратила то, чем Джудас не слишком гордится, в большой плюс. А Кейс начинает рассказывать, как она рада, что в «Ньюгене» ценят самые разные способности.

Но тут Деннис кричит из коридора:

— Мы уходим!

Кейс протягивает Джудасу руку:

— С тобой было очень интересно пообщаться.

— И с тобой! И вот что я тебе скажу, — добавляет он, пока они обмениваются рукопожатием. — Будешь подавать заявление — пиши на имя Сорас Майл. Она начальница нашего отдела и обожает брать стажеров с разным образованием. Сошлись на меня. Мы поговорили совсем недолго, но ведь иногда достаточно пяти минут, чтобы понять, что человек нам подходит.

Я разворачиваюсь к Кейс и едва не визжу от счастья.

Кейс вся сияет.

— Так и сделаю. Большое спасибо.

— Не за что! — Джудас возвращается за свой стол, а мы с Кейс бежим обратно к остальным экскурсантам.

Я хватаю Кейс за руку:

— Это было круто!

От восторга я даже забываю, что можно просто прицельно подумать, а не говорить вслух.

При звуках моего голоса Кейс морщится, лоб у нее блестит от пота.

— Что с тобой? — шепчу я.

— Ничего.

— Что случилось? Ты должна радоваться, личная рекомендация — это же здорово!

— Ну да. А я не получила бы ее без колдовства. — Кейс сжимает кулаки.

Ой. Кейс задействовала свой дар. Вылезла из моей головы и сосредоточилась на мозге Джудаса, на мыслях, которых еще никогда не слышала, и при этом поддерживала разговор и отсекала фоновый шум от огромного числа людей в офисе. Раньше она не пускала в ход свои умения в таких трудных условиях. Но теперь, когда назойливые внешние голоса стихли, это ей по силам.

— Нет, дело не в том, что у тебя ничего не получилось бы без магии, — дело в том, что ты применяешь все свои способности одновременно! — Я показываю на других экскурсантов, которые стекаются к нам. — Думаешь, они не задействуют все свои преимущества? Не названивают дядюшкам и тетушкам, у которых есть нужные связи? Не просят об одолжении, чтобы их имена оказались в верху списка? А у нас нет ни денег, ни их положения, зато мы умеем колдовать.

В одном я уверена: это первый раз, когда Кейс, похоже, со мной согласна.

— Не волнуйся, все идет так, как ты хотела: ты не просто колдунья!

Кейс вздыхает, на ее губах появляется легкая улыбка.

— Здесь не так, как я думала. Здесь так, как думала ты, — а значит, лучше. Спасибо, что устроила мне эту экскурсию. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Не я одна могу быть не просто колдуньей, ты же понимаешь!

— Мне сначала надо стать просто колдуньей, а уже потом не просто колдуньей. — Я мягко подталкиваю Кейс вперед, следом за группой. — Пошли, а то они уйдут без нас.

На самом деле Кейс сделала все сама. Да, я привела ее сюда, но это она решила пустить в ход колдовство, благодаря которому получила рекомендацию. А если бы она не считала, что эта фирма ей подходит, она не нарушила бы свои правила и не стала бы пускать в ход свой дар, чтобы пробиться. Ради работы здесь стоило наконец воспользоваться всем, что у нее есть. Кейс выстраивает свою жизнь, свое будущее.

А я могу только подталкивать ее вперед, а сама стоять в сторонке.

На миг я вспоминаю Маму Джову — как она стояла, притиснутая лицом к дереву, и смотрела, как все спешат к свободе без нее. Я понимаю, это другое дело, нечего даже и сравнивать, но какое-то сходство ощущается. Достаточно, чтобы я заподозрила, чтό заставило ее выбрать меня.

В лифте меня окружают люди, которые когда-нибудь, возможно, будут здесь работать. Краем глаза я смотрю на Кейс. Если мне повезет, она окажется среди них.

Интересно, как это — точно знать, чего хочешь? Сколько бы я ни старалась представить себе будущее, я словно натыкаюсь на стену. Мне вечно что-то мешает, и, какой бы путь я ни избрала, цель остается загадкой. Я твержу себе, что вот получу дар — и все изменится, а вдруг нет? Вдруг у меня так и не случится озарения, которое поможет мне решить, как распорядиться своей жизнью?

Я стискиваю руки.

Дверь лифта со звоном открывается, и мы попадаем в очередной просторный зал со стеклянными стенами и изумрудно-зеленой мебелью. Только здесь перед каждым сотрудником стоит по меньшей мере три монитора.

— Третий этаж, — объявляет Деннис. — Наверное, вы слышали о нашей новой программе по подбору пар, которая сейчас проходит испытания. Ее разработали именно здесь, и именно здесь следят за ходом испытаний, как и за другими нашими особыми программами.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы найти глазами Люка за высокой стойкой с пятью экранами под голографической вывеской «Ньюген-пара. Бета-версия». Он стажер, но одет в белый халат, а не в зеленый, а значит, разговаривать с ним нам не разрешается.

Когда я видела его в последний раз, он затягивал петлю на горле Кейс.

А до этого мы с ним сидели в «Буром медведе» и я сжимала в руке нож, так что настроена была явно не дружески.

Руки у меня трясутся, я стискиваю кулаки, чтобы унять дрожь.

— Здесь у вас тоже будет пять минут, чтобы поговорить с нашими стажерами, — продолжает Деннис.

Кейс показывает на голографическую надпись «Благотворительные программы»:

— Пойду поболтаю с ними.

А я смотрю на Люка, который уставился в экран. В последней нашей переписке он говорил, что принесет мне контейнер.

— Ты со мной?

— Конечно, — говорю я.

Какой он все-таки переменчивый — лед и пламя. То пишет мне сам — не два, а три дня подряд, — а теперь снова притворяется, будто меня нет на свете. Ну и ладно. Я тоже умею играть в такие игры.

Я делаю шаг-другой следом за Кейс — и тут кто-то кашляет на весь зал. Источником звука оказывается Люк, который наконец отвлекся от экрана и теперь таращится на меня.

— Вам помочь? — Один из экскурсантов подбегает к Люку.

— Не надо! — огрызается Люк.

Как всегда. Я продолжаю двигаться следом за Кейс, и Люк снова кашляет — так слабо и неестественно, что я закатываю глаза.

— Я тебя догоню.

— Он, похоже, простужен, не заразись, — ухмыляется Кейс и уходит.

Я подхожу к столу Люка, а он расправляет плечи и глядит то на экран, то на меня. И не покушается на жизнь Кейс — уже хорошо.

Парень, на которого Люк огрызнулся, смотрит на меня, и в его взгляде ясно читается: «Ты точно хочешь с ним поговорить? По доброй воле?!»

Я останавливаюсь прямо перед своим Ньюген-партнером.

— Простыл?

— У тебя был такой вид, будто ты не собираешься подходить ко мне.

— На тебе нет зеленого халата.

Люк невесело улыбается:

— Потому что я не хочу, чтобы ко мне приставали.

— Тогда зачем ты позвал меня?

— В смысле, не ты, другие. — Он дергает плечом — наверное, хотел изобразить небрежность. — Один человек — это еще ничего, почему бы и не ты?

— Контейнер принес?

Люк кашляет в рукав. Так же ненатурально, как в прошлый раз, только теперь я вообще не понимаю зачем.

— Нет, забыл. Прошу прощения.

— Как-то неискренне ты его просишь.

— Да ладно тебе. Лучше посмотри. — Он пододвигается поближе и показывает на самый маленький из своих экранов. На нем зернистая фотография чего-то вроде лаборатории, и посередине — чернокожая женщина с короткой кудрявой стрижкой. Я прищуриваюсь и ахаю:

— Это же тетя Элейн!

— Тише ты! — шипит он.

— Извини. — Я потрясенно мотаю головой. — Где ты это взял?

Сколько бы он ни твердил, что все это, мол, «прошлое Джастина, а не мое», а старается мне помочь — да так, как я и не ожидала.

— Я спросил Джастина, не помнит ли он кого-нибудь из твоей семьи. Он сказал, что нет, и неудивительно. — Он тычет пальцем в экран — пожалуй, довольно злобно. — А потом я нашел вот это в архивированных файлах из его закрытой базы данных.

— Можешь переслать?

Люк делает круглые глаза:

— Ты что, не слышала? Я же говорю: это закрытая база данных Джастина. Эти данные не должны выходить за пределы сервера в нашем здании.

— Он не хочет говорить с тобой об этом, но разрешил заглянуть в свой личный архив? — Я склоняю голову к плечу.

Люк стучит пальцем по экрану, закрывает окно с фотографией и хмыкает:

— Не совсем так.

— Ты его взломал?!

— Да тихо ты!

Я смотрю через плечо на нашу группу, но все экскурсанты уже разошлись по залу и не обращают на нас внимания. Деннис, правда, косится, но Люк отвечает ему таким тяжелым взглядом, что тот отворачивается.

— Тебе обязательно вести себя по-свински со всеми? — спрашиваю я.

— Только с теми, кто меня достает.

— Если твоя главная специальность — хакер, почему ты работаешь над программой по подбору пар?

— На самом деле моя первая любовь — робототехника. И у меня много специальностей, в том числе вычислительная генетика, поэтому я и играю важную роль в программе по подбору пар. Я очень умный.

— «Я очень умный», — передразниваю его я вполголоса, и он ухмыляется. — Погоди, а почему ты тогда не выбрал какую-нибудь робототехническую программу?

— Трудно найти финансирование для программы, если одна из моделей задушила своего владельца, когда укладывала его спать.

Я морщусь:

— И то верно.

Люк кивает на экран:

— Как ты считаешь, какая связь между твоей теткой и Джастином?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. А родственники молчат как рыбы. Может, все считают, что это неважно.

Люк подпирает подбородок рукой.

— То есть у тебя есть близкая родственница, о которой ты ничего не знаешь, а все считают, что это неважно?

— Прикинь, да?! — Я всплескиваю руками.

Люк стучит по экрану и показывает мне еще одну фотографию. Разрешение у нее низкое, но это точно тетя Элейн. И Джастин рядом с ней. Они в больничной палате, тетя Элейн склонилась над пациентом, Джастин смотрит на нее.

— Он и этот снимок сохранил — а мне соврал, что никого из вас не знает. Он никогда не лжет, только ссылается на секретность, а тут прямо отрицал, что знает ее.

Люк кривит губы, и мне становится ясно, что с его точки зрения это так же подозрительно, как и с моей. Ну наконец-то! Нашелся человек, который понимает, что это все-таки важно. И не кто-нибудь, а Люк.

— Ты знаешь, что это за больница?

— Нет.

— А можешь выяснить? — Я заглядываю Люку в глаза. — Ну пожалуйста.

— Погляжу.

Я сияю. Он багровеет.

— Если будет время! Чего ты распрыгалась?!

На это я старательно поджимаю губы, чтобы получилась недовольная гримаса.

— А ее генетический профиль? У тебя есть доступ к нему?

— «Ньюгену» на это требуется разрешение. У Джастина хранится запись о том, что он сделал полное секвенирование ее ДНК, но отправил файл на адрес, принадлежащий кому-то не из нашей фирмы. Это какой-то закрытый локальный сервер, и я не смог в него проникнуть. А первоначальный файл Джастин стер. Единственная из Томасов, к чьим генетическим данным у меня есть доступ, это ты.

Если Джастин секвенировал ДНК тети Элейн, значит, где-то есть информация обо всех ее генах. И я готова ручаться, что закрытый локальный сервер — это наш альманах. Наверняка по данным тети Элейн понятно, чтό между ними произошло. Особенно если Джастин решил стереть файл.

— Ну что, когда ты меня убьешь? — вдруг шепчет Люк.

Я вскидываю голову и смотрю ему в глаза.

Он смущенно ежится:

— Ну я же забыл твой контейнер.

— Что ты сказал?..

— Что забыл твой контейнер.

— А перед этим? — Я подаюсь вперед, чтобы на сей раз ничего не упустить.

— Спросил, когда ты теперь придешь.

Когда я приду, и он отдаст мне контейнер. Ясно. Опять у меня галлюцинации. Слышу то, чего никто не говорил, — как видела кровь, которой не было. И все остальное.

— Я тебе напишу.

В голове так и вертится фраза, которая мне послышалась.

Неужели так будет и дальше?

Мне надо успокоиться. Все хорошо. У меня появился очередной повод с ним увидеться, очередной повод влюбиться в него.

— Нам пора! — кричит Деннис.

— Меня ждут, — говорю я и пячусь.

Люк морщит лоб — это так похоже на испуг и недоумение, что мне становится не по себе. Но он не спрашивает, чем меня обидел.

— Когда будешь на административном этаже, поговори с Эйбедом из кафе. Все думают, это просто очередная забегаловка, которых в здании много, но на самом деле у Эйбеда штук сто кафе и столовых в офисных центрах и он берет стажеров.

— Мне не нужна стажировка. — Моя нога сама собой отбивает чечетку по полу.

— В твоем возрасте всем нужна стажировка. Если судить по твоему карри, готовишь ты хорошо, — чего отказываться? — Он прищуривается. — Или ты умеешь только искать стажировки другим?

— Я не… мне не…

Как объяснить ему, что моя жизнь устроена совсем иначе? Мое будущее определяется моим даром, а дар зависит от того, удастся ли мне выполнить задание. Не хочу искушать судьбу и очертя голову бросаться навстречу непредсказуемому будущему, как Кейс.

— У меня другие планы. Моя жизнь предопределена — тебе такое и не снилось.

— Жизнь не может быть предопределена. Никому ничего не гарантировано.

Я стискиваю кулаки. Он прав. Его будущее не предопределено, потому что я отниму у него жизнь. Положу конец его блестящим перспективам в этой восхитительной фирме.

Все ради того, чтобы у меня было будущее, о котором я не имею ни малейшего представления.

— Мне надо бежать, — шепчу я и семеню следом за группой.

Мы направляемся к лифту, и Деннис немного отстает и наклоняется ко мне:

— Как вам удалось разговорить Люка?

— Э-э… Мы с ним знакомы.

— Да все мы с ним знакомы! — кривится Деннис. — Я видел его раз шесть, и, честное слово, он меня даже словечка не удостоил!

Я оборачиваюсь и бросаю взгляд на Люка за его экранами. Вокруг него кольцо пустых столов, как будто все те, кого посадили рядом, встали и ушли.

— У нас общие интересы.

Если бы не связь между тетей Элейн и Джастином, Люк, скорее всего, не подозвал бы меня. Из нас двоих это я хочу в него влюбиться. А он с самого начала дал понять, что ему нет дела до меня.

— Если так, держитесь его. Его рекомендация обеспечит вам место в нашей команде, — говорит Деннис, подавая знак остальным заходить в лифт.

Я гляжу на Люка, который торчит один-одинешенек в своем углу, пока двери лифта не закрываются.

На следующем этаже, пока все расходятся поговорить со стажерами, я отхожу в сторонку и сажусь на диван рядом с женщиной, которая вовсю барабанит по клавишам ноутбука.

Достаю телефон и открываю страничку Люка с потоком отрицательных отзывов и нашими девяноста двумя процентами совпадения на самом верху. Нажимаю вкладку «Отзывы».

«Талантливый татуировщик и, вероятно, супергениальный хакер. А вот над навыками общения стоит поработать. Как и над тем, чтобы возвращать чужие вещи». — Вайя Томас.

И ставлю четыре звезды, потому что ставить пять — это все-таки перебор, а еще немного стыдно и страшно.

Почти сразу же под моим отзывом появляется комментарий. До сих пор Люк ни разу не комментировал свои отзывы.

«Ты губишь мою репутацию».

Я прижимаю кулак к губам, чтобы скрыть невольную улыбку.

Женщина рядом со мной наклоняется поближе:

— Кто этот счастливец?

— Что, простите?

Она усмехается:

— Когда девушка влюблена, это сразу видно.

Улыбка под моим кулаком мигом гаснет.

Весь следующий день я провожу в кухне с рецептами тети Элейн. У меня был план найти повод увидеться с Люком, но его время — монополия «Ньюгена», даже по выходным, например сегодня. По ленте видно, что он не выходил в Сеть уже полсуток, что для нашего поколения просто неслыханно, а для него нормально. Я послала ему сообщение с вопросом про контейнер, но он так и не ответил, вот я и решила, что буду готовить, раз так.

Кроме того, сейчас самый подходящий момент испытать рецепты для конкурса на более широкой аудитории. Меньше чем через час абсолютно все из нашей общины соберутся на огромном дворе у Дэвисов на ежегодное барбекю перед Карибаной. Иногда даже странно, что все мы можем втиснуться в чей-то двор, пусть даже и большой. Наша община меньше, чем кажется. Вспомним хотя бы тетю Элейн — она мне родственница и по дяде Ваку, и по папе.

Я готовлю партию карри с говяжьими хвостами, которое больше понравилось и Люку, и моим домашним. Кроме папы, который так и не сказал мне, чтό предпочел. Еще я делаю целую стеклянную форму макаронной запеканки по рецепту тети Элейн, а на третье — шоколадный торт с ромовой пропиткой, такой влажный, что даже блестит. Если честно, я не любительница таких тортов, но рецепты тети Элейн так популярны не на пустом месте, а я хочу победить.

Часов в шесть в кухню не спеша входит бабушка. Я гляжу ей за спину, где должен быть дядюшка, но, к счастью, его там нет.

Бабушка хмыкает.

— Катиус поехал заранее, помочь подготовиться к празднику.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

Бабушка кряхтит и наклоняется над тортом:

— Пахнет как в распивочной. Кто дал тебе столько рома?

— Нашла бутылку.

Бабушка раздувает ноздри.

— Если выиграю конкурс, у меня будет куча денег, куплю еще! А про этот ром тетушка еще в прошлом году сказала, что он невкусный. Его никто не пил.

— М-м-м. — Бабушка обходит кухонный стол, рассматривает блюда, которые я там расставила. — Это не твои рецепты.

— Откуда ты знаешь?

— Раньше ты не готовила карри с перцовым соусом. Только добавляла кусочек карибского красного перца — для аромата. А вчера за ленчем я едва горло не обожгла, когда пробовала твою стряпню.

— Ты сказала, тебе нравится!

— Мне нравится, только не мешало бы предупредить. Почему ты не покажешь на конкурсе свои рецепты? — Бабушка пристально смотрит на меня и морщит лоб. Вообще-то для старушки морщин у нее маловато. Выглядит она скорее на сорок, чем на шестьдесят. Не знаю, в чем дело, — то ли в том, что она матриарх, то ли в наших фирменных кремах.

Я облизываю губы.

— Это конкурс семейных рецептов, поэтому я и искала вдохновения у предков.

— А что, нашим предкам не понравился бы карри, который ты раньше готовила?

Да чтоб меня хакнуло насмерть. Я смотрю в потолок.

— В связи с чем меня допрашивают?

Бабушка только мычит что-то неразборчивое и продолжает рассматривать блюда.

Я закрываю стеклянные формы сверхтонкой фольгой («Никогда не порвется!»).

— Хотела попробовать разные варианты. Рецепты у меня хорошие, но, может, эти даже лучше.

Формы я ставлю друг на друга крест-накрест, как учила бабушка, чтобы верхние не приминали нижние. Сверхтонкая фольга прочная, но не настолько.

— Ну смотри.

Бабушка выходит и пронзительно кричит наверх:

— Девчонки! Идите помогите Вайе загрузить еду в фургон!

В кухню входят Кейс и Кейша. Кейс закрутила волосы в пучок на макушке, как всегда, и надела шорты и простую футболку, зато ее сестрица нарядилась в каштановый парик с розовыми кончиками длиной ниже попы и белое мини-платьице, которое выглядит так, словно она сама себя в него зашила.

Бабушка щурится на них:

— А где Алекс?

— У себя, шьет. У нее завтра показ. — Кейша одергивает платьице, которое уже задирается на бедрах.

Бабушка щурится еще сильнее.

— Закрывает все что надо! Бывает и короче! — возмущается Кейша.

Еще один суровый бабушкин взгляд — и моя сестрица разворачивается на каблуках и в бешенстве топает к себе наверх, крикнув напоследок:

— Допотопная сексистская фигня!

— Ага, ага. — Бабушка дергает подбородком в сторону нас с Кейс. — Несите все в фургон. Кейша возьмет последнюю форму.

Мы с Кейс берем по форме и тащим все в «фургон», где уже сидят остальные. Так называет его бабушка, хотя это, строго говоря, микроавтобус. Не особенно шикарный. Беленький, блестящий, квадратный — от всего этого мы с двоюродными только глаза прячем со стыда. Реликт тех времен, когда дядя Ваку был маленький и бабушка с дедушкой колесили по всей стране.

После смерти прабабушки, когда бабушка была посвящена в матриархи, все эти путешествия остались в прошлом, так что бабушка с дедушкой вернули на место задние сиденья, а свою постель занесли в дом. На этом матрасе бабушка спит и по сей день.

Мы забираемся внутрь, и вскоре к нам присоединяются бабушка и Кейша в платье немногим длиннее прежнего. За руль втискивается тетушка, и мы катим к Дэвисам.

Иден рядом со мной болтает ногами, напевает мотивчик, который, как я подозреваю, сама и сочинила, и, привалившись к моему боку, играет в какие-то гонки на планшете.

Я проверяю телефон — нет ли сообщений. От Люка ничего, и сердце у меня слегка сжимается. Я стискиваю руки на коленях. Неужели та женщина с ноутбуком не ошиблась? Да нет же, я в него не влюблена. Еще нет. Думаю, пока можно сказать, что он мне скорее нравится, чем нет. Последние добавления в список положительных качеств — помощь с тетей Элейн и то, что теперь в его обществе мне уже не так неловко, а, пожалуй, приятно — он меня больше не злит. Что, конечно, не такой уж большой шаг вперед за две недели, но я не знаю, как полюбить человека еще быстрее.

— Тонкая грань между любовью и ненавистью, — шепчет Кейс с одиночного сиденья через узкий проход от нас.

Я ахаю, пытаюсь что-то сказать, но в результате прицельно думаю: «Постороннего мнения не спрашивают!»

Тетушка ударяет по тормозам, мы все едва не падаем вперед.

— Вот дерьмо!

— Не при детях, — говорит Прия с переднего сиденья, где сидят они с папой.

Тетушка ее не слушает. Жмет на кнопку, чтобы опустить окно.

— Бога ради, мама… — стонет Кейша.

— Я сожгу это ведро с гайками! — рычит тетушка. — Может, он хоть тогда отучится всех подрезать!

Сомневаюсь, что беспилотные машины на дороге делают что-то недозволенное, но тетушка, когда злится, таких мелочей не учитывает.

Мама привстает и тянется через тетушку, чтобы закрыть окно. Они отпихивают друг дружку, а машину тем временем ведет вправо. Я вцепляюсь в край сиденья и только и смотрю, чтобы мы ни во что не врезались.

Папа протягивает руку, чтобы похлопать тетушку по плечу, но не успевает — тетушка резко поворачивает голову и кричит:

— Только тронь меня — и я тебе мясо до костей сожгу! Не вздумай заставлять меня успокоиться!

Папа откидывается на спинку сиденья и убирает руку.

— Он хотел помочь. — Прия не скрывает раздражения в голосе.

Тетушка цыкает зубом, отпихивает маму и закрывает окно. И давит на газ, чтобы мы свернули налево, на улицу, где живут Дэвисы, хотя уже загорелся красный.

Я трясу головой.

«Надо запретить тетушке водить! Она все время так!»

— Просто никто не хочет скандалить с ней по поводу того, кто сядет за руль, — отзывается Кейс. — И вообще мы уже приехали.

Тетушка тормозит перед особняком Дэвисов и паркуется на обочине. На ступенях особняка, обычно пустых, полно народу с одноразовыми стаканчиками в руках. Дедушка назвал бы это «тусняк» — на тринидадском жаргоне так называют гостей на праздниках. Мы должны были приехать и привезти угощение до того, как все собрались, но, как обычно, опоздали. Вовремя загнать в один микроавтобус девять человек не так-то просто.

Бабушка подставляется под сканер, и ворота перед нами распахиваются. Мы с Кейс и Кейшей берем еду и шагаем по извилистой дорожке на задний двор. По пути все глаза прикованы ко мне.

И не как всегда: «Эй, смотрите, Томасы приехали!» — а гораздо более напряженно. Колдуны обожают посплетничать, а Йохан не держит язык на привязи, если не считает нужным.

Я стараюсь из-за этого не нервничать. Мама говорит, болтливость у нас в крови. Это сейчас мы ограничиваемся только самыми интересными сплетнями, а когда наши предки работали на плантациях, у нас не было ничего, кроме разговоров. Только благодаря им мы поддерживали отношения и помогали друг другу. Благодаря рассказам, которые передавались из уст в уста. А до этого мы так сберегали свою историю. Так что да, мы обожаем посплетничать, но в каком-то смысле это делает нас ближе даже к самым далеким предкам.

— Ну их. — Кейс свирепо глядит на Оуэна Джеймса, одного из папиных двоюродных братьев, нашего ровесника. Глаза у него вот-вот вылетят из орбит, чтоб его приподняло и шлепнуло. — Давай расставим еду.

Мы сгружаем стеклянные формы на стол, где уже красуются фолори — жареные соленые пончики с пылу с жару, которые подают с острым соусом, — и пышные тринидадские сэндвичи-даблы с начинкой из нута. Это фирменные блюда семейного ресторана Дэвисов — «Роти-Роти». Считается, что Дэвисы держат его, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Каждый член семьи Дэвисов обязан работать там хотя бы один день в неделю для поддержания рабочего настроя. По крайней мере, так говорит дядюшка. Еще он ворчит, что его брату просто нравится всеми помыкать, — и это тоже правда.

Когда мы ставим все на стол, к нам подходит Рубина — одна из дочерей Йохана. Ее красная с черным прическа так и покачивается, кудри лежат настолько идеально, что я едва не забываю, что Рубина еще не прошла Призвание и не может удерживать их на месте колдовством. Она показывает на двойняшек наманикюренным пальчиком:

— Дядя Катиус говорит, чтобы вы разносили напитки.

— Почему мы?! — стонет Кейша.

— Потому что вы Дэвисы и должны нам помогать.

Рубина смотрит на меня, точнее, на мое запястье:

— Ты что, тоже участвуешь в испытаниях?

Я моргаю и смотрю на ее руку — и точно, там белый трекер.

— А, ну да.

— Как тебе партнер?

— Ну он… — Козел, но не совсем? Гениальный художник, но все время выпендривается? К тому же он мне вроде бы нравится, но теперь надо его полюбить, и над этим я сейчас работаю. А, и еще мне придется убить его к концу месяца. Пара пустяков. — Забавный. А твой?

Она открывает рот, чтобы ответить, но ее перебивает Йохан:

— Рубина! Бери двойняшек и бегом сюда.

Рубина послушно поворачивается и идет к отцу. В доме у Дэвисов не принято никому перечить и уклоняться от работы. Кейс и Кейша тащатся следом за своей двоюродной сестрицей.

Я смотрю на толпу гостей и вижу родителей и брата Лорен — они забились в уголок, а остальные Картеры старательно держатся от них подальше. У Рены модный парик в виде короткой стрижки и высокие каблуки. Мистер Картер смотрит в стакан. Калеб носится с Иден и другими детьми.

Калеб родился больным, и Рена не могла его вылечить без Йохана. Была бы жива тетя Элейн, думаю, она помогла бы им бесплатно. Такое у меня сложилось впечатление по тому, как ее описывала Ли. Тетя Элейн была готова помогать людям, ничего не требуя взамен.

Калеб умудряется осалить Иден, та пищит и гонится за ним. На лице миссис Картер проступает редкая улыбка.

Год назад, и два, и три Лорен тоже была здесь — болтала о своем последнем бурном романе или рассказывала, о каком геномоде мечтает. Тогда ее семья пользовалась уважением. Среди остальных Картеров, по крайней мере. Все родственники обращались к ним как к источнику мудрости и силы, и считалось, что Лорен займет место матриарха, когда умрет ее тетя. Как больно видеть, что теперь они стоят отдельно от всех, словно изгои.

На их месте могли быть и мы.

Когда-то Ли была сильнее всех матриархов в нашей общине, а как только выяснилось, что ее дочь не обладает волшебными способностями, ее просто выгнали.

Вот какая у нас община. Вот какую общину мы создали совместными усилиями. Готовую изгонять из своей среды целые семьи, если за них почему-то стыдно. Если они не вносят свой вклад в ее престиж и могущество. Если при них грустно и неловко.

Стоит мне провалить задание, и мы будем точно такими же.

Нас отрежут, словно коричневое пятно на вкусном спелом манго. Только манго это уже давно сгнило — а все по-прежнему смакуют золотистую мякоть, будто она слаще некуда.

— Вид у них так себе.

Ко мне подходит мама со стаканом какой-то ярко-оранжевой жидкости, пахнущей ромом, которым я пропитала торт, и показывает глазами на Картеров.

— Мама, тебе не приходило в голову пользоваться своим даром не только по мелочи? Например, помогать полиции искать пропавших людей — ну, типа того?

Мама тяжело вздыхает.

— Нам опасно заниматься тем, что привлекает слишком много внимания. Частные сыщики — другое дело, у них нет особых полномочий и о них не пишут в прессе. А гадалка, которая помогает полиции находить твоих родных и близких, — именно та репутация, которой мы стремимся избежать. Кроме того, теперь людей ищут по генетическому профилю, и это хорошо получается. Ее скоро найдут.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

— Пока еще не нашли. Может, на нее и нет никаких генетических данных и искать нечего. А твои методы лучше.

— В наши дни не бывает преступлений без генетических данных.

— Почему ты не хочешь просто помочь? Неужели тебе наплевать на Лорен?

Мама резко поворачивается ко мне:

— Иногда хочешь как лучше, а получается только хуже. Поверь мне на слово, я не просто так держусь от этого в стороне. — Она так взмахивает рукой, что выплескивает полстакана оранжевой жидкости. — Я обожаю помогать людям, но должна в первую очередь думать о семье. Которая рушится на глазах, прах ее побери, из-за Мамы Джовы. А как помочь тебе, я не знаю… — Она негромко истерически смеется. — В общем… Лучше думай о своих делах.

Я прикусываю губу и наклоняю голову, словно согласна с ней. В груди что-то трепыхается — совсем как плакат с портретом Лорен на ветру. Мамин ответ — не настоящая причина, скорее отговорка. Да и когда мама говорит, что не знает, как мне помочь, это не утешает. Я осталась со своим заданием один на один.

Мама пихает меня плечом:

— Ты меня слышишь? Я понимаю, это трудно. Задание у тебя… Кейша сказала, ты хочешь, чтобы мы перестали притворяться, будто ничего не происходит, и мы… я… в общем, до нас дошло. Никаких обходных путей нет. Тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы все исполнить как сказано.

— А то я не сосредоточилась! — Я сама не понимаю, как громко звучит мой голос, пока все на нас не оборачиваются. Я сутулюсь и говорю уже тише: — Нельзя же влюбиться по щелчку пальцев.

— Ой, Вайя. Это же не самое сложное.

Тут маму с другого конца лужайки окликает тетя Мейз. Мама сжимает мое плечо.

— Если я тебе нужна, я здесь, даже если у меня не хватает мудрости помочь тебе — а хотелось бы. — Она идет к тетушке и кричит ей: — Возьми мне еще выпить!

— Только если ты согласишься, что матриарх из меня лучше! — кричит в ответ тетя Мейз.

Мама мотает головой. Ее сестра усмехается, достает перочинный ножик и режет себе палец, а потом взмахивает рукой, чтобы наколдовать еще стакан. Могла бы просто взять, но колдуны — они такие. Хвастаться ненужными мелкими чарами у нас в культуре.

Только чары у нее не удаются.

У меня по спине бежит холодок.

Тетушка заливается краской, на ее лице проступает сначала недоумение, потом понимание, потом паника — а потом все сменяет улыбка.

— Ой, кажется, я перебрала! — объявляет она.

Все вокруг смеются — они же не понимают, что происходит на самом деле.

Мама даже не усмехается. Она-то знает.

Колдовские способности притупились не только у моих двоюродных сестер. Со взрослыми это тоже случилось. Я еще не успела провалить Призвание, а мои родные уже вовсю столкнулись с последствиями.

Почему для того, чтобы обеспечить свое будущее, я обязательно должна перечеркнуть чужое? Особенно если речь идет о том, чье будущее явно веселее моего.

Может быть, все-таки не должна?

Только один человек на свете знает это точно.

Я упираюсь взглядом в Йохана, который как раз входит в дом.

Прокравшись в дом следом за Йоханом, я бегу за ним через переднюю в кухню. Пройдя шаг-другой, он останавливается.

— С какой стати за мной слежка, как за преступником?

К моим щекам приливает жар.

— Я хотела кое-что у вас спросить.

— Предки, дайте мне силы! — стонет он. — Ни слова про Джастина и Элейн!

— Да нет, не об этом!

Он упирает руки в боки.

— Тогда о чем?

— Это насчет моего задания… Бывало ли такое, чтобы кто-то выполнил не то задание, которое ему дали, а другое — и все равно прошел Призвание?

— Насколько мне известно, нет.

Сердце у меня падает.

— Однако это не означает, что так в принципе нельзя. — Йохан скрещивает руки на груди. — Кто вас Призвал?

— Мама Джова.

Он присвистывает.

— С Мамой Джовой шутки плохи. Если провалите Призвание, придется дорого заплатить. — Он подается вперед. — И наверняка задание у вас непростое.

— Так и есть. — Я стискиваю руки. — Так что, есть другие варианты?

Йохан прислоняется к стене.

— Вероятно, она хочет, чтобы вы почувствовали то же, что и она. Когда девушку забивают плетьми до полусмерти и убивают ее возлюбленного у нее на глазах, а потом ее бросают, потому что у нее нет сил бежать вместе с рабами, которых она же и освободила… А вы выросли в нежных объятиях большой семьи. Что вам приказано сделать?

Я переминаюсь на месте.

— Вы просите о помощи, а я не знаю всех подробностей — как же так?

— Она велела мне отнять жизнь у моей первой любви.

Йохан поднимает брови:

— Вы смогли истолковать ее слова?

— Истолковать? Она так и сказала — отнять жизнь. У меня… в общем, он… короче, мы идеальные генетические партнеры. Мне нужно как следует влюбиться в него, а потом… сами понимаете. Но если мне удастся как-то иначе…

— Может быть, и удастся. Но готовы ли вы рискнуть ради этого «может быть»?

Я гляжу себе на ноги. Облачка на ногтях сейчас как-то особенно не к месту. Надо попросить Кейшу их закрасить.

— Слышал, Кейс получила личные рекомендации для стажировки в «Ньюгене». Она же об этом и мечтала, если я не ошибаюсь. Хотела свободы. Будет сама зарабатывать, и я слышал, там даже дают жилье. — Йохан говорит как ни в чем не бывало, но напряженные нотки все-таки слышатся. Словно он вкладывает в свои слова какой-то дополнительный смысл.

Я не хочу обсуждать планы Кейс уйти из дома.

— Речь не о ней. Мне нужна помощь с заданием.

— Вот я и помогаю. — Йохан пожимает плечами. — А если вы этого не понимаете, тем хуже для вас.

Я и правда не понимаю, как размышления о будущем Кейс помогут мне отнять жизнь у Люка. В последнее время у нее все складывается лучше некуда. Скоро она получит аттестат — и я точно знаю, что к нему будет прилагаться целая кипа почетных грамот. А потом ее ждет стажировка в «Ньюгене», где она всему научится и станет звездой. Ну а затем Кейс поступит в какой-нибудь крутой университет на деньги «Ньюгена», произведет сногсшибательное впечатление на преподавателей, получит диплом и пойдет в «Ньюген» работать как ценный сотрудник. Поселится в служебной квартире — и я помогу ей с этим, как бы мне ни было больно.

Я увижу, как она меняет мир, и планирую быть рядом с начала и до конца.

Участвовать в будущем Кейс — вот как я могу представить себе свое будущее. А больше я в нем ничего не вижу.

И это ничего не говорит мне о том, как избежать необходимости стереть будущее Люка.

Я качаю головой:

— Зря я думала, будто есть обходной путь, когда сама знаю, что нет.

Потом я бормочу: «Спасибо» — и пристыженно удаляюсь.

Убить Люка. Или ничего не сделать и потерять нашу и без того слабеющую магию — и сестренку.

Как бы я ни поступила, мое задание меня раздавит.

И все это не отменяет того, что его надо довести до конца.

Мы с Алекс загружаемся в белый микроавтобус с охапками пластиковых чехлов с одеждой на вешалках. До показа еще часа два, но надо приехать заранее, чтобы все подготовить.

Начнется он в час — Алекс объяснила, что аренда зала днем обходится гораздо дешевле, чем вечером.

Мы складываем чехлы на пол и пристегиваем ремни. Микроавтобус сразу трогается с места.

Темные круги под глазами Алекс уже немного посветлели.

— Как прошел вчерашний праздник? — спрашивает она.

— Вполне. Я приготовила карри с говяжьими хвостами, макаронную запеканку и шоколадный торт. Йохан принес из ресторана даблы и фолори. Мама с тетей Мейз выпили лишнего, поэтому обратно нас вез папа.

Я не стала упоминать о том, что Йохан сказал мне, что обходных путей у меня нет, а колдовские способности у мамы и тети Мейз тоже слабеют.

— Наверняка твоя еда понравилась всем больше ресторанной.

— Может быть…

— Может быть?

— Ну ладно, да, так и было.

Вчера вечером я получила более чем достаточно комплиментов по поводу рецептов тети Элейн и не слышала ни словечка о стряпне «Роти-Роти».

— А на показ Дэвисы придут?

Алекс поджимает губы:

— Ты же их знаешь. Они только что принимали гостей, им надо доделать головные уборы и украсить платформу, и вообще нужно подготовиться, ведь Карибана на носу…

Сердце у меня сжимается, словно ростбиф, когда его обвязывают бечевкой.

— В смысле, провести обряд.

— Ну да.

Каждые два года за несколько дней до Карибаны Дэвисы проводят темный ритуал. Проливают кровь жертвы — а взамен нам во время карнавала ничего не угрожает. Не только нашим семьям, не только колдунам, но и всем зрителям. Праздник, алкоголь и толпа — так себе сочетание. Раньше происходило много плохого. Процессию всегда сопровождала куча полицейских, которые только и ждали предлога, чтобы применить силу. Ведь мы очень даже склонны к насилию, нас надо контролировать. Теперь все иначе. Нам всем ничего не угрожает, и плата за это — одна человеческая жизнь.

У каждого темного ритуала должна быть благая цель.

Вот, например, ценой жизни Люка моя семья сохранит колдовские способности, а моя сестренка доживет до старости.

Я сжимаю руки на коленях так, что костяшки хрустят.

— Рубина младше меня всего на несколько месяцев. И участвует в ритуалах с двенадцати лет.

— Вайя…

— Ей можно совершать рискованные поступки ради общего блага.

— Бабушка не согласилась бы с тобой. Она бы сказала, что, если бы у нас была нормальная сплоченная община, нам не пришлось бы прибегать к таким вещам ради самозащиты.

Я цыкаю зубом. Получается очень громко.

— С каких пор речь идет о нас? Мы же этим не занимаемся. Только Дэвисы. Это они всем помогают. Это они сплачивают общину. Их дары с каждым годом набирают силу, а наши — слабеют. Мое задание чистым не назовешь. Может, предкам вообще другое от нас нужно.

Почему это задание не получил кто-нибудь из детей Дэвисов? Рубина не моргнув глазом расчленила бы своего Ньюген-партнера ради блага семьи.

Однако, с другой стороны, я не уверена, что хотела бы стать такой.

Быть способной убивать не задумываясь.

Алекс ничего не говорит, но и не возражает. Она проводит с Дэвисами больше времени, чем даже двойняшки.

— Наверняка они придут посмотреть, — говорю я, просто чтобы не молчать.

Алекс бледно улыбается:

— Йохан никогда не делает ничего, что невыгодно Йохану.

— Он наш учитель, и он всегда отвечал на мои вопросы и ничего взамен не требовал.

Ответы, правда, были не те, какие я хотела, и не на все мои вопросы, но, строго говоря, Йохан и правда иногда помогает людям бесплатно.

— В этом-то и дело: он никогда ничего не просит, но в конце концов приходится с ним расплатиться.

Зал модных показов расположен в одном квартале от угла Спедайна-авеню и Западной Кинг-стрит. Уже становится жарко, а в центре города жара переносится вдвое хуже. Да еще и воняет перегретой канализацией — характерный аромат этого района.

Когда мы вылезаем из фургона с охапками нарядов, Алекс обливается потом.

— Ну и пекло!

— Скоро август.

— Плевать. У меня под сиськами мокро, терпеть этого не могу!

— Понятное дело.

Показ назначен в ничем не примечательном кирпичном здании — шириной в четыре окна и высотой в три этажа. Оно отличается от соседних только сияющей голографической вывеской с номером «461». На фонарном столбе у входа висит плакат с портретом Лорен. Никуда от нее не деться. Каждый плакат — напоминание, что моя подруга исчезла и, возможно, уже не вернется.

Алекс ведет меня вверх по лестнице в тесный коридорчик с тремя дверями. Толкает ту, на которой нарисована решетка-хештег, и заходит в просторный зал.

Стены здесь из необработанного кирпича, под высоким потолком видны все трубы и балки. Посередине устроен длинный узкий подиум, а по обе стороны от него стоят кресла, обтянутые серой тканью.

— Ух ты, как круто! — вырывается у меня.

— Правда? — Алекс вся сияет.

Мы проходим к началу подиума, где стоит шатер. Внутри царит великолепный кавардак. Туда-сюда носятся люди разной степени неодетости и передают друг другу яркие наряды. Я замечаю фату — такую длинную, что ее нужно нести вдвоем.

Мы находим стойку с именем Алекс, вешаем на нее наряды и начинаем примерять их на моделей, чтобы подобрать размеры. Коллекция, которую сшила Алекс, выдержана в разных оттенках синего, белого и лилового: тема — «Галактика». А модели у Алекс самого разного сложения и все роскошные.

— Фантастическая коллекция! — говорю я Алекс, которая смотрит на моделей сверкающими глазами. — У тебя все получилось так гармонично — и на подиуме будет смотреться просто великолепно!

— Спасибо тебе. За все! — Алекс притягивает меня к себе и стискивает в объятиях — и я так и таю. Даже когда я была совсем маленькая, объятия Алекс всегда помогали мне успокоиться. Кейс и Кейша мне скорее подружки, чем родные, а Алекс — настоящая старшая сестра.

— Я так рада, что смогла помочь тебе, — бормочу я ей в плечо, а потом отстраняюсь. — Переодевайся скорее — зрители собираются, Кейс пишет, они уже здесь.

Алекс убегает переодеться из футболки и спортивных штанов во что-то более приличное, а я вылезаю из шатра и оглядываю зал в поисках родственников.

Папа, Прия и Иден уже заняли свои места рядом с бабушкой и дядюшкой. Я бегу к ним.

— А где все остальные?

Бабушка хмыкает:

— Ты же знаешь, твои мама с теткой никогда не пройдут мимо бесплатного бара.

— Двенадцать часов! Неужели уже подают алкоголь?!

— «Мимозу» — да, — отвечает бабушка.

Я гляжу в сторону бара у дальней стены — и точно: мама с тетушкой стоят в очереди за шипучей смесью шампанского с апельсиновым соком. Кейс и Кейша тоже там. Кейша, наверное, решила попытать счастья, может, и ей перепадет спиртного, а Кейс хочет проследить, чтобы никто не захмелел.

— Ума не приложу, как мне удалось вырастить двух пьянчужек, — ворчит бабушка.

Должно быть, она вытеснила из памяти те дни, когда сидела на энергетических напитках с водкой. Ну или ей обидно, что доктор запретил ей пить — слишком большая нагрузка на печень, и без того поврежденную, а все спасибо упомянутым энергетическим напиткам с водкой. Я оглядываю зал.

— Дэвисы не пришли?

— Ни одного. Наша девочка убивается над костюмами для них и над своей коллекцией одновременно — а они даже прийти не удосужились. Хорошо, что у нее есть настоящие родственники вроде тебя, нашлось кому помочь.

— Может, еще придут.

Ради Алекс я надеюсь, что да. Я знаю, что их присутствие для нее важно.

— Вы поели? Я положила в холодильник остатки праздничного угощения.

— Да, подчистили. — Бабушка машет в сторону папы и Прии. — Они перекусили чем-то другим.

— Там осталось немного вегетарианского карри. Вам не понравилось? — Я сердито поджимаю губы.

Прия мотает головой:

— Оно великолепное! Просто нам хотелось что-нибудь полегче. Мы же знаем, что ты планируешь торжественный ужин после показа.

Я вдруг понимаю, что разговариваю с Прией первый раз после большого перерыва. Такое ощущение, что с тех пор, как стало известно, какое задание я получила, мы с ней обходим друг друга по большой дуге. Однако я не забыла свое обещание. И она тоже, судя по напряженному взгляду.

Я смотрю на папу:

— Ты мне так и не сказал, какое тебе больше понравилось. В смысле, карри.

Он нервно сцепляет пальцы на коленях.

— Лучше бы тебе готовить по собственному рецепту. Как всегда.

Он даже не притворяется, будто не знает, чьи рецепты я взяла.

— Как всегда?! — огрызаюсь я. — Всегда — это с каких пор?

Он вернулся, когда мне было десять. А я готовлю по своим рецептам с шести лет. С того дня, как он ушел. Бабушка брала меня с собой в кухню и учила всему, чтобы я не ревела с утра до вечера в своей комнате. А Кейс сидела на кухонном столе и наблюдала за нами.

Они были рядом, а он ушел.

— Ой, да тут у нас энергетика хуже некуда, разборки на максималках!

Похоже, дар Кейши притупился не настолько, чтобы не замечать очевидных сигналов.

За ней подтягиваются Кейс и мама с тетей — у взрослых в руках по высокому бокалу.

— Пойдем найдем Алекс. — Я шагаю к белому шатру, двойняшки тянутся следом.

Мы ныряем внутрь и бежим туда, где посадили Алекс. Ее глаза, подведенные фиолетовым с блестками, перехватывают мой взгляд, и она сияет. От нее так и веет радостным волнением, оно прямо витает в воздухе по всему залу.

На Алекс шелковый открытый топ, заправленный в юбку с широким поясом, расшитую серебряными и фиолетовыми узорами — на вид вручную, а зная Алекс, можно с уверенностью сказать, что так и есть. На плечи она накинула прозрачный янтарного цвета плащ, собранный на спине в красивые складки и мерцающий в свете юпитеров.

— Обалдеть! Просто королева! — ахаю я. Алекс любит принарядиться, но обычно предпочитает что-нибудь вызывающее. А сегодня я впервые вижу ее такой элегантной. Будто она тщательно продумала свой туалет до последней мелочи.

— А туфли-то! — Кейша пристально разглядывает ноги Алекс.

— Нравится?

Алекс вытягивает носок, чтобы похвастаться блестящими лодочками на шпильках.

— Еще бы, — улыбается Кейша.

— Когда у тебя выход? — спрашивает Кейс, обводя глазами шатер.

— Закрываю показ. — В голосе Алекс звучит нескрываемая гордость. — Хочу, чтобы зрители увидели в них себя, понимаете? Увидели, какими красивыми они могут быть, несмотря ни на что.

— Увидят. — Кейс провожает взглядом стайку моделей в красном с блестками. — То, что ты все успела, просто чудо — на целый месяц раньше, чем планировалось!

— Да, на месяц. Сначала я перепугалась до полусмерти, но теперь даже рада, что так вышло. — Она смотрит в глубину шатра и невесело улыбается. — Возможно, у меня в последний раз получилось так здорово.

— В каком смысле?

Алекс бросает взгляд на меня, и вид у нее настолько виноватый, что меня обжигает, будто маслом со сковородки.

— Я не хотела… Ох, надо было молчать. Ничего страшного.

— В смысле, если я провалю задание и ты утратишь дар.

Я стараюсь сосредоточиться на красавице в углу, которую втискивают в корсет. Я верю в таланты Алекс, в то, что у нее замечательная коллекция, и именно поэтому потратила столько времени на то, чтобы ей помочь. А она… она относится ко мне иначе. Чем дольше я вожусь с заданием, тем больше слабеет ее волшебство.

Кейс морщится:

— Не надо так волноваться.

Не знаю, к кому она обращается, ко мне или к Алекс.

— Ты что, считаешь, будто тебе нужен дар, чтобы шить красивую одежду? Не дури! — взрывается Кейша.

Взгляд Алекс из виноватого становится яростным:

— Прошу прощения?!

Я стискиваю руки так, что пальцы того и гляди завяжутся в узел.

— Перестаньте…

Голос Кейши заглушает мой:

— Если без колдовства ты не можешь проявить свой талант, значит, никакого таланта у тебя нет, смирись!

Грудь Алекс вздымаются, глаза сощурены.

— Мой дар — продолжение моих природных способностей. Это чего-то да стоит! — Она презрительно фыркает, глядя на Кейшу. — А ты что умеешь? Если ищешь человека, родившегося безо всяких талантов, посмотри в зеркало!

— А ну замолчите! — обрывает их Кейс. — Вы забыли про Иден!

Взгляд Алекс становится еще более виноватым.

— Не забыли.

— Я не дам Иден умереть, — шепчу я.

— Я понимаю! Просто… — Алекс трясет головой, отворачивается от нас, взметнув плащом, и убегает куда-то на другой конец шатра.

У меня такое чувство, будто я тону в болоте и тяну всех за собой, будто я водоворот, сулящий только гибель и разрушение.

— Ну вот зачем было это устраивать?! — рычит Кейс на Кейшу.

Лицо у Кейши перекошено от злости.

— Затем, что Алекс как бы намекает, что ей будет неприятно, если Вайя никого не убьет! Затем, что она хочет аккуратненько забыть, что речь идет о жизни Иден, а не о ее даре, чтоб его хакнуло! Вот зачем! — Она стреляет глазами в меня. — Вот что ты выбрала, Вайя!

Я смотрю в пол. Что тут ответишь?

— Тут все не так просто, и нечего орать! — шипит Кейс.

— Да что ты говоришь?! Вайя пришла посоветоваться с тобой, что ей делать, а ты прочитала ей целую лекцию про то, что надо любить магию и наше наследие, что надо «постараться» и вот это вот все, а теперь Иден может умереть! А все вы со взрослыми виноваты, нечего было давить!

— Я сама приняла решение, — говорю я.

Кейша смеется.

— До чего же трогательно, Вайя, что ты считаешь себя настолько независимой. — Кейша сердито смотрит на сестру. — Все ведут себя так, будто колдовство — это дар. Наоборот. Это проклятие, которое позволяет изображать сплоченную дружную семью, когда на самом деле все трещит по швам.

И она в бешенстве убегает, не дожидаясь, чтό мы ответим.

Я согласилась выполнить задание, потому что хотела, чтобы у Иден была возможность стать колдуньей. Чтобы следующие поколения Томасов сохранили связь с предками. Нет, я сама приняла решение. Правда ведь? Я прокручиваю тот день в голове, пытаюсь понять, действительно ли я сама сделала выбор или все остальные так давили, что решили все за меня — как я, собственно, и хотела.

Вопросительно гляжу на Кейс. Она скрипит зубами и смотрит вслед сестре. Тогда я пихаю ее локтем.

— Пошли сядем.

Мы возвращаемся к родственникам. Кейша болтает с тетушкой, на лице у нее улыбка. Наверняка настроение у Кейши хуже некуда, но она притворяется, будто все нормально, чтобы не испортить Алекс вечер. Кейша бывает прямолинейной и бестактной, но намерения у нее добрые. Она наговорила нам резкостей не для того, чтобы позлить. Ее это и правда тревожит.

Свет постепенно гаснет, ведущий разражается речью о первом модельере и его коллекции. Потом, уже в конце, мы визжим и хлопаем, когда модели Алекс грациозно проплывают по подиуму. И не смотрим в сторону пустых кресел, оставленных для Дэвисов, которые так и не приехали, и никто не спрашивает, придет ли дядя Ваку. А о тете Элейн и вовсе ни слова — но я-то знаю, что и она не придет.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания ни на кислый привкус во рту, ни на голос в голове, который настойчиво спрашивает: может быть, Кейша права? Может быть, колдовство для нас — словно ширма, за которой мы прячем свои семейные беды?

Весь показ папа сидит неподвижно и даже головы не поворачивает в мою сторону, хотя я то и дело бросаю на него выразительные взгляды. У меня была тетушка, которая очень хотела бы присутствовать здесь, на показе коллекции своей дочки, и никто не желает обсуждать, почему ее нет. Тетушка, которая, как и я, любила готовить и, как и я, оказалась связана с людьми из «Ньюгена». Тетушка, о которой папа прекрасно знает, но отказывается говорить.

Как мне надоело блуждать в потемках.

После показа я посылаю Люку сообщение:

Тихим и мирным семейство Томасов не назовешь. По крайней мере, обычно. Но когда мы с Люком выходим из кухни в пустую переднюю и спускаемся по ступеням крыльца, в доме царит мертвая тишина.

Люк запускает пятерню в волосы, потом что-то набирает в телефоне. Воздух по-летнему теплый и мягкий. Небо темнеет, на улице появились бегуны. Кругом витает тот неуловимый августовский аромат, острый и сладкий, который так и наполняет ноздри и много у кого вызывает аллергию.

— Я вызвал такси, — сообщает Люк и прячет руки в карманы.

Ну вот и погуляли, что бы там ни велела бабушка. Но я понимаю: сегодня много всего случилось. А может быть, он просто воспринял ее слова не как «не показывайся у меня дома» — на самом деле они означали именно это, — а как более общий запрет иметь дело с нашей семьей.

— Контейнер, — напоминаю я.

— Чего?

— Ты принес мой контейнер?

Люк смотрит в сторону:

— Извини, забыл.

Я уже хочу сказать, чтобы оставил его себе, но тут дверь распахивается и к нам выходят Алекс и Кейс. Алекс по-прежнему в элегантном наряде, как на показе, и она быстро отводит взгляд от меня. Кейс еле заметно пожимает плечами.

— Что? — спрашиваю я.

Алекс коротко вздыхает:

— Хотела поздороваться с твоим Ньюген-партнером.

Мне так и хочется заорать: «Зачем?!» Чего ради ей смотреть на парня, которого я должна убить, чтобы сохранить ее дар и спасти Иден от смерти? Я показываю на Люка:

— Это Люк.

Люк робко машет рукой, потом растерянно косится на меня — мол, как это все понимать?

— Кейс, вы уже знакомы. Это Алекс, тоже моя двоюродная сестра.

— Ах да, — кивает он Кейс. — Ты мне оставила тот душевный комментарий.

Кейс, что характерно, ни капли не смущена тем, что ей напомнили ее плохой отзыв:

— Я по-прежнему так думаю.

— Восхищен твоей твердостью. — Люк поворачивается к Алекс. — Рад познакомиться.

— А можно задать личный вопрос? — спрашивает вдруг Алекс и теребит край своей янтарной накидки. Я вся напрягаюсь. Что еще за вопрос? — Я только что поняла, что у меня не было случая задать его живому человеку. Я писала обращения, мне давали стандартные ответы, но это совсем другое дело. Ты же вращаешься в нужных кругах, вот я и решила…

Люк глубже сует руки в карманы.

— Конечно, спрашивай, если хочешь. Не обещаю, что отвечу.

Алекс стискивает руки.

— Собирается ли «Ньюген» вносить поправки в конвенцию о генетическом удостоверении личности? Это государственная система, но список вариантов предлагаете именно вы. Каждый раз, когда я предъявляю удостоверение личности, я вижу там букву игрек — а она говорит обо мне, в сущности, неправду.

Я помню, что Алекс уже упоминала об этом. Когда просила бабушку оплатить ей генетический переход. Когда проходишь процедуру ВКЛ/ВЫКЛ, тебе меняют только гены, которые запускают нужные изменения в организме, но не икс- и игрек-хромосомы, определяющие пол. Это пробовали сделать, но результат слишком нестабилен. Так что максимум, который можно сделать, — это изменить указание на генетический пол в системе. Такой запрос может исходить только от «Ньюгена».

— Сейчас не то что в прежние времена, — продолжает Алекс. — Мне не страшно быть трансженщиной, я не боюсь жить в большом мире. За это много боролись. Но когда я ужинаю в ресторане с друзьями и хочу заплатить, а на моем удостоверении красуется этот игрек, официант смотрит на меня с изумлением, и это каждый раз…

— Унизительно, — заканчивает за нее Люк. Он стоит рядом со мной, прямой как палка.

— Да-да, — говорит Алекс. — Когда незнакомые люди постоянно мисгендерят и аутят тебя — даже когда на самом деле тебе ничего не угрожает… в общем, я подумала, ты занимаешь особое положение и, возможно, знаешь, чего удалось добиться в этом направлении.

Особое положение. Не знаю, что имеет в виду Алекс: что Люк — подопечный Джастина, что он стажер в «Ньюгене», что он транс. Может, и то, и другое, и третье.

Я открываю рот, собираясь сказать Люку, что отвечать не обязательно, но тут же прикусываю язык. Это разговор, в который мне вмешиваться не стоит. Люк прекрасно умеет сам всех затыкать. Если ему неудобно, он так и скажет.

Сердце у меня сжимается. Я не знала, что у Алекс все настолько серьезно. Даже не задумывалась об этом, когда мы ходили в кафе и она меня угощала. Я бурно краснею. Мне и в голову не приходило, что жизнь вне моей семьи и дома тоже не очень проста, и я не интересовалась, что думает Алекс по этому поводу.

— Тут все далеко от идеала. — Люк умолкает и подбирает слова. — Нет. Тут полный бардак. — Он трясет головой. — Нельзя мисгендерить и унижать людей, нельзя рассказывать без спроса об их ориентации, нельзя подставлять их под удар. Честное слово, я об этом говорил. Это вопрос политический. Совет директоров «Ньюгена» не торопится предлагать варианты вроде того, чтобы убрать упоминание об икс- и игрек-хромосомах с удостоверений личности, поскольку это означало бы, что у фирмы есть своя позиция на этот счет. Если оставить все как есть, «Ньюген» может сделать вид, будто просто придерживается научных фактов. А Джастин… Он целиком на стороне науки и не понимает, почему все это так важно. — Люк дергает плечом.

Алекс громко вздыхает:

— Я предполагала что-то в этом роде. А теперь знаю точно.

Я жду, что Люк смутится, но нет. Лицо у него совершенно бесстрастно. Он просто рассказал правду, которая, как я подозреваю, ему давно известна.

После этого мы некоторое время молчим, неловко переминаясь на месте, и не знаем, что еще сказать. Почему такси Люка все не едет? Я смотрю на Кейс в поисках выхода из этого неловкого положения. А она буравит Люка взглядом, да так, что мне становится стыдно за нее. На лбу у нее поблескивают бисеринки пота.

«Ты читаешь его мысли?! Прекрати немедленно!»

Кейс отвлекается от Люка и строит мне гримасу: «А что, нельзя?»

И так трудно влюбиться в человека, которого потом надо убить. Но еще сложнее, когда Кейс начинает лезть к нему в голову. И это, мягко говоря, бестактно.

Кейс с досадой закатывает глаза, но тут же расслабляется. Значит, Алекс решила поговорить с моим Ньюген-партнером по душам, а Кейс — поковыряться у него в мозгу.

— Ладно, ждем тебя дома, — говорит Кейс, не обратив на мои мысли ни малейшего внимания.

— Спасибо. — Алекс переводит взгляд с Люка на меня и обратно. — Кажется, теперь мне стало понятнее. Я думала, мне все ясно, но ошибалась. — Наверное, это она про «Ньюген» и мисгендеринг, думаю я, но тут она смотрит на меня, а потом машет Люку. — Ты совсем не такой козел, как описывала тебя Кейс.

— Это был комплимент? — спрашивает Люк.

Алекс и Кейс исчезают за дверью, я перевожу дух.

— Да чтоб меня хакнуло, где его носит, это твое такси?!

Люк хмыкает и показывает на мое запястье:

— Я так ничего и не узнал о том, почему он мигает.

— Что?

Он тычет пальцем в мой трекер.

— У некоторых пользователей он иногда почему-то мигает. Но чтобы мигал твой трекер, я никогда не видел. Спрашивал, в чем дело, но никто не знает.

— Даже Джастин ничего тебе не сказал?

— Да как всегда. — Люк разводит руками. — Эти трекеры — его проект. Мы просто задействовали их для программы подбора пар.

Я гляжу на трекер и хмурюсь. Нет, он не отслеживает активность нейромедиаторов, которая указывает на колдовские способности, но как-то неприятно знать, что иногда он мигает без причины. Я качаю головой. У меня и так есть над чем голову поломать — и над заданием, и над Джастином с тетей Элейн.

— Я, наверное, пойду домой. Ничего?

— Ага. — Люк разворачивается на пятках спиной к дому и глядит в телефон.

— Спасибо еще раз.

— Не за что.

Есть за что! Он не обязан был приезжать в такую даль, чтобы помочь мне. Снаружи Люк может быть каким угодно, но в душе он славный. Он уже дважды сделал мне одолжение с тетей Элейн и не стал гнать корпоративную чушь в ответ на вопрос Алекс. Он был честен с ней.

Я бросаю на него последний взгляд, вхожу в дом, закрываю за собой дверь и со вздохом прислоняюсь к ней спиной.

И уже хочу идти наверх, к себе, когда меня останавливают приглушенные голоса из комнаты тети Мейз. Я наскоро оглядываюсь по сторонам, нет ли кого-нибудь в передней, и на цыпочках иду к тетиной двери.

Бабушка шепчет едва слышно:

— Не сможет она убить этого паренька.

Я чувствую себя так, словно из меня разом вытекла вся кровь. Как в день Первой Крови, только в сто раз хуже.

— Думаешь, она в него уже влюблена? — В мамином голосе звучит напряжение.

— Господи Боже мой, Ама! Вайя — дитя малое, она жаждет внимания, лишь бы почувствовать, что она кому-то нужна. Только вспомни, как она цеплялась за Лорен, стоило той уделить ей капельку своего времени, — с оттяжечкой говорит тетя Мейз. — Дети развода, что поделаешь. Кое-кто ее бросил, вот она и липнет ко всем — и ее можно понять. Она влюбится в любого мальчишку, который будет смотреть на нее дольше десяти секунд.

Кое-кто — это понятно кто. Папа.

Я жду, что мама встанет на мою защиту. Но нет.

Руки сжимаются в кулаки. Я не такая. Да, мне всегда хотелось быть рядом с двоюродными сестрами, а кроме них, у меня была только Лорен, моя первая и единственная подруга. Да, мне нравилось бывать у нее, нравилось у Картеров. Ее семья была будто продолжением моей. Тогда вся община была мне как родная. Неужели желание быть с родными — это преступление? С каких пор это говорит о том, что человек жаждет внимания и ко всем липнет? И вообще, была бы я такая, как она говорит, мне не было бы так трудно влюбиться в Люка!

Неужели взрослые действительно так обо мне думают? Считают, что я несмышленая кроха, которой не хватает внимания? Неужели уход папы сломал во мне что-то, что нельзя починить?

— Этот мальчишка — шпион. Джастин опять пытается ввинтиться в нашу семью. — Дядюшка старается шептать, но не умеет.

— Зачем? — спрашивает мама. — Он получил что хотел. Стал миллиардером благодаря геномодам, которые не изобрел бы без Элейн. По идее, он нас не помнит.

Я хмурюсь. Что это значит? Он их не помнит? Значит, обряд, который стер нам память, сделал то же самое и с Джастином. Так защитила нас тетя Элейн. Но что-то здесь не складывается. Если бы она провела обряд, мы перестали бы быть чистыми, а она осталась бы в живых. Ничего не понимаю.

— Ему всегда всего мало. Такой уж он человек, — рычит папа. — Хотелось бы знать, как мы подпустили к нему Вайю. Даже со стертой памятью это все тот же Джастин. Моя сестра пожертвовала собой, и я не потерплю, чтобы жертва оказалась напрасной.

Сестра?! Я-то думала, тетя Элейн просто какая-то папина родственница, но оказалось, что их связь теснее. А то, что сделала тетя Элейн, чтобы защитить нас, похоже, обошлось ей дорого.

— Я думала, ты уже давно отказался от права подпускать или не подпускать Вайю к кому-то! Когда она выполнит задание, это перестанет быть проблемой. То, что сделала Элейн, не должно пропасть впустую.

При мысли о задании у меня одновременно сжимаются и кулаки, и сердце.

Если у Джастина не осталось воспоминаний о тете Элейн, значит, он не держит на нас зла за то неизвестное, что тогда произошло, и не стал бы нас преследовать. А жертва, о которой они говорят, — нет, это не ее чистота, поскольку тогда нечистыми стали бы мы все. Даже за одиннадцать лет запах нечистоты не выветрился бы, а если один колдун становится чистым, это требует чистоты от всех его родных. Если только они не обрывают все связи с ним, как сделала когда-то семья бабушки. Без матриарха неизбежно слабеют и магия, и дары, не говоря уже о том, что семья теряет прямую связь с предками, но бабушкина родня, видимо, решила, что держаться нечистого колдовства будет выгоднее. Я слышала, что некоторые просто принесли клятву верности новому матриарху.

И вот еще вопрос: зачем тетя Элейн сделала так, чтобы мы, дети, тоже ее забыли? Или бабушка попросила об этом Эйприл-Мэй? Ведь если речь идет о нечистоте и чернокожих колдунах, особенно с учетом того, что сделалось с Йоханом, когда он услышал имя Элейн, напрашивается вывод, что чары забвения имели какое-то отношение к Дэвисам.

— Выполнит задание? — Бабушка явно ушам своим не верит. — Вайя не убийца, вы сами это говорили. Я ее понимаю. Я же воспитала вас такими, приучила держаться подальше от этой нечистой мерзости. Осталось всего недели две. Мейз не может даже насылать призывающие чары! Пора рассмотреть другие варианты.

— Мы дали слово не притворяться, будто есть какие-то другие варианты и выходы из положения, — вступает резкий голос Прии. — Мы договорились доверять Вайе и ее способностям. Она мне пообещала…

— Вайя еще ребенок! — рычит бабушка, оставив все попытки вести себя тихо. — Она не знает, что может и чего не может! А я вам говорю: на такое она не способна!

Я отшатываюсь от двери, мотаю головой. Ноги сами несут меня вон из дома, так что голова за ними не поспевает, — и вот уже я сбегаю по крыльцу в тот самый момент, когда Люк садится в такси.

Он замечает меня и открывает дверцу:

— Вайя?

— Хорошо, что твое такси наконец приехало, — выдавливаю я и шагаю прочь по улице такими быстрыми шагами, что, считай, бегу.

Незачем мне слушать дальше, иначе я буду только сильнее злиться на родных. Теперь мне даже не верится, что я раньше думала, будто моей неудачи опасается одна только Алекс. Да, я почему-то считала, что все остальные единодушно верят в меня. Все эти сомнения и увиливания поначалу — я думала, дело только в том, что они в ужасе от задания, а оказывается, они просто не считали, что я способна его выполнить. Все в комнате тети Мейз думают, что я скорее дам сестренке умереть.

Ведь я даже колдуньей с первого раза стать не смогла — вот какая я плохая, оказывается.

Да и почему, собственно, кто-то может подумать, будто это неподъемное задание мне по плечу? Если вдуматься, я и сама меньше всего на свете стремлюсь пройти это испытание. Лично я никого не хочу убивать, а еще более тихий голосок в голове шепчет, что особенно сильно я не хочу убивать Люка.

Вайя, ты не умеешь принимать решения, Вайя, у тебя никогда не получается сделать правильный выбор.

Две стороны одной монетки, на которую ничего не купишь.

Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь на набережной в парке Мари Кертис в двух кварталах от нас. А потом я долго стою и смотрю на воду. Она до жути тихая и спокойная. Сгущаются сумерки. Я часто хожу сюда смотреть на чаек и голубей, летающих у берега.

Я разрешаю себе всхлипнуть — все-таки я очень давно сдерживалась, — и на глаза набегают слезы.

— Я пропустил что-то важное? — интересуется Люк.

Я подпрыгиваю и разворачиваюсь:

— Ты что, не уехал? Почему?

Он сует руки в карманы джинсов.

— Мне показалось, ты чем-то огорчена.

— Еще как! Можешь ехать.

— Ты столько времени бегала за мной и твердила, что нам нужно познакомиться поближе, поскольку мы Ньюген-пара, а теперь прогоняешь меня?

— Ты сказал, что романтические отношения тебе не нужны.

— Так и было. — Он прямо шепчет, а я моргаю — мне ничего не видно из-за слез. — Я же вижу, ты чем-то расстроена. — Он переминается с ноги на ногу. — А как я заставлю тебя поставить мне целых пять звезд, если не приду на помощь?

Я гнусаво смеюсь:

— Плевать тебе на отзывы.

— На твои — не плевать. Так уж получилось. — Он шагает ко мне. — Могу хотя бы составить тебе компанию на этой дерьмовой набережной.

— Это отличная набережная!

— Я имел в виду буквально. Она вся покрыта гусиными какашками.

Мне не нужно смотреть под ноги, чтобы убедиться в его правоте. Парк Мари Кертис славится большой колонией гусей, которые делают свои дела где заблагорассудится.

Когда я вытираю слезы, оказывается, что пальцы у меня перемазаны кровью. На этот раз я не пугаюсь — я уже привыкла к видениям, которые, похоже, будут донимать меня, пока жив Люк. На красные пятна на руках я смотрю с отстраненным интересом.

Руки у меня опускаются. Я снова поворачиваюсь к воде.

— Сюда я прибежала плакать, когда родители разошлись. — Я невесело смеюсь. — Закатила сцену. Пришла бабушка, села рядом со мной. Сказала, что каждый раз, когда из-за чего-то плачешь и думаешь, что хуже быть не может, помни: на горизонте маячит что-нибудь похлеще.

Крови на руках становится все больше, она тяжелыми каплями стекает с кончиков пальцев, капли шлепаются на доски под ногами, забрызгивают мои ноги в босоножках.

Люк этого не видит.

— Да уж, большое утешение для ребенка.

— Девиз нашей семьи — «Страдай, но живи». Я думаю, она имела в виду, что всегда может быть хуже, но мы все преодолеем.

Одно дело — когда я сама думаю, что провалю испытание. У меня вечно все наперекосяк. Но я думала, что родные уверены в моем успехе, как бы я в себе ни сомневалась. Так что я, как могла, старалась оправдать их ожидания. Я думала, бабушка считает, что я буду страдать, но останусь жива.

Возможно, лучше задать вопрос иначе: почему я, собственно, должна страдать? Почему в девизе нашей семьи настолько глубоко прописано, что сила наших даров зависит от того, сколько нам придется мучиться? Почему мы не можем вырваться из этого порочного круга?

Когда-то давно вся наша община была мне как семья. Это кончилось, но я всегда чувствовала себя своей в родной семье. Среди тех, кто верит в меня, когда я отчаиваюсь. А оказалось, они в меня не верят. Правильно сказала Кейша. Наша семейка разваливается точно так же, как все остальные.

С чего я взяла, что мне по силам держать в своих руках все будущее моей семьи? Вот тетя Элейн попыталась это сделать, добиться перемен — не только в нашей семье, но и во всей общине. И у нее тоже ничего не вышло.

Я смотрю на Люка. Как мне вот этими вот руками отнять у человека жизнь? Руками, которые месят тесто и пекут хлеб. Даже когда с них стекает кровь, это выглядит смешно и дико. Сама мысль, что я выполню задание, нереальна, как нереально это видение.

Не знаю, влюблена ли я. Мало ли.

Если я влюбилась, значит, я на шаг ближе к выполнению задания. Но может быть, и на шаг дальше.

Я влюбилась в этого мальчишку, который ест готовые макароны с сыром и растворимую лапшу. Который говорит, что его не интересуют романтические отношения, но все равно здесь, потому что беспокоится за меня. Который один на всем белом свете согласился помочь мне узнать про тетю Элейн.

— Спасибо, — говорю я.

— Между прочим, я не вполне бескорыстно взломал сервер, чтобы прочитать про твою тетю и Джастина. Мне было любопытно.

— Я не за это говорю спасибо.

— А. — Люк глубже сует руки в карманы. — А ты за это поставишь мне пять звезд?

Я прыскаю со смеху.

Да чтоб меня хакнуло.

Из глаз у меня снова ручьем текут слезы, на лице у Люка читается паника:

— Может, тебя обнять? Тебе станет легче?

Я только рот разеваю:

— Ты хочешь меня обнять?!

— Если тебе от этого полегчает. Только, чур, недолго. Максимум пять секунд. Я сам отсчитаю.

— По-моему, ты не из тех, кто любит обнимашки.

— Иногда можно. Но на определенных условиях.

Я делаю шаг в его сторону, паника у него на лице только усиливается.

— Ты правда хочешь меня обнять? По-моему, тебе очень страшно.

— Ну, честно говоря, обниматься — это перебор. Может, просто прислонишься к моему плечу?

Я смеюсь сквозь слезы и встаю рядом с ним. Медленно наклоняю голову, пока не касаюсь щекой его плеча. Оно костлявое и напряженное, к тому же, если я простою в этой позе еще хоть немного, у меня сведет шею. Пахнет от Люка так, словно он пользуется тем самым дезодорантом, который любил дедушка. Пряным, с гвоздикой и мускатом. Мне, наверное, надо бы испугаться, но этот запах почему-то утешает. Я стою так дольше, чем хотела поначалу, — шея неловко согнута, в носу пряный запах, а из глаз идет кровь, которую Люк не видит, и впитывается в его футболку.

На миг я забываю про задание и его последствия и просто стою рядом с ним.

— Прости, пожалуйста. Из-за меня ты упустил машину, которую пришлось так долго ждать, — мямлю я.

Люк сглатывает — а поскольку он совсем близко, получается очень громко.

— Я ее потом вызвал.

— Что?

— Я только сказал, что вызвал, а на самом деле нет.

— Почему?

Он пожимает плечами, моя голова от этого подскакивает.

— Не знаю. Хотел еще остаться.

Меня окатывает волна теплоты, мне приходится прикусить губу, чтобы не дрожала. Когда мне наконец удается заговорить, получается тихо и сипло.

— Ты мог просто попросить.

— Да, стоило, наверное. Так было бы по-нормальному. — Он негромко смеется, отчего все его тело слегка трясется, и моя голова тоже. От этого в сердце словно шипят приятные пузырьки.

Мы стоим так еще немножко, но потом Люк снова напрягает плечи, и я понимаю, что с него хватит. И отстраняюсь. Мне приходится покрутить головой и размять шею — она совсем затекла.

— Лучше? — спрашивает Люк.

— Да. — Я хотя бы не плачу. И на меня снова наваливаются мысли о задании. Мне придется убить этого мальчика.

От чего отказалась тетя Элейн, чтобы защитить нас от человека, который был ей не просто знакомый? Который много значил для нее? Где она взяла силы, чтобы сделать то, что нужно, ради своей семьи?

Не знаю. Но кое-кто точно знает. Единственный среди моих родных, кто способен проболтаться о том, о чем молчат все остальные.

Потому что терять ему нечего.

Сейчас его отчаяние мне только на руку. Одни предки знают, как мне надоело слушать вранье остальных взрослых.

Я смотрю на Люка и коротко вздыхаю:

— Можно мне еще разок воспользоваться твоим мастерством хакера?

— Что тебе нужно? — Люк с явным любопытством поднимает бровь.

— Найти одного человека.

Долго жить без мод-эйча дядя Ваку не может, поэтому его выгнали из мужского реабилитационного центра, куда его в последние несколько лет то берут, то не берут.

Сейчас вот не берут.

Люк сообщил мне об этом сегодня утром. Дядя Ваку живет в многоквартирном доме из тех, где больше полусотни этажей и все набиты бедняками. По закону нужно, чтобы в каждом округе было не меньше пяти таких зданий, чтобы не выгонять неимущих неведомо куда, как раньше. Только эти дома никто нормально не обслуживает и не ремонтирует. На крыльце расселись жильцы с вейпами, стены покрыты свежими надписями и рисунками, но не цветными граффити, как в нашем районе, куда приглашали художников за деньги, а просто черными каракулями непристойного содержания. Когда я подхожу к домофону, в воздухе еще витает химический запах краски.

Когда я в последний раз видела своего родного дядю — сына бабушки, брата мамы и тети Мейз, — мне было одиннадцать лет. Он вломился в заднюю дверь с мешком для мусора и стал хватать фамильное серебро, которое бабушка хранила в подвале, с криками, что оно принадлежит ему по праву. Я была дома одна, потому что болела, а все остальные пошли на Международный рынок, кроме мамы, которая выбежала купить мне лекарства. Я попыталась остановить дядю Ваку, а он отшвырнул меня, так что я упала на пол, и удрал. И без того больному организму было в три раза больнее. Я сидела и плакала, пока не вернулась мама.

Я думала, после этого он сбежал в дальние края. А оказывается, он жил себе в Этобико, в сорока минутах от нас.

Я проскальзываю в узкое пространство между стеклянными дверями перед вестибюлем, стараясь не обращать внимания на здешних обитателей, которые так и глазеют на меня. Читаю списки жильцов возле домофона. Дядюшкиной фамилии там нет. Но я вижу имя и фамилию дедушки — Лоуэлл Харрис — и набираю код.

Домофон звонит, но дядя Ваку не отвечает. А Люк заранее проверил локацию его телефона, так что я точно знаю, что дядя дома.

У домофона есть тачскрин, и я набираю ему сообщение: «Это Вайя. Впустите, пожалуйста».

Минуты две я топчусь перед домофоном, после чего мне становится ясно, что отвечать он не собирается.

Зря я сюда пришла. Верить дядюшке, мягко говоря, не стоит. И кто его знает, в каком он будет состоянии, когда я поднимусь.

Но все равно он мой родственник, и хотелось бы думать, что для него это не пустой звук, что бы он ни делал и до чего бы ни дошел сейчас.

Я еще раз нажимаю кнопку вызова. Гудки все идут и идут. Я уже хочу набрать новое сообщение, но тут экран вспыхивает и на нем появляется дядюшка.

Дело в том, что дядя Ваку — так называемый высокофункциональный наркоман. Да, он часто бывает в отчаянии. И почти всегда озлоблен, хотя мод-эйч тут ни при чем. Но, чтоб меня хакнуло, какой же он ухоженный! Волосы аккуратно подстрижены, щеки гладкие — видно, что он регулярно пользуется увлажняющим кремом. Подбородок у него такой же, как и у дедушки, волевой, квадратный. Даже брови выщипаны и подбриты — дядя Катиус никогда так не мог, а папа даже не пытался. Глаза у дяди Ваку того же оттенка красного дерева, что и у Алекс, только ледяные и ничего не выражающие.

— Ты меня нашла. Что тебе нужно? — Слышать знакомые переливы его густого баса — просто потрясение. Почему-то я думала, что голос у него изменился. — Это мать тебя подослала — забрать серебро с опозданием на пять лет? — Он ухмыляется.

Я скриплю зубами.

— Можно подняться?

Он тут же отключает связь. Мне ничего не остается — только стоять и ждать. Через добрых полминуты дверь наконец с жужжанием отворяется. Я проверяю, правильно ли запомнила номер его квартиры, и бегу в вестибюль.

Там висит густой запах запущенного дома. Я подхожу к лифту и поднимаюсь на тридцать шестой этаж.

Дрожащими руками набираю сообщение Кейс:

Мы могли бы поехать домой на трамвае, но я уговариваю Кейс пройтись пешком хотя бы до шоссе, чтобы там на что-нибудь сесть.

Как мне хочется вернуться в прошлое — до визита к дяде Ваку. Нет, еще дальше. До того как я услышала разговор взрослых в комнате тети Мейз. До того как Мама Джова дала мне задание — и еще дальше. До того как пропала Лорен. До того как была убита и забыта тетя Элейн. До того как папа ушел от нас. Туда, где все мои воспоминания проникнуты ощущением, что я окружена любовью родных. Тогда жизнь была бесконечной и неразрушимой. Все кругом должно было остаться идеальным навсегда.

До того как я узнала, что бывает иначе.

По крайней мере, сейчас я знаю, чтό получил Джастин от соглашения с тетей Элейн. Ему нужна была ее способность менять гены — и он подвел под эту способность научную основу и разработал процедуру. Пусть я не приближусь к выполнению задания, но мне все равно хочется узнать о тете Элейн как можно больше.

Потому что мы с ней, кажется, похожи.

Или потому что она пыталась помочь и это обернулось против нее. На ее месте могла быть я. Легко представить себе, что меня точно так же сотрут из истории за тяжелую неспособность принимать верные решения. Скажут: «Не надо было ей соглашаться на это задание». Или: «Могла бы и сообразить, что это ей не по силам». Навесят ярлык ничтожества. Оставят только пометку в альманахе, на которую потом смогут указывать: вот, мол, из-за кого прервался наш колдовской род.

Все это так — только со мной подобного не произойдет: я не допущу, чтобы Иден умерла.

Мы подходим к крыльцу, и Кейс останавливается у меня за спиной.

Я оборачиваюсь:

— Ты чего?

— Вчера перед тем, как ты на меня рассердилась, я побывала у Люка в голове. — Она скрещивает руки на груди, потом передумывает и опускает их.

Теперь-то мне все равно, читала она мысли Люка или не читала.

— Зачем ты вообще это сделала?

— Все в доме на взводе из-за Джастина. Я решила проверить, нет ли у Люка каких-нибудь занятных мыслей о его покровителе.

Меня беспокоило, что она без спросу лезет к Люку в голову, а ее — наши семейные дела. Мне тоже следовало бы думать о них в первую очередь. Вот почему из меня получится отвратительный матриарх, а из нее — что надо. Когда мама с тетей Мейз наконец расставят все по полочкам и решат, кому достанется титул, Кейс будет следующей в очереди. А я — разве я могу стать главой семьи, если не ставлю родных на первое место в любой ситуации?

— И что, были? — напираю я.

— Нет.

Мне хочется вздохнуть с облегчением. Все лучше, чем эта гулкая пустота внутри.

— Вот и хорошо.

— Он ругал себя, что приехал, и не понимал, почему взял на себя труд помогать себе. Потом он напомнил себе, что приехал, чтобы разобраться с секретами Джастина. Но по его мыслям было понятно, что он считал, что это так себе оправдание. — Кейс трясет головой. — Все свои реплики он сначала мысленно формулирует примерно шестью разными способами и только потом произносит вслух, и при этом у него никогда не смолкает внутренний монолог. У меня голова от него трещит.

— Еще бы. Все, что он говорит, такое взвешенное. — Не всегда. Когда мы были в парке Мари Кертис, было иначе. И во время экскурсии по «Ньюгену». Тогда он сбивался. — А какая разница?

— По-моему, он смущается в твоем присутствии. — С такого расстояния глаза Кейс кажутся темнее. Она смотрит на меня так, словно я должна что-то понять, но никак не могу. — По-моему, и он тебя тоже смущает.

Я поворачиваюсь к двери:

— Пойдем домой.

— Осталось меньше двух недель.

Я ничего не отвечаю. Открываю дверь и топаю в кухню, ведь еда — лучшее на свете успокоительное.

Вхожу туда — и резко останавливаюсь.

Все домашние скопились в кухне и о чем-то разговаривают, а обычно в это время все расходятся по дому заниматься своими делами.

Бабушка сидит за столом и держится обеими руками за великанскую чашку чая. Рядом с ней сидит Иден с такой же чашкой, полной темно-коричневой жидкости — должно быть, горячего шоколада. Остальные взрослые пьют кто чай, кто кофе, а мои двоюродные сидят без напитков. Дядюшка стоит у стола и, как обычно, методично чистит ножиком большое красное яблоко.

Все разговаривают оживленно, но тихо-тихо — неудивительно, что я и не знала, что они в кухне, пока не вошла. Но теперь, когда они увидели меня, все голоса тут же смолкли.

Я так давно сдерживалась, что теперь внутри словно разжалась раскаленная пружина — жар заливает мое лицо и пальцы.

— Опять обо мне сплетничали? Обсуждали, что я такая рохля, что не справлюсь с заданием, зато влюблюсь в первого же мальчишку, который согласится иметь со мной дело?

От злости я шиплю и булькаю, будто раскаленное масло на сковородке. Все, что я затолкала поглубже вчера, рвется наружу, смешиваясь с моим сегодняшним отвращением к себе.

Мама белеет от ужаса, видимо поняв, что вчера я их подслушала, но быстро берет себя в руки:

— Что за тон?!

— А что такого? Мне надо делать вид, словно вы не говорили ничего у меня за спиной?

Я оглядываюсь вокруг. Все смущенно ежатся, понимая, что я теперь знаю. Точнее, только взрослые. Алекс и Кейша ничего не понимают.

— Будто вы не молчали о тете Элейн, словно это постыдная тайна?

Мама качает головой:

— Мы не понимаем, о чем ты…

— Не ври! Вы хотели, чтобы я хладнокровно убила мальчика. Все только и твердят, что надо делать все ради семьи. А при этом вы стерли воспоминания о ней, будто она пустое место! Вы так к ней относитесь, да? Она для вас пустое место?

Раздается оглушительный грохот — это папа с размаху ударяет кружкой о стол. Кружка разлетается вдребезги, осколки брызжут во все стороны. Иден вскрикивает и громко плачет.

— Уилл, что ты делаешь?! — Прия хватает дочку на руки и выбегает из кухни.

Папа смотрит на отбитую ручку чашки в своих окровавленных пальцах. Крутит запястьем, чтобы осколки снова превратились в целую чашку, но ничего не получается.

— Она не пустое место, она моя сестра!

Он смотрит на меня, видимо ожидая, что я удивлюсь. Мне нечем его порадовать.

— Твоя сестра, жена дяди Ваку, мама Алекс и исследовательница, которая изобрела геномоды совместно с Джастином Трембли.

Только когда я вижу ошарашенное лицо Алекс, до меня доходит вся серьезность того, что я сейчас сказала.

Да чтоб меня хакнуло. Надо было молчать. Надо было сначала все рассказать Алекс. Один на один. А не выпаливать все при всех, застав ее врасплох.

Кейша и Кейс смотрят на меня исподлобья, я краснею. Они-то помалкивали, как я и просила, а я не исполнила свою сторону договора.

Бабушка громко вздыхает:

— Ну вот, приехали.

— Мы договорились не обсуждать этого с детьми, пока они не вырастут! — Дядюшка раздувает ноздри.

— Вообще-то Алекс уже девятнадцать. А Вайя, похоже, знает уже более чем достаточно. — Бабушка переводит взгляд на меня. — Правда ведь?

Я скриплю зубами.

— Нет. И все благодаря тебе. — Я набираю в грудь побольше воздуху и поворачиваюсь к Алекс. — Прости меня, пожалуйста, я должна была сказать тебе первой.

— Поздно, — качает головой Алекс. — Мне очень интересно услышать, что скажет о моей матери бабушка, которая всегда отказывалась обсуждать ее со мной.

Я смотрю на бабушку выпученными глазами. Я не знала, что Алекс уже спрашивала ее о своей маме.

— Я больше тебе не верю, — говорю я. — Если бы я промолчала, ты и дальше притворялась бы, будто ее никогда не было.

Бабушка отвечает суровым взглядом:

— А ты не вешай все на меня. Элейн сама так решила. Ей нужно было, чтобы Трембли ее забыл, и она не хотела, чтобы вы, дети, ее помнили.

Жар в моей груди тут же гаснет.

— Как это?!

Алекс встает и прислоняется к стене.

Мне в голову не приходило, что это тетя Элейн решила, что мы должны забыть ее.

Мама усаживается рядом с бабушкой.

— Я могу…

— Сама разберусь.

— Я же ее мать, мне надо…

— Я матриарх.

Мама прикусывает язык.

Тетя Мейз подтягивает к себе табурет и устало опускается на него.

— Ну что ж, давайте поговорим.

— Значит, теперь тебя устраивает, что мы будем все знать?

С тех пор как мы вернулись домой, Кейс молчала. А сейчас задает вопрос бабушке, не глядя на свою маму. Кейша и Алекс тоже смотрят на бабушку не мигая.

Я впервые в жизни вижу, как бабушка прячет глаза.

И не от Кейс и Кейши.

От Алекс.

От той, которая больше всех нас заслуживает знать истину.

Я до того погрузилась в мысли о своем задании, о том, как важно для меня самой выяснить все о тете Элейн, что упустила из виду, что она вообще-то родная мама Алекс. Насколько иначе сложилась бы жизнь моей двоюродной сестры, если бы ее мама была жива? Каждый год в День матери они с бабушкой ходят куда-нибудь вдвоем, но я всегда задумывалась, не грустно ли Алекс, что она не проводит этот день с мамой, как все мы.

Я не могу представить себе, как жила бы без мамы, — а для Алекс это повседневная реальность.

— Элейн боялась, что ее история бросит тень на вас, — говорит бабушка. — Что вам станет страшно менять что-то в общине, если вы будете оглядываться на ее неудачу.

— Ничего себе неудача! — Папа хмыкает.

— Она сказала, что тот мальчик работает над методами улучшения генетики, но потом ему сделалось мало и он попытался взять нашу семью в заложники. Попытался вмешаться в наши гены, чтобы забрать власть над нами. Пообещал испортить нам жизнь.

Я поджимаю губы:

— Но ведь у тети Элейн все получилось как надо. Они с Джастином изобрели геномоды. Просто вы с Эйприл-Мэй и Ли рассчитывали, что Джастин иначе ими распорядится. Он не избавил вас ни от слабых даров, ни от той аномалии, когда дети колдунов рождаются без волшебных способностей.

Глаза у бабушки вспыхивают на миг, а дядюшка роняет яблоко и бормочет:

— Кто тебе все это рассказал?!

— Те, кто был готов говорить мне правду! — И еще мне помогли хакерские способности Люка плюс моя интуиция. — Те, кто не прячет от меня ничего важного — например, что наша магия слабеет. Мы же семья. Как нам держаться вместе, когда у нас такая куча секретов друг от друга?

Мама встает с табурета и шагает ко мне:

— Вайя…

— Не оправдывайся! — Я отворачиваюсь — и вижу на пороге кухни такое, что у меня отвисает челюсть.

Там стоит Иден. А за спиной у нее присел на корточки Люк. Я смотрю, нет ли рядом Прии. Нет. Иден улыбается мне, зажав в ладошках чашку с горячим шоколадом.

Люк вытаскивает из-за спины длинный кухонный нож. На пластиковой ручке подпалины — нож забыли на горячей плите. Я держала этот нож в руках столько раз, что и не сосчитать. Люк подносит лезвие спереди к шее Иден и смотрит на меня глазами, которые я теперь так хорошо знаю. Потом он изображает улыбку, прикусывает губу и делает движение, чтобы перерезать Иден горло.

Я с визгом хватаю что попало под руку и со всей силы швыряю Люку в голову.

Раздается оглушительный звон, по деревянному полу разлетаются коричневые брызги. Ни Люка, ни Иден в кухне больше нет. Только тишина и осколки чашки в луже кофе.

Я тяжело дышу, меня трясет. Кто-то прикасается к моему плечу, и я снова визжу и отшатываюсь.

Мама отдергивает руку.

Я силой воли заставляю себя выговорить:

— За что Джастин ополчился на тетю Элейн? — Если сосредоточиться на этом, а не на том, что сейчас произошло, можно будет сделать вид, будто ничего и не было. — Это имело какое-то отношение к смерти его отца?

Алекс смотрит то на меня, то на бабушку.

— Так, погодите минутку, а то мне не уследить. Джастин? Типа Джастин Трембли?! Это тот Трембли, про которого говорил дядя Уилл? Какое отношение он имеет к моей маме?

Бабушка пытается перехватить мой взгляд, но я ей не позволяю, а смотреть на Алекс она не хочет, поэтому смотрит в кружку у себя в руках.

— Да, тот самый Джастин Трембли. У Элейн был дар исправлять гены, но она не могла разобраться, как его применить, чтобы решить наши вопросы. Она умела исцелять одну-единственную мутацию за раз, а тут все было сложнее. Джастин должен был помочь ей определить, как именно нам подправить гены, чтобы получать более сильные дары, перестать рожать детей без магических способностей и продолжить свой колдовской род. За это он получил возможность исследовать дар Элейн и придумать, как воспроизводить его без магии. На самом деле он хотел воссоздать волшебные генетические манипуляции, чтобы создавать людей, неуязвимых для болезней. Чтобы спасти своего отца. Однако Элейн поняла это далеко не сразу.

Я моргаю. Такого я не ожидала.

— Неуязвимых? Бессмертных, что ли?

Бабушка стискивает руки.

— Это же хорошо.

Кейша смотрит мне в лицо, потом отводит взгляд.

— Все хотят прожить подольше!

Дядюшка цыкает зубом, но без обычной едкости.

— Чему только учил тебя Йохан в школе?!

— Тут нет чистой цели, — поясняет Алекс. — У тех, кто стремится к бессмертию, не бывает чистой цели. Это всегда эгоизм. В нашей семье никто такого не приветствует.

— К тому же готова спорить, что доступ к бессмертию будет не у всех. — Кейс подходит ко мне поближе. — Геномоды и так стоят целое состояние. Ты можешь себе представить, какой будет ценник у подобных процедур? И как придирчиво будут отбирать кандидатов? В результате горстка богатеев будет жить лет до пятисот, а мы — по-прежнему едва дотягивать до восьмидесяти.

— Тетя Элейн не захотела в этом участвовать, — говорю я бабушке. — Наверное, она отказалась, и тогда он попытался вмешаться в наши гены. Вот почему тетушка и захотела, чтобы он ее забыл, — тогда он забыл бы и о нас, и о магии. — Я трясу головой. — Ты говоришь, ее беспокоило, что мы побоимся помогать общине? Да ты только взгляни на нас! Забыли мы что-то или нет — неважно, мы и без того ничего не делаем для своих. Лорен пропала, а мы и пальцем не пошевелили!

Возможно, она уже не вернется. Я уже и сама начинаю так думать. У Картеров есть доступ к нечистым обрядам — и все равно они ее так и не нашли. Взглянем правде в глаза: если у них ничего не вышло, что я-то могу поделать? Я прикусываю губу, чтобы не дрожала.

— Мы стали такими после того, что произошло, — вмешивается тетя Мейз. — Эксперимент провалился, и Ли выгнали из общины вместе с дочерью, не способной колдовать. Пока Элейн и Трембли работали над лечением, можно было всем говорить, что у девочки просто еще не было Призвания, но, когда ей исполнилось восемнадцать — всего через неделю после гибели Элейн! — всем стало очевидно, что и не будет. Эйприл-Мэй впала в паранойю, что магия ослабнет, и ее семья стала проводить жертвоприношения не раз в пять лет, как раньше, а каждые два года. Это сделало жизнь нашей общины еще опаснее, да только им плевать. Картеры начали заигрывать с идеей нечистоты уже давно, но всерьез взялись за дело, когда у Рены родился больной мальчик. Бейли оказались в ужасном положении после разрыва с Вонгами, которые всегда были гораздо сильнее. А Джеймсы — ну Элейн же из них, поэтому они тоже замарались. В довершение всего нам на голову свалился человек, выяснивший, какие генетические особенности стоят за колдовскими способностями. Одним предкам известно, что он мог устроить с этой информацией в руках. Весь наш мир мог взорваться к чертям, и мы еле-еле удержались на грани! Мало того что эти Трембли вообще обладали огромной властью — теперь они получили власть над нами. А нам надо было еще из кожи вон лезть, чтобы другие чистые семьи приняли нас, — без этого мы не могли выжить. Бывали времена, когда любое чернокожее колдовское семейство с радостью скупило бы все, что мы предлагаем, но после той истории мы оказались скомпрометированы и только дурак не плевал в нашу сторону. Когда вы, дети, забыли Элейн, у нас появился повод притвориться, будто и мы ее забыли, — а потом уже и все остальные последовали нашему примеру. Прости, Алекс, но это правда.

Тетя Мейз никогда не отличалась деликатностью. Так, значит, все именно так и было — как на ладошке. И именно на это намекала Роуэн. Тетя Элейн попыталась сплотить чернокожие колдовские семейства — но ее поступок в итоге разобщил нас. Нам перестали доверять. Все перестали доверять друг другу. Через год папа ушел от нас. Весь тот год они скандалили — может быть, конечно, они бы и так скандалили, а может быть, после смерти сестры он засомневался, стоит ли иметь дело с такой семьей, как наша. Я смотрю вниз, на свои ноги, и нервно сглатываю.

Алекс резко выдыхает:

— Зачем было так долго прятать мою маму? Вы хотели, чтобы все ее забыли, и добились своего. Но потом-то зачем было молчать?

Папа стискивает кулаки и откровенно буравит злобным взглядом тетю Мейз. Скорее всего, у него на нее зуб за отношение к его сестре.

— Это она настояла.

— Что, правда? — Я вскидываю голову, показываю пальцем на разбитую чашку на полу, а потом обвожу рукой всех в кухне: — Она что, хотела, чтобы наша семья превратилась вот в это?

Папа молчит.

— Не понимаю, — говорит Алекс. — Она заставила Джастина забыть ее. Но тогда почему она погибла?

Бабушка морщится и всхлипывает. Она может прослезиться из-за сетевого сериала, это да, но вообще-то я только один раз видела, как она плачет, — когда мы устроили дедушке погребальный костер.

— Она сама настояла, чтобы ее принесли в жертву. Сказала, ни за что не допустит, чтобы кому-то другому пришлось расплачиваться за ее ошибку.

Бабушка ставит кружку на стол — и от стука закладывает уши, такая тишина стоит в кухне.

Я давно уже поняла, что стереть память помог бы только нечистый обряд, чистые в таких случаях недостаточно сильны. Причем кровопролития и пыток для этого обряда не хватило бы. Требовалось отнять жизнь.

Тетя Элейн была медсестрой. Она сотрудничала с Джастином, чтобы лечить людей, а не вредить им. И если ее убили, значит, мы не можем претендовать на чистоту — однако мы ее не утратили.

Папа говорит, его сестра пожертвовала собой, а дядя Ваку называет ее мученицей. Я думала, это Джастин приказал убить ее, если не сделал это собственноручно.

Но я ошибалась. Это был нечистый обряд. Тетя Элейн не согласилась бы заплатить за то, чтобы защитить нас, ничем, кроме собственной жизни.

Вот почему бабушка молчала об этом.

Не из уважения к желанию тети Элейн, а чтобы уберечь Алекс. Чтобы защитить всех нас.

Бабушка всегда так делает.

Все молчат, и только Алекс подает голос:

— Кто провел обряд?

— Я запретила ему приближаться к вам. — Бабушка качает головой. — Вы могли ходить к нему в школу и на ежегодное барбекю, и все. Он послушался меня? Нет. Он сказал: «Она постоянно ко мне приходит. Что мне делать? Не обращать на нее внимания?» Я сказала: да. Но он и тут не послушался.

— Это он?! — спрашиваю я.

Конечно, обряд должны были проводить Дэвисы. Они с нами в родстве. Они пришли бы нам на помощь, хотя мы и утратили их доверие. Но я думала, что удар нанесла Эйприл-Мэй. Она же матриарх. Однако она точно не «он». И я прекрасно понимаю, о ком говорит бабушка. Вот почему он отказался обсуждать со мной тетю Элейн.

Алекс смотрит на взрослых, в глазах ее стоят слезы — и я понимаю, что и она все прекрасно понимает. У нее не сохранилось воспоминаний о матери, зато о Йохане — полным-полно. По сути дела, ее растили как почетного члена семьи Дэвисов. И она не подозревала, что Йохан — убийца ее матери.

Я тоже готова заплакать.

— Алекс…

— Не надо. — Алекс говорит тихо, но твердо. — Я на тебя не сержусь. Я рада. Ты единственная в нашей семье, кто не побоялся взглянуть на уродливую изнанку. — Она вздыхает. — Я вчера вышла познакомиться с Люком не только потому, что хотела спросить про «Ньюген», — и это тоже, но на самом деле я хотела понять, каково сейчас тебе — смотреть в лицо человеку, которого ты должна убить ради блага семьи.

Алекс обводит взглядом всех нас.

— Никто из вас не захотел с ним знакомиться. Вам самим не хочется смотреть на все неприятное, а при этом вы требуете, чтобы Вайя смотрела. Точно так же, как заставили маму в одиночку защищать нас от человека, которого сами посвятили в семейные тайны. Вы хотели, чтобы Вайя приняла такое решение, чтобы сохранить нашу магию.

Кейша хочет возразить, но Алекс взглядом заставляет ее замолчать.

— Хорошо, большинство из вас хотели, чтобы Вайя согласилась выполнить задание. Чтобы мы ее стараниями продолжали колдовать. Мы все хотим спасти Иден, тут двух мнений быть не может. Но вы допускаете, чтобы Вайя жертвовала собой одна — как мама, — а это уже нечестно.

Все неловко ерзают, кроме меня. Я могу только таращиться на Алекс, разинув рот.

— Иногда я думаю, Вайя, что ты самая сильная в нашей семье, — продолжает та. — А самое мерзкое во всем этом — то, что мы никогда не поддерживали тебя настолько, чтобы ты сама так считала.

В глазах у Алекс читается что-то такое, что заставляет меня вспомнить об осколках на полу.

Что-то разбилось вдребезги.

Она поворачивается и уходит, а ее слова так и вертятся у меня в голове.

Кейша бросается следом за ней. Они могут ссориться сколько угодно, но именно она всегда первая утешает Алекс. Мы же дружная семья, а в дружных семьях никогда не держат зла подолгу.

Но действительно ли мы дружная семья? Сейчас мы просто несколько человек, случайно собравшихся в кухне.

Бабушка скрывала от нас историю тети Элейн, чтобы нам не было больно, — но за это ей пришлось платить необходимостью хранить тайны. Алекс была избавлена от скорби по покойной матери — но за это ее лишили радостных воспоминаний о ней.

Тетя Элейн отказалась от всего ради нас. Даже от того, чтобы сохраниться в нашей памяти, поскольку опасалась, что это помешает нам строить жизнь общины. Пусть я с ней не согласна, но все равно глубоко уважаю ее решение. Я понимаю, за что ей дали титул Мамы.

Однако мне из-за этого так больно, что даже она не могла бы исцелить мою боль.

Перед глазами у меня вспыхивает сообщение от Люка:

Явыхожу из трамвая на углу западного конца Дандас-стрит и Сумак-стрит ровно в шесть вечера. На мне сарафан с бананами — не знаю, подходит ли он для такого случая, может и нет. Сначала я решила, что это храбрый поступок — нарядиться так же, как в моем первом видении в «Буром медведе». Но теперь я только и могу думать, что о том, как та, другая я держала в руке нож.

В сумочке у меня лежит сложенный холщовый шоппер — в нем были наши косметические товары, которые я по дороге завезла клиентам. В этих краях у нас их много: те самые не-колдуны, которые готовы сделать себе геномоды ради гладкой кожи или здорового сердца и при этом наотрез отказываются пользоваться генно-модифицированной косметикой, поскольку предпочитают «естественный образ жизни». В руках у меня одноразовая форма со сдобным хлебом, поскольку бабушка приучила меня, что нельзя приходить на ужин с пустыми руками — даже в гости к человеку, который разрушил нашу семью.

Раньше — то есть в начале нулевых — при словах «Риджент-парк» принято было морщиться. Считалось, что это «неблагополучный» район, а это, как говорила мама, означало, что здесь много бедных меньшинств. Мало что так раздражает, как зрелище людей с коричневой кожей и без лишних денег.

Потом предприимчивые люди начали выкупать многоэтажки для неимущих, сносить их и строить огромные жилые корпуса с такими заоблачными ценами на квартиры, что даже семьи среднего класса не могли себе их позволить. Вот почему понадобился закон, гласящий, что в каждом районе должно быть не меньше пяти социальных многоэтажек, так что теперь выселять никого нельзя. Когда я была маленькая, мне говорили, что это богатый район, где полным-полно гениев из айти-компаний и туристов, приехавших сорить деньгами. А здесь, в пяти кварталах от Риджент-парка, все еще интереснее: тут в многоэтажках для бедных живут люди, которым на самом деле не нужно социальное жилье, поскольку они распихали свои деньги по разным банкам и только делают вид, будто им нужна материальная помощь.

Все это, конечно, незаконно, но, когда у тебя есть деньги, всегда найдешь обходные пути.

Я останавливаюсь перед высотным зданием. Пускают сюда только своих, но Люк, должно быть, внес меня в списки на сегодня, поскольку дверь открывается, как только я подношу к ней телефон. Я улыбаюсь женщине за стойкой портье и захожу в лифт.

— Место назначения? — нежным голосом интересуется лифт. Я снова достаю телефон, дверь закрывается, лифт гудит, трогается с места и несет меня туда, где живет Люк.

Ноги сами собой отбивают чечетку, я силой воли заставляю себя стоять неподвижно. Как я только согласилась поужинать с человеком, который убил мою родственницу и испортил жизнь целой ветви нашей семьи? Нет, он не сам вонзил нож в тетю Элейн — но все равно что сам.

Если Джастин заподозрил, что Люк взломал файлы тети Элейн, следует ли из этого, что он ее вспомнил? И что это значит для нас? Я здесь, чтобы отвести от Люка подозрения, но для этого мне нужно представлять себе, что думает Джастин. Если он снова пойдет против нас, я буду виновата. Люк полез во все это только потому, что я его попросила.

Тетя Элейн отдала жизнь, чтобы защитить нас, а из-за меня это вот-вот пойдет насмарку.

Неудивительно, что никто у нас в семье не считает, что я способна выполнить задание. Вчерашняя сцена в кухне, скорее всего, тоже не поспособствовала уверенности в собственных силах. Слова Алекс по-прежнему гремят в ушах. Я все спрашиваю себя, верно ли она сказала, что наша семья относится ко мне так же, как к ее маме, и хочет сделать из меня жертву. Может, и верно, но это ничего не меняет — я должна все сделать ради Иден.

Вот я здесь. Осталось меньше двух недель, и я дошла до того, что пытаюсь отстоять право Люка на стажировку, как будто не собираюсь отнять его жизнь.

Да чтоб меня хакнуло.

Я живо помню, как он смотрел на меня, держа клинок у шеи Иден. Может, это и галлюцинация, преувеличенная версия реальности, но она не становится от этого менее истинной.

Если я не убью Люка, мои чувства к нему станут причиной смерти Иден.

Я могла бы сама держать этот нож.

Двери открываются, я выхожу, погруженная в свои мысли, — и оказываюсь прямо в квартире, нос к носу с мальчиком, о котором только что думала.

На нем черный свитер и драные джинсы в тон. Руки он держит в карманах, как обычно.

— Ты вовремя.

— Ты же сказал мне, во сколько прийти.

Я гоню прочь воспоминания о том, как он убивал моих родных. Может, именно поэтому я еще не влюбилась в него. Потому что не могу перестать думать о задании.

Люк дергает подбородком:

— На собрание в «Ньюгене» ты опоздала.

— Да ладно! Я думала, мы уже забыли!

— Просто хотел проверить, не держишь ли ты зла на меня.

Уголки губ у него еле заметно ползут вверх.

Типичная улыбка Люка.

Та самая, какой он улыбался, когда хотел перерезать горло моей сестре.

— Ты тогда вел себя как последний придурок.

Он кивает и хмурится:

— Так и было. Извини. Правда.

— Ничего себе, он умеет просить прощения!

— Умею. Вот и попросил. — Он поднимает бровь. — Но ты тогда опоздала, это факт.

— Я пришла вовремя!

Несмотря ни на что, я невольно расслабляюсь от этой маленькой перепалки. Теперь, когда Люк и в самом деле извинился, я могу признать, что, наверное, смешно выглядела, когда со всех ног бежала к дверям.

— Не совсем. — Лицо Люка из лукавого становится серьезным, и он говорит громче нужного: — У тебя что-то в волосах запуталось. — Под этим предлогом он наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Джастин в ванной, я не знаю, что он знает, но Джурас мог ему на что-то намекнуть. Он так и норовит подсидеть меня. Выходит, нам надо убедить сразу двоих, а может быть, еще и Джасмин, но они с Джурасом всегда заодно.

Он отходит в сторону и показывает на компанию за кухонным столом.

Я узнаю других подопечных Джастина, которых уже видела в «Ньюгене». Кудряшки Джураса теперь выкрашены в фиолетовый, на нем шарф, такой широкий и толстый, что выглядит как пончо. На Джасмин простое черное платье — точно в тон ее черным волосам до плеч.

Подопечные одного и того же покровителя — не то что обычные братья и сестры. Они друг другу не родня, а конкуренты. Иногда у покровителя нет других наследников, как у Джастина, а иногда такие дети служат своего рода страховкой для бизнесмена, у которого есть дети, но он не уверен, что они захотят унаследовать его дело или смогут им грамотно управлять. Я даже слышала, что некоторые богачи заводят себе подопечных только для того, чтобы их родные дети ощущали конкуренцию и прилагали больше усилий.

Но названые брат и сестра Люка ведут себя еще более странно — как будто они конкурируют не друг с дружкой, а только с Люком. Словно они сговорились против него. Он для них слабое звено, от него надо избавиться.

Люк смотрит на меня так, словно впервые видит:

— Бананы?..

— Это плохо? — Я выпрямляюсь и выпячиваю грудь, будто сама только что не сомневалась, правильно ли выбрала платье.

— Очень в твоем стиле. — Я решаю, что это комплимент и нечего мне злиться, когда ужин даже не успел начаться.

А Люк снова бледно улыбается и показывает на своих гостей:

— Это Джурас и Джасмин, ты их помнишь.

— Помню, конечно. — Я киваю им.

Усевшись на высокий табурет, обитый кремовым плюшем, я ставлю на стол сдобный хлеб и оглядываю квартиру. Она огромная, а все стены у нее из «умного стекла» — это такие дорогущие окна, которыми можно управлять при помощи телефона. Когда мама увидела их в сетевом шоу про ремонт и интерьеры, у нее чуть припадок не случился от восторга.

Тут я вдруг замечаю, что на диване в углу сидит еще одна девочка. Кожа у нее теплого орехового оттенка, крупные локоны распущены по плечам. Она смотрит в окно не отрываясь.

— Привет…

Я умолкаю, поскольку она и ухом не ведет.

Люк машет рукой:

— Это Майя. Майя, поздоровайся, это Вайя.

Девочка поворачивается — до жути медленно.

— Здравствуй, Вайя. Приятно познакомиться.

Глаза у нее примерно того же цвета, что и волосы. Она смотрит сначала на меня, потом на Люка, но взгляд у нее какой-то пустой. Я ерзаю на табурете.

— Спасибо, Майя, — говорит Люк.

Она улыбается одними губами, отворачивается и снова устремляет взгляд в окно.

— Это мой проект, — объясняет Люк. — К сожалению, она пока что почти никого, кроме меня, не видела. Ей довольно сложно улавливать социальные сигналы.

Я кошусь на остальных — вдруг они понимают, почему Люк несет такую дичь об этой незнакомой девочке, — но их лица совершенно спокойны. Я смотрю на Майю и вижу, что у нее странно дергается рука. Не смотрела бы — не заметила. Тогда до меня доходит.

— Она же «Ньюсап».

— Да. Официально проект приостановлен, но Джастин не против моих экспериментов.

Он говорит это небрежно, словно не упоминал при мне сто раз о своей любви к робототехнике и о том, что не может участвовать в приостановленном проекте.

— А цвет?..

— Не было бы никакого смысла рассуждать, проходит ли она тест Тьюринга, если бы синяя кожа выдавала ее до того, как она успеет рот раскрыть. Так что я сделал ее натурального оттенка.

Тест Тьюринга — это стандартная проверка, может ли робот сойти за человека. Ни один «Ньюсап» не мог ее пройти. Они нарочно придуманы так, потому что покупателям было бы неприятно ошибиться.

— Логично.

Джурас опирается подбородком о кулак и смотрит на Люка:

— Не понимаю, зачем ты тратишь время на закрытый проект.

Нет, мне не послышалось: в его голосе звучит сталь.

Люк барабанит пальцами по столу, плечо у него неуклюже дергается — наверняка хотел изобразить небрежный жест.

— Я же не слишком в него углубляюсь, так, ради интереса.

Он не смотрит Джурасу в глаза — похоже, на самом деле все гораздо серьезнее.

— Тебе лучше свести к минимуму все, что не относится к работе. — Джурас бросает взгляд на меня, ничуть не смущаясь.

— А тебе лучше заняться своими делами, а в мои не лезть. — Презрение в голосе Люка прямо-таки обжигает. Я ерзаю на табурете и смотрю на Джасмин — она уставилась в телефон, но явно навострила уши.

— Например в то, чем ты занимался позавчера? Ты пришел за полночь.

— Иногда я поздно ложусь.

— А по геопозиции видно, что ты был не в офисе, как обычно, а еще где-то.

Ладно, хватит. Я люблю, когда Люка лечат от самомнения, но только когда он этого заслуживает. А не когда его названый братишка к нему прикапывается.

— В воскресенье вечером Люк был у нас на семейном ужине.

Глаза у Джураса и Джасмин становятся круглые.

Я откашливаюсь.

— Мои родные хотели познакомиться с моим Ньюген-партнером и пригласили его. Извините, если из-за меня он опоздал.

Люк таращится на меня.

Он не просил меня врать ради него — и действительно был у нас дома. А этим двоим незачем знать, чем он там занимался. Он хотел, чтобы я помогла ему избежать подозрений, — вот, пожалуйста.

Джасмин кладет телефон на стол.

— Два семейных ужина подряд! Программа по подбору пар отлично работает!

В ее голосе не звучит ни малейшей насмешки, не то что у Джураса.

Я не знаю, что на это сказать. Она не язвит, но и искренности я не слышу.

— Все уже на месте! — Джастин входит в комнату, я стискиваю руки на коленях под столом. — Добро пожаловать, Вайя.

— Спасибо за приглашение. — Я показываю на сдобный хлеб. — Вот, я принесла.

— Это что-то вроде сладкого пирога?

Я смотрю на Джураса, чтобы проверить, знает ли он, что это такое. Выражение его лица не меняется.

Вот в чем сложность с нами, черными: мы все разные. Мало ли откуда его предки — с Ямайки или из Африки, а может быть, афро-латиноамериканцы или тринидадцы, просто в его семье не готовят и не едят традиционные блюда. А между тем многие считают, что одинаковый цвет кожи означает одинаковую культуру. На самом деле все совсем не так просто.

Джастин с солнечной улыбкой наклоняется поближе:

— Как вкусно пахнет! Где такое продают?

— Я сама испекла.

Это мой рецепт, а не тети Элейн — на случай, если она когда-нибудь угощала его своей выпечкой. Мало ли — не хотелось бы пробудить у Джастина воспоминания.

— Это банановое тесто, но с добавлением кокосовой стружки. Иногда в него кладут фруктовую начинку, но моя бабушка ее не любит, поэтому никогда так не делает.

— Это она научила тебя печь? Мне ведь можно обращаться к тебе на «ты»?

— Да.

Выражение лица у Джастина приветливое и расслабленное. Этот человек будет улыбаться, даже пытаясь шантажировать целую семью за то, что один из ее членов отказался помогать ему с технологией бессмертия.

— Чудесно. Мы все так себе кулинары, поэтому заказали еду. — Он показывает на Джасмин. — Когда я приехал предложить Джасмин стажировку, ее мама готовила нам просто фантастические деликатесы. Помнишь ягнятину под соусом — как бишь она называлась? Я был просто в восторге.

— Адобо. — Джасмин явно устала напоминать ему это слово.

— Ты с Филиппин? — спрашиваю я. Про адобо я знаю из сетевых кулинарных каналов.

Джасмин кивает.

— Там так много одаренных детей! — улыбается Джастин. — А Джурас из маленькой деревушки в Конго. Потрясающие результаты тестов. Честное слово, таланты можно найти в самых неожиданных местах! — Он умолкает и пристально смотрит на меня. — А ты откуда, Вайя?

У меня дергается щека. На этот вопрос есть два ответа: правильный и тот, который, как я понимаю, хочет получить Джастин. Он спрашивает не о том, откуда родом мои предки, — скорее, хочет узнать, из каких я черных. Чтобы потом можно было небрежно ввернуть для поддержания разговора, что один из его подопечных благодаря программе нашел себе черную девушку, которая печет удивительные тринидадские пироги — ах, забыл, как называются.

— Я родилась здесь, в Торонто.

Джастин улыбается, но больше ничего не говорит. Молодец — понимает, что не надо пускаться в бестактные расспросы, мол, а откуда ты на самом деле.

Тут вмешивается Люк:

— Вайя великолепно готовит. Она недавно угостила меня ленчем.

Я краснею. Отчасти я рада, что он избавил меня от допроса Джастина, но мне непонятно, что он имеет в виду. Я великолепно готовлю? Да, я в курсе. Но неужели он и правда так думает?

— Не сомневаюсь в ее талантах, — еще шире улыбается Джастин. — Наверняка это семейное.

По спине у меня стекает струйка пота. Наверное, он говорит о бабушке. Да-да. Точно. Я же упомянула, что это она учила меня печь.

Лифт звякает, двери открываются, и в квартиру словно по сигналу входит доставщик. Джастин спешит к нему и забирает еду. Джурас подходит к шкафчику, достает биоразлагаемые одноразовые тарелки и раздает всем.

Мои ноздри наполняются чудесным ароматом свинины с чесноком и имбирем. В жареной пище с хрустящей корочкой есть что-то наркотическое.

Так странно есть заказанную еду за кухонным столом. Я не помню, когда у нас дома в последний раз заказывали что-то готовое и не накрывали большой стол в столовой. Люк и его названые брат и сестра так быстро управляются с коробками и пакетами, что я подозреваю, что для них это все не в новинку. Он говорил, что питается готовыми макаронами с сыром и растворимой лапшой. Похоже, такие заказы для него единственная возможность поесть домашнюю еду.

Джурас берет себе китайские пельмени со свининой, откусывает кусочек и смотрит на свои наручные часы. У него это налаженный ритм: откусил кусок — посмотрел на часы. Откусил кусок — посмотрел на часы.

Кейша тоже раньше делала так за едой. На деньги, которые она заработала как сетевая модель, она купила себе приложение для импланта. Теперь чип у нее за ухом считает еще и калории, которые она съедает и сжигает. Приложение фиксирует все, что она кладет в рот, и сопоставляет данные с физическими упражнениями, которые она делает, чтобы сжечь калории, учитывая и те, которые нужны для нормальной работы организма. Бабушка ругала Кейшу за эту манеру есть вприглядку, поэтому она больше не делает так за столом, но это не значит, что она перестала следить за калориями.

Раньше я не задумывалась над всеми удивительными особенностями жизни нашей семьи. Но теперь мне невольно становится обидно за Кейшу, которая годами мучается, а никто из нас ничего не делает. Если с ней об этом говорить, она сердится — но если молчать, тоже лучше не станет.

С каждым днем я вижу в фундаменте нашей семьи все больше и больше трещин.

Я смотрю на собравшихся за столом и заставляю себя поддержать светскую беседу, раз уж они пригласили меня.

— Вы живете здесь все вместе?

Я не могу себе представить, чтобы и Джастин жил с ними. И без того диковато наблюдать, как он ест заказанную еду из картонных коробок.

Люк мгновенно отзывается:

— Мы с Джурасом и Джасмин живем здесь, а Джастин — в Йорквилле.

Я открываю рот, чтобы сказать, что он мне это уже говорил, но вовремя спохватываюсь: не исключено, что мне не положено это знать.

— В Йорквилле очень красиво.

На самом деле в Йорквилле до одури шикарно. Он расположен чуть севернее Торонто — и стоит тебе упомянуть, что ты там живешь, как все сразу понимают, что денег у тебя куры не клюют, такое это место. Элегантные наряды из бутиков, дизайнерские электрокары. Риджент-парк — для гигантов хайтека и для нуворишей, а Йорквилль — для семей, где деньги водились столько поколений, что уже никто не помнит, как живется без них.

Джастин откусывает кусочек пельменя.

— А ты? Где ты живешь?

— В Историческом Лонг-Бранче. — Я украдкой оглядываю комнату: на что бы перевести разговор, чтобы не говорить о себе?

Правда, необходимости в этом нет. Бионические линзы в глазах Джастина сами скачают все мои геометки и вычислят адрес. Так что я едва не падаю с табурета от облегчения, завидев за окном огни фейерверков.

— Ой, фейерверки! — верещу я и вскакиваю.

Люк показывает на балкон, опоясывающий здание снаружи:

— Можем выйти посмотреть.

— Я здесь посижу, — говорит Джасмин и снова утыкается в телефон.

Джурас кивает:

— Я тоже.

— Вы идите, а мы побудем здесь. — Джастин переплетает пальцы. — Мне было любопытно, насколько активно Люк участвует в программе, но, похоже, вы прекрасно поладили. Какое удовольствие наблюдать своими глазами успех нашего проекта.

Я откашливаюсь и ничего не отвечаю — просто выхожу на балкон следом за Люком.

Как только дверь за нами закрывается, я шумно вздыхаю с облегчением. Вдали трещат фейерверки.

— Он всегда такой?

Люк облокачивается о перила.

— Какой «такой»? Нормальный. Это меня одолела паранойя. А он не задает вопросов о твоей тетушке и обо всем, что с ней связано.

Как так получается, что он не ощущает исходящего от Джастина напряжения, которое мне очевидно? Джастин словно снимает с меня слои, чтобы добраться до хрустящей сердцевинки и сожрать.

— У меня такое чувство, что он все знает. Либо знает, что ты хакнул сервер, либо знает про мою тетушку, либо…

Люк наклоняется ко мне:

— Джастин не из тех, кто будет вести себя как ни в чем не бывало, а потом вдруг обрушится на тебя, как гром среди ясного неба. Это меня в нем и восхищает. Он прямой. Если бы он догадался, что мы что-то знаем, он бы так сразу и сказал.

— Даже если это что-то страшное — например, что его отец и моя тетя скончались в один день, причем тетю еще и убили?

Строго говоря, принесли в жертву, но Люку это знать не обязательно.

— Не думаешь же ты, что это Джастин… — Люк оглядывается по сторонам, словно на балконе есть камера. — Что Джастин убил ее?

Я вздыхаю:

— Нет.

Я знаю, что он ее не убивал. Но все равно что убил.

— Вот ты узнал, что между ними случилось что-то ужасное, — и что, это тебя совсем не смущает?

Люк качает головой:

— Они расстались, она погибла. Грустно, конечно, но не более того. — Он смотрит на меня, смотрит мне прямо в глаза. — Меня смущает другое: почему он не говорит о том, что она его соавтор. Это не похоже на Джастина. Я всего лишь стажер, а мое имя указано во всех сопроводительных документах к программе «Ньюген-пара».

— Он важный человек в твоей жизни, да? — Чем больше Люк говорит о Джастине, тем очевиднее, что его отношение к покровителю гораздо сложнее, чем детское восхищение или подавленная обида. — Джурас и Джасмин тебе конкуренты, но Джастин — не просто начальник.

Люк пожимает плечами:

— Когда я был маленький, мы почти все время проводили вместе. Я был рядом с ним всегда, с утра до вечера. Наверное, именно поэтому Джасмин и Джурас в результате держатся заодно, а меня недолюбливают. Но чем сильнее разрасталась компания «Ньюген», тем меньше у Джастина было времени на меня, и вот в один прекрасный день я обнаружил, что больше времени провожу в одиночестве, чем с ним.

— Печально. — В моей жизни не было ни дня, когда я не общалась бы с кем-то из родных. И я бы не хотела, чтобы было иначе.

Люк вздыхает:

— У всех свои дела. А может быть, Джастин просто утратил веру в меня. Не знаю. Будет большой неожиданностью, если он выберет меня преемником.

— Но почему?! — Я едва не кричу, приходится понизить голос. — Ты руководишь целой программой, это большое дело. И да, личное общение с тобой дается сложно, но все равно ты личность. Из тебя получится отличный преемник.

Люк прижимает к губам кулак. Да чтоб меня хакнуло! С какой радости меня так прорвало? К лицу приливает жар.

— Спасибо. — Люк убирает кулак и отворачивается, так что я не успеваю понять, какое у него выражение лица. — Я говорил о тебе с тем парнем из кафетерия в «Ньюгене». Ты к нему не обратилась.

Он поворачивается обратно. Люк как Люк.

— Ну да.

— А почему?

Потому что мое будущее мне не принадлежит.

Потому что я ничего не выбираю.

— Ну… по семейным обстоятельствам.

— А как так получается, что ты пропихиваешь двоюродную сестру на стажировку в «Ньюген», а сама не можешь заниматься любимым делом?

Теперь моя очередь отвернуться.

— Будущее — это не просто заниматься любимым делом, тут все сложнее.

— Да ладно!

Я оборачиваюсь — и Люк снова смотрит на меня в упор. Глаза у него точь-в-точь как у Джастина, такие же глубокие и проницательные, хотя генетически Люк ему не родственник. Только сейчас у меня нет ощущения, будто с меня снимают слои. Скорее уж он видит во мне то, чего больше никому не разглядеть.

Он делает шаг ко мне, сердце у меня само собой отстукивает дробь по ребрам. До того громко, что стук отдается в ушах.

Над нами взрываются фейерверки — розовые, оранжевые, ярко-голубые.

Взгляд у Люка становится отрешенный — ему пришло сообщение на чип.

— Джастин говорит, им не терпится разрезать твой десерт. Пойдем обратно.

В горле у меня пересохло, говорить я не могу, но киваю. Люк открывает балконную дверь, я делаю движение, чтобы последовать за ним, но останавливаюсь, заметив что-то краем глаза. Поворачиваю голову. Да. Это она, Мама Джова.

Нагая и прекрасная, она стоит и смотрит на город.

— Ты идешь? — спрашивает Люк, придерживая дверь.

Я тут же поворачиваюсь обратно к нему.

— Ой, прости… мне тут… Я получила сообщение, мне нужно позвонить, это быстро.

Он склоняет голову к плечу, потом кивает:

— Конечно. Мы подождем.

Он уходит, я достаю телефон, прижимаю к уху, будто и правда звоню — по крайней мере, никто не подумает, что я разговариваю сама с собой.

Мама Джова еще немного смотрит вдаль, потом переводит взгляд на меня:

— Время на исходе.

Она что, думает, я сама не знаю?!

— Я работаю над этим. До Карибаны еще далеко.

— Ты полагаешь, к тому времени все будет готово?

Я вцепляюсь в телефон.

— Да… да, я все сделаю.

— Какая самоуверенность.

Я стараюсь погасить внезапную вспышку злости.

— Почему я должна это делать? Он мог бы столько дать миру. Почему я должна… отнять у него жизнь? — Мой голос звучит слабо. Жалобно.

Мама Джова смотрит на меня ввалившимися глазами:

— Что я тебе говорила о магии в том воспоминании?

— Кровь и цель.

— Значит, ты все-таки слушаешь, что тебе говорят.

Я сглатываю и опускаю глаза.

— Дело не в том, слушаю я или нет.

— Нет, именно в этом! — сердито возражает Мама Джова. — Мое задание состоит в том, что ты должна найти свою первую любовь и отнять у него жизнь.

— Я и пытаюсь! — всхлипываю я.

Мама Джова кривится:

— Что мешает тебе принять решение?

— Я… я не знаю. Не понимаю, что выбрать, не знаю, как правильно…

— Умница! — Моя прародительница вдруг почему-то хвалит меня. — Мы с тобой обе мучились над разными вариантами, искали правильный, но вот в чем дело: когда принимаешь решение, вариантов всегда много.

Я таращусь на нее:

— Ничего не понимаю.

— Вижу, — ворчит она. — Я дала тебе задание. Ты контролируешь все остальное. Выбор за тобой.

— Ничего я не контролирую! — огрызаюсь я. — Нет у меня никакого выбора! Я должна это сделать! Я не могу допустить, чтобы Иден умерла!

Мама Джова на миг замирает, смотрит на меня свысока, ноздри у нее раздуваются.

— Кажется, ты не понимаешь, чтó тебе на самом деле нужно решить, поэтому я преподам тебе урок.

Я холодею.

— Дай руку.

О черт. Рогатый и хвостатый. Когда я в последний раз давала руку Маме Джове, она навязала мне это ужасное задание. Что будет на этот раз? Я смотрю через плечо — нет, никто за мной не наблюдает. Все убирают тарелки со стола и ищут в шкафчике чистые.

Я протягиваю руку Маме Джове.

Она ведет меня к перилам, прижимает мою руку к ним тыльной стороной. Там, наверное, торчит какой-то винтик — что-то острое впивается чуть ниже костяшек. Кровь стекает по моим пальцам в ее ладонь. Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, — по руке до самого плеча прокатывается волна жара, ее сменяет прохлада.

— Ты должна усвоить, что все — и твое задание, и твоя жизнь — под твоим контролем. Ты сама делаешь выбор, даже если тебе представляется, что все совсем наоборот. — Она показывает на остальных. — Иди, прикоснись к нему.

— Прикоснуться к нему? Что?! И что тогда будет?

— Что будет? А то, что я не стану проклинать твою семью прямо сейчас. Тебе надо учиться.

С этими словами Мама Джова тает в воздухе, оставив по себе лишь легкий запах гари.

Я смотрю на руку, у меня перехватывает горло. Вот бы разучиться дышать. Тогда можно было бы упасть в обморок и очнуться, когда все будет позади.

Размечталась!

«Прикоснись к нему».

Знать бы, кого она имела в виду! Самый очевидный вариант — Люк. Насколько мне известно, это может означать завершение задания. Прикоснись к нему и покончи с этим. Но это было бы слишком просто.

Я вхожу в квартиру, вытирая кровь с руки, и у меня возникает отчетливое ощущение, что Майя смотрит мне в спину. Она не человек, но все равно понимает, какая опасность от меня исходит.

«Прикоснись к нему».

Сомневаюсь, что мое прикосновение будет хоть сколько-нибудь приятным.

Может быть, конечно, и Джастин, но… Я помню, как говорил о нем Люк. Что бы ни сделал Джастин в прошлом моей семье, сейчас он важный человек в жизни Люка, человек, который обеспечивает его будущее, человек, от покровительства которого зависит все. А кроме того, вдруг от моего прикосновения Джастин все вспомнит и снова начнет строить козни против нас? Но, с другой стороны, вдруг я смогу прямо сейчас отомстить за тетю Элейн — и он больше никогда не причинит беспокойства моим родным?

«Прикоснись к нему».

Остается только один вариант — Джурас. Правда, это самый бессмысленный вариант — мне нет до Джураса никакого дела, если не считать, что он конкурент Люка.

Так и вижу, как от этой мысли Кейс поднимает бровь с самым недоверчивым видом. Так и слышу, как она говорит: «Что? Ты хочешь сначала прикончить Джураса ради Люка, а потом — самого Люка?!»

Даже если я проложу Люку дорогу в будущее, мне все равно потом придется ее пресечь. Какой смысл в устранении конкурентов, если его самого уже не будет?

Люк и его названая семейка сидят за столом и ждут, когда я собственноручно разрежу сдобный хлеб.

«Прикоснись к нему».

Ноги сами несут меня вперед, я не свожу глаз с формы с хлебом, чтобы все думали, будто меня интересует только она, а по пути прикасаюсь кончиками пальцев к руке Джураса — так легко, что он и не замечает. Потом я беру форму.

Чары передаются Джурасу, словно электрический ток, — я это чувствую по тому, как жар исходит из моих пальцев, так что я вся дрожу от холода. Когда Люк передает мне нож, рука у меня дрожит. Люк смотрит на мое запястье с монитором и хмурится. Я тоже туда смотрю — вроде бы ничего необычного. И вонзаю лезвие ножа в мягкий хлеб.

— Тебе нехорошо? — Джастин пристально смотрит на меня, протягивая тарелку. Сначала я думаю, что он тоже глядит на монитор, но мне не до того — я слежу за Джурасом. Тот явно озадачен, Джасмин тоже.

Я делано смеюсь:

— Просто немного озябла на балконе.

Руки методично раскладывают ломти по тарелкам и раздают всем сидящим за столом. Уши смутно различают комплименты моей выпечке.

Время идет, и чем дальше, тем внимательнее я слежу за Джурасом — и вот уже чары приобретают форму. Половина его лица обвисает, веко падает, уголок губ ползет вниз. Я стискиваю руки на коленях: мне неудержимо хочется закрыть ладонями глаза.

Я не хочу на это смотреть. А приходится.

— Джурас! — кричит Джасмин. Он роняет голову ей на плечо, бормочет что-то невнятное. — По-моему, у него инсульт!

Я этого не хотела.

Но… Я была не готова. Это не я. Я пытаюсь убедить себя, что не было никакой гарантии, что мое прикосновение убьет Люка, но в глубине души я понимаю, что просто не могла этого сделать.

Я совершила ошибку. Надо было мне отказаться давать руку Маме Джове. Это хуже, чем все мои галлюцинации, потому что никакая это не галлюцинация.

Это по-настоящему.

Люк торопливо говорит что-то по телефону диспетчеру из службы спасения, а я словно примерзла к табурету.

Волоски на руках встают дыбом. Я поднимаю глаза.

Джастин уставился на меня. Как будто, кроме нас, в кухне никого нет.

Он вцепился пальцами в край стола, бионические линзы так и вертятся, так что у меня голова идет кругом. Будто он одним своим взглядом пригвоздил меня к стене.

По шее у меня бежит струйка пота и сразу же застывает.

Когда моих предков выволакивали из домов и тащили на корабли — не это ли лицо видели они перед собой? Лицо, на котором читается радость открытия и обещание пытки?

Вот уже минут пятнадцать я не свожу глаз с электронного рекламного щита, который рассказывает мне о важности занятий физкультурой и спортом. Дело происходит в приемном покое больницы Маунт-Синай. Я ерзаю в мягком, но все равно неудобном кресле. Тем не менее мне удалось проспать на этих подушках довольно долго, и уже начался новый день. Я не могла бы сейчас поехать домой и смотреть в глаза родным. Я не хочу говорить о том, что сделала с Джурасом.

В углу супружеская пара склонилась над мальчиком, который так ужасно кашляет, что я морщусь каждый раз, когда он заходится в очередном приступе.

Перед глазами так и стоит лицо Джураса — половина будто сползла вниз. Я прямо вижу, как Джасмин, такая спокойная и собранная, с визгом цепляется за своего друга. Джастину пришлось силой оторвать ее от него, чтобы поехать в машине скорой помощи вместе со своим подопечным. Лицо Джастина тоже стоит у меня перед глазами. В его взгляде была такая ярость, будто он знал, что это я виновата.

Мы, все остальные, поехали в больницу на такси. Джасмин была в таком шоке и в такой панике, что ей не пришло в голову спросить, почему я тоже еду. Даже Люк смирился с моим присутствием — и просто сидел, глядя в пустоту, и молчал. Молчал, как всегда — и все же не как всегда.

Я гляжу на свои сцепленные пальцы и на монитор на запястье. Вспоминаю, что Люк и Джастин тоже обратили внимание на него, но теперь эта картина померкла — только перекошенное лицо Джураса, только крики Джасмин. И вообще, мы его проверили и магию он не отслеживает.

Может, они видели, что я не в себе, и ждали, что он выдаст какую-то реакцию на стресс. А может, я вообще все выдумала.

Когда мы приехали, все побежали наверх, а я осталась ждать здесь. Интересно, Люк тоже спал в таком же кресле рядом со мной? Мне теперь и не встать толком. Меня словно придавило грузом того, что я сделала, и того, что еще предстоит сделать. Он такой тяжелый, что я, наверное, не смогу уйти, даже если захочу.

Пока мне не скажут, что у Джураса все хорошо.

Я могла убить его своим едва ощутимым прикосновением. Отнять его жизнь за несколько секунд. Скорее всего, Мама Джова хотела, чтобы я сделала это с Люком.

Да чтоб меня хакнуло.

Я понимаю, что должна была прикоснуться к Люку, но после всего, что произошло на моих глазах, рада, что я этого не сделала. Даже зная, что в ближайшие десять дней мне все равно придется убить его — и для этого нужно будет не просто потрогать его за руку.

Я родилась в этом здании с его белоснежными коридорами, проворными медсестрами и задерганными врачами. И все мои двоюродные тоже. И даже мама, тетя Мейз и дядя Ваку появились на свет именно здесь.

А теперь здесь умирает Джурас — или уже умер. Из-за меня. Телефон жужжит — мама просит видеозвонок. Обычно в это время она совещается с Брайаном, частным сыщиком, одним из своих клиентов. Но в последнее время она чаще бывает дома, с Прией, папой и тетей Мейз. Их волшебство слабеет, и они теряют работу.

Из-за этого задания страдают все вокруг меня. Я включаю настройки приватности, чтобы наш разговор никто не слышал, и отвечаю на вызов.

— Будь любезна, приведи вескую причину, почему ты не дома, в постели! Мне пришлось вечером будить Мейз и колдовать, чтобы понять, придешь ты домой или нет! И ты не пришла! — Мама кричит во весь голос, до того пронзительно, что я ежусь.

— Я в больнице.

Гневное выражение на мамином лице мигом гаснет:

— Что случилось?

Я сжимаю кулаки:

— Люк пригласил меня на ужин к себе. Мне явилась Мама Джова. Она вложила в мою руку свою силу и велела прикоснуться к нему. Я дотронулась до другого мальчика, названого брата Люка. Теперь он в тяжелом состоянии. Мы должны как-то помочь ему.

Мама не огорчена, а скорее растеряна:

— Она велела тебе прикоснуться к нему, а ты… Кого ты потрогала?

— Названого брата Люка, другого подопечного Джастина.

— Это она тебе так сказала?

— Нет… Ну то есть она выразилась неопределенно, и я решила…

Мама закрывает глаза ладонями и тяжело вздыхает:

— Она показала тебе выход из положения, а ты им не воспользовалась.

— Ничего себе выход! Мне все равно пришлось бы убить Люка.

— Зато теперь тебе придется потрудиться ради этого, — говорит мама, отнимая руки от лица.

— Зачем ты со мной так? Это несправедливо! — сиплю я. У меня даже горло заболело из-за того, что я изо всех сил сдерживаю слезы.

— Это все несправедливо. Жизнь вообще несправедлива. — Мама цыкает зубом. — Думаешь, я хочу от тебя этого? Нет, не хочу. Никто из нас не хочет. Но нельзя же, чтобы Мама Джова преследовала тебя до гробовой доски. Пора с этим покончить.

Пора с этим покончить. То есть убить Люка.

— Я не хочу никому делать плохо, — тихо говорю я.

— Понимаю.

То, что случилось с Джурасом, на моей совести. Мое тело источает заразу, она губит все, к чему я прикасаюсь.

— Вы будете помогать его названому брату? Бабушка наверняка может что-то сделать, она же матриарх.

Мама отводит взгляд:

— Он тоже подопечный Джастина?

— Да. А Джастин ведет себя так, что непохоже, будто ему стерли воспоминания о нас и о тете Элейн! И он знает, что это я сделала что-то с Джурасом!

А я понятия не имею, как он распорядится этим знанием.

— Тогда зачем в это лезть? Если он решит, что мы способны делать что-то хотя бы близкое к тому, что могла Элейн, все станет только хуже. Нам нельзя подставляться.

Да ну ее! Только об одном и думает!

— Значит, колдовать, чтобы убивать, нам можно, а чтобы помогать людям — нельзя?

— Колдовать, чтобы убивать, нам тоже не положено.

— А тогда почему ты уговариваешь меня поскорее с этим покончить?!

Мама морщится:

— Вайя…

— Все с тобой ясно! — выпаливаю я. — Нам нельзя колдовать, чтобы помочь Лорен, нельзя, чтобы помочь Джурасу, зато можно убить человека, чтобы иметь возможность колдовать и дальше. Так ведь? — Я смотрю в лицо маме. На ее идеально выщипанные брови — такие же, как у меня. На такие же пухлые губы. Мы так похожи — а при этом такие разные.

— Не смей говорить со мной таким тоном! — шипит мама тихо и грозно. — От этого задания ты стала часто распускать язык. Я пытаюсь помочь тебе. Дело не в магии, а в Иден…

— Я все знаю про Иден! Все! — Я трясу головой. — Просто мы всегда думаем только о себе!

Вот сейчас хлынут слезы. Я тру глаза.

И так больно, что я сделала такое Джурасу, — но если придется повторить то же самое с Люком…

Я представляю себе, как он лежит и смотрит в небо пустыми глазами.

Мертвый.

Представляю себе, что больше он никогда не будет улыбаться, прикусив губу. Не будет обидно подкалывать меня. Не будет благодарить за вкусную еду. Другие будут, а он — нет. Не будет делать мне временные татуировки.

Моя память считает уместным именно сейчас показать мне, как Люк приставляет нож к горлу Иден.

Неважно, что я хочу. Мне надо это сделать. Мама Джова ошибается. Ничего я не контролирую.

— Мне пора.

Мама корчит гримасу, мол, разговор еще не окончен, но не настаивает на продолжении.

— Лучше тебе сегодня ночевать в своей постели.

— Так и будет.

Я нажимаю отбой и переключаю мамин номер в режим «Не беспокоить». Потом мне за это влетит по первое число, но сейчас я не желаю слушать ее лицемерные доводы.

Перед глазами вспыхивает сообщение от Люка:

Из кондиционера в трамвае веет прямо-таки арктическим холодом. Я изо всех сил сдвигаю голые коленки, будто они так согреются. Рисунок из бананов на сарафане кажется мне теперь слишком веселеньким, учитывая историю с Джурасом. Люк сидит у окна рядом со мной и смотрит на мелькающие за окном дома. Мы сели в трамвай на углу западного конца Куин-стрит и Спедайна-авеню, в Чайнатауне, неподалеку от того места, где мы с бабушкой недавно встречались с Роуэн Вонг. Хотя с тех пор, как она якобы случайно проболталась в разговоре со мной, прошла целая вечность. Тогда я только приступала к заданию, а сейчас стремительно двигаюсь к его завершению.

Снаружи мелькают теснящиеся вдоль улиц магазины одежды, бутики, бары и ресторанчики, все закрытые, кроме «Макдональдсов» и закусочных «Тим Хортон», где подают завтрак. У меня сосет под ложечкой. Я бы сейчас убила за бутерброд.

Едва эта мысль приходит мне в голову, как я кривлюсь — до того неуместно сейчас это выражение. Люк ничего не замечает. Он глубоко задумался, глядя на пейзаж за окном.

Я столько раз утешала родных вкусной едой.

Когда Кейс в прошлом получила за экзамен по точным наукам меньше, чем надеялась, я потащила ее есть жирную пиццу и слушала, как она нудит, что в следующий раз обязательно получит больше.

Когда мама потеряла важного клиента, я изо всех сил постаралась продать побольше нашей косметики, чтобы уговорить бабушку купить маме бутылку хорошего вина, и потом мы вместе смотрели сентиментальные фильмы, пока мама распивала это вино на пару с тетей Мейз.

Когда умер дедушка, я приготовила бабушке первое блюдо, которому она меня научила, — теплые пышные карибские булочки-бейки с кокосовой стружкой, которую я натерла сама. Мама, конечно, надзирала за тем, как я их пеку, мне ведь было всего шесть. Она даже заставила меня надеть садовые перчатки, чтобы я не порезалась, пока натираю кокос. Но я так гордилась, что все сделала сама. Мы с бабушкой вдвоем, без всех, сидели на заднем балконе, ели эти булочки и смотрели на озеро, и она рассказывала мне, как они с дедушкой познакомились. В Сети, но не как все — через приложение для знакомств, — а на сайте вокалистов-любителей. Их случайно объединили в дуэт, а поскольку они оба были колдуны, это само по себе отдает вмешательством предков. Так моя ворчунья-бабушка встретила дедушку, отличавшегося таким оптимизмом, что впору взбеситься, и они основали нашу семью.

Однако подбодрить каждую из них, пусть даже на секунду, было гораздо проще, чем понять, как заставить Люка почувствовать себя лучше. Его стажировка — это вся его жизнь. Если человек обнаружил, что вот-вот потеряет все, над чем так долго трудился, — что тут скажешь?

Мы проезжаем мимо кинотеатра, и я показываю на него:

— Здесь я впервые увидела настоящий фильм. Мне было пять, и мы пошли смотреть «Гобриков».

— В пять лет? — Люк поднимает бровь. — «Гобрики» — они же для двухлеток.

— Дедушка был не из тех, кто разбирается в возрастных категориях кино. — Я пожимаю плечами. — Мне понравилось. А мои двоюродные сестры извелись от скуки.

— А почему вы пошли сюда, когда в Этобико есть свой киноцентр?

— Дедушка хотел повести нас в какое-нибудь особенное место, устроить шикарную прогулку по центру. Купил нам целую гору попкорна. У меня был прямо приход от масла. Тогда оно было еще не генно-модифицированное, а настоящее, забористое.

Люк улыбается своей фирменной улыбкой.

— Джастин специально заказывает немодифицированное масло. Угощал меня, когда привез сюда. Говорит, натуральная еда того стоит. Мы смотрели «Робота-полицейского» — ну, ты его знаешь, такое допотопное кино, которое сто раз переснимали.

— Да, кино про роботов тебе прямо то, что доктор прописал…

— Джастин тоже хотел его посмотреть!

Мы проезжаем громаду «Итон-центра». Я кошусь на Люка, но он не шевелится. Это не наша остановка.

— Вы ходили вдвоем?

— Джурас и Джасмин захотели остаться дома и вместе сделать уроки. Тогда Джастин еще настаивал на том, что мы должны быть нормальными детьми, играть и веселиться, вот это вот все.

— Ты в детстве любил приключения? — Брови у меня поднимаются до самых волос.

— Вообще-то да. Мы с Джастином ходили в кино, в музеи, даже вместе работали над проектами для городской научной ярмарки. — Он усмехается. — Всегда брали первый приз.

— Прямо как отец и сын.

Я хотела это только подумать, но слова сами сорвались с языка. То, как Люк говорит о Джастине, о том, чем они занимались, — точно так же я рассказывала бы о Кейс, о бабушке, о маме. Джастин был для Люка совсем не бездушным наставником.

— Почему ты боишься, что он отправит тебя обратно? Даже если ты не его преемник, он, наверное, хочет, чтобы ты был рядом.

Люк резко выдыхает и поворачивается ко мне:

— Спонсорские договоры устроены иначе. Если покровитель отправляет на родину тех детей, которые ему не подошли, то не потому, что он мерзавец. Чтобы оставить меня здесь, Джастину надо будет заплатить за то, чтобы вместо спонсорской иммиграционной визы оформить обычную. Сама по себе сумма для него пустяк, но ему придется взять на себя ответственность за меня на много лет. Я стану зависимым от него. А если свести все к простому анализу издержек, окажется, что оставить меня дороже, чем отправить восвояси.

— Ты же дофига умный! Оставить тебя здесь коммерчески выгодно! Разве нет?

— Нас отбирают не за то, что мы лучше всех, а только потому, что под страхом депортации легче воспитать и гарантировать абсолютную преданность компании. С соотечественниками это так легко не получится — давление не то. Да, я способный, но таких, как я, в «Ньюгене» двенадцать на дюжину. Я руковожу людьми не потому, что я гений, а потому, что больше достоин доверия, и очень может быть, что Джастин решил меня проверить — и я эту проверку, очевидно, не прошел. А что у меня есть, кроме того, что я «дофига умный»? Все меня терпеть не могут. Так что по совокупности факторов оставить меня — плохое коммерческое решение. И я совсем не уверен, что Джастин так уж любит меня. Он мне не папа, а директор фирмы.

Я стискиваю руки. Мне впервые приходится слышать от Люка что-то нехорошее о спонсорской программе. Даже для такого, как Джастин, все-таки слишком бездушно было бы подсчитать издержки и решить, что Люк того не стоит.

— Ну это еще не конец света. Разве ты не можешь заниматься робототехникой или чем-то в этом роде дома, в Мехико?

Люк сжимает губы в нитку:

— Я приехал сюда с мечтой когда-нибудь возглавить «Ньюген». Почти всю жизнь трудился, чтобы достичь того, чего теперь уже точно не получу. А если у меня этого не будет… — Он только коротко вздыхает.

«Если у меня этого не будет, то что останется?»

С моей точки зрения, Люк — гениальный хакер, генетик и художник, и весь мир у его ног. Он может делать что хочет, может стать кем хочет. Но для него все представления о себе упираются в Джастина и «Ньюген». Вся его ценность как личности зависит от одного этого. Я скриплю зубами.

— Как так вышло, что ты уверен, будто единственное, на что ты годен, — это стать преемником директора «Ньюгена», — и при этом отрастил себе такое здоровенное самомнение?

Люк отрывает взгляд от окна и поворачивается ко мне:

— Прошу прощения?!

— Ты жутко наехал на меня за то, что я якобы заняла чужое место на ознакомительном собрании — что из-за меня в «Ньюген» не попадет кто-то, кто действительно хочет там работать. Ясно, что для тебя это больной вопрос. Почему ты думаешь, что сумеешь принести компании пользу только как будущий директор? Ты же можешь делать потрясающие вещи просто как рядовой сотрудник. Думаешь, это плохое коммерческое решение? Докажи Джастину, что это не так. Докажи, что ты достоин остаться!

Кое-кто из пассажиров оборачивается на нас, и я вжимаю голову в плечи.

Люк тоже вжимает голову в плечи, но при этом ехидно улыбается:

— Да ты учишь меня жить!

Я моргаю. Я? Я учу его жить? Это скорее было бы похоже на бабушку, но вообще-то он прав.

— Может быть и да, раз это привлекает твое внимание.

Люк поднимает глаза:

— В глубине души я понимаю, что это бессмысленно, но, когда я слышу это от тебя, почему-то возникает ощущение, что это возможно.

— Значит, ты попытаешься?..

Он пожимает плечами:

— Можно. Хуже-то уже не будет. Брошу все силы на «Ньюген-пару», чтобы показать Джастину, что стоит оставить меня, а ты за это подашь заявление на стажировку в нашем кафе.

— Как это? — лепечу я.

— Ты всегда готова пропихнуть вперед кого-то другого. Меня, свою двоюродную сестру, да мало ли… А как же ты и твое будущее? — Он умолкает и пристально смотрит на меня. — Ты вообще-то чем хочешь заниматься? Может, и не кулинарией вовсе? Может, это просто все так думают, что тебе нравится готовить?

Я со всей силы зажмуриваюсь, а потом смотрю в окно. Мы проезжаем Дэнфорт — указатели и таблички на английском и греческом, открытые прилавки со свежими фруктами, россыпь ресторанчиков с симпатичными террасами. Я прямо чувствую во рту вкус пончиков в меду, которые пробовала здесь в начале лета в «Дэнфортских деликатесах».

Для меня готовить значило убегать от действительности. Так было с самого детства. Готовить — почти так же успокоительно, как есть. К тому же это единственное, что у меня хорошо получается. И ни одна живая душа, даже Кейс, ни единого раза не поинтересовалась, чем я хочу заниматься в будущем. Не знаю: может, все действительно думают, что мое призвание — кулинария, но никто не взял на себя труд усомниться в этом или спросить меня, потому что всю жизнь все считали, что я должна заняться чем-то, что соответствует моему дару.

Тем не менее ответ сам срывается с языка:

— Нет. — Я делаю паузу. — Нет, я не этим хочу заниматься.

— А чем тогда?

— Помогать родным! — выпаливаю я.

Я действительно ничего другого не хочу.

Люк поворачивается ко мне и заслоняет окно — мне волей-неволей приходится смотреть на него, а не на пейзаж.

— А для себя самой ты что хочешь делать?

Я хихикаю:

— Помогать родным.

Мне вспоминаются летние вечера, разлитый в воздухе аромат барбекю, резвящиеся дети. Семьи, смеющиеся над чем-то вместе. Вспоминается, каково это, когда тебя окружают люди, которые — я уверена — готовы друг для друга на что угодно. Семья всю жизнь была для меня тихой гаванью, я сделаю все, чтобы защитить ее.

На глаза у меня наворачиваются слезы, я смотрю в сторону. Я хочу одного — заботиться о родных. Но даже на это я не способна.

— Что бы я ни делала, все происходит так, будто я не делаю ничего…

Папа все равно ушел. Если бы я сказала, что ухожу с ним, это ничего не изменило бы. Не повлияло бы на результат. Так что неважно, кем я хочу быть: мое будущее определится моим даром.

— Хорошо. Ты хочешь помогать родным, — тихо говорит Люк. — Каким образом?

«Убить тебя, например».

Я ежусь.

— Ну, наверное, делом…

— Что тебе мешает?

Моральные принципы. Неспособность. Строго говоря — то, что я еще не влюблена в Люка.

— Я не готова.

Наконец-то мне удается повернуть голову и посмотреть на него.

— Так подготовься! Подготовься и действуй. Всегда лучше пытаться, чем сидеть сложа руки. Ты же сама меня этому учишь. Только тогда у тебя будет возможность добиться в жизни того, чего ты хочешь. Дело того стоит, согласись.

Люк уговаривает меня убить его, сам того не подозревая. Вот, наверное, предки потешаются. Но он так верит в свои слова, что у меня язык не поворачивается сказать «нет».

— Ладно.

Он щурится:

— Я буду проверять, как у тебя идут дела.

— Каким образом?

— Не знаю! Но я же дофига умный, придумаю что-нибудь.

Я невольно прыскаю со смеху:

— Да ты не придумал даже, как вернуть мне контейнер, тоже мне, дофига умный.

Он снова смотрит в окно:

— Если я верну его, под каким предлогом я буду приглашать тебя в разные места?

Меня обдает волна тепла, которого я не заслуживаю, особенно теперь, после того, что я сделала с Джурасом. Особенно если мне все равно придется отнять жизнь у Люка.

Но я не могу ее остановить.

Люк вскакивает:

— Наша остановка!

Он спрыгивает на тротуар и протягивает мне руку.

Я не думаю ни секунды и протягиваю ему свою.

У Люка уходит примерно полминуты на то, чтобы ему стало неприятно держать меня за руку, и он разжимает пальцы. Я не огорчаюсь — мне понятно, как ему было трудно и неловко прикоснуться ко мне. Мы приехали на угол Восточной Куин-стрит и Бельфэр-авеню, где с одной стороны большой парк, а с другой — крошечные сувенирные лавочки, которые как раз открываются.

Этот район называется Пески — и живут здесь те, кто все лето напролет гуляет по променаду с детскими колясками и чистокровными собаками и покупает местное варенье безо всяких генных модификаций.

— Что у тебя с лицом? — интересуется Люк.

Я тут же изображаю улыбку вместо кислой мины:

— Думаю всякие гадости про богатеев.

— Понимаю, обстановка здесь наводит на такие мысли.

— Тогда зачем мы сюда приехали?

— Мне здесь все равно нравится. — Он шагает по тротуару к широкой лужайке перед парком. — Джастин здесь вырос.

— Ах, ну надо же, никогда бы не подумала.

Люк коротко улыбается мне через плечо:

— Тут симпатично.

— А поесть дадут?

— Я бы не привез тебя туда, где не кормят!

— Что?!

— Да у тебя вся лента либо в еде, которую ты сама готовишь, либо в еде, которую ты где-то ешь.

Он говорит как будто между прочим — и он прав, и мне обидно, что он прав.

Но еще мне… лестно, что ли.

— Ты смотрел мою ленту? В смысле, уже после того, как унизил меня с ее помощью?

Люк морщится:

— Еще раз прошу прощения. Да, заглянул разок.

— Разок? — Я поднимаю бровь. — Другой, третий, четвертый? А может быть, каждый день заглядываешь?

— Разок! — Он показывает на фургон среди деревьев. — Здесь подают мексиканскую еду. Отличные завтраки и ленчи.

Фургон выкрашен свежей черной краской с красными, желтыми и зелеными полосками вдоль одного борта. На нем написано «Эль Парко», внутри сидит продавщица в черном фартуке. Голографическая вывеска сбоку загорается и оживает, у окошка уже собралась очередь из нескольких человек.

Люк досадливо кривится:

— В этом городе ничего не сделаешь без очереди!

— Очередь — это значит, что здесь вкусно.

— Ты и так знаешь, что вкусно, я же тебе только что сказал.

Тут уж можно поднимать бровь сколько угодно — все мало будет. Я обгоняю Люка и занимаю очередь. Уже не раннее утро, когда все спешат на работу, как обычно по будням. У фургона выстроились молодые мамы и папы с колясками, школьники и студенты — у кого-то каникулы, кто-то сегодня решил позаниматься дома — и старички на утренней прогулке.

Стоять с такими в очереди — сплошное удовольствие: они спокойно смотрят себе в телефоны или болтают друг с дружкой. Ни от кого не веет беспокойством, никто никуда не опаздывает.

Я смотрю на Люка, а он — на покупателей, которые заказывают еду у продавщицы. Глубокие тени под глазами, напряженно поджатые губы выдают его невеселые мысли. Наверняка он думает про Джураса.

Я опускаю глаза и смотрю на траву под ногами. Значит, мне было достаточно прокатиться на трамвае и порадоваться, что скоро дадут поесть, — и я ненадолго забыла, чтό сделала.

Мне хочется во всем признаться. Выдать Люку все свои тайны — как он поделился со мной тем, что думал о Джурасе.

Рассказать ему все-все и о себе, и о своей семье. О том, что я сделала с Джурасом и что знаю о Джастине. О своем задании.

У меня такое чувство, что стоит мне поведать Люку все свои тайны, как он мне поможет. Придумает какой-нибудь гениальный выход из положения. Мы сделаем все вместе — как вместе выяснили, что случилось с тетей Элейн. Когда мы с ним вдвоем, у нас все получается. Пара пустяков. Как удачный рецепт — когда готовишь по нему, всегда выходит идеально.

Я переплетаю пальцы, потом сжимаю кулаки. Все это прекрасно — просто такого никогда не будет.

Если Люк все узнает, ему это точно не понравится.

Тогда я больше не увижу его фирменную улыбку с прикушенной губой. Больше не увижу его открытого взгляда. Он перестанет рассказывать мне истории из своего детства. И пожалеет, что украсил меня временной татуировкой.

Он даже не станет тем, кого я впервые увидела на ознакомительном собрании в «Ньюгене». Воображалой, которого я бесила.

Если Люк узнает правду, он возненавидит меня.

Внутри у меня все сжимается и переворачивается одновременно. Я морщусь.

— Что с тобой? — хмурится Люк.

— Ничего, просто проголодалась. Тебе разве не бывает нехорошо, если не поешь вовремя?

Люк сует руки в карманы.

— Да нет. Просто надо иногда есть, а когда именно — неважно.

— Сколько раз в день ты ешь?

— Обычно один.

Я оторопело разглядываю его, не понимая, как его организм до сих пор не развалился от такого обращения.

Люк переминается с ноги на ногу:

— Ты не могла бы перестать на меня глазеть?

— Ой! Прости.

Но он все равно переминается с ноги на ногу.

— Прости, я не сообразила, что тебе это может быть неприятно. Я потрясена, что ты до сих пор на ногах стоишь.

— Я привык, что многие… проявляют интерес к моему телу, и это противно. Большинство относится ко мне нормально, и я понимаю, что ты не из тех, но все равно не очень приятно.

К щекам у меня приливает жар.

— Извини, больше не буду.

Мне так и хочется подробно все объяснить, рассказать, что ничего плохого у меня и в мыслях не было, но я себя останавливаю. Иногда надо просто извиниться и заткнуться.

— Спасибо. — Люк продвигается на шаг вперед в очереди. — Как ты прекрасно знаешь, сейчас в готовые макароны с сыром добавляют витамины и минералы.

Я хмыкаю и смеюсь, но потом все-таки беру себя в руки:

— Не годится, что люди такое себе позволяют. Лезут не в свое дело.

— Да, — кивает Люк. — Правда, если это происходит, то обычно в момент первого знакомства. Потом уже все начинают бестактно интересоваться другими вещами.

— Например?

— Моей работой, карьерными достижениями…

— И твоим всепобеждающим обаянием.

— На это всем плевать.

— Судя по двухзвездочным отзывам, многим не плевать.

Люк скрещивает руки на груди:

— Да нет. Можно обращаться с людьми как угодно мерзко, и они все равно будут тебе улыбаться как миленькие, если сочтут, что ты можешь оказаться им полезным. — Лицо у него становится таким, как в нашу первую встречу. — Можешь быть обаяшкой, можешь быть козлом. Если тебя нельзя использовать, ты в любом случае никому не интересен. Даже если бы Джастин любил меня больше всех на свете, но считал, что в профессиональном смысле я для него не лучший вариант, он все равно отправил бы меня домой, как всех. Люди есть люди.

Мне нечего ему возразить — у меня самой есть скрытые мотивы. Как у всех.

— Кроме тебя, — продолжает Люк. — Я думал, может, ты хочешь добыть стажировку двоюродной сестре, но она уже получила рекомендацию, а Джастин записал ее на экскурсию, чего я не мог. И я уже помог тебе с тетушкой. У тебя нет никаких причин продолжать общаться со мной. Но ты здесь. Это для меня очень важно.

Теперь я себя ненавижу. Невольно опускаю голову на грудь, чтобы не смотреть ему в глаза. Конечно, я и раньше бывала недовольна собой. Постоянно волновалась из-за того, достаточно ли я хороша. Можно было и поменьше. Но в целом я себе всегда нравилась. А теперь — нет.

Я поднимаю голову, только когда мы оказываемся у окошка и продавщица, увидев Люка, вся сияет. Она обращается к нему с длинной тирадой по-испански, а он отвечает по-английски. Похоже, они познакомились в «Коллективе».

— Что закажете? — спрашивает она, и я прошу уэвос ранчерос — тортилью с яичницей и острым соусом, а Люк — буррито с гуакамоле и чоризо. Я поднимаю телефон, чтобы расплатиться, но он опускает мою руку.

— Я сам.

— Но мне…

— Прошу тебя. — Правда, это звучит не как просьба, а как законное требование.

Рука у меня повисает, а Люк прикладывает запястье к сканеру и оплачивает покупку. Мы подходим к задней части фургона, где полагается ждать заказ.

— Ты говоришь по-испански? — спрашиваю я.

Люк пожимает плечами:

— Ну типа того. Но не очень хорошо. Джастин настаивал, чтобы я совершенствовал свой английский и больше занимался генетикой и робототехникой.

— А с родными ты на каком языке разговариваешь?

Он глубже сует руки в карманы.

— Иногда по-испански, но они вечно дразнятся, что у меня теперь акцент, так что проще по-английски.

У нас совсем разные отношения с родными, но кое-что общее все-таки есть. Мы оба чувствуем, что на нас давят, когда нужно сделать выбор. Логично, что его семья хочет, чтобы он вернулся домой, а моя — чтобы я убила его ради спасения Иден и нашей магии. Но логика не делает эти требования справедливыми.

Пока мы ждем, я решаю, что надо сделать кое-что лично для меня. Сегодня, в эти минуты, которые мы с Люком можем провести вдвоем, в минуты, не омраченные подозрениями насчет Джастина и попытками узнать что-то о тете Элейн, я не буду думать о задании. Не буду перегружать мозг размышлениями о том, как бы убить этого парня.

Сегодня — для разнообразия, чтоб меня хакнуло! — я побуду девочкой, гуляющей с мальчиком, который ей, может быть, немножко нравится.

— Если бы ты хотела от меня чего-то, что бы это было? — с улыбкой спрашивает Люк.

— Просто живи, мне больше ничего не надо.

Я роняю эти слова, словно горячий хлеб из духовки, который обжигает руки и падает на пол, прежде чем я успеваю поставить его остужаться.

Но ведь это правда. Я хочу, чтобы он и дальше работал в «Ньюгене» и делал там фантастические открытия. Чтобы он и дальше придумывал эскизы для татуировок. Чтобы — предки мне в помощь! — ел нормальную еду не раз в день, а чаще.

И я хочу в этом участвовать.

— Девяносто четыре! — кричит продавщица.

Люк берет наш заказ и отдает мне мой пакет. Мы находим свободный столик для пикника в тени и садимся поесть, глядя, как тянутся мимо по променаду богатеи из Песков — полтора ребенка и собака на семью. Я думала, Люк сядет напротив меня, но он устраивается рядом.

— Вкуснотища! — Я облизываю соус с пальцев.

Люк ухмыляется:

— А я что говорил? Мое мнение самое авторитетное. Обо всем.

— Да ладно!

— Научно доказано. Это у меня в генах. — Он проглатывает кусок буррито и продолжает, водя пальцем по краю бумажной тарелки: — Кстати, извини за то, как я обошелся с тобой и с Кейс тогда на собрании. Даже если я и считал, что вы зря тратите мое время, это все равно не оправдывает меня.

— Прощаю. Честно. — Я киваю. — Почему ты об этом заговорил?

— Вспомнил твое первое сообщение. Ты сразу попросила прощения за то, за что вообще не должна была извиняться. Такой у тебя характер. Я тогда подумал, что невредно и самому постараться вести себя так же. — Взгляд у него искренний до беззащитности.

— Ты говоришь это не для того, чтобы я поставила тебе пять звезд?

Люк расплывается в улыбке:

— Это был бы приятный бонус.

Меня охватывает невольная гордость. Он улыбается благодаря мне. Я всегда думала, что влюбиться — это очень сильное впечатление, словно ожог, когда прикасаешься к горячей кастрюле. А на самом деле Люк действует на мое сердце, будто отлично приготовленный острый соус на язык: сначала вроде бы и ничего, потом постепенно становится теплее, а потом — мощная встряска, от которой перехватывает горло.

Я понимаю, что еще не влюблена, но, похоже, балансирую на грани. Краска приливает к щекам, и я улыбаюсь в ответ неведомо на что. Ничего же не происходит, предков ради: я просто смотрю, как Люк ест буррито.

А Люк тем временем облизывает губы и спрашивает:

— Я случайно не перемазался соусом?

— Нет! — Я смеюсь. — Твоя идеальная физиономия идеальна, как всегда.

Люк смущенно потирает шею и сосредоточенно склоняется над тарелкой. А после завтрака мы остаемся еще немного посидеть на скамейке и посмотреть на прохожих.

Не то чтобы мы в первый раз сидим рядышком и молчим, но сейчас это молчание весомо, словно фруктовый торт, который печет Эйприл-Мэй, — до того нашпигованный всякой всячиной, что его и электропилой не распилишь.

Люк мне нравится.

Не может-быть-немножко-нравится, а нравится — и все тут.

До чего же странно говорить это даже мысленно — и одновременно меня так и подмывает выпалить эти слова. Пусть Люк все узнает. Я громко глотаю — даже уши закладывает.

— Ты чего? — спрашивает Люк. Я отмахиваюсь, а он неловко дергает головой, типа кивает. И смотрит снизу вверх на дерево, под которым мы сидим:

— Кажется, листья с него не падают.

Я тоже смотрю.

— Да нет, это осенью бывает, а сейчас вроде лето.

Тогда Люк говорит:

— Джастин учил меня, что, когда хочешь поцеловать девочку, надо сказать, что у нее листик застрял в волосах, и тогда будет предлог придвинуться поближе.

Я тут же перестаю смотреть на дерево и таращусь на него. Он таращится в ответ. Вид у него такой, словно он буравит взглядом мою щеку, а в глазах паника. Рот у меня наполняется слюной, я поскорее проглатываю ее.

— Уверена, в них что-то да застряло. У меня много волос. Надо проверить. Хорошая мысль.

Голос у меня срывается на писк, но Люку, кажется, все равно.

Он пододвигается ко мне на скамейке, протягивает руку, слегка приминает мне кудри — и вот он уже так близко, что я зажмуриваюсь от предвкушения. Коленки у меня дрожат, мышцы живота сжались до боли.

Наконец Люк прижимает губы к моим губам. Мы двигаемся медленно-медленно — не от напряжения, а от неопытности. У нас с Люком это впервые, вот мы и ищем свой ритм. От этой новизны по всему телу пробегает волна восторга — так бывает, когда я что-нибудь готовлю в первый раз, и тогда первый кусочек дарит наслаждение, ведь ты убеждаешься, что получилось то что надо. Такое же ощущение, как выяснилось, возникает, когда мои губы прикасаются к губам Люка. Безо всякого рецепта.

Наконец поцелуй заканчивается и мы сидим, прижавшись друг к другу лбами.

— Нашел листик? — чуть запыхавшись, спрашиваю я.

— Что?

Я прыскаю со смеху, зажимаю ладонями рот, сообразив, что хохочу Люку прямо в лицо, но он тоже смеется. Мы оба так гогочем, что прохожие оборачиваются.

— Надо же, — говорю я, — у тебя запрет на объятия, а целоваться ты согласен.

— Это другое! — возмущается Люк. — В объятиях можно задушить. Буквально ловишь кого-то руками и держишь!

— Значит, обниматься и целоваться одновременно нам не светит?

Люк пожимает плечами и снова подается ко мне:

— Возможно, я передумаю.

Я покрываю свою половину расстояния, и мы целуемся во второй раз за день. На этот раз получается иначе — не так медленно, зато уютно. Со вкусом острого соуса.

У меня выдался прекрасный день — впервые с тех пор, как Мама Джова задала мне свое задание.

Когда я на следующий день выхожу из автобуса в Порт-Кредит, ноги бухают по тротуару тяжко, словно цементные плиты. Утром, пока я еще лежала в постели, на меня навалилась реальность.

Меня рывком выдернули из сладостного тумана, где я целовалась с Люком, и грубо напомнили, что это его я должна убить. Предки для разнообразия благоволили мне, и к тому времени, когда я встала, Кейс уже ушла. Так что мысли крутились у меня в голове без свидетелей.

Я подставляюсь под сканер и проскальзываю в ворота особняка Дэвисов. В доме у них все как в бродячем цирке: кто одет, кто еще нет, кругом мелькают наряды — голубой металлик, ослепительное серебро. Семья Дэвисов уже много лет выступает на Карибане, у них своя группа — «Островитяне». Не говоря уже о том, что из года в год именно они завоевывают титул Короля и Королевы карнавала, хотя в нем участвует множество групп, и все на роскошно украшенных передвижных платформах. А сейчас Дэвисы лихорадочно доделывают костюмы.

И именно сегодня они проведут обряд, защищающий участников Карибаны.

Все это время, пока я работала над своим заданием, у меня перед глазами была только одна семья, способная на убийства, — и я рассчитывала, что буду брать пример именно с Дэвисов. Все думала, как же они это делают. Как же я буду это делать. Сегодня у меня будет возможность лично поприсутствовать при убийстве и с близкого расстояния понаблюдать над тем, чего хочет от меня Мама Джова.

Если я никогда не смотрела смерти в лицо, нечего и рассчитывать, что я сама смогу кого-то убить.

Не говоря уже о том, что Дэвисы умеют заметать следы. Джастин, возможно, уже заподозрил, что я имею какое-то отношение к тому, что Джурас теперь в больнице. Если что-то произойдет с Люком и Джастин поймет, что это как-то связано со мной, он явно не станет сидеть сложа руки.

Я должна не просто быть способной на убийство — надо еще и не попасться. Это единственная причина, по которой я здесь.

В животе становится нехорошо, дыхание учащается. Карибана неумолимо надвигается.

Осталось восемь дней.

— Вайя! Что ты здесь делаешь?

Я разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Топазом. Его кудри убраны под гигантский головной убор, голубой с серебром, а в остальном он голый, не считая крошечных серебристых шортиков. Узнаю этот костюм — я украшала его блестками.

Топаз смотрит мне за спину:

— Ты что, одна? Ты, наверное, ищешь Алекс?

Я сую руки в карманы своих шортов, но это напоминает мне о Люке, поэтому я вынимаю руки.

— Мне нужен Йохан.

— Папа? А что случилось?

— Ты не знаешь, где он?

Наверняка Топаз заметил, что я уклонилась от ответа, но напирать не стал. За это я и люблю его больше прочих Дэвисов. Он не сует нос в твои дела.

— В мастерской, командует.

— Спасибо. — Я мучительно пытаюсь вспомнить, где у них тут мастерская.

Глаза Топаза буравят мне спину.

Я нахожу мастерскую с первой попытки — туда постоянно вбегают люди, а потом выбегают обратно. Она просто огромная. Три ряда по шесть швейных машинок, и на каждой кто-то строчит со скоростью, какой без волшебства нипочем не добиться.

Я вижу Алекс и вздрагиваю. После всего, что ей рассказали в понедельник о тете Элейн, я уж точно не ожидала увидеть ее здесь в пятницу — а вот же она, сидит и прилежно шьет. Наверное, у нее шестое чувство — едва я бросаю на нее взгляд, как она вскидывает голову, и ее брови, покрытые гелем с блестками, так и лезут на лоб.

В ее глазах читается напряжение. Я не знаю, в чем дело, — то ли ей тяжело находиться в этом доме теперь, когда она знает, что сделал Йохан с ее мамой, то ли все потому, что мы с ней не успели с начала недели по-настоящему поговорить. А может, и в том и в другом вместе. До того как я получила задание, я привыкла, что мы болтаем каждый день, но теперь вот до чего мы дожили — за неделю едва обменялись парой слов. Я даже не зашла узнать, каково ей после всего.

— Ты что, перебрала ромового пунша? Только посмотри на это! — разносится по комнате голос Йохана, который стоит перед какой-то женщиной и машет у нее перед носом лифчиком от бикини. Он перехватывает мой взгляд, я шагаю в его сторону, а он поднимает палец: — Минуту!

Алекс так пристально смотрит мне в спину, что у меня мурашки бегут по коже. Мне никогда в жизни не было неловко разговаривать с ней, но теперь я еле волочу ноги — так давит на меня груз вины. Надо было рассказать о тете Элейн сначала ей, а уже потом вываливать все при остальных. При этом мне до сих пор обидно вспоминать, чтὀ она сказала обо мне на показе: как выяснилось, она совсем в меня не верит. Я останавливаюсь перед ней, ее машинка замедляется и замирает.

Я поднимаю руки — мол, сдаюсь.

— Ты здесь.

— Ты тоже.

Потом мы молчим, пока я не выпаливаю:

— Я должна была рассказать тебе первой все, что знаю о тете Элейн, а уже потом говорить остальным. Она твоя мама. Просто… я не подумала, и все пошло криво.

— А я зря наговорила тебе всякого на показе, — отвечает Алекс. — Я понимаю, задание у тебя не из простых, а я в результате стала ныть, что боюсь потерять дар, хотя знаю, что от тебя теперь зависит жизнь Иден, и это, наверное, самое ужасное, с чем тебе приходилось иметь дело за всю твою жизнь.

Мы молча глядим друг на друга, переваривая сказанное. Потом Алекс встает со стула, и я буквально валюсь в ее объятия.

— Ладно, ладно, не распускай нюни, — велит Алекс, и я ее отпускаю. — Теперь у тебя все лицо в блестках.

Она со смехом вытирает мне щеку. Я тоже смеюсь, чтобы не плакать; комок в горле немножко рассасывается.

— Блестки — это красиво. Тебе как тут, нормально? — спрашиваю я после паузы.

Алекс плюхается обратно на стул.

— Она сама его попросила. Это было ее решение. — Она смотрит мне в глаза. — А я учусь тому, что трудные решения никогда не принимают с легким сердцем. Если бы он отказался, ей пришлось бы искать кого-то другого. А он хотя бы сделал все как положено.

— Угу. — Больше мне сказать нечего.

— Быть здесь мне нелегко, но я стараюсь. Это же и моя семья. Даже если я и не родная им по крови, как двойняшки. — Алекс глубоко вздыхает и показывает подбородком на Йохана. — Зачем он тебе?

— Ты ведь никому не скажешь, что я здесь была, правда?

От этого брови у Алекс снова лезут на лоб:

— Так что ты здесь делаешь, собственно?

— Хочу узнать у Йохана одну вещь. — Я двигаюсь в его сторону, потом оборачиваюсь: — Я серьезно. Не говори никому.

— Да поняла я, поняла. — Алекс трясет головой. — Какая ты подозрительная. Надеюсь, ты сама догадываешься.

Да чтоб меня хакнуло! Теперь она из шкуры вон вылезет, лишь бы разузнать, что я затеяла. Ладно, неважно. Никто не заставит меня передумать. Ни Алекс, ни бабушка — никто на свете. Я должна спасти Иден. Для этого мне надо убить Люка. Разве я смогу совершить убийство, если ни разу не видела, как это делается?

Все равно что выучить новый рецепт, уговариваю я себя. Конечно, можно прочитать его и сделать как написано. Но лучше посмотреть видео. Тогда сразу чувствуешь, что к чему.

Сейчас сама мысль о том, чтобы убить живого человека, для меня какая-то невообразимая дичь. Когда я все увижу, сложится четкая картина. Вероятно, я пойму наконец, что если Дэвисы могут, значит, и я смогу.

Йохан машет мне, я нервно подскакиваю.

— Вайя! Вы решили в этом году спеть вместе с нами?

— Нет. — Я стискиваю руки.

— Тогда что? Вы же видите, я занят! — Дреды у него так и взлетают при каждом движении.

Я силой заставляю себя упереть руки в бока.

— Мне надо поговорить с вами наедине. Два слова.

Йохан бросает лифчик женщине, на которую только что орал, и шагает к двери.

Мне приходится бежать, чтобы поспеть за ним.

Он ведет меня в комнату напротив в том же коридоре. Там на диване сидит Рубина и читает что-то в телефоне.

— Нам нужна эта комната, — говорит ей Йохан.

Она вскакивает, встряхнув черно-красной шевелюрой, и выходит. Очередное напоминание о том, насколько разные у нас семьи.

Йохан плюхается на диван и жестом показывает на стул рядом:

— Сложности с Мамой Джовой?

Я сажусь, плечи у меня сутулятся сами собой.

— Мне надо научиться убивать. — Ну вот, я это сказала. Он все слышал. — Я знаю, что у вас вечером обряд. Хочу посмотреть. Не участвовать! Просто… посмотреть.

Взгляд черных глаз Йохана становится острее.

— Ваша бабушка будет в ярости. — Он склоняет голову к плечу. — Хотя ради одного этого стоит постараться. Так или иначе, это с моей стороны большое одолжение. Почему я должен его делать?

— Потому что мы родственники.

— Скукотища! Дальше.

Я складываю руки на груди и встаю.

— А если бы я проходила у вас стажировку?

— Простите?

— В «Роти-Роти». На барбекю все только и говорили, что о блюдах и десертах, которые я приготовила. Я умею готовить. Вы это знаете. Вы не хотите, чтобы ваш бизнес процветал? Я думала, это ваше наследие.

Йохан кривится:

— Зачем моему наследию вы?

— У «Карибской королевы» пятидесятилетняя история. Мы ходим к вам, потому что мы тоже колдуны и знаем вас. Однако все, у кого в жилах течет островная кровь или кто просто интересуется вест-индской кухней, ходят к ним.

— Значит, вы готовы поступить ко мне в стажерки на три года?

— На год.

Йохан цыкает зубом:

— Что вы успеете за год? Три.

— Два. Это максимум.

— По рукам.

Я моргаю.

— В чем дело? Вы удивлены, что этот прием сработал? Сейчас вернусь к трем годам.

— Нет! Два, не больше.

Для Йохана это идеальный сценарий. Он получает меня в свое распоряжение на два года, а поскольку я всего лишь стажерка, платить мне зарплату будет государство.

Мое будущее мне не принадлежит — еще больше прежнего, поскольку ближайшие два года оно будет принадлежать Йохану.

Я стискиваю зубы.

Для меня это единственная возможность приблизиться к выполнению задания. Школ для убийц в природе не существует, а нечистый обряд — это не просто убийство. Дэвисы практикуют нечистую магию не потому, что им нравится убивать людей. Это их не оправдывает, однако наши цели совпадают.

Все в семье хотят, чтобы я выполнила задание и спасла Иден, пусть даже оно им и не по душе. Но ни у кого нет ни малейших представлений, как мне это сделать. Пожалуй, только бабушка что-то знает, но, судя по разговору, который я подслушала, она совершенно уверена, что я не способна никого убить, какими бы ни были ставки. Время на исходе. Если два года жизни на кухне «Роти-Роти» приблизят меня к выполнению задания, дело того стоит.

Йохан смотрит на меня в упор:

— Ваша бабушка с детства внушала вам, как важно сторониться подобных обрядов. Она считает, что идея чистоты ставит ее выше нас. Тем не менее вы здесь. — Слово «чистота» он произносит как проклятие. — Предки любят парадоксы, согласитесь.

Похоже, мне можно не отвечать, поэтому я молчу.

Йохан подается вперед. Он так близко, что я ощущаю запах пепла, который повсюду сопровождает нечистых колдунов, — с нотой карри.

— Будете только смотреть. Добыть тело в нашем городе не так-то просто, и, если что-то пойдет не так, запасных для нашего удобства никто не заготовил. А наш обряд необходим для защиты Карибаны.

Я впиваюсь ногтями в ладони — так сильно стиснуты у меня кулаки.

— Я буду только смотреть. Я все равно не знаю, что делать, а круг я не нарушу, не беспокойтесь.

Йохан откидывается на спинку дивана.

— И то верно. Но все равно стоило лишний раз напомнить. Смотрите у меня, ведите себя как следует.

В голосе Йохана звучит какое-то невысказанное предупреждение.

Я не понимаю, что его так беспокоит. Я буду смотреть, а не участвовать. Единственный риск — если я нарушу круг. Когда проводишь обряд и выходишь из круга, все идет насмарку: и обряд, и магическая отдача, которую он приносит. Потоки волшебства не любят оставаться без хозяина и могут обратиться против самого колдуна.

Я это знаю, потому что в последний раз, когда обряд не удался, Йохан потерял свою младшую дочку Сапфиру. Помню, как слезы катились по его гладким щекам, когда ее прах развеивали по ветру в день похорон.

В тот год на Карибане завязалась драка, вызвали полицию. Три человека погибли. Двое попали под машину, когда полиция согнала их с тротуаров, а третий умер от полученных в драке ранений. Вообще-то полицейские могли бы разогнать толпу и включить мигалки, чтобы довезти его до больницы, но этого не произошло. Так что он просто истек кровью на улице.

Остаток дня я сижу в комнате напротив мастерской и жду, когда начнется обряд. Какие ножи они возьмут — острые, чтобы легче было резать, или, наоборот, тупые, так что придется налегать со всей силы, чтобы пронзить кожу жертвы?

И кто тот человек, которого они убьют? Будут ли родные горевать по нему? Я дрожащим пальцем листаю ленту, представляя себе, как мои родственники истекают кровью во имя магии.

Перед глазами вспыхивает сообщение от Люка:

Япросыпаюсь оттого, что всю кожу жжет, а в носу щекочет от запаха алоэ и лекарственных отваров.

Кругом прорисовываются знакомые контуры моей комнаты. Огромное окно у постели, которое выходит на задний двор. Дешевый экран, который я повесила на заднюю стену, и на нем — фотографии разных блюд из Сети. Платяной шкаф с зеркальными створками.

В нем отражаются темные круги под глазами, растрепанные волосы, скрученные в узел как попало, и густые мазки зеленовато-белого крема, которые тянутся из-под одеяла вверх по моей шее. Рядом на стуле сидит дядюшка и чистит над блюдцем очередное яблоко. Из-под наточенного кухонного ножа сбегает идеальный серпантин кожуры. Потом дядюшка делит яблоко на четвертинки, извлекает сердцевину и нарезает каждую из четвертинок еще на четыре одинаковые дольки. Насаживает дольку на кончик ножа и протягивает мне.

Я мотаю головой.

— Я долго спала?

В горле у меня пересохло, и я жду, что и голос будет соответствующий, но он звучит как обычно.

Дядюшка снимает дольку с острия и сует себе в рот.

— Напрасно ты решила пойти на обряд.

— Мне и не полагалось там быть. — Я стискиваю зубы и осторожно сажусь. — Прошу тебя, не читай мне нотаций по этому поводу.

— Держи спину прямо! Нужно, чтобы мазь впиталась.

Он отставляет блюдце в сторону и осматривает рану у меня на спине.

— Что там на груди?

Я нащупываю пальцами обожженные зигзаги, которые тянутся от самого низа живота до ключицы. Я думала, там бинты и пластыри, но вместо этого нахожу какую-то резиновую сетку поверх толстого слоя зеленого крема. Такие повязки делают в частных больницах тем, кто может себе позволить эту роскошь.

— Откуда это у нас? Это же «волшебная сетка».

«Волшебная сетка» не имеет отношения к настоящему волшебству: это повязка, которая очень быстро заживляет раны и ожоги, потому что сочетает нанотехнологии со стволовыми клетками.

Дядюшка кряхтит:

— Твой парень принес.

— Люк?!

— Лучше ляг!

Я бросаю попытки держать спину ровно и откидываюсь обратно на подушку.

— Люк здесь?

К щекам приливает тепло, и мне вдруг становится страшно, что на мне крупными буквами написано: «Я люблю Люка», — и все это видят.

Дядюшка неодобрительно морщится:

— Очевидно, твой трекер показал какой-то всплеск, и этот мальчишка тут же примчался и ну колотить в дверь и требовать, чтобы его пустили к тебе.

Сердце у меня колотится — слишком сильно, слишком быстро, так, что больно обожженной груди.

— И бабушка его впустила?

— Он грозился притащить своего названого папочку, а уж его-то мы точно не хотим видеть в нашем доме, хотя сомневаюсь, что он в курсе. Так что да, она его впустила. — Он сжимает и разжимает кулаки. — Как мне ни претит это признавать, но сетка, которую он принес, очень помогает. Тебе повезло.

— Повезло? — На поверхность пробиваются воспоминания о том, как меня хлестало магической огненной плетью.

— Когда нарушили круг в прошлый раз, погибла Сапфира. А ты жива. — Дядюшка хмурит лоб, так что даже лысина покрывается морщинами.

— Йохан… он спас меня. Почему он не спас ее?

Дядюшка тяжко вздыхает:

— Моя мать не позволила. Она матриарх, как бы Йохан ни пытался выкрутиться. А по ее правилам в обряде участвуют все живущие в доме Дэвисы старше двенадцати лет. Эти правила соблюдала и ее мать, и мать ее матери. Если цикл нарушается, надо предоставить магии определять, кто останется жив, а кто — нет. Вмешиваться не положено. Вот он и не вмешался. Думаю, что он просто не захотел и в этот раз остаться в стороне. Тем более что матриарха рядом не было — это тоже помогло.

Он пристально смотрит на меня.

— Ава ни за что не допустила бы такого. Отчасти поэтому я так горд, что помогаю ей. Она изменила нашу семью к лучшему. Пошла против всего, что ей прививали в детстве, и переломила ситуацию. Моя мать никогда бы так не поступила. Слишком уж она озабочена колдовской силой. А твоя бабушка всегда была готова пожертвовать чем угодно ради интересов семьи. Если бы я не женился на Мейз, я бы все равно принес клятву верности Аве, просто чтобы войти в вашу семью.

Я смотрю на дядюшку, разинув рот. Я думала, он постоянно таскается за бабушкой из какого-то извращенного желания стать матриархом, хотя и понимает, что этому не бывать. А он, оказывается, хочет быть членом семьи, непохожей на его родную. Семьи, где не допустят, чтобы ребенок погиб в их подвале ради соблюдения традиций.

— Я ни у кого не видел таких красивых глаз, как у Сапфиры, — продолжает он. — Огромные, карие. Она была слишком нежной для такой жесткой семьи.

— Я тоже такая? — Раньше дядюшкино мнение не особенно интересовало меня, но сейчас мне почему-то важно его знать.

— Нет, — отвечает он. — Ты сильная девочка из крепкой семьи, просто тебе дали плохое задание.

Теперь, после таких его слов, то, что сказала Алекс, предстает в новом свете. Я была уверена, что все в нашей семье считают меня слабой. Вайя, которая не в состоянии принять даже самое простое решение. Вайя, которая уже один раз провалила Призвание. Вайя, которая не может убить мальчишку ради спасения собственной сестры. Однако теперь два человека говорят прямо противоположное.

Мама Джова сказала, что выбрала меня не просто так. Интересно, что она думала о себе до того, как стала Мамой. Кем она себя считала — героиней или неудачницей? Может ли такая, как я, хранить в себе подобного рода силу?

Я вспоминаю багровые плети, которые пронзали тела ее врагов, — и тут же в ушах звенят крики того несчастного в подвале, резкие, пронзительные.

Нет, подобного рода силу я не хочу.

В дверь коротко стучат, и в комнату вбегают мама с тетей Мейз. Я гляжу в зеркало — проверить, нет ли за их спинами Кейс, Алекс или Кейши, но больше никто не входит. Люка тоже не видно.

Дядюшка встает и откашливается:

— Поправляйся. И больше никогда так не делай. — Он показывает на блюдце с нарезанным яблоком. — Вот, поешь.

Я закатываю глаза и натягиваю одеяло повыше. Дядюшка в своем репертуаре. Но когда он берется за ручку двери, я говорю:

— Спасибо. И поблагодари за меня Йохана, пожалуйста.

Что бы ни думали про Йохана бабушка и остальные, как бы я сама не относилась к некоторым его поступкам, вчера он меня спас. Нарушил правила своего матриарха и рискнул жизнью ради меня.

Дядюшка кивает и выходит.

Тетя Мейз садится на его место, а мама — на край кровати. Распутывает резинку в моих волосах, собирает их аккуратнее.

Я смотрю ей в глаза и вижу, что они красные от слез.

— Мама…

— Зря я тебе сказала, что надо покончить с заданием, — запинаясь, говорит она. — Тогда, по телефону. Ты сказала, что не сможешь, а я на тебя надавила.

— Я пошла к Дэвисам не поэтому. Я хотела спасти Иден. Думала, если посмотрю, как они лишают человека жизни, пойму, как мне это сделать. — Я вздыхаю. — А все пошло наперекосяк.

Тетушка фыркает:

— Да уж!

— Мейз! — кричит мама.

— А что? Ясно же, что все пошло не так: у тебя по всему телу отметины от волшебной плети — места живого нет! — Тетушка качает головой и гладит меня по голове дрожащей рукой. — Когда мы привезли тебя домой, ты была вылитая Мама Джова.

Я зажимаю глаза ладонями:

— У меня в голове мутится. Постоянно что-то мерещится. И я слишком бесхарактерная, чтобы завершить задание до срока и прекратить все это.

Тетушка щелкает языком:

— Если неспособность убить любимого человека — признак бесхарактерности, значит, мы все слабаки. Мама Джова задала тебе невыполнимое задание.

— Не притворяйся! — рычу я, отняв руки от лица. — Никто из вас никогда и не думал, что мне это по силам.

— Это не потому, что мы не верим в тебя конкретно, — неуверенно отвечает мама. — Как сказала Мейз, это просто невыполнимо.

— Предки не задают невыполнимых заданий.

Мама хватает меня за руку, глаза у нее строгие, серьезные:

— Думаешь, я смогла бы убить твоего отца?

— Чего? — У меня словно ребра вдавились внутрь и сердцу негде биться.

— Думаешь, я смогла бы убить твоего отца, если бы получила такое задание? Если бы он должен был умереть ради семьи и волшебства, он, может быть, и сам вызвался бы принести себя в жертву — но неужели ты думаешь, что я смогла бы хладнокровно убить его?

Ну и вопросы у нее!

— Мне кажется…

А может, и смогла бы! Она папу на дух не переносит. Пока они жили вместе, они ссорились, а теперь, когда разошлись, игнорируют друг друга. Не думаю, что она его еще любит. Так что ей было бы легче. И тем не менее.

— Нет.

— Конечно не смогла бы.

Тетушка хмыкает:

— Думаешь, я могла бы убить Катиуса?

Тут я едва не ляпаю: «Да». Однако и здесь я ошибаюсь. Когда у них испортились отношения, тетушка вполне могла выставить его из дома. Но не стала.

Ни та, ни другая не сумели бы выполнить это задание. Мама и тетушка всегда были сильными женщинами. Когда я думаю о них, прямо вижу железную волю и упорство. О себе я никогда так не думала — а все равно им пришлось бы так же трудно, как и мне.

Мама стискивает мне пальцы:

— У нас с папой все было не безоблачно. Бывали трудные времена. Но бывали и хорошие. Неважно, первая это любовь, вторая, третья или четвертая — об этом нелегко забыть. И практически невозможно от этого отмахнуться.

— Тогда почему она меня заставляет? — Этот вопрос не давал мне покоя с самого начала. Задания даются, чтобы ты чему-то научился, стал лучше, подготовился к тому, чтобы принять дар. А тут… К чему, собственно, готовит меня Мама Джова?

Тетя Мейз вздыхает.

— Кто знает, почему предки что-то делают? Из всех нас только мама разговаривает с ними вне Пути Взросления, да и она ничего о них не рассказывает.

Я вцепляюсь в подушку.

— Мама Джова говорит, что выбрала меня не просто так. Но почему? Вряд ли у нас с ней есть что-то общее.

— Сейчас ты на нее очень похожа, — бормочет тетя Мейз.

Мама бросает на нее свирепый взгляд.

— Их логику трудно понять. Мама Джова была колдуньей иного склада. Можно сказать, она всегда балансировала на грани. Долгое время вообще отказывалась практиковать колдовство и в результате оказалась не чистой и не нечистой: она убила надсмотрщиков, чтобы спасти своих, методом, который задействовал одновременно ее собственную кровь чистым образом и кровь других нечистым образом.

Я киваю в такт маминым словам, но что-то не складывается. Мама Джова говорила мне, что не могла решить, какой стать — чистой или нечистой. Она отказывалась практиковать магию не из принципа, в отличие от Кейс. Она просто не могла решить, стоит ли ей этим заниматься, а когда решила, то, как сказала мне мама, получилось нечто среднее.

— Кто-нибудь в нашей семье мог делать то же самое? Так же превращать кровь в оружие?

Мама мотает головой:

— Тебе надо было лучше учить историю!

Я шиплю.

— Некоторые Томасы пытались, но никому не удалось повторить ее чары в точности, — говорит тетя Мейз. — Либо получалось только со своей кровью, но не с чужой, либо наоборот. К тому же у них никогда не выходило так мощно, как, по рассказам, у нее. Самое большее — удавалось заставить кровь подняться в воздух, но она не превращалась в смертоносные плети.

— Судя по альманаху, Мама Джова отказывается объяснять, как она это сделала, — добавляет мама.

Я не то чтобы большая поклонница Мамы Джовы, но невольно восхищаюсь ей. Значит, эти чары могла насылать только она, а такое в семьях бывало редко. Хотя, возможно, тут играет свою роль и отказ объяснять, как это делается.

Мама Джова вообще не любит ничего объяснять. Вот сейчас твердит, что я сама решаю, но все возвращается к тому, чтó я должна сделать, хотя и не хочу. К тому, что я и не могу сделать, если честно.

Мама откашливается:

— Ты знаешь, там внизу один мальчик, он прямо рвется тебя увидеть. Я, конечно, попросила твоих двоюродных развлечь гостя…

— Как он считает, что случилось?

— Мы решили, что этот разговор предоставим тебе, сама решай. Вопрос в другом: ты хочешь его видеть?

Обдумывать ответ мне не приходится. Хотя я влипла в эту историю, чтобы узнать, как мне убить его, ничего, кроме «да», я сказать не могу.

Мама с тетушкой уходят, и я жду Люка, но проходит всего несколько секунд, как раздается какой-то звон. Такой громкий, что я сажусь, зашипев от боли, чтобы проверить, не упало ли что-нибудь у меня в комнате, но вроде бы все на местах.

Наверное, кто-то внизу разбил чашку.

Но тогда я должна была услышать еще что-то — как бабушка кого-то отчитывает, как двоюродные ругаются между собой или хотя бы потешаются над растяпой, который что-то уронил.

Я с трудом свешиваю ноги с кровати и встаю. Все у меня болит, даже те места, которых не коснулся волшебный хлыст. От каждого движения где-нибудь ноет и саднит. Я стискиваю зубы и сдавленно охаю сквозь них. Добираюсь до лестницы — по-моему, за такое время домашнее мороженое и то надежно схватится в холодильнике. Да и чувствую я себя примерно как незастывшее домашнее мороженое — жидкое и вязкое. Будто меня достали из формы слишком рано и я вот-вот растекусь огромной лужей.

Спускаться по лестнице еще хуже. Я цепляюсь за перила дрожащими руками. Никогда не задумывалась, какое участие принимают в каждом движении мышцы живота. Что бы я ни делала, пресс напрягается — и по всем моим ранам прокатывается волна боли.

Внизу так тихо, что мне становится жутко. В нашем доме среди бела дня никогда не бывает тихо. Даже когда все шепчутся, все равно получается громко.

Вдруг внизу лестницы показывается Кейс. Она шатается и хватается за горло.

— Что происходит? — дрожащим голосом выдавливаю я.

Кейс мотает головой, глаза у нее так выпучены, что вот-вот выскочат из орбит.

— Беги! Он… Я не смогла прочитать это у него в мыслях. А взрослые — у них совсем нет магии, они ничего не могут…

Забыв о боли, я мчусь по лестнице и оказываюсь внизу в тот самый миг, когда Кейс валится на пол.

Изо рта у нее идет ржавая пена. Кейс булькает, корчится и бьется на полу. Это могло бы быть комично — но мне совсем не смешно.

Это не взаправду. Очередное видение. Магия и Мама Джова опять шутят со мной шутки.

Кейс на полу замирает. Совсем как тот несчастный в подвале.

Это не взаправду.

Дрожа, я приседаю и протягиваю руку. Это галлюцинация. Я точно знаю. Я протяну руку, и все исчезнет.

Глаза у Кейс широко открыты, пена изо рта воняет блевотиной. Я прикасаюсь к голому плечу Кейс. Теплое.

Я кричу и на четвереньках отползаю от ее тела.

Нет! Не может этого быть! Не может быть, чтобы это Кейс лежала тут на полу — узел у нее на макушке скособочился, и жизнь покинула ее.

Я отрываю взгляд от Кейс и кричу:

— Эй! Где все?

Это не взаправду.

Морщась, я поднимаюсь на ноги и ковыляю в кухню. Голова у меня кружится, я ищу глазами остальных. На пороге я замираю.

В кухне лежит груда тел и валяются разбитые чашки. Руки раскинуты, красная пена течет с губ и смешивается с коричневыми лужами среди осколков посуды.

Кейша, бабушка, мама, тетя Мейз, дядя Катиус, Прия и Алекс — и их чай.

Папа и его кофе.

И крошка Иден и ее горячий шоколад.

Вся моя семья.

Они все умерли.

Это не взаправду.

В кухню проскальзывает Люк. На его лице застыло то же жесткое выражение, что и в нашу первую встречу. Если тела на полу его и пугают, он этого не показывает.

Я не могу смотреть на них. Даже если это все мне мерещится. Мне все это наверняка мерещится.

— Ты сидела рядом со мной у больничной койки, зная, что это ты устроила Джурасу инсульт, — ровным тоном говорит Люк. — Мы весь день провели вместе, мы целовались, и все это время ты знала, чтó планируешь. — Он трясет головой. — Поверить не могу, что я так увлекся мыслью, что это я тут злодей.

Я сглатываю. Люк не мог знать, что случилось с Джурасом. Никак не мог.

— Ты так и будешь молчать?

— Ты не взаправду.

— А пошла ты! — Он вскидывает руки. — Джастин все мне рассказал. Он знает, что ты сделала что-то с Джурасом. Это ведь так, да?

Вообще-то мне хочется ответить, что я не знала, что все так обернется.

Что я не хотела сделать никому ничего плохого.

Но что-то неукротимое во мне хочет закричать, что я его люблю, просто чтобы посмотреть, что он сделает. Узнать, какое видение состряпает Мама Джова в ответ на это.

— Валяй, выкладывай все, что хочешь мне сказать, — говорю я невзаправдашнему Люку. Надоели мне все эти фокусы и наваждения. На этот раз я понимаю, что происходит. Так что лучше просто посмотреть все до конца.

Люк запускает пятерню в волосы и снова трясет головой.

— Тебе на меня наплевать. Ты все врешь. Ты сделала вид, будто не знаешь, что случилось с Джурасом, и весь день провела со мной, зная, что это ты во всем виновата. Ты только о себе и думаешь. Джастин мне сказал, что тетка твоя была такая же. Он хотел исцелить весь мир, сделать так, чтобы люди перестали болеть, а она — только того, чтобы ваше племя получило магию посильнее. Она отказалась помогать Джастину.

— Он хотел сделать людей бессмертными! — Я не могу сдержаться. — А она тоже хотела помогать людям, но все…

Но все пошло наперекосяк. Она погибла и была забыта — вот чем все кончилось. Я не понимаю, как это поможет мне. Мечтаю только об одном — чтобы это видение кончилось. Чтобы мне больше не пришлось жить в мире, где Люк меня ненавидит.

— Опять врешь, — говорит он. — Она хотела, чтобы Джастин помог всем вам, но отказалась спасать его отца. Все вы одинаковые. Врете, жульничаете и убиваете всех, кроме своих. Вот и ты будешь помогать своей семейке, как всегда мечтала! — цедит он и делает шаг ко мне. — Но твоя семейка не заслуживает того, чтобы ей помогали.

Тетя Элейн никогда бы так не поступила. Если бы она могла помочь отцу Джастина, она так и сделала бы.

Наверняка. Или нет?

Это не взаправду.

Я машу рукой в сторону тел на полу — смотреть туда я не могу:

— Вот почему ты с нами так? Это не око за око, если за то, что я сделала Джурасу, ты убил всю мою семью.

Люк глубоко вздыхает и сдвигает брови:

— Я не хотел. Но так приказал Джастин. Он сказал, что ваша семейка не угомонится, пока не отомстит. Ты сказала, что хочешь, чтобы я жил, а сама только и ждешь удобного случая, чтобы убить меня. Так ведь?

Я невесело смеюсь:

— Я все равно не смогу, поверь мне на слово.

Это просто очередное наваждение, которое наслала на меня Мама Джова.

— Я знаю, чего ты хочешь, — говорю я Люку, но обращаюсь к ней. Сил моих больше нет. Мне надоело это задание, надоели эти видения, надоело страдать и оставаться в живых.

Я бросаюсь к стойке с ножами, вытаскиваю самый большой. Французский поварской, мама подарила его мне на день рождения, когда мне исполнилось четырнадцать. Совсем как у профессиональных шеф-поваров. Тот самый, с подплавленной рукояткой, который поднес Люк к горлу Иден в видении несколько дней назад. Перехватываю нож поудобнее.

— Ты ведь этого хочешь, да, Мама Джова?

Сколько дней я прожила в муках, пытаясь выполнить ее задание! Ну и пожалуйста. Если галлюцинация от этого прекратится, я покажу ей то, что она хочет увидеть.

— С кем это ты? — Ярость на лице Люка сменяется растерянностью, но сразу возвращается.

— Ты этого хочешь, Мама Джова! — визжу я, вцепившись в рукоятку обеими руками. — Получай!

Я бросаюсь вперед, на Люка, занеся нож высоко над головой.

Когда я опускаю нож, Люк успевает увернуться, и стальное острие вонзается в стол. Звон отдается у меня в ушах, Люк замирает рядом. Я поворачиваю голову к нему. Грудь у него вздымается, дышит он сипло, губы дрожат — таким я его еще не видела. Я гляжу в его мрачные глаза, сощуренные, напряженные. Вообще, ему трудно смотреть человеку в лицо, но сейчас он явно боится отвернуться. Он вдруг становится какой-то другой.

— Ты настоящий? — спрашиваю я, потому что окончательно разучилась различать.

Он трясет головой, отступает от кухонного стола и убегает. Раздается грохот входной двери.

— Вайя!

Я резко разворачиваюсь, нож описывает дугу — и запоздало понимаю, что передо мной папа. Он закрывается правой рукой, и я рассекаю ему предплечье.

Я отшатываюсь и валюсь на пол. Роняю нож, на нем багровые пятна крови.

Никаких тел кругом нет. Теперь в кухне столпились мои родные, на их лицах ужас.

— Он был настоящий? — снова спрашиваю я и смотрю на них. Все перепуганы точно так же, как только что Люк. Прия прижимает Иден лицом к своей груди, сестренка вся дрожит.

Кейс бросается ко мне и обхватывает меня руками. Слезы на моем лице начинают подсыхать, а у нее только начинаются.

— Я что, пыталась его убить? Его настоящего?

— Да, — сипло выдавливает Кейс.

— Я д-делала, что она хотела… — Слова замирают у меня в горле.

Кейс стискивает меня еще сильнее, ее трясет.

— Я делала, что она хотела…

— Тише, тише! Ничего, ничего…

Я моргаю Кейс в плечо. Видение было не просто видением. Они все это время были здесь. Я пыталась убить Люка.

— Я провалила Призвание.

Кейс ничего не говорит, только обнимает меня еще крепче. Там, где мы притиснулись друг к другу щеками, мне становится мокро от слез.

От моих, которые снова текут из глаз.

Я сворачиваюсь в клубочек, прижимаюсь к Кейс, руки у меня дрожат, и мы синхронно всхлипываем.

Первое мое воспоминание о себе — как мы с Кейс сидим у нас во дворе и играем с соседским щеночком-биглем. Мы с Кейс всю жизнь носились по дому, требовали, чтобы нам заплетали одинаковые косички, изобретали все игры на свете. Когда мне было грустно, она строила невообразимые рожи, чтобы развеселить, — а это совсем не в ее характере. Когда умер дедушка, мы строили рожи друг другу, а потом вместе расплакались.

Сейчас мне не заставить себя скорчить рожу.

Из угла на меня пустыми глазами смотрит Мама Джова.

— Это не мои видения. Они твои. Чем дольше ты тянешь с заданием, тем сильнее будет проявляться твой страх, — говорит она. — Не проси меня прекратить их. Только ты это можешь. Это задание с самого начала было под твоим контролем. Ты сама принимаешь решения.

Я не знаю, настоящая она или нет, поэтому ничего не отвечаю.

Весь день я проспала в своей комнате, измотанная рыданиями, а Кейс свернулась рядом со мной. К вечеру мне становится легче отличить явь от наваждения. Я выбираюсь из постели, не разбудив Кейс, и тащусь по коридору в туалет. Руки у меня ноют — я растянула мышцы, когда со всей силы вонзила нож в стол. Все остальное болит даже сильнее, чем с утра.

По пути обратно я заглядываю в коридор, куда выходит комната папы, Прии и Иден. В последний раз я говорила с папой, когда вывалила на всех то, что узнала про тетю Элейн. С тех пор между нами воцарилось ледяное молчание. Я по-прежнему готовлю по ее рецептам, папа по-прежнему отказывается это есть. Сейчас он, скорее всего, у себя, залечивает порез на руке, которым я его наградила.

Я уверена, что сумела заснуть благодаря его прикосновению. Стоило мне закрыть глаза, и мне снились качающиеся на веревках окровавленные тела, обжигающие удары молнии и вонь моей паленой плоти в воздухе, а на смену приходили другие сны — перепуганные лица моих домашних и Люка и я сама — как я, должно быть, выглядела тогда: как я с безумными глазами рассекаю ножом воздух и ору на Маму Джову. Потом кто-то прикоснулся к моему плечу, и мышцы расслабились, в голове прояснилось, и я погрузилась в сон без сновидений.

Я шлепаю босыми ногами в сторону папиной комнаты и берусь за ручку двери. Но изнутри доносятся яростные голоса — и я замираю.

— Речь идет о жизни нашей дочери! Мы согласились на то, чтобы Вайя взялась за задание, и это было верное решение. Иден заслуживает шанса познакомиться со своей культурой и обрести магические способности, но все это будет ей ни к чему, если она умрет! — Мелодичный голос Прии не узнать, его словно подменили — он стал резким, визгливым. — Переходим к запасному плану!

— У Вайи еще неделя в запасе! — отвечает папа тем успокаивающим тоном, который у него выработался уже после того, как они с мамой развелись.

— Не прикасайся ко мне! — Слышно шарканье — видимо, Прия уворачивается от папиных рук с их даром успокоения. — Вайя превратилась в развалину! Ты ее видел. Кричит в пустоту, размахивает ножом. А мы просто стоим и смотрим! Бедный мальчик был в ужасе. Я не меньше остальных хочу, чтобы она прошла испытание — даже больше других, — но такое… Правильно говорит Алекс. Мы одна семья. Это должно быть семейное дело. А ты скорее допустишь, чтобы твоя старшая дочь кого-то убила, чем сделаешь то, что нам надо сделать!

От ее слов меня корежит.

— Мама Джова дала ей задание, — возражает папа. — Тут мы ни на что не влияем.

— Нет, влияем! Ты просто не хочешь. Вчера ночью Вайя едва не погибла, и Иден тоже грозит смерть. Чистота тебе важнее дочерей!

— Не смей так говорить!

Ну вот, такой папин голос я помню. Громкий, грозный.

В комнате воцаряется тишина, потом дверь распахивается, и Прия выскакивает и захлопывает ее за собой.

Мне бы стоило уйти к себе, только ноги словно приросли к полу. При виде меня ярость на лице Прии смягчается.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя полной дурой.

— Напрасно я заставила тебя дать мне такое обещание.

— Я обязательно…

Прия мотает головой — так, что коса хлещет по плечам.

— Ты еще маленькая. А я взрослая. Быть в ответе за жизнь двух человек — слишком тяжкое бремя, когда тебе всего шестнадцать.

Я ежусь. Хочу ей ответить, но у меня нет никаких доводов. И правда, это много. Слишком.

— Беру свои слова назад, — говорит Прия. — Ты отвечаешь только за себя. А за мою дочь отвечаю я.

— Я не допущу, чтобы Иден умерла.

Прия ласково улыбается мне:

— Я тоже.

С этими словами она уходит.

У меня ушло очень много времени на то, чтобы убедить взрослых, что они не могут избавить меня от этого задания, и самой смириться с тем, что мне придется это сделать. А теперь Прия пошла на попятный.

— Вайя! — зовет меня папа. Он стоит на пороге комнаты — возможно, решил, что достаточно успокоился, чтобы последовать за женой. Рука у него плотно обмотана белыми бинтами. Он перехватывает мой взгляд и прячет руку за спину.

— Можно с тобой поговорить? — спрашиваю я.

— Конечно, входи.

Он придерживает дверь, я вхожу. У нас не нашлось для них подходящих кроватей, и Прия купила матрасы на распродаже и положила прямо на пол. Потом она сшила подушки и покрывала — и в результате их постели выглядят красивее и удобнее, чем большинство наших.

Я плюхаюсь на матрас.

Папа садится рядом.

— Как ты себя чувствуешь?

Кое-кто из моих предков взвалил на меня невыполнимое задание, которое мне нужно доделать через неделю, иначе наша семья навсегда утратит колдовские способности, а от этого, в частности, умрет моя младшая сестра, она же твоя младшая дочь. Еще я перестала понимать, что взаправду, а что нет. Ах да, еще я закатила жуткую истерику и перепугала мальчишку, которого должна убить, так что теперь, скорее всего, просто не смогу добраться до него. Если, конечно, я вообще в состоянии выполнить задание. Еще мне тошно от того, как он смотрел на меня, — как вы все смотрели на меня.

— Да ничего, — отвечаю я. — Бывало и лучше. Как твоя рука?

— Да ничего, бывало и лучше. — Он пожимает плечами.

— Прости, пожалуйста. — Не так часто в нашей семье произносят такое вслух, но ведь нет других приличных способов извиниться перед человеком, на которого ты напала с огромным ножом.

Папа качает головой:

— Ты же не понимала, что делаешь.

— Я думала, это испытание. Думала, если я его убью, видение кончится. — Я в ужасе гляжу на папу. — Я что, правда пыталась его зарезать?

— Шустрый мальчуган. Не отнимешь. Я думал, ты пронзишь ему сердце, но он отскочил, и вовремя. Да, прямо очень шустрый.

Я закрываю глаза ладонями.

— Когда так делала твоя мама, я сразу понимал, что пахнет жареным.

— Что? — Я отнимаю руки от лица.

Папа изображает мой жест.

— Все вы, Томасы, так делаете. Я даже один раз подловил на этом Иден.

— И тетя Элейн тоже?

Папа со вздохом отворачивается.

— Да, и она. Но не всерьез. Когда видела, что Ваку начинает дергаться, сразу театрально ахала и закрывала глаза руками. В конце концов Ваку уже не мог сердиться — так ему было смешно.

Мой мозг не в состоянии представить себе смеющегося дядю Ваку. Я видела его только злобным. Резкие слова, сильные руки.

— Какой она была, тетя Элейн?

— Она была… яркой. Как звезды, не как солнце. Незаурядной, но неброской. Вечно готовила что-нибудь, совсем как ты. — Он сосредоточенно смотрит себе на колени.

— Они с бабушкой когда-нибудь готовили вместе?

Он фыркает.

— По-моему, она боялась бабушки до потери пульса. А вот вместе с тобой она готовила раза два-три.

— Я не…

Тут до меня доходит. Конечно, я не помню, как что-то готовила с тетей Элейн.

— Ты так радовалась и вечно тащила с собой Кейс, хотя она, по-моему, не умеет даже чайник ставить. — Папа бледно улыбается.

— Они когда-нибудь вернутся? В смысле, воспоминания?

Папа поворачивается ко мне:

— Должны со временем. Вам, детям, придется труднее. Детские воспоминания легко исказить, поскольку они еще не укоренились так глубоко, как у взрослых, поэтому и вернуть их сложнее. Но теперь, когда ты о ней знаешь, что-то наверняка будет их пробуждать. Таково слабое место подобных чар: стоит упомянуть об этом человеке или вызвать сильные ассоциации, и воспоминания вернутся. Вот почему мы не упоминали о ней при вас.

— Значит, когда-нибудь я снова ее вспомню?

— Да.

— Расскажи мне еще. Про нее.

Теперь мне прямо не терпится узнать больше. Насколько иначе все пошло бы, если бы меня призвала тетя Элейн, а не Мама Джова? Элейн даже в загробной жизни сделала все, чтобы сохранить в тайне свое существование ради нашего благополучия.

— Гм… А что еще? Тогда Томасы были очень сильны. Элейн считала, что стать членом этой семьи для нее большая удача. Нас, Джеймсов, не так уважали.

— А для тебя это не было настолько важно?

Папа откашливается:

— Аве я никогда не нравился, но твоя мама делает что хочет. А Ваку, с другой стороны, был любимчиком в семье. К тому же он врач, а Элейн была медсестра. Все обожали их как пару. Она прекрасно вписалась в семью Томасов, а я об этом и мечтать не смел.

Если бы у Прии не случились осложнения беременности, если бы им не потребовалась бабушкина помощь, вернулся бы папа в этот дом? Я пытаюсь собраться с духом, чтобы спросить, но не могу. Четыре года папиного отсутствия пропастью легли между нами и заставляют меня прикусить язык.

— Ты скучаешь по ней?

— Она была моей старшей сестрой, я любил ее. У нее было блестящее будущее, но его украли.

— Она пожертвовала собой, чтобы не дать Джастину отомстить нашей семье. Чтобы защитить нас.

Папа сжимает кулаки:

— Это не могло продолжаться вечно. Вы, дети, рано или поздно вспомните ее из-за эмоциональных стимулов, и он тоже может.

— По-моему, он уже, — шепчу я. Перед глазами так и стоит его лицо в кухне. Как кривились его губы, как вертелись спирали в бионических линзах. Сейчас думать о нем мне даже страшнее, чем о том, что я провалю задание.

Папино лицо не меняется.

— Наверное, нам надо что-то предпринять?..

— Ее дара больше нет. Ему нет смысла преследовать нас, поскольку человек с такими же способностями не родится еще много поколений. К тому же мы не выбираем свои дары. Они так и не сумели создать соответствующие геномоды. Он не может угрозами заставить нас что-то сделать. — Папа качает головой. — Ты бы лучше думала о своем задании. — Он говорит так, словно я могу перестать о нем думать.

— Ага-ага.

Папа вздыхает:

— Как ты считаешь, чего хотят от нас предки?

— Чтобы мы выполняли задания… и становились сильнее?

Правда, в последнее время складывается впечатление, будто они просто издеваются над нами.

— Мы не просто так называем предков Мама, Папа и Биби. Они нам как родители. Я люблю родственников твоей мамы, но их представления о предках… ветхозаветные, что ли. Боль и страдания ради боли и страданий. — Он переплетает пальцы. — А моя ветвь семьи, как и семья Прии, придерживается других представлений.

Я слегка задираю подбородок. Ясно, что он никого не хочет обидеть, но у меня возникает ощущение, что мне надо защитить мамину сторону семьи от папиной. Правда, и те, и другие мне родственники. Я сдуваюсь.

— Понятно…

— А дело родителей — воспитывать тебя и помогать расти.

Я прикусываю язык. Да, родителям положено так делать, а папа увернулся от большой части своих обязанностей.

Наверное, лицо у меня стало кислое: папа неловко ерзает на матрасе.

— Иногда родителям приходится преподавать вам, детям, трудные уроки. Это делается не для того, чтобы помучить вас. Это ради пользы. Я думаю, если ты будешь помнить об этом, весь процесс будет для тебя не таким болезненным.

Я гляжу в пол.

— А что ты сделал, чтобы пройти Призвание? Как все было у тебя?

— Я ехал на мотоцикле, впал в транс и попал в аварию.

— Как в аварию?!

— Грохнулся на лед на каком-то озере. Провалился в воду. Пришлось выбираться и ползти в сторону цивилизации. Едва не замерз насмерть. Наверное, я должен был сделать выбор — выплыть или утонуть.

— Как так вышло, что я никогда не слышала эту историю?

Папа поджимает губы:

— Похоже, меня не было рядом, чтобы ее рассказать.

Вот оно что.

— Папа Долма все это время наблюдал за мной. Я кричал, звал его на помощь, пальцы на ногах у меня почернели. Я молил его о пощаде.

— А он ничего не сделал?

— Нет. Я как-то умудрился выползти на берег и остановить машину. Меня отвезли в больницу. Два пальца пришлось ампутировать.

Я невольно гляжу на папины ноги в носках. Как мне удалось этого не замечать? Я же наверняка когда-то видела его босиком!

Папа смеется:

— Честно говоря, я стесняюсь своих ног и всегда ношу носки.

Хакни мою ленту. Точно. Смутно припоминаю, как мы с ним сидим на пляже в Васага-бич и я зарываюсь в песок розовыми детскими пальчиками и вижу рядом папины ноги в носках.

— В голове не укладывается.

— Я возненавидел Папу Долму за это. Но когда я уехал… Когда я уехал отсюда, я попал на ретрит в Шри-Ланку. Свалился там с утеса.

Он поднимает футболку и показывает уродливый шрам вдоль всего бока.

Что он за человек — тот, кого я называю папой?!

— Тогда я задействовал силу, к которой прибегал во время испытания, и выбрался из ущелья, куда угодил. Наверху меня ждал Папа Долма. Он показал мне дорогу к одному дому, а в доме была Прия, которая работала волонтером и изучала историю своей семьи.

— Он привел тебя к ней.

— Папа знал, чтó мне понадобится, чтобы выбраться из ущелья. Если бы он мне помог, когда я был моложе, я бы никогда не узнал, что это за сила, и даже пытаться не стал бы. Так и продолжал бы звать его — и там бы и погиб. Но я сумел все преодолеть, и он вознаградил меня.

— Я так понимаю, с тех пор ты перестал его ненавидеть?

Папа с улыбкой заправляет за ухо дреды.

— Примерно так. Ты не видишь, к чему я веду?

Наверное, мораль истории в том, что предки не такие уж и плохие. Во что мне никак не заставить себя поверить, поскольку через несколько дней я, скорее всего, потеряю сестру из-за Мамы Джовы с ее заданием.

— Вряд ли это изменит мое отношение к Маме Джове, но спасибо, что рассказал.

За эти пять минут я узнала о папе больше, чем за всю мою жизнь. Спасибо, что эти пять минут у меня были.

— Это твое задание, и оно касается вас с Мамой Джовой и больше никого.

Я думала, он будет умолять меня убить Люка после перепалки с Прией. Просить спасти Иден ценой моей нравственности. А он не стал.

Я всегда знала, что папа любит меня. Даже когда он ушел. Но у меня было ощущение, что для него это обязанность. Любовь того сорта, которую даришь, поскольку положено, не чувствуя ее по-настоящему, всем сердцем.

А этот папа бесконечно далек от того человека, который спрашивал меня, не хочу ли я уйти с ним, и отчаяние в его голосе было так очевидно и неприкрыто, что во мне что-то сломалось. Не просто что-то, а мое представление о нем. Он утратил свои сверхспособности. Перестал быть моим потрясающим папочкой.

И превратился в человека, который навесил на маленького ребенка невозможное решение. В человека, который бросил меня.

Теперь это человек, который, я уверена, будет любить меня, какой бы выбор я ни сделала. И не по обязанности, а потому что он правда это чувствует.

— А почему ты не ешь то, что я готовлю? Потому что это напоминает тебе о тете Элейн?

Я отколупываю лак на большом пальце ноги.

Папа мотает головой:

— Честно говоря, ее стряпня мне никогда не нравилась. Слишком много пряностей, слишком много масла. — Он пихает меня в плечо. — Мне нравятся твои рецепты. С ними тебе и надо выходить на конкурс.

— Там просят семейные рецепты.

— Ты тоже часть истории семьи. Новые поколения тем и хороши, что меняют все то, что прежние не сумели. Берут старое, добавляют к нему что-то новое — и делают своим.

Эти его слова заставляют меня вспомнить о Йохане, который подставил себя под удар и нарушил традиции своего матриарха, чтобы спасти меня. При этом он отказался помогать Картерам, поскольку счел, что сделал им уже достаточно одолжений. Тетя Элейн пыталась помирить магию с технологией, а когда у нее не получилось, спасла нашу семью от Джастина ценой своей жизни и даже памяти о ней. Бабушка положила конец эпохе, в которой наша семья практиковала нечистую магию и получала сильные дары, и вывела нас в новую эру — эру чистоты и слабых даров.

— Не сомневаюсь, ты можешь приготовить что-то такое, что тронет сердца, — с улыбкой говорит папа. — Ты это здорово умеешь. Все поймут, что твое наследие касается каждого.

«Прикоснись к нему».

Я мгновенно вспоминаю, что сказала мне Мама Джова в тот вечер.

Йохан решил меня спасти.

Тетя Элейн решила нас защитить.

Бабушка решила блюсти чистоту.

Это задание, за которое я решила взяться, повлияет не только на будущее моей первой любви, но и на судьбу всей моей семьи.

Мама Джова с самого начала твердила, что это мое решение и мой выбор. Что я полностью контролирую свое задание. Она велела мне «прикоснуться к нему» — но это я приняла решение выбрать Джураса, хотя совершенно очевидно должна была выбрать Люка.

Я раз за разом принимала решение спасти его.

Я не хочу никого убивать. Я не хочу даже убивать одних, чтобы спасать других, как когда-то Мама Джова. Я хочу делать что-то новое, заниматься чем-то ради будущего.

Может быть, все-таки есть и другой способ выполнить задание. По-новому истолковать его и сделать своим. А своим решением я сделаю возможной лучшую участь для своих родных.

И если я это сделаю, может быть, мне удастся увидеть свое будущее так же, как все остальные видят свое.

Когда я записывалась на конкурс рецептов, я проглядела тот пункт, где сказано, что готовить мне надо будет вживую, на глазах у жюри. Так что сейчас, в десять утра, я мчусь со всех ног через Тринити-Беллвудс-парк, чтобы у меня было время приготовить задуманное блюдо. Мчаться со всех ног в моем нынешнем состоянии значит ковылять, морщась, по широким зеленым лужайкам и мощеным дорожкам, пересекающим парк, втиснутый между Оссингтон-авеню и Кристи-стрит вдоль западного конца Куин-стрит. Я в жизни так не радовалась, что у нас дома принято делать запасы. За мной спешат папа и дядя Катиус с подносами и противнями ингредиентов, едва уворачиваясь от велосипедистов, которых в парке полным-полно.

Для парка здесь не очень спокойно. Со всех сторон в него вторгается город с его кафе, пекарнями, нарядными канцелярскими магазинами и лавками здоровых немодифицированных продуктов. Это место не из тех, где можно устроить пикник в тишине, если, конечно, ты не готов мириться с автомобильными гудками, лязгом трамваев и жучиным жужжанием сотен людей, которые снуют туда-сюда и разговаривают. Но для таких, как я, кто ходит сюда поесть мороженого и заглянуть в фирменные кондитерские, — для нас это рай.

— Не беги так! — окликает меня папа сзади.

Я только кряхчу — мои еще не зажившие раны пронзает боль.

— Мы уже почти пришли.

Какая ужасная глупость — тащиться сюда и заниматься конкурсом, когда осталось меньше недели до того, как я провалю испытание, а Иден умрет. Я даже написала об этом Кейс сегодня утром. Но тут моя дверь вдруг распахнулась, Кейс выволокла меня наружу, и оказалось, что все домашние суетятся и собираются идти со мной.

Я оторопело вытаращилась на нее:

— Я же тебе написала — мне, наверное, не надо идти. Задание…

— Конкурс на него никак не повлияет. А после вчерашнего… Думаю, тебе это необходимо. И вообще, когда ты готовишь, у тебя в голове проясняется.

На том и порешили.

Очереди нет. Я подхожу к двум женщинам за столом перед огороженной шнурами площадкой. Глаза осматривают парк — вокруг лужайки уже расставлены столы с кухонной утварью, и один из них должен быть моим, поскольку я заранее зарегистрировалась на конкурс.

— Я Вайя, я записывалась на конкурс.

Младшая из женщин, блондинка в круглых очках в тонкой оправе, протягивает мне планшет.

— Добро пожаловать! Ваш номер двадцать шесть, вам разрешается взять одного помощника. Кто это будет?

Я смотрю на домашних. Тетушка высадила всех сразу после нас с папой и дядюшкой, а сама поехала искать парковочное место для нашего большого микроавтобуса. Ради меня все отложили работу. Я вижу, как они приближаются.

— Моя бабушка. Она будет помогать мне.

— Как это очаровательно! Запишите, как ее зовут, и мы дадим номер и ей.

Я вношу бабушку в список участников. Непривычно называть ее по имени. Для меня она всегда была просто бабушка, и все. Представлять себе, какой она была в прошлом, как трудно ей, наверное, было с Призванием, — может быть, не легче, чем мне, — до ужаса странно, просто невозможно. Тем более невозможно думать о том, что когда-то она была нечистой колдуньей, мучила людей, а возможно, даже убивала.

Женщина постарше вручает мне лист бумаги с цифрами «26» и английскими булавками по углам. Я прицепляю его к футболке и беру второй такой же лист.

К нам подходят бабушка, Кейс, Кейша, Алекс, Прия, Иден и мама. Иден в панамке, все лицо перемазано белым кремом от солнца — Прия, как всегда, проследила за этим.

Раны на груди начинают сильнее ныть при виде сестренки.

— Видишь, ты успела, — говорит бабушка.

Я даю ей лист с номером.

— Я записала тебя в помощницы.

— Кто тебе сказал, что я хочу готовить на таком солнцепеке?

— Ну пожалуйста!

Бабушка выхватывает лист у меня из рук и прикалывает к платью. Я невольно расплываюсь в улыбке.

— Пока вы готовите, мы сядем где-нибудь позавтракаем. — Вокруг глаз у Прии появились морщинки, которых я раньше не замечала, и вид у нее такой, будто ей даже стоять тяжело. — Начало в двенадцать, да?

— Да. — Я оглядываюсь на женщин за подтверждением. — В полдвенадцатого — дегустация для жюри, а с двенадцати все открыто для публики, так ведь?

Женщина постарше кивает.

— Победителей объявим примерно в полпервого. — Она показывает на столы. — Ищите место под своим номером. Там есть и кастрюли для водяной бани, чтобы блюдо не остыло, и маленькие фритюрницы, и тостеры, и холодильники — все необходимое.

Кейс пихает меня в бок:

— Удачи тебе!

— Ты что, не останешься посмотреть, как мы с бабушкой готовим? Как в старые добрые времена?

Кейс только глаза закатывает:

— Нет. Я хочу пойти позавтракать.

— И в миллионный раз проверить, не написали ли тебе, — язвит Кейша.

— А тебе какое дело? — огрызается Кейс.

Прием заявлений на стажировку в «Ньюген» закончился дня два назад, и скоро начнут рассылать сообщения тем, кто сумел заполучить место.

— Напишут, — заверяю я Кейс.

Конечно, если она получит стажировку, мне придется расстаться с ней. Конечно, работать на Джастина может быть даже опасно — но она достойна работы в «Ньюгене». А главное — она этого хочет.

Кейс резко дергает плечом:

— Может быть.

— Не может быть, а точно.

На лице Кейс проступает подобие улыбки:

— Иди готовь! Время-то кончается.

— Она дело говорит. — Бабушка, прищурившись, оглядывает остальных конкурсантов, которые уже вовсю хлопочут у столов.

Мы с бабушкой, папа и дядя Катиус пробираемся к нашему столу, где, как и говорила организаторша, устроена полноценная миниатюрная кухня. Папа с дядюшкой сгружают на стол продукты и уходят, чтобы позавтракать с остальными домашними.

Бабушка хмуро глядит на то, что мы принесли:

— Что будем готовить?

Я перебираю все, что в спешке собирала утром. Тогда я была в панике, но могла сосредоточиться. После вчерашнего разговора с папой я все думала о том, что я тоже часть семейной истории и добавлю в нее что-то новое.

— Помнишь первое, что ты научила меня готовить? — спрашиваю я бабушку.

Она опирается о стол.

— Мы будем печь мои булочки-бейки?

— Мои, и твои, и по рецепту тети Элейн.

Я беру две пачки масла, кладу в морозилку мини-холодильника, а еще одну — в сам холодильник. Когда тетя Элейн пекла пышный карибский хлеб, она брала кокосовую стружку, которую продают в нашем супермаркете, а бабушка — только консервированное кокосовое молоко своей любимой марки.

Я достаю целый кокосовый орех. Бабушкины брови ползут вверх.

— Ты хочешь добыть из него молоко?!

— Свежее вкуснее.

Я никогда не пробовала готовить тесто для бейков по-своему — боялась испортить рецепт, которому научила меня бабушка, — но сейчас самое время добавить что-то свое.

— Чем ты собираешься его расколоть?

Я молитвенно складываю руки и делаю самые умильные глаза:

— Бабулечка, поколдуй!

Бабушка кривится и отворачивается с кокосом в уголок. Режет палец краем заднего зуба. Это древняя колдовская традиция — вставлять острый стальной клык, чтобы всегда легко было пускать себе кровь. На бабушкином поколении традиция кончилась — ни у кого не хватает на такое пороху.

Чтобы расколоть орех, у нее уходит больше времени, чем обычно. До завершения моего задания осталось меньше недели, и сейчас все мои домашние не в лучшей форме. Когда бабушка возвращает мне кокос, лоб у нее блестит от пота. Она хватает миску и подставляет под кокос.

— На вид целый. — Никаких трещин я не вижу.

— Бросай.

Я кидаю кокос в миску, и он рассыпается на десятки мелких кусочков, залитых свежим молоком. Я улыбаюсь бабушке, она улыбается в ответ. Но при виде ее мокрого лба я хмурюсь. Даже бабушке теперь колдовство дается с трудом.

Вместе нам работается быстро, и я словно переношусь в прошлое, где мне шесть лет и я сижу на высоком табурете за кухонным столом, вся в муке, и под ее руководством вымешиваю тесто для бейков. Бывают моменты, которые запоминаешь навсегда — и знаешь это. Вот и сейчас, когда мы готовим вместе с бабушкой, возникает такое ощущение. Словно мы всегда сможем к этому вернуться, что бы ни произошло.

— Наделай шариков, а я буду жарить их во фритюре.

Бабушка морщит нос:

— Ты сегодня как с цепи сорвалась.

Я бегу к плите проверить нарезанную стружкой треску-бакаляу, которую поставила на огонь. Рядом кипит вторая кастрюля — в ней апельсиновый сок с цедрой, приправленный гибискусом и гвоздикой и щедро подслащенный. Именно такой напиток я всегда готовлю на праздники. Питье по семейному рецепту к основному блюду. Я отставляю кастрюлю в сторону остужаться.

Перекладываю бакаляу на поддон и ставлю на нагретую водяную баню. Хватаю пачку охлажденного масла и растираю его с травами и толченым сладким манго.

Брови у бабушки вот-вот заползут на затылок.

— Будет вкусно! — заверяю я ее.

— Тебе виднее.

Скатав из масла колбаску, я заворачиваю ее в фольгу и сую в морозилку.

Бабушка заканчивает последнюю порцию теста и кладет в холодильник. Я вижу, что жюри уже начинает обход, и кидаю три шарика теста во фритюрницу. Когда судьи дойдут до нас, мы будем готовы.

Бабушка пододвигает пластиковое кресло и падает в него:

— Старовата я для такого.

— Ты совсем молодая!

— Не подлизывайся! Я здесь не навечно.

Я нервно стискиваю руки. Не представляю себе жизнь без бабушки. Она наш матриарх, на ней вся семья держится.

— Куда ты денешься! Кто тогда будет нашим матриархом?

— Может, ты меня сменишь.

Я прыскаю со смеху, но бабушка не присоединяется ко мне.

— Как у тебя дела? — спрашивает она.

— Все готово. Думаю, всем понравится. Точнее, надеюсь.

— Я о другом.

Ага. Она хочет узнать, как я после вчерашнего, когда чуть не зарезала Люка кухонным ножом. Я еще никому не рассказывала, что теперь думаю о задании Мамы Джовы. И даже скрывала свои мысли при Кейс: ее дар притупился настолько, что я теперь и правда могу спрятаться от нее.

— Да вроде… ничего.

На самом деле нет. Я и не думала, как часто мы с Люком переписываемся, пока не проснулась утром и не обнаружила, что сообщений от него нет. Ни одного. Что и говорить о том, как тяжело смотреть на Иден, не зная, как спасти ее. Я не могу себе представить, что ее нет. Моей умненькой, веселой маленькой сестренки.

Бабушка коротко вздыхает:

— Скажи мне вот что. Когда ты поняла, что твой нож угодил мимо цели и ты не зарезала мальчонку, что ты почувствовала?

Я открываю рот.

— И не вздумай мне врать! — с ходу обрывает меня бабушка.

Я сжимаю губы и отвечаю не сразу:

— Облегчение.

Я думала, что убью ненастоящего Люка и галлюцинации прекратятся. Если бы я и в самом деле пронзила ему сердце… От одной мысли об этом в животе становится нехорошо.

Бабушка медленно, многозначительно кивает и откидывается назад на спинку кресла.

— В нашей семье можно было участвовать в обрядах, только если ты уже состоявшийся колдун. Я только-только прошла Призвание. Получила дар одна — так тогда было принято. Никаких церемоний Усиления. Моя мать считала, что они — только для слабых семейств. К тому же тогда полагалось сразу после этого проводить свой первый обряд и отнимать жизнь, чтобы уже на старте получить мощный диапазон. Тоже в одиночку, как и все остальное.

— В одиночку? Ты должна была провести обряд сама?!

Бабушка мрачно улыбается.

— Нас в доме было десятеро, немногим меньше, чем сейчас, но я постоянно чувствовала, что живу здесь одна-одинешенька. Особенно потому, что я старшая. Это тоже была традиция. Матриархом становилась старшая в семье. Так что сестры меня недолюбливали.

Я еще никогда не слышала столько всего сразу о ее детстве и родной семье. И сейчас мне стыдно — я же никогда не интересовалась. Считала, что знаю о ней самое важное, а все остальное осталось в прошлом. Сама она по доброй воле ничего не рассказывала, вот я и думала, что ей не хочется это обсуждать.

— И ты его провела, ну, обряд?

— Провела. — Бабушка трясет головой. — Завязала той женщине глаза и наскоро перерезала ей горло. Меня наполнила магия, я почувствовала себя сильнее. Потом долго плакала. Старалась потише, чтобы никто не догадался.

Не знаю, что и сказать ей. Подхожу поближе, встаю прямо перед ее креслом.

Она смотрит на меня снизу вверх:

— С тех пор дня не проходило, чтобы я не пожалела об этом. Я хотела узнать про нее, но ничего не смогла найти. Обычно мы именно таких и ищем. Тех, о ком не остается записей. Сначала я просто убежала. От семьи, от той женщины, от всего. Закинула вещи в фургон, посадила туда твоего дедушку и Ваку и покатила куда глаза глядят, как только смогла. Потому что я понимала, что когда-нибудь Ваку будет стоять один-одинешенек в пустой комнате и рыдать над мертвым телом человека, которого он даже не знает и никогда не узнает. Когда я забеременела и у меня должна была родиться твоя мама, я поняла, что она станет матриархом после меня, — продолжает она. — Или по крайней мере так должно было быть по законам моей матери. Теперь не так, но тогда сама мысль, что придется взвалить на нее это кошмарное наследственное бремя, была для меня невыносимой. Я не могла допустить, чтобы мои дети так страдали.

Бабушка облизывает губы.

— Я вернулась домой и притворялась, что я именно такая, какой хочет видеть меня мать, до самой ее смерти — чтобы точно стать матриархом. Как старшая дочь, я была законной наследницей, но некоторое время прожила вне дома и боялась, что мать лишит меня этого права. В день посвящения в матриархи я сказала родным, что мы теперь перейдем на чистую магию, а кто не хочет, должен уйти.

У меня отвисает челюсть, хотя я давно знаю, что бабушкины родные порвали с ней. Я думала, они ушли сами, и не представляла себе, что это она их выставила.

Бабушка улыбается:

— Они все отказались признавать меня матриархом. Одни остались Томасами, но прекратили всякое общение с главой семьи и своими здешними родственниками, но большинство через брак породнились с другими семьями или присягнули другим матриархам. Некоторое время я была единственной колдуньей в доме, происходившей из рода Томасов. Но у меня были дедушка, Ваку и твоя мама в утробе. Наконец-то я была не одна.

Она показывает мне за спину:

— Доставай бейки из фритюра!

Я моргаю и бегу к столу, вытаскиваю три тарелки и вынимаю готовые бейки. Судьи уже близко, а я и не заметила. Я промокаю булочки от лишнего жира и выкладываю на тарелки. Жареная булочка, на нее — кусочек масла с манго и травами, а поверх — ложка бакаляу. В качестве завершающего штриха я разливаю по стаканам напиток из гибискуса, кладу в него лед, украшаю завитушкой из апельсиновой кожуры и ставлю рядом с тарелками. Все это время бабушкина история крутится в голове, будто песня на повторе.

Едва я успеваю все доделать, как судьи останавливаются перед нашим столом. Я узнаю их — это ведущие кулинарных каналов, на которые я подписана. Чернокожая женщина с короткой стрижкой, Айри, ведет блог о китайско-ямайской фьюжн-кулинарии, мужчина, Стивен, блогер японско-канадского происхождения, который готовит блюда традиционной кухни, а последняя из судей, Чатури, недавно приехала из Шри-Ланки по спонсорской программе и стала одной из самых знаменитых кулинарных критиков и блогеров в Торонто.

Айри с улыбкой подходит к моему столу.

— Ну, что у нас здесь?

Я расправляю плечи, стараясь не морщиться — раны болят.

— Это жареные булочки-бейки на кокосовом молоке, масло с манго и травами, бакаляу со смесью перцев. — Я дрожащими руками раздаю тарелки и приборы. — К ним я приготовила традиционный пряный напиток со специ-ями и гибискусом.

Рядом с нами парит дрон и снимает жюри на обходе, я стараюсь на него не коситься.

Стивен смотрит на бабушку в кресле. Она не реагирует никак — сидит и смотрит в телефон.

— Кто помогает вам сегодня?

— Бабушка, — пищу я и показываю на нее. Она откладывает телефон и сухо улыбается. — Это она научила меня печь бейки, когда я была маленькая. Этот рецепт бабушка получила от своей матери, а я внесла в него некоторые изменения — и свои собственные, и по рецептам моей тети.

Стивен оглядывается:

— Ваша тетя тоже здесь?

— К сожалению… Она уже умерла.

Он делает круглые глаза:

— Как это грустно! Соболезную.

— Спасибо. После нее осталось много рецептов, я их пробую.

Сейчас мне особенно жаль, что я ее не помню. Папа говорил, мы с ней готовили вместе. По крайней мере, я знаю, что воспоминания пропали не навсегда. Мне будет труднее их восстановить, чем взрослому вроде Джастина, но стоит постараться.

Судьи опустошают тарелки и допивают напиток из гибискуса, но порции очень маленькие, поэтому я не уверена, стоит ли воспринимать это как комплимент. Вглядываюсь в лицо Чатури — она одна все это время молчала.

Она ничего не говорит, только улыбается. Судьи благодарят меня и двигаются дальше.

Бабушка хмыкает:

— А меня ты собираешься угостить или что?

Я спохватываюсь и готовлю порцию и для бабушки. Теперь, когда я узнала о ней кое-что новое, она даже выглядит в моих глазах иначе. Все это время мне не приходило в голову, что могло быть что-то общее в том, что выпало на мою долю и что когда-то было с ней. Бабушка рискнула всем, лишь бы поступить так, как считала правильным.

Она кладет в рот маленький кусочек, тщательно жует и смотрит на меня:

— Сама рецепт придумала?

— Да, решила, так будет вкуснее.

Бабушка доедает булочку и отставляет пустую тарелку.

— Я никогда не спрашивала, кем ты хочешь стать.

— Что?!

— Когда я была моложе, все определялось колдовским даром. От него зависела вся твоя дальнейшая жизнь. — Она стискивает зубы. — Меня это просто бесило.

— А какой у тебя дар?

— Неважно! — отмахивается бабушка. — Важно другое: я не хотела, чтобы он определял всю мою жизнь, но вас воспитывала иначе, даже отговаривала от подобных мыслей. Одна только Кейс не стала меня слушать.

— Ничего, я все равно не знаю, кем хочу быть.

Бабушка прищуривается.

— В этом-то и беда. — Она резко встает. — Мне надо в туалет. — Она приостанавливается и практически шепотом добавляет: — Пальчики оближешь.

Я не успеваю ничего ответить, и она уходит.

— Можно попробовать? — Голос Люка ударяет меня в спину не слабее, чем волшебный хлыст во время темного обряда.

Я разворачиваюсь. Он стоит перед моим столом в черном худи без рукавов и рваных джинсах. Совершенно в стиле Люка. Выражение лица у него жесткое — как тогда, когда мы впервые встретились. Напряженное, но все же не злое. Я не видела Люка с тех пор, как напала на него с ножом.

Кроме того, я не разговаривала с ним с тех пор, как осознала свои чувства. Меня внезапно охватывает смущение. Будто он все поймет, если просто посмотрит мне в глаза. Я обычная девчонка, сильно, на уровне влюбленности, увлеченная парнем, которого едва не убила.

— Конечно. — Я бросаю во фритюрницу комочек теста.

Люк оглядывается.

— Кейс что-нибудь сообщили о стажировке?

Ну и влипли же мы. Стоим, щебечем, будто вчера ничего и не было.

— Еще нет. — Я нервно сглатываю. Люк сам говорил, что не может повлиять на распределение мест, поэтому все, что происходит между нами, никак не повлияет на шансы Кейс. И даже после вчерашнего вряд ли он так поступит с ней… и со мной. — Какими судьбами ты тут оказался?

— Я пришел к тебе.

В груди поднимается волна жара, руки у меня трясутся, когда я проверяю фритюрницу.

Люк протяжно вздыхает:

— Джастин разрешил мне перезапустить программу «Ньюсап». Я ухожу из «Ньюген-пары», чтобы возглавить исследования «Ньюсапов». Там будет много работы с прессой, но он дает мне возможность возродить это направление.

— Потрясающе! — ахаю я. — Ты же об этом и мечтал!

— Да.

— А что изменилось?

Почему Джастин решил вернуть Люка в компанию?

— Я поговорил с Джастином обо всем, что случилось.

Руки у меня еще дрожат, когда я вынимаю булочку из фритюрницы и кладу на нее масло с приправами и бакаляу. Я пододвигаю тарелку Люку.

— И что?

Он трясет головой:

— Когда ты набросилась на меня, было видно, что ты не сомневаешься, будто твердо решила убить. Зачем это тебе?

— В тот момент мне показалось, что это единственный выход.

Больше ничего мне в голову не приходит.

— Ты и сейчас так думаешь?

— Не знаю.

Люк то ли фыркает, то ли смеется:

— У тебя почти получилось, поверь мне на слово. Я здесь только потому, что вмешалась какая-то сила и спасла меня.

— Чего?! — Я моргаю, глядя на него.

— Когда ты уже занесла нож, меня что-то дернуло в сторону. Что-то такое, чего я не видел. Сам я не двигался. Меня что-то сдвинуло.

Не представляю себе, как даже подступиться к тому, чтобы все ему объяснить, поскольку сама не могу взять в толк, о чем он говорит.

— Я рассказал Джастину. Вообще-то в нормальных обстоятельствах я не стал бы ему ничего рассказывать — это же какая-то дичь несусветная, — но моя Ньюген-партнерша покушалась на мою жизнь, и можно понять, что я был несколько потрясен и ошарашен. Он показал мне данные с твоего трекера. Определенные всплески выработки нейромедиаторов в определенных диапазонах мозговой деятельности — те самые всплески, которые меня заинтересовали. — Люк смотрит на тарелку перед собой, наморщив лоб, и натянуто смеется. — Похоже, он считает, что это показатели магической активности. Эти диапазоны задействуются, когда носитель трекера колдует. В смысле, по-настоящему колдует. Представляешь?

У меня каменеет лицо. Я даже не могу моргать. Значит, Джастин все-таки отслеживал магию. Но тогда, в «Берлоге электронщика»… Там не засекли никакой магии, потому что я не колдовала. Никакой магии, потому что у меня нет магических способностей. Наверное, поэтому та девушка ничего не обнаружила. Меня прошибает холодный пот. Как Джастин распорядится этими сведениями? Почему он решил следить за человеком, который даже Призвания еще не прошел? Но тут меня, кажется, осеняет.

— Это ты что-то сделала с Джурасом? — Люк поднимает голову и смотрит на меня в упор. — Ты вчера говорила о нем. Джастин сказал, что единственный всплеск выработки нейромедиаторов — единственный! — произошел в тот момент, когда у Джураса случился инсульт. Я сам видел, как трекер мигнул. Похоже, Джастин считает, будто ты что-то сделала с Джурасом при помощи колдовства. Я просто… Так же не бывает, правда?

Чары Мамы Джовы. Ну конечно. Она передала их через меня, вот трекер их и зарегистрировал, как будто это я колдовала. Строго говоря, это и в самом деле была я. Я бы могла это отрицать: даже если можно определить, в какой момент кто-то колдовал, даже если Люк сам видел, как мигнул трекер, это ничего не доказывает. Люк, судя по всему, вообще не верит в магию. Он смотрит на меня и ждет, что я ему скажу, что все это неправда.

Но у меня уже нет сил. Я так устала придумывать, как убить Люка, и терпеть неудачу на каждом повороте. Так устала решать про себя, что я этого не хочу, но не представлять себе, что теперь делать. Не могу смотреть, как мучаются мои родные. Тошнит меня от кровавых галлюцинаций. И я просто не могу больше врать.

— Да. Я кое-что сделала. При помощи магии.

Губы у Люка еле заметно дрожат:

— Предположим, ты это могла, но зачем ты это сделала?

— В тот момент мне казалось, что это наилучший выход из положения. — Я практически слово в слово повторяю ответ на вопрос, зачем мне было бросаться на Люка с ножом.

Люк тяжело вздыхает:

— Два покушения на убийство. Одно на Джураса, другое на меня. Мне что, теперь всю жизнь изводиться от страха, что ты решила нас извести?

— Нет. Только до следующей субботы. К этому времени я должна во всем разобраться. И я предпочла бы по возможности никого не убивать.

К чести Люка надо сказать, что он не пытается удрать. Хотя я сообщила ему, что, вероятно, не остановлюсь на достигнутом. Люк стоит себе на месте и ест очередной кусочек бейка. В жизни не видела, чтобы человек так долго жевал.

Я показываю на тарелку:

— Как тебе?

Люк качает головой, горячий летний ветер треплет синие с серым пряди.

— Потрясающе. Как и все, что ты делаешь. Кухня, кровь и колдовство — пожалуй, это твоя фишка.

— Я не хочу никому вредить.

— Тогда зачем ты все это делаешь?

Теперь, когда я уже развязала язык, меня охватывает непреодолимое желание выложить все до конца.

— Мне приказано отнять жизнь у моей первой любви. Если я этого не сделаю, умрет моя младшая сестра.

Я хочу отвернуться, но в результате смотрю ему прямо в глаза. Не лучшее время и место для признаний — но тут уж ничего не поделаешь.

Люк смеется. На этот раз искренне. Вся эта ситуация и правда кажется ему комичной.

— Не может такого быть. Чепуха какая-то. Я знаю, что магии не существует, но что-то помешало тебе убить меня, и я этого не видел. Магией сплошь и рядом называют явления, которые не удается до конца понять — до того как будет найдено научное объяснение. Ты же сама знаешь.

— Если тебе так проще — конечно.

— Не проще! Тут все непонятно! — Он запускает пальцы в волосы. — Прежде всего — что, по твоим собственным словам, ты хочешь убить меня, чтобы спасти свою семью, но при этом считаешь, что это я — первый человек, которого ты полюбила. — Он снова трясет головой. — Вряд ли ты настолько глупая.

— А кто, если не ты? — вскипаю я.

— Извини, что я не бросаюсь тебе на выручку, когда нужно найти жертву. — Он разворачивается и видит что-то такое, отчего лицо у него меняется. Глаза округляются, с лица сходит вся краска. Я прослеживаю направление его взгляда — и вижу не кого-нибудь, а Картеров. Мимо столов идет Рена — как всегда, нарядная и ухоженная — и ведет за руку сына. Люк не должен знать ее — а ведет себя так, будто знает.

— О чем еще ты говорил с Джастином?

— Я ошибался.

— Насчет чего?

Люк нервно сглатывает, даже шея у него напрягается.

— Я его преемник. Джастин говорил с юристом о запасном варианте. Джурас был номером вторым. А Джасмин — третьим. — Люк скрещивает руки на груди. — Его это позабавило. Говорит, если бы он знал, что я так волнуюсь, сказал бы мне сразу. Оказывается, он думал, это очевидно.

Я могу только молча таращиться на него. Логично, что именно Люка выбрали преемником. Они с Джастином столько времени проводили вместе. Его названые брат и сестра объединились против него, скорее всего, из зависти. Даже им все было ясно. Действительно, это было очевидно, пока Люк сам не сказал, что все не так. Теперь я лучше прежнего понимаю, почему его покровитель доверяет ему настолько, что рассказал о магии. Их связь стала прочнее прежнего.

Люк получил все, о чем мечтал. И тем не менее он здесь.

— Зачем ты пришел ко мне? — спрашиваю я.

Он показывает на мой трекер:

— Сдай его.

— Мне надо носить его еще неделю, чтобы получить деньги за испытания. Если Джастину понадобится меня найти, он запросто сможет это сделать. — Я делаю шаг к Люку. — Ты узнал Рену, вот она. Ее дочка Лорен пропала больше месяца назад. Джастин что-то знает об этом?

Он отводит глаза и молчит, глядя на лужайку, где остальные конкурсанты раздают угощение.

Чем больше я об этом думаю, тем логичнее все выглядит. Вот почему Джастин отказался помогать в розысках. И у Лорен был геномод — особый рисунок кудрей, — а значит, Джастин получил доступ к ее генетическим данным, а вот доступа к моим данным у него не было, пока я не согласилась участвовать в испытаниях бета-версии его программы.

— Люк! — Голос у меня дрожит. — Он знает, где Лорен?

— Джастин… — Люк с трудом отводит взгляд от лужайки и смотрит себе в тарелку. — Ему от тебя кое-что нужно, но я не знаю, как он собирается это получить.

— Где Лорен?

— Я не знаю! — кричит Люк. — Я видел в его компьютере файл с генетическими данными одной семьи, куда входила и эта женщина. — Он машет рукой в сторону Рены. — Он следил за ее перемещениями. Это ничего не значит.

— Если бы это ничего не значило, ты бы не смотрел на нее так.

Люк наконец глядит мне в лицо:

— Я теперь уже ни в чем не уверен. Я не могу доверять ни наставнику, ни названым брату и сестре, ни тебе. Я стал словно остров. И знаю только одно: я не могу ручаться, что Джастин причинил кому-то вред, а ты явно можешь.

— Тогда ты знаешь его хуже, чем думаешь.

— Вот что. Будь осторожна.

— Зачем ты мне помогаешь? Я пыталась убить тебя и могу снова попытаться.

Я не хочу ни у кого отнимать жизнь. Я до сих пор убеждена, что смогу найти какой-то другой способ выполнить задание Мамы Джовы, как нашла другой способ выполнить ее приказ «Прикоснись к нему», просто еще не знаю точно.

Люк сует руки в карманы, его взгляд становится пронзительным.

— Я не знал, что ты в меня влюблена.

Я таращусь на него, потому что не знаю, что еще делать. Я не думала, что случайно признаюсь ему в любви прямо сегодня, и не готова к этому.

— Наверное, лучше всего, если ты перестанешь мне писать. Я тебя все равно заблокирую и не увижу сообщений. Джастин не требует, чтобы я продолжал общаться с тобой в доказательство своего серьезного отношения к программе.

«Ты хочешь сказать, мы должны расстаться?»

Эти слова готовы сорваться у меня с языка, и я его прикусываю, чтобы сдержаться. Вообще-то мы друг другу никто. Просто какая-то фирма решила, что мы подходим друг другу, на основании нескольких генов. Горло у меня перехватывает, и я не доверяю себе и поэтому помалкиваю.

На глаза набегают слезы, я отворачиваюсь от Люка в знак того, что разговор окончен. Будто Люк и сам только что не порвал со мной раз и навсегда.

Кругом тишина, если не считать уличного шума и тихого шипения фритюрницы. Потом я слышу шелест травы — Люк уходит.

«Он меня заблокировал».

Теперь у меня не будет доступа ни к его странице, ни к любым постам, где он отмечен. Если я попытаюсь послать ему сообщение, оно будет стерто прежде, чем попадет к нему в телефон. Зато он будет получать оповещения обо всех моих геометках, чтобы ему было легче избегать встреч со мной в публичных местах. Даже если я не буду оставлять геометки, он все равно наверняка сможет сделать так, чтобы больше никогда не видеться со мной, — он же хакер.

Этот мальчик с глазами как грозовое небо навсегда ушел из моей жизни.

Я поворачиваюсь посмотреть ему вслед — но он по-прежнему стоит у меня за спиной. И смотрит на меня. Он только отступил на шаг, но в остальном он еще здесь.

Потом глаза у него вспыхивают, и он уходит через лужайку, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Моя первая любовь — она пришла и ушла.

Тут ко мне подлетает дрон, и перед моим столом возникают судьи.

— Поздравляю, Вайя Томас, вам присуждается Гран-при! — кричит Стивен, и меня вытаскивают на лужайку.

— Девочка моя! — верещит мама. Она вместе с остальными домашними бежит ко мне, на ходу фотографируя меня на телефон.

Я смотрю на дрон, судьи становятся вокруг для группового портрета.

Ради этого я старалась несколько недель. Мне бы радоваться, а не чувствовать себя такой несчастной, что мне даже улыбку не выдавить.

Все домашние обнимают меня, я гляжу в их сияющие лица, и сердце у меня сжимается и ликует одновременно. Они отложили все свои дела, чтобы прийти поддержать меня. Чтобы у меня был день отдыха от всего ужаса, который обрушился на меня в последнее время, чтобы я могла спокойно готовить и ни о чем не думать. Они не могут позволить себе отказываться от заработка, когда заказчиков становится все меньше, — но отказались.

Да чтоб меня хакнуло.

Люк был прав.

Он не первый, кого я полюбила, и не должен был стать первым, особенно если учесть, что я всегда была готова на что угодно, лишь бы защитить свою семью.

Мне не надо отнимать жизнь у мальчика с серо-голубыми глазами и манерой улыбаться, прикусив губу.

Я должна пожертвовать кем-то из членов семьи, чтобы спасти всех остальных.

Вспышка фотокамеры — и они превращаются в шеренгу трупов, стоящих с пустыми глазами, трупов, покрытых ранами, и кровь струится из их тел и лужами растекается по земле.

Кровь, которую предстоит пролить именно мне.

Почти неделю спустя мы присоединяемся к сотням людей, которые стекаются на стадион «Лэмпорт» — роскошную арену в Либерти-виллидж, где нас ждут Король и Королева завтрашнего карнавала, как велит вековая традиция. Я бы не назвала это место красивым — но с традициями не спорят. Стадион знаменит своими жесткими бетонными сиденьями, которым уже перевалило за сто лет, и примерно столько же по нему ежегодно проплывают разукрашенные платформы перед Карибаной.

Снаружи темно, но стадион залит таким ярким светом, что, когда мы подходим ко входу, кажется, что еще середина дня. Тетушка опять вела машину как попало — даже хуже обычного, потому что мы приехали в центр, — но все-таки доставила нас сюда целыми и невредимыми.

Кейша и Кейс для разнообразия идут по обе стороны от нее. Одна интересуется, можно ли ей потусоваться с ребятами, которые толкутся у входа и курят кислородные вейпы, другая уточняет, уверена ли тетушка, что правильно заполнила бланки родительского согласия, которые прислали из «Ньюгена». Некоторым кандидатам уже пришли приглашения, а Кейс еще нет. Я уверена, что она его получит. Когда я вижу их втроем, мне сразу вспоминается, как мы были маленькие и они приставали к тете Мейз с расспросами, кого из двойняшек она любит больше. Тетушка всегда отвечала, что больше всех любит ребенка, который у нее не родился, — ведь он не будет ее донимать. Естественно, ведь родителям нельзя выбирать себе любимчиков.

А мне придется.

Сегодня я вышла из дома в первый раз после конкурса рецептов и разговора по душам с Люком. Прошла почти неделя с тех пор, когда я поняла, что моя первая любовь не он, а кто-то из родных. «Решить, кого из родных убить» и «Отнять у человека жизнь, не убивая его» — так себе сочетание. Я то стараюсь о нем не думать, то ломаю над ним голову до одержимости — примерно поровну.

Мама время от времени спрашивает у меня, как дела, но не упоминает ни Люка, ни задание. Она по-прежнему на взводе, но объяснять, в чем дело, отказывается. После сцены в кухне складывается впечатление, что все просто боятся спрашивать, какие у меня планы.

Вместо этого взрослые теперь собираются на маленькие секретные совещания в бабушкиной комнате. Дар Кейс уже ослабел настолько, что она не может их подслушать, хотя она отмахивается и твердит, что ясно же, что они говорят обо мне, так зачем лезть — мне все равно придется выполнить задание.

Но и она ни разу не спросила меня, как я теперь понимаю свое задание. Я изо всех сил стараюсь не думать об этом при ней слишком громко, а она слишком занята своими делами, чтобы копаться у меня в голове.

С точки зрения остальных, с моим заданием все осталось по-прежнему.

С моей — изменилось абсолютно все.

Завтра я должна буду выполнить задание, а я к этому не ближе, чем неделю назад.

Мне надо понять, кто на самом деле моя первая любовь, если я не хочу провалить испытание. Это если предположить, что я способна сделать то, что от меня требуется.

Впереди нас идут папа с Прией, держа Иден за обе руки. Сегодня моя мачеха выглядит иначе. Вид у нее больше не усталый — наоборот, лицо ее сияет и прямо-таки полно решимости. Похоже, они с папой помирились. Всю неделю они обходили друг друга по большой дуге. Один раз я даже обнаружила, что папа спит на улице, на крыльце, а не в их спальне. Теперь они выглядят как обычная счастливая семья.

Алекс догоняет меня — на ней алое платье, расшитое блестками, а оставшиеся от украшения головных уборов перышки она искусно приклеила в уголках глаз, и они органично влились в ее макияж.

— Что ты загадаешь на Карибану в этом году?

— А ты? — парирую я.

Кейс замечает, поравнявшись с нами:

— Предки никогда не дают того, о чем просишь.

— Помогай мне предки! Кто звал сюда эту реалистку? — стонет Алекс.

Кейша подходит к сестре и берет ее под руку:

— А вы разве не знали? В парах близнецов один всегда зануда.

Кейс высвобождается и скрещивает руки на груди:

— Реалистом быть хорошо!

На Карибане, когда являются предки, можно просить любого из своих о чем хочешь. Мама с тетушкой каждый год просят одно и то же вино по тысяче баксов за бутылку — и до сих пор ничего не получили.

Я качаю головой:

— Они слушают только бабушку.

В прошлом году она прошептала что-то на ухо Биби Оливи, и назавтра у нас вся морозилка была забита треской-бакаляу. В то утро я приготовила ее на завтрак, а остатки израсходовала только на конкурсе рецептов.

Кейша кривится:

— Она же матриарх, конечно, они будут к ней прислушиваться.

— Кроме того, бабушка просит только по делу. О чем-то таком, что принесет пользу потомкам. А вы просите для себя, вот почему ваши желания никогда не сбываются. — Кейс кивает с умудренным жизнью видом.

— Если она и просит для нас дары получше, предки ей этого не дают, — замечает Кейша. — По крайней мере, нечасто.

А ведь и правда.

— Может быть, просто не обо всем разрешается просить? Типа дары — нельзя, — говорю я.

— Может быть, она именно на это израсходовала свое желание матриарха, только не знала, что потом все пойдет настолько наперекосяк.

Вечно я забываю, что, когда становишься матриархом, тебе полагается желание. Ничего масштабного типа решить проблему голода на планете или искоренить расизм. Что-то в разумных пределах. Я думаю, это чтобы скомпенсировать тот факт, что новый матриарх может взойти на престол только после кончины предшественницы. Или убийства. Когда мама с тетей Мейз в очередной раз принимаются ругаться, кому из них быть матриархом, они всегда обходят этот вопрос.

Так что посвящение в матриархи — не то чтобы праздник.

Я даже не знаю, о чем тогда просила бабушка.

Я-то матриархом не стану и уж точно не смогу пустить это желание на то, чтобы выполнить задание.

Попросить у предков — это реалистичнее.

Правда, я не знаю, можно ли просить предков о таком. Сделайте так, чтобы я прошла Призвание? Наверное, нельзя. Было бы слишком просто.

О чем тогда попросить?

Чтобы Люк перестал меня ненавидеть. Вернуться в те минуты на скамейке, когда мы были, можно сказать, счастливы. Когда мне не нужно было думать ни о чем, кроме того, что его губы вот-вот прикоснутся к моим.

Кейс толкает меня плечом:

— Ты как?

Вообще-то с тех пор, как она получила дар, ей не требуется задавать мне этот вопрос. Она и так знает. Я оглядываю родных. Алекс и Кейша болтают о том, кто из толпы курильщиков у входа на стадион самый симпатичный, первая смотрит на мальчиков, вторая на девочек. Мама с тетушкой держатся за руки и хохочут. Прия с папой поднимают сестренку за руки, и она качается над землей. Даже у бабушки с дядей Катиусом завязался какой-то легкий, ни к чему не обязывающий разговор.

— Да не очень, — говорю я наконец. — Я не понимаю, почему у остальных все нормально.

— У них тоже нет.

— О чем они болтают? Только посмотри на них.

Кейс качает головой:

— Иден завтра может умереть. Так что им совсем не весело, Вайя. Просто они предпочитают веселиться.

Я слышу ее слова, но не вижу в лицах родных того, что видит она.

— Может, это потому, что я была у них в голове, но, когда люди действительно счастливы и когда они притворяются, выглядят они по-разному. Это не описать. — Она пожимает плечами. — Ты уже месяц пытаешься понять, что тебе делать. Или ты завтра убьешь Люка, или нет. Какой смысл думать об этом сегодня? Если все притворяются, тебе тоже можно.

Сказала бы она то же самое, если бы знала правду? Что сейчас я занесла нож не над Люком, а над кем-то из нашей семьи? Скорее всего, нет. Но она права. Если я буду над этим упорно размышлять, это не приблизит меня к финалу. Какая разница, если я на два-три часа притворюсь, будто все прекрасно?

Алекс и Кейша смотрят на нас.

— Что будем есть? — спрашивает старшая из моих двоюродных.

— Я что, специалист? — отзываюсь я.

— Да!

— Жареные бананы — обязательно. Фолори.

— А даблы?

Я морщу нос.

— Перепачкаемся, и вообще их тут делают какие-то водянистые.

— Не очень-то и водянистые.

— Очень даже! И пряности у них выдохлись. Бананы и фолори — беспроигрышный вариант. Жареное не испортишь.

Алекс улыбается — алая помада, белые зубы:

— Я тебе доверяю.

От этих слов — пусть даже они относятся к фастфуду на стадионе — мне становится легче.

Мы сканируем электронные билеты в телефонах у турникета и идем по проходу, где с обеих сторон торгуют едой. Я следом за двоюродными подхожу купить себе закусок и бутылку крем-соды. Поднимаемся по ступенькам, находим свои места — они у нас в первых рядах. Вместо сидений тут жесткие бетонные плиты.

Дядя Катиус, заботливый зять, принес бабушке подушек. Остальные поленились, как всегда, и теперь, как каждый год, попы у нас к вечеру замерзнут и заболят.

На поле установлена огромная черная ширма, за которой прячутся выступающие в ожидании начала парада, но платформы такие громадные, что разноцветные перья и металлические украшения выглядывают поверх. Из динамиков гремит музыка в жанре сока, а в воздухе витает аромат карри и театрального дыма из машины, которую уже запустили перед парадом. По одну сторону от меня садится Кейс, по другую — Иден. Сестренка вся перемазана тамариндовым соусом — она уплетает фолори. Я даю ей салфетку, она с улыбкой вытирается.

Я очень люблю Иден, но она не первая из моих родных, кого я полюбила. Если я не пройду испытание, ее будущее все равно будет перечеркнуто, так что это явно неправильный ответ. Наверняка имеются в виду мама или бабушка. Они ведь меня вырастили, в конце концов.

Но кто из них первая? Не знаю.

— Добро пожаловать на праздник Короля и Королевы! — орет ведущий в микрофон так, будто микрофона у него нет. — Сегодня по традиции наш парад открывают победители прошлого года, дамы вперед! Поаплодируем «Островитянам»!

Мы изо всех сих хлопаем и вопим, приветствуя платформу Дэвисов. Музыка-сока стихает, прожекторы над полем тускнеют. На поле выбегает девушка. В шортиках и короткой майке, волосы и лицо покрыты коркой черного пепла. Я узнаю под гримом Акву, старшую дочку Йохана.

Она широко открывает рот и кричит — после чего отбивает чечетку, хлопая в ладоши.

— Мы вышли из пепла, — гудят динамики. — Вышли со своими песнями, убеждениями и традициями.

На поле выбегают еще три танцовщицы и встают у Аквы за спиной. Тоже отбивают чечетку, прихлопывая, а потом кричат.

— Мы плодились и размножались.

К танцовщицам присоединяется целый отряд — двадцать девушек, покрытых сажей. Мощный топот и хлопки перемежаются ритмичными криками. Сначала кажется, что они разрозненные, но потом они сливаются в подобие песни.

— Нас выволокли из дома. Заковали в цепи. Обратили в рабство.

Пение достигает крещендо, в воздухе вздымается горячая волна волшебства. Даже обычные зрители, не колдуны, невольно чувствуют это, просто не понимают, чтó происходит.

Танцовщицы разом топают, и стадион заволакивает туча черного дыма и пепла. Нас на трибунах она не затрагивает, но застилает все поле, и ничего не видно.

— Теперь мы сами себе хозяева. Мы восстали из пепла и раскрасили мир в свои яркие цвета.

Эти слова гремят у меня в голове и остаются в памяти, молнией пробежав по нейронным связям. Задание Мамы Джовы для меня словно цепи. Когда я его выполню, я стану кем-то другим — будто предки, восставшие из пепла. Я больше никогда не буду прежней Вайей.

Пыль оседает, и из динамиков снова гремят электронные ритмы соки. Ветродувы развеивают остатки пепла, и из него появляется сверкающая голубая с серебром платформа. Трехметровые плюмажи колышутся в воздухе и переливаются ослепительными искрами в свете прожекторов, которые включаются на полную мощь. Эти плюмажи окружают портрет женщины, набросанный черными мазками. Мама Абли. Прародительница Дэвисов — говорят, она была неуязвима даже для лавы. И славилась тем, что всегда ходила покрытая тонким слоем пепла — это усиливало ее дар.

В платформу впряжена Рубина — вся конструкция на колесах послушно следует ее движениям. На Рубине гигантский головной убор тех же цветов, шортики и лифчик, а на теле столько блесток, что ей, наверное, и за три раза в душе их не смыть.

И кончики волос у нее теперь не рубиново-красные, а серебряные. Пританцовывая, она обходит все поле, а платформа катится за ней. Затем она останавливается и отплясывает агрессивный танец с притопываниями и прихлопываниями — я такого давно не видела. Наконец песня смолкает, и Рубина выходит на сцену. Трибуны взрываются криками и аплодисментами, и мы присоединяемся к ним.

В разгар всего этого гвалта Кейс смотрит на телефон. По ее лицу медленно расплывается улыбка. Кейс находит меня взглядом. Даже без ее дара я понимаю, что ее взяли на стажировку. У нее все получилось.

Моя гениальная Кейс. Я смотрю, как она совершает прорыв в свое потрясающее будущее.

Теперь она уедет из нашего дома, переселится в университетское общежитие, и ее жизнь будет состоять из работы и учебы. Я не смогу больше ходить с ней по кафе в центре города, потому что ей будет некогда.

Потом она получит диплом и переселится из общежития в квартиру для сотрудников «Ньюгена», станет звездой их отдела связей с общественностью, вероятно, даже придумает, как восстановить репутацию «Ньюсапов», раз решено перезапустить программу.

Возвращаться домой она будет разве что на Рождество. Ну, иногда на чей-нибудь день рождения или годовщину.

А я буду там всегда. Дома. Ждать, когда она сможет уделить мне минутку.

Она поворачивается, чтобы прокричать эту новость остальным домашним, из которых половина ее не слышит, зато другая половина ликует. Наконец это доходит до всех, и все мы прыгаем и вопим. Даже дядя Катиус. Взрослые никогда не хотели для Кейс такого будущего, но, раз уж она его получила, раз уж она так счастлива, никто не станет портить ей праздник.

Я не свожу глаз с лица Кейс. Хочу навсегда запомнить идеальный изгиб бровей — я знаю, что она потратила на него минут пятнадцать, не меньше, — глубину ее карих глаз, которые вспыхивают, когда она ввязывается в спор, даже облупившийся нос, который мы с Кейс лечим самодельными масками из кокосового масла и ради этого засиживаемся допоздна, потому что бабушка запрещает нам «транжирить» ее дорогие товары.

Я вспоминаю, как мы с Кейс бегали наперегонки по лестнице вверх-вниз, тряся косичками.

Как Кейс подсаживала меня на табуретку, чтобы я стащила нам тамариндовых конфет из шкафчика.

Как Кейс сидела рядом со мной, когда я плакала, потому что считала, что папа ушел из-за меня, — ведь я неправильно ответила на его вопрос.

Как Кейс сияла, когда получила дар. Еще до того, как начала подозревать, что все считают, будто это в ней главное.

Мои мысли были первыми, которые она прочитала. Из моего сознания на нее нахлынула мерцающая волна гордости.

Иден теребит меня за футболку:

— Почему ты плачешь?

— Мне надо в туалет. — Не дожидаясь ответа Иден, я удираю от родных и выбегаю со стадиона.

Вырываюсь в ночную прохладу — и из горла рвутся рыдания. Любить маму и бабушку — это что-то автоматическое, фоновое. Я никогда не думала про эту любовь, она просто была, и все. Не говоря уже о том, что я с самого начала понимала, что они со мной не навсегда. Когда-нибудь настанет время, когда мне придется жить без них.

Но Кейс… Я никогда не представляла себе жизни без нее. Даже в мелочах. Одно из первых моих воспоминаний — как мы с ней несемся по коридору дома, а бабушка кричит, чтобы мы бежали не так быстро. Я думала, что последним моим воспоминанием будет, как мы с ней, две старушки, сидим рядышком в креслах-качалках. То, что я чувствую к Кейс, совсем не похоже на обычную любовь к родственникам. Это особое чувство. Я решила, что буду любить ее именно так. Вот почему эта любовь пылает жарче всех других.

Кейс — моя первая любовь.

И теперь, в день, когда все ее будущее переменилось, когда эта искорка, которую я заронила, разгорелась в костер, я понимаю, что это значит — отнять у Кейс жизнь. Я знаю, чтó мне нужно уничтожить.

Будущее Кейс — это и есть ее мечта, которой я помогла сбыться. Эта стажировка — катализатор, который изменит ее жизнь. Отнять ее у Кейс, обречь ее на ту же жизнь, какая ждет меня, сделать ее будущее пустым и бессмысленным — для нее это будет хуже смерти.

Вряд ли после такого она меня не возненавидит. Даже если я это сделаю ради спасения Иден.

Но все равно Люк — тоже моя первая любовь. Не первая вообще — но первая романтическая. Если я могла сама решить, кто тот «он», к которому я должна была прикоснуться за ужином, почему я не могу решить, кто та первая любовь, к которой относится мое задание?

Первая платоническая любовь — Кейс, моя лучшая подруга и двоюродная сестра.

Первая романтическая — Люк, мальчик с серо-голубыми глазами и смущенной улыбкой.

Обоих ждет будущее в «Ньюгене» — такое блестящее, что мне с ними и тягаться нечего.

Если я отниму его у кого-то из них, это будет все равно что отнять жизнь. Зато я спасу Иден.

Надо просто выбрать.

По спине у меня пробегает холодок. Я поворачиваюсь, морально готовая к любой галлюцинации.

Там стоит Мама Джова в свете прожекторов, нагая и мощная.

— Выбор за тобой, — говорит она, и голос ее звучит как порыв ветра. Она хмурится при виде чего-то у меня за спиной, и я поворачиваюсь обратно.

Кейс такая красивая в вечернем сумраке. Кудри обрамляют лицо, глаза мерцают. Левой рукой она держит Люка за шею, правая прижимает клинок к его горлу.

— Ты же уничтожишь его ради меня, правда, Вайя? — спрашивает она. — Ведь я тебе дороже него.

Люк ничего не говорит в свою защиту. Он словно обмяк в руках Кейс. Покорно и обреченно.

Кейс встряхивает его:

— У него есть все на свете! Стажировка, деньги, образование — и при этом он плюет на всех встречных и поперечных! Тварь неблагодарная! — Глаза ее блестят от слез. — Ты же знаешь, я ни за что не упустила бы такую возможность. Я бы там достигла такого, чего ему в жизни не сделать! — Кейс убирает нож от горла Люка и протягивает мне. — Отними у него жизнь ради меня. Иначе какие варианты? Уничтожить кого — меня?!

Я вытираю слезы и зажмуриваюсь. Люк будет преемником директора фирмы, у него появилась возможность руководить программой, о которой он давно мечтал. Но разве это ценнее, чем то, что потенциально может дать «Ньюген» моей сестре? У Кейс никогда не было даже крошечной доли тех привилегий, которыми Люк осыпан с детства.

Это ее мечта. Будущее моей лучшей подруги — против будущего мальчишки, с которым я едва знакома.

Только вот что будет делать Люк, если лишится покровительства Джастина? С родными он не ладит, из родной страны уехал полжизни назад. «Ньюген» для него и правда буквально все на свете.

Готова ли я лишить Кейс всего ради того, чтобы Люк остался при своем? Сумею ли выполнить задание, не пролив ничью кровь? Или я ошибаюсь и мне все равно надо кого-то убить?

Когда я открываю глаза, Кейс по-прежнему протягивает мне нож, и лезвие блестит в лунном свете.

— Что это ты тут делаешь? — Голос бабушки звучит мягко, но производит впечатление резкого свистка, будто струя пара вырвалась из скороварки. Я вздрагиваю и поворачиваюсь к ней.

Она стоит у входа на стадион, и в свете прожекторов особенно ясно видны седые пряди в ее афрокосичках. Словно она стареет с каждым днем. Все больше устает.

— Я не знаю, что делать, — выдавливаю я. — Завтра крайний срок, а у меня вообще нет плана, как выполнить задание, как спасти Иден. Я не могу допустить, чтобы она умерла.

Мне надоело притворяться, будто я понимаю, что делаю. Мне даже безразлично, что я только что призналась бабушке, что и она, и остальные взрослые оказались правы: я на это не способна. Но придется. Мне нужно сделать выбор.

В ответ на это бабушка только поджимает губы.

— Ты же разговариваешь с предками, — говорю я. — За что Мама Джова так со мной? Чего она от меня хочет? Как мне со всем этим прикажете разбираться?

— Предки уже много лет со мной не разговаривают.

Я собиралась разразиться новыми просьбами о помощи, но тут захлебываюсь:

— Чего?!

— Я зову, но никто не приходит. Алекс все понимает правильно. Я заставила ее маму в одиночку разбираться с последствиями решения, которое мы принимали все вместе. Предки не смогли простить мне этого.

Она умолкает и негромко вздыхает.

Мне хочется спросить, простила ли она себя, но ее лицо — читающаяся на нем пустота — говорит мне, что нет.

Бабушка подходит ко мне и смотрит на стадион, где мигают стробоскопы и ревет музыка.

— Мама Джова была последней, кто явился мне, одиннадцать лет назад, в день, когда погибла Элейн. Явилась, и сообщила, что твоя тетушка получила титул Мамы, и еще наговорила всякого. — Бабушка хмыкает. — Я не представляла себе, какую важную роль Маме Джове предстоит сыграть в нашей жизни.

Это потрясение. Сама мысль, что все эти годы бабушка была отрезана от предков. Теперь-то понятно, почему она не получила никаких ответов от Мамы Джовы по поводу моего задания в самом начале, когда все от нее этого требовали. Не могла.

— Постой! Ты же в прошлом году попросила у Биби Оливи целую морозилку бакаляу и получила ее. А больше ничьи желания предки не исполняют.

Бабушка смеется:

— Что ты, детка, зачем мне столько бакаляу? Я подошла к Биби Оливи, чтобы попытаться заставить кого-то из предков заговорить со мной. Бакаляу — это было твое желание.

— При чем тут…

Я умолкаю.

В тот день я поймала на себе взгляд Биби Оливи, когда мы с бабушкой подошли поговорить с предками. Я впервые видела Биби, мне было любопытно. При этом я как раз думала, как было бы здорово завтра утром угостить всех бейками с бакаляу, поэтому на вопрос Биби, что бы мне хотелось, я выпалила, что целый холодильник бакаляу — вот честное слово, как будто я дурочка какая-то.

Бабушка свирепо взглянула на меня и прошептала что-то на ухо Биби Оливи. Я думала, она передала ему мою просьбу. Мне и в голову не приходило, что Биби исполнил лично мое желание.

Внезапно последний кусочек пазла лег на место.

Я поняла, как мне выполнить задание.

Я думала, Мама Джова велела мне выполнить его к Карибане, поскольку это важный для нас день. Но вдруг она заранее знала, что мне понадобится помощь? Все это время она делала упор на выбор — а не на способ.

Да чтоб меня хакнуло. Вдруг это был мой шанс, момент, когда она передала мне свою силу? А мне показалось, что будет слишком легко, если все кончится вот так. И пусть я тогда сама не думала, что люблю Люка, может, я его уже любила. Может быть, когда я решила рискнуть и прикоснуться к Джурасу, чтобы уберечь Люка, а тем самым привлекла к себе внимание Джастина — это и была любовь. Однако, если Маму Джову с самого начало волновало, что именно я выберу, возможно, да, это был тот самый миг. Люк не погиб бы, но это лишило бы его шансов стать преемником Джастина, если бы тот решил, что, раз с Люком случилось несчастье, лучше передать бразды правления Джурасу.

Джурас поправится — значит, и Люк бы поправился. Он остался бы в живых, но лишился бы будущего. Я отняла бы у него распланированную жизнь.

Мама Джова подсказала мне выход. Такой, который позволил бы мне получить все — и при этом избавил бы от нынешних страданий.

Я была права. Мне никогда не требовалось никого убивать.

Все всегда сводилось к моему выбору. В точности как говорила Мама Джова с самого начала.

Мне нужно было просто выбрать.

Но теперь, что бы я ни решила, Иден останется жить, и я это знаю.

Я зажимаю руками рот, слезы набегают на глаза. Грудь вздымается, по телу разливается адреналин. Я думаю, не рассказать ли бабушке, в чем мой план, но не могу. Как объяснить ей, что я никак не могу выбрать между Люком и Кейс? Семья всегда на первом месте. Она не поймет, почему это решение дается мне с трудом.

Бабушка хмурится, заметив мои слезы и тяжелое быстрое дыхание.

— Я не оправдала надежд Элейн, но твои оправдаю, честное слово. — Она тихонько вздыхает. — Всю эту ночь я обдумывала одно решение и теперь наконец знаю, какой выбор сделаю.

— Что за решение? — выдавливаю я.

— Чем мы будем угощаться после представления — замороженным йогуртом или обычным мороженым?

Я прыскаю со смеху сквозь всхлипы.

— В конце концов все образуется. У Иден все будет прекрасно. Завтра она не умрет. — Бабушкин голос звучит твердо и уверенно. Как будто ей очевидно, что я не провалю испытание.

Как будто она и правда верит в меня.

На этот раз у нее есть все основания.

Я знаю, как спасти сестренку.

Осталось сделать самый трудный выбор в моей жизни.

Когда я осознаю´, что меня трясут, чтобы разбудить, мне становится ясно, что это происходит уже некоторое время. Я открываю мутные глаза, в комнате еще темно. После карнавала мы вернулись домой ближе к часу ночи, и такое ощущение, что с тех пор прошло совсем мало времени.

— Что? — Я со стоном прищуриваюсь, и в размытом пятне передо мной проступают чуть более узнаваемые мамины черты.

Ее пальцы дрожат на моем одеяле, там, где она меня держит.

— Мне надо ненадолго выйти, ничего?

— Ничего.

Она правда решила меня разбудить, чтобы предупредить, что ей нужно уйти?

Она гладит меня по шелковому чепчику, который я надеваю на ночь, иначе волосы запутаются окончательно или я вырву себе прядь.

— Я понимаю, у тебя была сложная полоса, но все будет хорошо.

Я такая сонная, что слова будто не складываются в голове.

— Не уходи без нас на Карибану. Дождись, когда мы вернемся. — Мама берет меня за плечи. — Ты меня слышишь?

— Ага, без вас не уходить.

— Дождись нас. Очень важно, чтобы ты нас дождалась.

Я киваю уже увереннее, но глаза совсем слипаются. Мама крепко целует меня в лоб и выходит.

Я просыпаюсь от того, что мимо двери проходят мои двоюродные, громко болтая между собой. Возможно, мне только кажется, что громко, а для них это нормальный голос. Я потягиваюсь, в мозгу всплывает какое-то смутное воспоминание. Но пока я лежу, глядя в потолок, все посторонние мысли стираются — я вспоминаю, что сегодня я должна выполнить задание.

Одно утешение: я хотя бы знаю, что Иден сегодня не умрет.

Однако мне предстоит решить, у кого отнять будущее — у Кейс или у Люка. Я закрываю глаза ладонями.

Должно быть легко и просто — но нет.

Семья должна быть на первом месте. Я должна обеспечить будущее Кейс. Она моя двоюродная сестра и лучшая подруга. И приложила столько сил, чтобы дойти до нынешнего рубежа.

Я достаю телефон. Люк меня заблокировал, поэтому его страницу я больше не вижу. Но я все равно ищу его поиском — просто чтобы посмотреть на отсутствие результатов. Я уже столько раз заглядывала в его ленту, что могу запросто представить себе, чтó увижу. Сплошные перепосты с сайта «Ньюгена» и почти ничего такого, что делает Люка Люком.

Тогда я заглядываю на страницу его названой сестры Джасмин, которая меня не заблокировала. Вероятно потому, что Люк и Джастин не стали делиться с ней своими соображениями. Искать Джураса мне стыдно. Впрочем, это неважно — его полным-полно в ленте Джасмин. Похоже, они и правда неразлучны. Совсем как настоящие родственники, дружные брат и сестра. Люка в их жизни словно бы и нет. Они вдвоем против любимчика — третьего в семье, про которого они с самого начала знали, что он станет преемником Джастина. Против любимчика, чужого и названым брату с сестрой, и собственным родным.

У Люка в жизни нет ничего, кроме Джастина и «Ньюгена».

В программе подбора пар мне осталось пробыть один день. Приза на конкурсе мне вполне хватит на новую духовку. Если захочу, могу снять трекер хоть сейчас.

Нет, не буду.

Если я его сниму, в этом будет что-то окончательное. Будто захлопнуть дверь, за которую я только-только успела заглянуть.

А если Джастин захочет отомстить нам, он и так это сможет, безо всякого трекера.

Потом я листаю ленту Кейс. В ней полно семейных фотографий. В основном наших с ней селфи. Иногда — репосты статей об острых политических вопросах или обучающие видео по прическам. Последний пост — объявление крупными жирными буквами, что она с осени пойдет на стажировку в «Ньюген». У меня сжимается сердце.

В дверь стучат, я рывком сажусь. И поскорее забиваю голову мыслями о том, как я боюсь задания, как мне непонятно про Люка, как меня беспокоит Джастин, — все что угодно, только не думать о Кейс.

Кейс проскальзывает в комнату, не дожидаясь ответа. Губы у нее поджаты, но все равно она так и лучится счастьем после вчерашнего вечера. Просто эти волны счастья приглушены тревожными мыслями о предстоящем дне.

Я громко маскирую все мысли противной и от этого приставучей популярной песенкой.

— Ты уже должна быть одета, — говорит Кейс. — Все готовы.

Я выбираюсь из кровати и тащусь к платяному шкафу за одеждой.

— А что, взрослые уже встали? — Тут ко мне возвращаются воспоминания — мама на краю моей постели. — Мама сказала без них не уходить.

Кейс пожимает плечами:

— Взрослые все утро где-то пропадают, но уже десять. Кейша и Алекс в костюмах и готовы идти. Если мы будем ждать взрослых, начнется жуткая толкучка. — Она некоторое время смотрит на меня. — Думаю, тебе будет полезно. Просто проветриться. Сегодня… много чего должно произойти. Если мы останемся дома, ты проторчишь все это время у себя в голове. Я там была. Это не всегда самое приятное место на свете. Лучше уж пошли с нами.

Потому что сегодня крайний срок. Потому что я могу провалить задание. Потому что Иден может умереть.

По крайней мере, Кейс так считает.

Продолжая старательно заглушать мысли песенкой, я мямлю:

— Мама очень серьезно просила нас не уходить без них.

— Никто из них не отвечает на наши сообщения. Наверное, они просто беспокоятся, что, если мы выйдем по отдельности, потом не сможем найти друг друга.

Я коротко киваю, стягиваю чепчик и бросаю на простыню. Натягиваю те же джинсовые шорты и футболку с открытыми плечами, что и вчера, и спрыскиваю волосы кондиционером из бутылочки, чтобы распушились. Пусть лучше Кейс отвлекается на взрослых, чем сосредотачивается на моих мыслях. На всякий случай я прибавляю громкость песни в голове.

Кейс смотрит на меня сердито:

— Эта песня забивает мне всю ленту.

— Извини, привязалась.

— Пропой всю песню целиком, а не только припев, и она от тебя отстанет.

— Я не помню слова.

— ИИ-помощник найдет! Постарайся хотя бы не петь так громко, а?!

Кейс выходит, я следую за ней. Мы ненадолго останавливаемся у ванной, чтобы я почистила зубы и воспользовалась унитазом.

Когда мы спускаемся по лестнице к выходу, я вижу, что Кейша и Алекс уже там, в роскошных карнавальных костюмах, голубых с серебристым — в тон вчерашней платформе. Их головные уборы из перьев не меньше полуметра в высоту, и обе надели лифчики от купальников, но все-таки с шортами, а не с трусиками, иначе бабушка вообще не пустила бы их на карнавал. Кожа у них покрыта серебряными блестками, кроссовки и рюкзачки тоже. Кроме того, Алекс и Кейша потрудились и над макияжем — таким же серебристо-голубым с мазками пепла, что и у Рубины вчера вечером.

— Ничего себе, — говорю я, подходя к ним. — Вы и правда совсем готовы.

Обе растягивают губы в чем-то вроде улыбки, но получается плохо. Обычно мои двоюродные жаждут комплиментов. Кейс смотрит на меня с тем же выражением. Как будто мы идем на какие-то очень красочные похороны, а не на карнавал. Ну что ж, трудно сиять от счастья, когда на кону жизнь самой младшей из нашей семьи.

Я нервно сглатываю и обвожу их взглядом.

— Иден не умрет сегодня. У меня есть план. Не волнуйтесь.

— Но тогда… — Голос Кейши замирает, все переглядываются. Наверное, вспоминают, как я накинулась на Люка с ножом в кухне.

Я мотаю головой:

— И… и убивать я никого не собираюсь. Я все придумала. Никто не умрет.

Кейс таращится на меня. Я тут же принимаюсь мысленно петь всю ту же песню как можно громче. Кейс прищуривается.

— Я не хочу это обсуждать, — говорю я и бросаю на лучшую подругу отчаянный взгляд.

Кейс выпрямляется и кивает, и я невольно ежусь. Она безмолвно пообещала мне не лезть. И в самом деле, уж чего мне сегодня не хочется — так это чтобы она узнала, что я до сих пор не решила, чье будущее перечеркнуть, ее или Люка.

— Ой, да чтоб меня хакнуло! — Кейша театрально вздыхает. — Если Иден и правда не умрет, а Вайя и правда не станет убийцей, придется нам повеселиться хорошенько. Я в жизни не собиралась так быстро, а взрослые, значит, думают, что мы будем сидеть тут смирно и ждать их предки знают сколько? Нетушки. Пошли.

— Вайя еще не прошла испытание, — напоминает Кейс, скрестив руки на груди.

— Фу! Близняшка-зануда наносит новый удар. Вайя говорит, у нее все схвачено, пусть действует по плану. Ты же сама всегда твердишь, что доверяешь ей!

Кейс всплескивает руками:

— Я ей доверяю!

— Вот и отлично, — встревает Алекс. — Мы тоже. Идем.

У меня щиплет глаза, и мне приходится резко вдохнуть, чтобы не дать слезам пролиться. Доверие — вещь двусторонняя. Я так долго добивалась его, надеялась, что оно есть, но точно не знала — и теперь не готова к тому, что сестры сами это скажут. Я всю жизнь полагалась на своих родных, и доверяла им, и надеялась, что это взаимно, но только сейчас поняла, что в глубине души в это не верила.

Взгляд Алекс смягчается.

— Ты готова? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я, и голос звучит придушенно, как я ни стараюсь.

— А где взрослые?

— Поехали к Йохану помочь с реквизитом, — отвечает Алекс. — По крайней мере, так сказала бабушка перед уходом.

Глаза у меня становятся круглые:

— Бабушка тоже уехала?!

Такого просто быть не может. Она не любит Йохана и обычно предпочитает ехать с нами на электричке.

— Сказала, у нее к нему «разговор» про тебя.

— Ой-ой-ой! — пугается Кейша. — Она злится, что он переманил тебя на темную сторону.

Я морщусь:

— Никуда он меня не переманивал. Я сама попросилась посмотреть, он ни в чем не виноват. — Я скрещиваю руки на груди — напоминание о сцене в подвале не особенно меня порадовало. Тот человек постоянно снится мне — как он висит вверх ногами, и истекает кровью, и становится похож то на себя, то на Люка. — А Иден где?

— Они взяли ее с собой, — пожимает плечами Алекс. — Наверное, решили попросить кого-нибудь из детей Йохана приглядеть за ней.

Я собираюсь сказать, что мы и сами могли бы приглядеть за ней, но потом умолкаю. Ведь взрослые не знают, что я уже придумала, как спасти Иден. Папа с Прией, наверное, хотят, чтобы она была у них на глазах на всякий случай. Я их понимаю.

— Пойдем уже! — сердится Кейс. — До электрички осталось минут пятнадцать. — Она показывает пример, шагнув к входной двери, и остальные следуют за ней.

Мамины слова гремят в ушах. Она велела нам дождаться взрослых и предупредила, что это важно. Я топчусь на пороге, запираю за нами дверь и набираю сообщение маме, чтобы сказать, что мы все-таки уже в пути.

— Господи боже мой, Вайя, еще и ябедничать вздумала! — восклицает Кейша, заглянув ко мне в телефон.

— Я просто хочу ей сказать!

— Скажешь, когда мы будем на месте, потому что тогда мы сможем сказать, что уже поздно возвращаться. А если напишешь сейчас, мы не сможем объяснить, почему не стали дожидаться ее ответа.

— Можно я хотя бы напишу ей, что придумала, как выполнить задание? Наверное, они волнуются за Иден.

— Пиши! Но ни слова про то, что мы уже вышли из дома. Они все равно не отвечают на сообщения, так что, скорее всего, не сразу прочитают.

— Тогда почему я не могу написать, что мы уже выходим?

— Вайя!

— Ладно, ладно, — говорю я и пишу короткое сообщение взрослым, что они могут не волноваться, потому что я знаю, как спасти Иден. При этом я не упоминаю о том, что мне еще предстоит выбрать, чье будущее перечеркнуть. Я же ни с кем этого не обсуждаю. Они меня не поймут. Для них такой вопрос вообще не стоял бы, но для меня все не так просто.

Мы вчетвером идем к станции. В день Карибаны нечего и думать, чтобы ехать в центр на микроавтобусе — пробки на дорогах такие, что даже тете Мейз не объехать. Несколько лет назад мы попытались, и она так рассвирепела, что расплавила руль.

Бабушка устроила ей за это жуткую выволочку.

Сегодня мы идем на электричку, чтобы проехать две остановки до станции «Выставочный центр», где парад развернется во всю мощь. Обычно для нас большая радость вместе с остальными участвовать в празднике, посвященном нашей культуре. Но в этом году все иначе.

Алекс и Кейша на седьмом небе от счастья, потому что их все время останавливают желающие сфотографироваться с ними, будто с сетевыми знаменитостями. Они и правда, похоже, доверяют мне, и от того, что теперь они знают, что я выполню задание без кровопролития, у них камень с души свалился.

Кейс ведет себя более сдержанно. Она понимает, что я что-то скрываю, и это ее нервирует. Плечи у нее напряженные, даже когда она напевает себе под нос песенку, которую я затолкала к ней в голову. И атмосфера в толпе соответствующая. Все кругом взвинченные. Будто даже они знают, какой сегодня важный день.

— Что это со всеми? — бормочу я.

Ощущение нехорошего волнения нарастает, и я оглядываюсь вокруг — не поджидают ли меня очередные кровавые видения чьей-то гибели, но пока ничего подобного нет. Может, сейчас, когда срок настал, в них нет необходимости. Не нужно подталкивать меня к решению — я все равно вынуждена буду так или иначе принять его сегодня.

Мы входим на платформу, и Алекс оглядывает толпу.

— В этом году Дэвисы нас не защищают. Магию в воздухе чувствуют даже не-колдуны, и они, вероятно, привыкли к ней на Карибане, но сегодня ее нет. Они могут ощутить разницу, даже подсознательно. Вы не замечали, как было последние два-три года? После того как обряд сорвался в прошлый раз.

Похоже, я не замечала. Может быть, потому, что никогда не была настолько взвинчена. Я стискиваю руки так, что хрустят костяшки. Обряд защиты Карибаны. Обряд, который Дэвисы проводили годами и который я пустила насмарку, когда нарушила круг. Я думала о своем проступке и о том, к каким последствиям он привел лично для меня и для Йохана. Но совсем забыла о цели обряда.

Когда круг нарушили в прошлый раз, погибли три человека. Я сглатываю с такой силой, что горлу больно. Кейс пихает меня в плечо:

— Все обойдется.

— Если что-то и случится, это жизнь, — рассудительно добавляет Кейша. — Мы не можем защитить друг друга от всего на свете.

Если что-то случится, в этом буду виновата только я.

Пока мы едем в электричке, я рассеянно слушаю разговоры пассажиров, глядя на проплывающие за окном пейзажи. Знакомые станционные здания, соседние районы, дети, играющие в парках. Для кого-то из нас это особый, торжественный день, для кого-то — обычная суббота. А для меня — день, когда все изменится.

Поезд останавливается на станции «Выставочный центр», и мы выходим вместе с хлынувшей наружу толпой. По пути к выходу я чувствую, как во всем теле отдаются ритмы музыки-сока. На Карибане музыку не просто слышишь — она растекается по рукам и ногам, горячит кровь и повышает адреналин. Я сама не замечаю, как начинаю кивать в такт, а Кейс приплясывает на носках. Кейша и Алекс рвутся вперед, обгоняя друг друга и хохоча, и мы с Кейс остаемся далеко позади.

Я достаю телефон и посылаю маме сообщение, что мы уже на параде. Толпа вокруг переливается яркими цветами. Хотя не все собираются участвовать в параде, у некоторых лица в блестках, а у некоторых флаги торчат из задних карманов или повязаны вместо бандан. Я замечаю флаги Тринидада, Ямайки, Монтсеррата и Канады — и множество других, незнакомых.

— Мы флаги забыли, — говорю я. Дома где-то завалялось несколько тринидадских.

— Их будут продавать в миллионе мест, надо только попасть внутрь, — отвечает Кейс.

Так и есть: когда мы проходим мимо кассы, первым делом нам на глаза попадаются три продавца с целыми прилавками флагов — от простых тряпичных до гигантских переносных голограмм.

— Хочешь голографическую пряжку для ремня с надписью «Трини-прайд»? — Кейс показывает на провокационный товар.

Я морщусь.

Она смеется, открыто и свободно.

Сколько раз я слышала ее смех. Если я отниму у нее будущее, сможет ли она когда-нибудь смеяться?

Наверное, у меня меняется лицо, потому что Кейс смотрит на меня в упор.

— Что происходит? Ты сказала, что знаешь, как спасти Иден, и что тебе никого не надо убивать. И что?

— Я не хотела бы говорить…

— Не вешай мне лапшу на уши, Вайя. Алекс и Кейша в полном восторге от новостей, а у тебя такой вид, будто сегодня все равно кто-то умрет.

Я щелкаю костяшками пальцев — всеми по очереди.

Глаза у Кейс сощуриваются, она вдруг останавливается как вкопанная.

— Что ты затеяла?

— Мне надо просто сделать выбор, и все.

Лицо у Кейс проясняется: наверняка она подумала о том, что выбор всегда дается мне с трудом.

— И ты не знаешь, что выбрать.

Ей не нужно читать мои мысли, чтобы догадаться. Она ненадолго закрывает глаза ладонями, потом убирает руки и резко кивает:

— Тебе все по силам.

Я усмехаюсь:

— Было бы круто, если бы я понимала, чтó надо делать.

— Я тебя знаю. Ты все преодолеешь. — Она мрачно ухмыляется. — Как бы мы ни цапались, мы есть друг у друга. За тобой вся семья. То, что ты собираешься сделать, будет сделано для того, чтобы спасти Иден и никого не убить, и это главное.

Я пытаюсь впустить в себя теплые чувства, которые вызывают ее слова, но ничего не выходит. Сказала бы она то же самое, если бы знала, какой выбор мне предстоит?

Я ежусь и показываю подбородком в сторону Кейши и Алекс:

— Давай их догоним.

Кейс шагает вперед, я тащусь следом. Когда мы догоняем сестер, в воздухе повисает густой аромат пряностей и перца. На прилавках жарят во фритюрницах тесто для фолори, заворачивают курицу-карри с картошкой в толстые паратха-роти. Большинство киосков предлагают разноцветные бутылки импортного лимонада, привезенного с Карибских островов, а многие покупатели говорят по-английски с акцентом, когда делают заказы.

Представление Короля и Королевы давало лишь намек на то чувство, которое вызывает сам парад. Музыка гремит так, что все тело вибрирует, гигантские платформы катятся по улице. Мимо проезжает целая группа ударников, они бьют в барабаны и одновременно танцуют. За ними следуют остальные участники карнавала — они пляшут в шортах и купальниках, тела покрыты блестками, на головах уборы из перьев в полметра высотой. Раздаются резкие свистки в такт музыке, в нос ударяет запах карибских пряностей и ароматизированного пара.

— Вон они! — вопит Кейша и машет рукой.

Я смотрю, куда она показывает, — и точно: там Рубина, она вместе с остальными катит свою платформу, которая вчера получила первый приз. Рубина в голубом с серебром наряде, глаза театрально подведены. Сердце у меня бьется сильнее при виде ее костюма — ведь я сама украшала его блестками.

Казалось бы, после вчерашнего выступления она должна была устать — но сегодня она шагает по улице с новыми силами. Следом катится платформа Короля — такая же, как и у Королевы, — и на ней Йохан, свежий и сияющий, будто всего несколько дней назад его не избил волшебный хлыст. Он обнажен по пояс, а шортики на нем даже короче, чем у его дочки. Но когда он поворачивается лицом к другой стороне улицы, становится видно, что спина у него исчерчена толстыми рубцами.

Я морщусь и хватаюсь за грудь. От этого зрелища к моим собственным ранам приливает жар.

— Давай сфоткаемся, пока мы не убежали вместе со всеми! — кричит Алекс.

Мы вчетвером, обнявшись, втискиваемся перед телефоном Алекс. ИИ-помощник делает несколько десятков снимков. Я изо всех сил улыбаюсь, по возможности искренне. Не хочу потом смотреть на эти фотографии и вспоминать, что была слишком занята своими мыслями, чтобы радоваться этой минуте вместе с родными.

— Ну, бежим! — Кейша тащит Алекс к металлическим заграждениям, они присоединяются к процессии и подбегают к своей платформе.

Кейс смотрит им вслед:

— Разве взрослые не должны быть на платформе с Дэвисами? Может быть, они остались у них дома?

Я хочу что-то ответить, но в носу щиплет от запаха горящего тростника. Поворачиваю голову — вот они. Предки. Те в толпе, у кого в крови есть магия, склоняют перед ними головы. Остальные не подозревают об их присутствии.

Предки уверенно шагают вместе с толпой, на каждом — наряд, который он носил при жизни. Одни в рубахах-дашики, другие — в одежде племен настолько древних, что их уже почти все забыли.

Тети Элейн среди них нет. Не все предки являются нам на Карибане.

А Мама Джова — есть.

Ее издалека видно — по наготе, худобе и рубцам, покрывающим все тело. И она единственная из предков, кто не улыбается и не приплясывает вместе с потомками. Одинокая в толпе.

Едва я вижу ее, как сразу понимаю, какой выбор сделаю. В каком-то смысле я это знаю со вчерашнего вечера. И все это время просто убеждала себя, что не знаю, потому что не хотела этого делать.

«Пора».

— Я отойду на минуту, — говорю я Кейс.

Она отвлеклась — ей кто-то звонит, но из-за шума толпы она его не слышит и кричит в телефон:

— Погоди, что-что?

Я шагаю прямиком к Маме Джове, протиснувшись между ограждениями. Она, как всегда, стоит гордо выпрямившись, наши глаза встречаются.

— Я хочу обратиться с просьбой. — Я тоже пытаюсь выпрямиться.

— Говори.

Мама Джова смотрит на меня критически, будто знает, о чем я собираюсь попросить, но сомневается, что у меня хватит духу.

С самого начала Мама Джова хотела, чтобы я взяла под контроль свое будущее и свои решения. И все это время я была убеждена, что ошибусь с выбором. Так было всегда в моей жизни. Каждое решение было для меня просто очередной возможностью все запороть.

Сейчас я тоже не знаю, верное ли решение принимаю. Но это неважно.

Мне решать, и я должна это сделать.

Вот и делаю.

Сегодня Карибана, единственный день в году, когда мы видим предков… Единственный день в году, когда мы можем что-то у них попросить.

Я произношу свое желание дрожащим голосом, со слезами на глазах. Мама Джова не улыбается. Только смотрит на меня неподвижным взглядом.

— Ты уверена?

— Да, — говорю я, на этот раз безо всякого промедления.

— Тогда это все.

Легче мне не становится. Никакой радости я не чувствую.

— Это означает, что я прошла испытание? Я сделала, что ты хотела. Я отняла жизнь у своей первой любви.

— Ты прошла испытание.

Мама Джова поворачивает голову и смотрит мне за спину, в сторону станции. Там, в хвосте процессии, проталкиваются сквозь толпу взрослые — мама с бабушкой впереди. Я щурюсь на них сквозь мокрые от слез ресницы.

— Ава вмешалась, — говорит Мама Джова. — Как и все твое племя.

— Что значит «вмешалась»? — Я поворачиваюсь к ней. Она наклоняет голову к плечу и рассматривает меня. Пусть. После всего мне нетрудно вынести этот испытующий взгляд.

— Ты все время меняешься. С каждым днем ты проявляешь новые черты — и я всякий раз убеждаюсь, что ты не такая, какой я тебя считала.

— А какой ты меня считала?

— Я думала, ты так боишься неудач, что в жизни не примешь ни одного решения. Думала, ты неспособна взять на себя ответственность за собственное будущее.

— То есть вот почему ты дала мне это задание?

— Отчасти. — Мама Джова поджимает губы в ниточку. — В твоей жизни еще будут трудные решения, и в следующий раз у тебя не будет месяца на раздумья. Помнишь, что я говорила о магии?

— Кровь и целеустремленность?

— Как ты думаешь, почему я постоянно напоминаю тебе об этом?

Первое, что мне приходит в голову, — что я не знаю. Но на самом деле у меня просто не было времени подумать об этом, потому что голова была занята заданием.

— Я верю в тебя и считаю, что когда-нибудь ты обязательно все поймешь. Быть колдуньей не так уж сложно, Вайя. В том-то и состояла моя ошибка. На самом деле это невероятно просто, если понимаешь, в чем суть магии. Это понимание касается того, в чем разница между хорошей колдуньей и колдуньей великой. — Она протягивает руку и гладит меня по щеке. — Ты можешь стать великой колдуньей.

Я теряю дар речи. Я-то думала, Мама Джова меня просто ненавидит. Хотя бы за ту же слабость. Но вот же она — говорит, что я могу стать великой. Как она.

Мама Джова расправляет плечи и сдвигает брови.

— Жаль, что твои родные не разглядели вовремя твои способности.

Я тоже хмурюсь:

— В каком смы…

Воздух раздирают выстрелы, уши закладывает от свистков. Раздаются крики, толпа бросается вперед, меня толкают со всех сторон, и я падаю на колени. Раны горят огнем, бегущие мимо люди наступают мне на руки и натыкаются на меня, а сверху так и гремит музыка.

Я ищу глазами Маму Джову в толпе, но ее нет.

Кто-то хватает меня сзади за футболку, рывком поднимает с земли и вытаскивает из людской массы. Только встав на ноги, я могу посмотреть наверх и узнать своего спасителя. Это Йохан.

— Что случилось? — выпаливаю я. — Где все?

— Полиции настучали, что кое-кто пронес на парад оружие. Естественно, ничего у него не было. Только полицейский не стал его слушать. — Йохан буравит меня взглядом. — Видите, что бывает, когда нарушаешь круг? Последствия неизбежны! Я же вам говорил!

— Мне не… но кто… выстрелы…

Слова расталкивают друг дружку, я не могу ничего объяснить.

— Люди истекают кровью на асфальте, потому что вы испортили мне обряд. Запомните это! — Йохан выпрямляется и качает головой.

Хватит меня стыдить! С языка сами собой срываются слова Кейши:

— Мы не можем защитить всех от всего!

— Все что угодно, лишь бы спокойно спать по ночам, — шипит он. — Идите домой. — И он скрывается в толпе.

Я собираюсь с духом и поступаю как он велел: не потому, что слушаюсь его, а потому, что в этой сутолоке все равно никого не найти. Где искать Кейс, я уже знаю — и это не здесь.

Высматривать остальных просто бессмысленно. Кругом царит хаос. Все носятся туда-сюда, со всех сторон мчатся полицейские. Во рту у меня сухо, по спине текут капли пота.

Скорее домой.

Бабушка всегда учила: в случае опасности нужно сделать все возможное, чтобы поскорее оказаться дома, а там нам ничего не грозит. Все будет хорошо. Все будут дома.

Электрички не ходят, и я вызываю такси. Благодарение предкам за приз на конкурсе. Во время поездки я достаю телефон, чтобы написать двоюродным сестрам и узнать, все ли у них в порядке, но вместо этого вижу десяток сообщений от мамы, отправленных в последние пять минут:

Когда я приезжаю в «Ньюген» и поднимаюсь на административный этаж, Люку волей-неволей приходится открыть мне дверь. Согласно указанному на ней расписанию, по субботам администрация работает, но сегодня — нет. Не глядя мне в глаза, Люк жестом приглашает меня войти и нажимает кнопку, чтобы снова запереть дверь. Он весь в черном — и с учетом обстоятельств это выглядит очень мрачно, пусть даже на нем просто джинсы и рубашка с длинными рукавами.

— Пустовато здесь сегодня, — замечаю я.

— Джастин решил объявить день психического здоровья и отправил всех по домам. — Люк встряхивает головой. — И тебе не стоило приходить.

— Это мои родные.

— Я в курсе. И от этого не перестаю считать, что ты зря пришла.

— Тогда разберись сам! Он похищает людей!

Я сжимаю и разжимаю кулаки и шагаю к Люку.

— Ты бы сама пошла на это, да и не только на это, если бы считала, что так надо! — огрызается он. — Джастин поступает как всегда. Он изобретатель, он движется в будущее, и, с его точки зрения, игра стоит свеч. Совсем как ты — что бы ты ни сделала с Джурасом, что бы ты ни собиралась сделать со мной, с твоей точки зрения, оправдано, ведь все ради семьи.

— Вы оба живы. Ты можешь сказать то же самое о Лорен?

Я не забыла, как Люк смотрел на ее маму в парке. Он видел упоминания о ней в архивах Джастина. Может, он и не знает, что именно произошло с Лорен, но, судя по его лицу, что-то все-таки знает — и понимает, что ничего хорошего. Вдруг Лорен была здесь, в этом белоснежном здании, одинокая и напуганная? Вдруг она и сейчас здесь? Вдруг та же участь ждет и моих родных — их объявят пропавшими без вести и бросят расследование, потому что не найдут никаких зацепок?

Люк болезненно морщится, отворачивается и шагает прочь.

— Идешь, так иди.

Я догоняю его.

Мы вместе входим в лифт. Люк следит за каждым моим движением. Двери закрываются, лифт едет наверх.

Когда мы выйдем из лифта, все снова изменится. Наше будущее, наша жизнь.

— Знаешь, ты мне и правда нравился. — Я стискиваю руки и гляжу, как переплетаются пальцы. «Я тебя любила» сказать трудно. «Нравился» притупляет это чувство, делает его меньше, чем на самом деле. Как и прошедшее время, когда настоящее еще вполне актуально.

Люк молчит.

— Когда мы только познакомились, я думала: вот человек, перед которым открыты все дороги. Он мог бы стать кем угодно и чем угодно, а предпочитает быть эталонным хамом. — Я горько смеюсь. — Но в каком-то смысле мы похожи. Оба с детства приучены делать ставку на что-то одно. Ты — на спонсорскую программу, я — на то, что стану колдуньей.

При упоминании о колдовстве Люк кривится: должно быть, эта мысль еще не улеглась у него в голове.

— Я поняла, что всегда восхищалась Кейс, потому что она не такая. Она отчаянно хочет стажироваться в «Ньюгене», но я понимала, что, если она сюда не попадет, она найдет себе другое, не менее потрясающее занятие. В тебе я не настолько уверена. Это нечестно по отношению к ней. Я выбрала ее, потому что она способна на большее, чем ты. — В горле у меня сухо, голос дрожит. — Тебе, может быть, и все равно, но за все это время я усвоила, что будущее станет таким, каким ты его сделаешь. И я надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь, что ты — это не только спонсорская программа.

— Кейс получила стажировку, — напоминает Люк. — Она будет работать в «Ньюгене».

— Да, получила. Нет, не будет.

Он прищуривается:

— Что ты натворила?

— Сделала выбор.

Лифт звякает, двери открываются.

Мы попадаем в комнату — видимо, в кабинет Джастина. Я узнаю белые стены и экраны, на фоне которых он объявлял о запуске программы по подбору пар. В углу — два больших стеклянных шкафа, в одном, как и говорил Люк, первая установка для геномодов, во втором — первый «Ньюсап». Андроид в витрине бесполый — только гладкая васильковая кожа, стройная фигура и закрытые глаза. Ждет команды — но никогда не дождется.

Джастин здесь — и смотрит на нас бионическими глазами-водоворотами. Он сидит за столом — почти что в ширину комнаты — перед гигантскими, от пола до потолка, окнами, покрытыми мерцающей тонировкой, которая, как я подозреваю, скрывает от посторонних глаз все, что здесь происходит. Вдали высится телебашня.

Впрочем, меня интересует совсем не вид из окон.

В третьем стеклянном шкафу, рядом с «Ньюсапом», словно еще один экспонат, сидит на стуле Иден. До стенок от нее во все стороны примерно по полметра, и она подсоединена к какому-то аппарату.

— Вайя! — Она спрыгивает со стула и молотит кулаками по стеклу. По лицу у нее струятся слезы, глаза красные — похоже, она плачет уже давно.

— Что она делает в этой витрине? Чего вы от нее хотите? — Я резко поворачиваю голову к Джастину. — Где все остальные?

— В безопасности, но пока я их тебе не покажу. Иден здесь, чтобы ты вела себя прилично. — Джастин поправляет манжеты. — Ни к чему так волноваться: детоубийство не мой профиль.

— Лорен еще ребенок. Это означает, что она еще жива? — В моей груди теплится огонек надежды.

Джастин протяжно вздыхает:

— Жаль, что с ней так получилось. Я думал, что смогу подправить ее гены так, чтобы воспроизвести дар Элейн, но не получилось. Так я узнал, что после того, как человек прошел Призвание, с ним уже ничего невозможно сделать. Эксперименты не всегда проходят успешно.

Я отшатываюсь. Эксперименты?! Лорен была живой девочкой со своими надеждами и мечтами! У нее была семья! Мы с ней дружили!

— Она…

— Она не выжила. — Он сообщает эту новость одновременно печально и легкомысленно. Словно журналист, перечисляющий жертв несчастного случая.

Лорен. Моя энергичная, веселая подруга. Родные никогда ее не найдут. Никто из нас больше никогда не увидит ее живой. Она никогда больше не ворвется ко мне в комнату, тряся кудряшками. Никогда не поведает шепотом историю своих последних приключений. Никогда не придет на барбекю, никогда не будет весело отплясывать вокруг своего младшего брата.

Ее больше нет.

Неудачный эксперимент.

Меня душат слезы, но я их глотаю.

— Мы поэтому здесь собрались? Ради очередного эксперимента? Вы поэтому подсоединили к моей сестре эту штуковину?

Люк качает головой:

— Это просто монитор, он считывает ее генетические данные и жизненные показатели в динамике. Когда мы были в Тринити-Беллвудс-парке, ты беспокоилась, что она умрет, если ты провалишь задание. Мы хотим убедиться, что ей ничего не грозит. Это не навредит ей.

Глаза у меня лезут на лоб:

— Ты рассказал ему об этом?!

Правда, они, кажется, не поняли, что я уже прошла испытание.

— Я хотел уберечь ее! — отвечает он.

Я прикусываю губу, но больше ничего не говорю.

— Видишь? Ей совершенно ничего не грозит. — Джастин берет со стола какой-то инструмент и идет ко мне.

Я отступаю еще на шаг и упираюсь спиной в холодную дверь лифта.

— Не волнуйся, мне просто надо проверить твою ДНК.

Джастин протягивает ко мне портативный сканер ДНК, я прижимаю к нему палец и не морщусь, когда металлическая игла прокалывает мне кожу, чтобы взять капельку крови.

Я смотрю на Люка, который не сводит глаз со своего покровителя, хотя обращается ко мне:

— Ничего страшного, Вайя. Джастин у всех проверяет ДНК. Он ничего плохого не сделает.

— Вы похитили моих родных и убили Лорен — и утверждаете, что ничего плохого не сделаете? — Я ушам своим не верю.

— Да! — отвечает за Джастина Люк. — Было невозможно добиться от вас всех согласия на секвенирование ваших ДНК. А у нас не было другого выхода. Ты же сама это понимаешь. Никто из нас не хотел идти на крайности, но после тестирования все будут свободны.

Я хмурюсь. Это так. Мои родные ни за что не позволят снова секвенировать свою ДНК. Однако в глубине души Люк явно беспокоится. Иначе почему он сказал, что я зря пришла?

— Просто анализы, ничего плохого ни с кем не случится, и на этом все кончится, — говорит Люк то ли мне, то ли Джастину, то ли себе.

Джастин сосредоточенно вводит в компьютер данные моей ДНК.

— Будь добр, проверь аппарат Иден, — просит он Люка. — Что-то данные плохо передаются.

— Конечно, — отвечает Люк и идет к стеклянному шкафу, в котором сидит моя сестра. Джастин нажимает кнопку, чтобы пустить его. Дверцы задвигаются за Люком автоматически и так быстро, что я не успеваю броситься к Иден.

Тем временем Джастин изучает мою ДНК. Данные вспыхивают на одном из экранов. Потом экран разделяется надвое, и появляется другая последовательность.

Они разные. Я вижу свою ДНК до того, как я выполнила задание, и после. Теперь, когда все позади, мой геном меняется в соответствии с тем даром, который мне предстоит получить.

Джастин огорченно вздыхает и косится на Люка:

— Ты утверждал, что у нее сегодня крайний срок, а насколько я вижу, ты жив-здоров.

Люк втягивает голову в плечи.

— Ничего, не огорчайся, — говорит ему Джастин. — Мы все выясним.

Я настораживаюсь:

— Что именно?

— Ах, такая неприятность. Я начал все вспоминать только в последний месяц-другой. Один из наших стажеров отметил странную аномалию выработки нейромедиаторов у девушки, которая заказала у нас особый рисунок кудрей. Ее звали Лорен. Я узнал аномалию, но не понял почему. Не стану обременять тебя подробностями. В конце концов я начал понимать, что либо ты, либо твоя сестра могут стать идеальными кандидатами. Но мне все же не хотелось ждать еще десять лет, когда она будет Призвана. Я остановил свой выбор на тебе — ты в близком родстве с Элейн и родилась в семье, где магия достаточно мощна, чтобы обеспечить тебе сильный дар. При этом ты достаточно молода, рассудил я, и, вероятно, еще не получила дар. Я не мог точно узнать, прошла ли ты Призвание. Трекер показывал, что ты не колдуешь, однако мне было любопытно понаблюдать самому. Именно поэтому я велел Люку пригласить тебя на ужин. Люк, естественно, не подозревал зачем. После того, что случилось с Джурасом, я был убежден, что опоздал. Так что мне нужно было как-то заполучить Иден. Трекер даже подтвердил, что ты практиковала магию. Признаться, я был несколько обескуражен.

Как он смотрел на меня в тот вечер. Это бешенство он теперь называет «несколько обескуражен». Я думала, он злится, что я навредила его подопечному. Оказывается, нет. Он был огорчен, что упустил возможность заполучить меня для каких-то там экспериментов. У Джураса на его глазах случился инсульт, но не это беспокоило Джастина больше всего.

— Однако затем ты попыталась зарезать Люка, а когда я отправил его поговорить с тобой в Тринити-Беллвудс-парке и выяснить кое-какие детали, ты сказала, что времени решить, убивать его или нет, у тебя осталось до ближайшей субботы. Это было достаточно серьезное задание, чтобы сойти за Призвание. Однако Люк счел нужным поделиться со мной этими сведениями лишь сегодня днем.

Он смотрит на Люка, поджав губы.

— Я сделал вывод, что ты еще не прошла Призвание, иначе он был бы мертв. Затем я проследил за твоими перемещениями, увидел, что ты направляешься на карнавал, и рассудил, что это самый подходящий момент захватить твоих родных, учитывая, что мне не оставили времени на размышления.

Я тоже смотрю на Люка — к его чести надо сказать, что он выдерживает мой взгляд. В конце концов, самые важные сведения — срок — я выдала сама.

И все же Люк держал их в секрете от Джастина до самого последнего момента. Чтобы не дать ему, Джастину, получить от нас то, что тот хочет, — а Люк, конечно, прекрасно знает, что генетическим тестированием тут дело не ограничится.

Он сделал так, чтобы его покровитель потерпел неудачу. И сделал это, чтобы защитить меня.

Я сглатываю.

— Значит, вы сделали все, что хотели, да? Протестировали меня, протестировали Иден. Если мои родные у вас, скорее всего, вы и у них взяли пробы.

Директор «Ньюгена» ничего не отвечает, только смотрит в экран с моей ДНК.

— Джастин, — окликает его Люк. Он подходит к дверцам стеклянного шкафа, но они не раздвигаются перед ним. — Джастин!

Он стучит по стеклу, но его покровитель упорно не нажимает кнопку, чтобы выпустить его.

Вместо этого Джастин скрещивает руки на груди и качает головой.

— Мы зашли слишком далеко. Проблема с Лорен заключалась в том, что она плохо подходила нам с точки зрения генетики. — Он кивает в сторону Иден. — Я считал, что запасной вариант — это она, но, как только она сюда попала, я проанализировал ее гены. Они странные. Доминантные вполне соответствуют ее наследственности, но рецессивные, связанные с магией, принадлежат скорее семейству Томас, там нет ни намека на семью Элейн. Так что она подходит так же плохо, как и покойная Лорен.

Еще бы. Во всем, что касается колдовства, Иден родня нам, Томасам.

А тетя Элейн была с нами в родстве только по браку, а не по крови.

— Так что ты была самой близкой по генетике, кого я мог заполучить. Для этого я и затеял массовое похищение — чтобы поймать тебя до того, как ты пройдешь Призвание и гены изменятся.

Люк сказал Джастину про крайний срок только сегодня днем — вероятно, как раз тогда, когда я разговаривала с Мамой Джовой во время Карибаны.

Если бы я придерживалась изначального толкования ее слов и убила бы Люка, ничего этого не случилось бы.

Мама Джова смотрит на меня из дальнего угла. Закрывает глаза, на ее лице боль.

Она все знала.

Она знала, как будет выглядеть будущее, в котором есть Люк. Она даже предложила мне лазейку. Если бы тем вечером за ужином я прикоснулась к Люку, я выполнила бы задание, но не убила бы его, а он оказался бы не в том состоянии, чтобы сообщить все это своему покровителю. Да и нечего ему было бы сообщать, потому что он был бы в больнице и вообще не пришел со мной разговаривать. И Джастин оставил бы нас в покое.

Но выбор был за мной.

Я решила не выбирать Люка. Не раз и не два. Я решила перечеркнуть будущее Кейс, но не его. Я сама выбрала все это.

— Что вы делаете? Выпустите меня! — кричит Люк и стучит в стекло снова и снова.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Вы сказали, что хотите просто протестировать наши гены. Что вы никому не сделаете ничего плохого.

Если бы это было так, он бы сейчас не запер своего подопечного в стеклянном шкафу, чтобы не путался под ногами.

Голос Джастина звучит жестко:

— Это было, когда я думал, что получу желаемые результаты. Когда думал, что ты еще не прошла Призвание и мы можем спокойно продолжить работу и подправить твои гены так, чтобы потом тебе достался нужный дар. Теоретически, разумеется. Увы, теперь я вынужден прибегнуть к другим, более суровым мерам. — Он смотрит на Люка. — Как ты думаешь, почему я только что запер тебя там? Потому что вы слишком уж привязаны друг к другу. Теперь ты не сможешь помешать мне — больше не сможешь, ведь ты уже кое-что успел. Зато ты сможешь посмотреть, как я обеспечиваю твое будущее. Не благодари. — Он хлопает в ладоши — уверенно и громко. — Вот зачем нам нужны запасные планы.

Его бионические линзы вращаются, будто он как раз рассматривает эти самые варианты.

Я замираю на месте:

— Запасные планы?

— Церемония посвящения в матриархи — тоже неплохой выход из положения. Мне всегда казалось, что это лишь на крайний случай, но наш случай очень даже крайний, согласись!

«Только не это!»

Чтобы возвести на престол нового матриарха, надо убить предыдущего. Я мотаю головой:

— Чтобы провести эту церемонию, бабушка должна умереть! Я могу придумать что-то другое!

Правда, других идей у меня нет.

Это не Карибана. Мне некого о чем-то попросить.

— К сожалению, я не в настроении выслушивать альтернативные гипотезы, — отмахивается Джастин. — Ты проведешь церемонию, а свое желание матриарха пустишь на то, чтобы получить тот же дар, что и у Элейн, дар генетических манипуляций. Она однажды рассказала мне о каком-то из ваших предков, который именно так и поступил, так что не притворяйся, будто это невозможно. Не такой научный метод, но будем работать с тем, что имеем.

Я в отчаянии смотрю на Люка, который уже всерьез принялся барабанить по стеклу, и Иден присоединилась к нему и молотит кулачками по двери — но все это совершенно безрезультатно.

Я одна.

Я не могу потерять бабушку.

— Я пожелаю, чтобы вы умерли! — кричу я.

Джастин с досадой закатывает глаза.

— Неужели ты думаешь, что я не подстраховался? — Он показывает на Иден. — Аппарат, к которому она подключена, в теории безопасен, но у него есть и дополнительные функции. Особая программа, которую написал я лично и о которой не откровенничал с подопечным, поскольку подозревал, что он будет не в восторге. — Он глядит на Люка и слегка пожимает плечами. — Если компьютер зафиксирует прекращение моей мозговой активности в процессе проведения магического обряда, он активирует аппарат, и тот предпримет попытку превратить геном маленькой Иден в подобие генома Элейн. А мы же помним, что произошло, когда я попытался проделать это с носительницей неподходящих генов.

Лорен! Эта машина убила ее, когда он попытался проделать такой эксперимент. Лорен уже прошла Призвание, поэтому с Иден, возможно, будет иначе — но вдруг нет?

Люк берется за провода, подсоединенные к Иден, но Джастин легонько щелкает языком:

— Не трогай их, Люк. Стоит тебе что-то отсоединить, и я запущу машину в ручном режиме.

Пальцы Люка замирают.

Руки у меня трясутся, я скрещиваю их на груди, чтобы Джастин этого не видел.

— А вдруг все это просто блеф? Откуда мне знать?

— Ниоткуда, но ведь ты не станешь рисковать? — Он показывает на Люка. — А если бы он не знал, что такое возможно, с чего бы ему было так пугаться?

Он прав. Если бы Люк считал, что это все чепуха, я на сто процентов уверена, что он бы просто выдернул провода, — но он этого не делает.

— Вы вроде бы говорили, что не опускаетесь до детоубийства, — говорю я, и мне противно от умоляющих ноток в собственном голосе.

Джастин преспокойно смотрит на меня:

— Какое же это убийство? Это научный опыт.

Он возвращается к своим экранам и выводит видеотрансляцию — моя семья в стеклянной загородке, примерно такой же, в какой сидят сейчас Люк и Иден. Джастин нажимает кнопку и говорит:

— Приветствую, семья Томас. Ава, Кейша и Алекс — прошу вас, присоединитесь к нам. Лучше обойдемся без взрослых, которые могут задумать что-то нехорошее. Я открою вам дверь. Пройдите по коридорам к лифту, и он доставит вас к нам. И помните: трекеры, которые сейчас на вас, покажут мне, если вы вздумаете колдовать, и у этого могут быт неприятные последствия. Ведь у меня здесь, наверху, Вайя и Иден.

В его словах звучит явная угроза.

На экране мои родные в слезах обнимаются, двери открываются. За них выходят только бабушка, Кейша и Алекс. Камеры следят, как они идут по стеклянным коридорам.

Джастин сидит за столом и смотрит, как они приближаются. Потом замечает меня и машет в сторону Люка и Иден:

— Если хочешь, можешь подойти к ним. Нам понадобятся все ресурсы, чтобы поскорее с этим покончить.

Я бегу к кабинке и прижимаюсь к стеклу, поближе к заплаканной Иден и дрожащему Люку.

— Прости меня, — качает головой Люк. — Зря я ему верил. Мне просто… хотелось. Хотелось верить, что он хороший человек. Я до сих пор в глубине души надеюсь на это.

У меня на это не хватает оптимизма.

— Сомневаюсь, что он одумается.

— Прости меня, — повторяет Люк, и слышно, что он вот-вот разрыдается.

Я смотрю в его серые глаза, но не могу заставить себя улыбнуться, чтобы ему стало легче. Все очень скверно складывается.

— Да, конечно.

Я смотрю на Джастина, который медленно катается в кресле взад-вперед, время от времени нажимая кнопки, чтобы открыть моим родным очередные двери.

— Когда вы увидели в данных Лорен последовательность, которая отвечает за нейромедиаторы, — вам этого было достаточно, чтобы вспомнить все, что вы забыли?

Джастин машет рукой.

— У меня после смерти Элейн сохранились кое-какие обрывки — ужины в доме у озера, ночные дежурства в больнице… — Он умолкает, глядя пустым взглядом в окно, а потом снова принимается жать на кнопки. — В дальнейшем начали всплывать какие-то фамилии, и я стал их записывать: Томас, Дэвис, Бейли-Вонг и Картер. Хотя девичью фамилию Элейн я вспомнить не мог. И даже имя. — Он опирается подбородком на руку. — Я разослал всем с такими фамилиями сертификаты на бесплатные геномоды. Просто посмотреть, что будет. Так я нашел Лорен. — Он пожимает плечами. — Честно говоря, я бы и не обратил особого внимания на генетические данные Лорен, но после того как стажер указал на странную последовательность, я пересмотрел данные и сравнил аномалию с другими ДНК, которые мы секвенировали за эти годы. Аномалия была у немногих, более того, у единиц, но этого оказалось достаточно, чтобы сформулировать кое-какие гипотезы. Досадная неудача с Лорен была единственной.

Досадная неудача, значит.

Вот чем была для него моя подруга.

Ноздри у меня раздуваются, я стискиваю зубы.

Бесконечные «сертификаты на бесплатные геномоды», которые я считала спамом, были, оказывается, ньюгеновской приманкой для колдунов. Теперь я припоминаю, как Лорен, хихикая, рассказывает, что модифицировала себе кудри бесплатно. Я была уверена, что она шутит. Даже и не задумывалась до этой минуты.

Я зажимаю глаза ладонями.

— А программа подбора пар — она тоже имеет к этому отношение?

Я не забыла, что Рубине тоже подобрали в пару стажера из «Ньюгена».

— Не совсем. Это вполне законная программа, хотя и она очень помогла получить доступ к вашим генетическим данным и навесить трекеры на всех вас. Я просто немного подправил ее, чтобы все носители фамилий из моего списка получили в пару моих стажеров — так до вас легче добраться. Для получения дополнительных качественных данных.

Я смотрю на Люка, у которого слегка отвисает челюсть.

Пальцы ног у меня поджимаются в босоножках:

— Значит, мы с Люком на самом деле не пара?

— Генетически? Нет, не настолько. Процентов на семьдесят шесть. Тоже неплохо. Но теперь это неважно, верно? — Он смотрит на нас с Люком, стоящих по разные стороны стекла. Глаза Джастина проникают мне под кожу, от его взгляда такое ощущение, что по мне ползают насекомые.

Я смотрю на него с ненавистью:

— Тетя Элейн погибла из-за вас!

Верхняя губа Джастина поднимается и обнажает зубы, плечи сутулятся. Я еще не видела такого выражения на его гладком спокойном лице.

— Она погибла из-за себя самой. Это была командная работа. Партнерская. А Элейн была готова допустить, чтобы мой отец умер, из-за своих представлений о чистоте и нечистоте. Вот я и поставил ее в положение, когда речь шла об интересах ее семьи, — чтобы она ощутила хотя бы малую толику моего отчаяния. И если бы я был ей дорог так, как она была дорога мне, она поняла бы меня. Но этого не случилось! — Последние слова Джастин едва не выкрикивает.

Я понимала, что между Джастином и тетей Элейн были не совсем рабочие отношения, но как гнусно он об этом рассказывает! Он думал, она будет во всем его слушаться! Будто это и есть любовь! Я не специалист, но совершенно уверена, что любовь выглядит по-другому.

— И он умер? — спрашиваю я.

— Да, прости, что сорвался на крик, — сипло отвечает Джастин. — А потом и ее не стало. А я остался один с ощущением, что в моей жизни чего-то недостает, а чего именно — я не помню. Вообрази, как это раздражает: чувствовать бесконечную скорбь и не понимать почему!

Я переминаюсь на месте. Не хочу, чтобы он так о ней говорил. Будто тоскует по ней. Будто она и правда была ему дорога, как он утверждает.

— Она стерла мои поверхностные данные, но скрытые слои остались. Это и прекрасно в данных. Они надежные. Как только я вспомнил больше, мне удалось найти архивные видео наших экспериментов. — Джастин тяжело вздыхает. — Я ошибся, решив, будто она всегда будет готова помогать мне, поэтому никогда не прилагал усилий, чтобы узнать, как модифицировать колдовской дар у тех, кто не связан с колдовским родом генетически. Когда воспоминания начали возвращаться, я ждал, надеясь, что способности Элейн всплывут у кого-то из ее родных естественным образом, но потом решил, что лучше самому создать желаемое. Найти ближайшего генетического родственника и сделать попытку.

— Лорен.

— Да. Она не очень хорошо подходила, но добраться до нее было проще, поскольку ее данные уже были в системе. К тому же она и так постоянно сбегала из дома, так что легко было бы объяснить ее исчезновение в случае неудачи.

Он с самого начала знал, что его опыты могут убить Лорен. Подготовился к этому. И все равно провел эксперимент.

На экране появляется стрелка вверх над лифтом. Джастин улыбается — блестят белые зубы.

— Вот и они.

Он встает с кресла, руки в боки.

— Не делайте этого! — умоляет Люк. — Пожалуйста!

Лифт звякает, Джастин коротко смотрит на меня:

— Спасибо за сотрудничество.

Ну и как теперь прикажете выпутываться?!

Двери лифта раздвигаются, и я вижу бабушку, Кейшу и Алекс. Мои двоюродные по-прежнему в костюмах для Карибаны, даже головные уборы на месте. Макияж размазан, а купальники в блестках выглядят слишком легкомысленно с учетом обстоятельств. Бабушка, как всегда, держится гордо и царственно.

Джастин откашливается:

— Вы здесь, чтобы помочь провести церемонию посвящения в матриархи, поскольку я не сумел поймать Вайю до того, как она пройдет Призвание. Она примет этот титул от Авы, получит право загадать желание — и попросит дар как у ее тетушки Элейн. Любые попытки этому помешать приведут к неприятным последствиям для Иден.

Его объяснения просты и лаконичны. Он не упомянул, что для того, чтобы я получила титул, бабушка должна умереть, однако не забыл о гнусной угрозе в адрес моей сестренки.

Вот только бабушка — матриарх. Наверняка она знает десяток других способов обеспечить Джастину требуемое.

— Я уверена, что у бабушки есть в запасе другие чары, которые мы можем применить с той же целью.

— Нет, — бесстрастно говорит бабушка.

— Наверняка есть другая церемония и другие чары! — не сдаюсь я.

— Есть два способа получить дар предка: естественным образом, с течением времени, или попросив предка об этом. Если бы у нас были другие способы обеспечивать себе сильные дары, нам не понадобилась бы ничья помощь. — Бабушка шагает ко мне. — Зачем мою внучку подсоединили к этой штуковине? — Она показывает на Иден.

Я никогда не слышала, чтобы бабушка так ее называла.

Иден прижимается лицом к стеклу, плачет и зовет бабушку. У меня щиплет глаза.

— Чтобы заручиться вашим согласием, — отвечает Джастин бабушке.

Нет, это не взаправду. Такого не может быть. Наверняка есть какой-то выход из положения.

— А твой дар? — шепчу я так, чтобы слышала только бабушка.

Она тихо смеется — и больше ничего.

Джастин снова откашливается и стучит по своему запястью — по тому месту, где у нас трекеры.

— Это на случай, если вам вздумается сделать что-то неуместное.

Я смотрю на трекер. Я еще не свыклась с мыслью о том, что теперь я колдунья, но, если бы на мне его не было, я бы, конечно, попыталась исподтишка что-нибудь сделать. Для крови можно, например, прикусить щеку. Но даже если бы я его сняла еще дома, Джастин наверняка нацепил бы на меня другой. Его запасов хватило на всю мою семью.

Обе руки у Люка трясутся — с такой силой он стиснул кулаки.

— Вы обо всем мне врали, — шипит он на наставника.

— Иногда ложь — это просто возможность подсластить горькое лекарство, чтобы легче его проглотить. Ты бы никогда не согласился сделать то, что нам нужно сейчас, ради научного эксперимента. Для этого ты слишком мягкосердечен. Это не недостаток, просто сейчас некстати. — Джастин машет мне. — Ну что ж, вставайте в круг и приступайте. Я дам вам массу времени попрощаться, никакой спешки. Но даже не рассчитывайте уйти сегодня отсюда, не проведя церемонию.

«Нет!»

Я смотрю на бабушку. Она должна знать, как выйти из положения.

Хоть что-нибудь.

Алекс и Кейша смотрят на нее точно так же.

— Бабушка… — говорит Алекс.

Кейша переводит взгляд с меня на бабушку и обратно:

— У вас ведь есть план, да? Как нам выкрутиться?

Я не хочу, чтобы бабушка умерла.

Кто будет ворчать, чтобы я не забыла вовремя развезти заказы?

Кто будет командовать в кухне, пока мы все утром собираемся по делам?

Кто будет вместе со мной готовить бейки и бакаляу на рождественский завтрак?

Кто будет моей бабушкой, если ее не станет?

Наверное, глаза у меня блестят от слез, потому что бабушкин взгляд в ответ теплеет. Она обводит жестом нас с Кейшей и Алекс.

— Хватит тянуть резину. Вставайте в круг, — говорит она своим обычным командирским голосом.

— Пожалуйста, перестаньте, — просит Люк Джастина. — Мы можем изобрести способ передать дар, не проводя церемонию.

Его покровитель громко вздыхает.

— Мне так и не удалось тебя этому научить. Научный прогресс не дается бесплатно. Исследования не всегда бывают этичными. Мысль, что это не так, — самообман. — Он показывает на Люка. — Этично ли было забрать тебя из родительского дома и привезти сюда? Вероятно, нет. Однако, если когда-нибудь ты благодаря всему, чему тебя здесь научат, изменишь будущее генной инженерии, разве это не означает, что дело того стоило? Вот та деталь большой картины, которую ты вечно упускаешь.

— А что я теперь не могу даже поговорить с родителями нормально, не поссорившись, — это тоже неважно? Что я забыл родной язык, потому что вы сказали, что это не имеет значения? Выходит, последствия ничего не значат, лишь бы результат был хороший?

— Какой ты все-таки идеалист.

— Вы хотите, чтобы бабушка Вайи умерла ради того, чтобы она сама могла получить какой-то там волшебный дар, — и при этом называете идеалистом меня?

Джастин смеется, громко, гулко, так сильно, что даже хватается за живот.

— Потому-то я и выбрал тебя своим преемником. Ты никогда не боишься указать мне на недочеты.

Во мне пробуждается надежда. Я круглыми глазами смотрю то на Люка, то на Джастина. Чтоб меня хакнуло, неужели Люк и правда сумел его убедить?

— Но я с тобой не согласен, — продолжает Джастин, пожав плечами. — Я подталкиваю вперед нашу эволюцию. Так и совершают научные открытия. Я пока не могу объяснить магию наукой так, чтобы ты поверил, но, когда все случится, ты убедишься в моей правоте собственными глазами. Я и сам так учился.

— Нельзя никого убивать! — кричит Люк.

— Я никого и не убиваю, — устало возражает Джастин. — Это добровольная жертва. Знаешь, когда я подобрал тебя, ты был малышом, который любит играть в роботов, и я обращался с тобой так, как, по моему мнению, положено с малышами. Это было ошибкой. Ты так и не повзрослел. У тебя совершенно детские представления о жизни. Надо будет основательно поработать над этим, прежде чем ты сменишь меня.

Люк прикусывает губу:

— Я думал, вы великий мечтатель.

Джастин бесстрастно смотрит на него:

— А теперь что думаешь?

— Теперь я думаю, что вы убийца, которому повезло и он случайно оказался гением. А еще вы так боитесь смерти, что готовы снести все на своем пути, лишь бы достичь бессмертия.

Его покровитель улыбался:

— Я тоже недолюбливал папу, пока не понимал его. Вырастешь — поймешь. — Он машет нам. — Ну, прощайтесь и проводите обряд.

Мы с Люком переглядываемся, потом Люк отводит глаза. Он может говорить что хочет, но все равно не в силах ничего изменить — совсем как я. Здесь всем заправляет Джастин.

Бабушка стучит пальцем в стекло, потом поворачивается к Джастину:

— Ты бы впустил меня попрощаться с внучкой.

— Можете через стекло, — твердо отвечает он.

Бабушка фыркает и прикладывает руку к стеклу — туда же, куда прижимает ладошку Иден с другой стороны.

— Будь сильной девочкой. И веди себя хорошо, не донимай родителей, договорились?

Сестренка кивает, лицо у нее все в слезах и соплях.

— Вот и умница.

Бабушка выходит на середину комнаты. Мы с Кейшей и Алекс следуем за ней. Кейша всхлипывает и бросается бабушке на грудь. Алекс тоже, и они прижимаются к ней. Я хочу остаться в стороне и наказать себя за то, что не убила Люка и навлекла на нас такое несчастье, — но не могу. Это для меня последняя возможность обнять бабушку, и я ее не упущу.

Бабушка в ответ стискивает нас. От ее одежды пахнет как-то странно — дымом, что ли. Возможно, еще с Карибаны, там много торговали блюдами на гриле. Кажется, что после парада прошла целая вечность.

Я замечаю подозрительный блеск в бабушкиных глазах, который исчезает, стоит мне присмотреться.

— Ну все, по местам, давайте начнем. — Голос ее звучит по-прежнему — голос главы семьи. — Подумайте о цели. Нам нужно что-то, чтобы пустить кровь. — Последнюю фразу она обращает к Джастину.

Он подходит к нам с перочинным ножом и оставляет неглубокие порезы на ладонях у всех в кругу. Сразу видно, что он вырос не в колдовской общине. Во время тех обрядов, когда надо держаться за руки, мы режем подушечки пальцев, а потом капаем кровью в середину ладони. Порез на самой ладони всегда сильнее болит и дольше заживает. И ранку жжет от любого движения.

Джастин ничего не знает о колдовстве, и ему наплевать. Не знает, что оно значит для нашей семьи. Не имеет ни малейшего представления о нашей истории и культуре. Его заботит только собственное могущество.

— Бабушка! — плачет Иден, и ее голосок разносится по всей комнате. Кулачки барабанят по стеклу.

Люк трясет головой, глядя на Джастина, по щекам у него текут слезы, и он их яростно стирает.

— Впустите ее! Вы что, правда не дадите Аве обнять внучку на прощание?

— Зачем? Чтобы ты сбежал и все испортил?

— Я ничего не буду делать! — кричит Люк. — Честное слово. Ничего не буду делать. Впустите ее попрощаться!

Джастин поджимает губы.

— Прошу вас!

Директор поворачивается к своим экранам, сердце у меня падает.

Но потом створки раздвигаются.

Мы с двоюродными отбегаем от бабушки, чтобы не мешать ей войти в стеклянную кабинку. Бабушка стискивает Иден в объятиях.

— Довольно, — говорит Джастин. — Выходите.

Бабушка усаживает Иден обратно на стул и останавливается, чтобы посмотреть на Люка:

— Спасибо.

— Не надо, пожалуйста… — хрипит Люк.

— Поздно, я ведь тебя уже поблагодарила.

Она выходит из стеклянной кабинки, Джастин резко задвигает дверцы за ней. Люк издает дрожащий вздох. Иден плачет, но уже не так горько, как до объятий.

Мне было всего на год больше, чем ей сейчас, когда мы потеряли дедушку.

Такого просто не может быть.

Мы встаем в круг и беремся за руки. Я, бабушка, Кейша и Алекс.

— Прости меня, я думала, что приняла верное решение, — шепчу я бабушке. Я с самого начала понимала все правильно — а сделать, что требовалось, не смогла.

Бабушка вздыхает:

— Ты же не хотела его убивать. Помнишь, что ты сказала мне на кулинарном конкурсе? Что вздохнула с облегчением.

Я не сдерживаюсь и всхлипываю.

— Потому-то я и остановила тебя в тот день в кухне.

Глаза у меня становятся круглые, а Алекс и Кейша смотрят на бабушку, удивленно моргая.

— Что? — еле выдавливаю я.

— Я позаимствовала дар у Катиуса. Он умеет слегка подталкивать в нужную сторону. — Бабушка усмехается. — Сам он не особенно его ценит, но дар полезный.

Люк говорил, что почувствовал, как какая-то сила отодвинула его в сторону, и я не смогла нанести смертельный удар. Мне привиделось, что он отпрыгнул сам, но на самом деле это был не он. Его оттолкнула бабушка.

— Ты позаимствовала дар у дядюшки?

Я никогда не слышала, чтобы матриархи так умели, но, впрочем, не исключено, что это просто и есть ее дар.

— Я не дала тебе это сделать, потому что знала, что ты не хочешь. Я пыталась защитить тебя от того, чтобы ты запятнала свою душу — как это сделала я, когда убила ту женщину. Вот почему мы и провели обряд, чтобы спасти Иден.

— Обряд, чтобы спасти Иден? — Я смотрю на Кейшу и Алекс, но они в таком же недоумении. — Что ты имеешь в виду?

— Мы принесли человеческую жертву, чтобы привязать свою магию к дому и противодействовать твоему заданию. Пока стоит наш дом, у нас будет магия и Иден будет жива. Если бы ты потерпела неудачу, ты никогда не стала бы колдуньей и волшебство в нашем роду прекратилось бы, зато Иден осталась бы в живых, а мы бы сохранили все, что имеем. Мы просили тебя дождаться нас, прежде чем отправиться на Карибану, чтобы все тебе рассказать. За неделю ты про этого мальчика и не упомянула ни разу. Мы были уверены, что ты не собираешься выполнять задание.

Запах от бабушкиной одежды. Это не дым от барбекю. Это пепел. Запах нечистоты. Он прилипает только к тем, кто участвует в обряде и получает магическую отдачу. Именно поэтому мы, дети, так не пахнем. И поэтому никто из нас не понял, чтó они сделали.

Вот почему мама так настойчиво требовала, чтобы мы без них не уходили. Она не хотела мне говорить, чтó они затеяли, когда разбудила меня, — боялась, что я буду возражать. Они все считали, что я провалю испытание, а они вернутся домой героями и спасителями. Строили интриги у меня за спиной, отняли человеческую жизнь, чтобы обойти мое задание.

Мои родные пошли в подвал к Йохану и вонзили ножи в тело человека, у которого были дети, друзья, возлюбленные. И объявили о своей цели, пока жертва истекала кровью.

Я скриплю зубами:

— А если дом разрушится?

По бабушкиному лицу пробегает тень. Если наша магия привязана к дому, а его уничтожит пожар или потоп, все в семье утратят магию, а Иден умрет. Так что никакой победы они не одержали. А просто заклеили смертельную рану хилым пластырем.

А еще это значит, что я заперла Кейс в доме просто так. Я перечеркнула будущее одной сестры, чтобы спасти другую, но жизни Иден больше ничего не угрожает. Мама с бабушкой поняли, какую ошибку совершили, только когда прочитали наконец мое сообщение. Вот почему мама и писала мне все эти ответы, но было уже поздно.

Я громко шмыгаю носом. Сердце так и колотится.

— Зачем ты рассказываешь мне это сейчас? Зачем заставляешь меня злиться на тебя, когда ты вот-вот умрешь?

Бабушка печально улыбается:

— Потому что я жалею, что не поверила в тебя, когда Мама Джова поверила. Она знала, что ты найдешь способ выполнить задание. Не знаю, чтó ты сделала, но она явилась мне сказать, что ты прошла испытание. Мне было слишком страшно позволить тебе принимать собственные решения. Я тебе не доверяла. И жалею об этом.

Я сглатываю. Чтобы бабушка передо мной извинялась — такого я и представить себе не могла. И не хочу это слушать. Особенно вот так. Не хочу, чтобы она извинялась, потому что сейчас умрет. Она знает, что я прошла испытание, но я уверена, что она не знает, какой ценой. Иначе она не стала бы говорить об этом. А теперь все стало еще хуже. Ведь я не просто вынуждена была запереть Кейс в доме — теперь этот дом становится угрозой для всех нас.

— Ты мне не доверяла! — огрызаюсь я, и рука, сжимающая ее руку, дрожит. — Значит, нельзя тебе умирать. Ты должна оправдаться передо мной! Позаимствуй чей-нибудь дар! Разберись!

— Так не получится, — вздыхает бабушка. — На этот раз я тебе доверяю. Матриарх из тебя получится лучше, чем из меня.

— Я не могу! Я все испорчу!

— Не испортишь. Я все равно выбрала бы тебя, даже не в этих обстоятельствах.

Я смотрю на нее круглыми глазами:

— Что?! А как же мама? Тетя Мейз? Кейс?

— Нет, — улыбается мне бабушка. — Я знала, что это будешь ты, с тех пор как тебе исполнилось шесть.

— Ничего не понимаю.

— Твой отец только-только ушел из семьи. Ты была раздавлена. Я видела, как тебе больно, но ты не сдавалась. Ты всегда была готова подбодрить маму и помогала ей с прическами, когда она ими увлеклась, ты мирила двоюродных сестер, когда они ссорились, ты не отходила от Алекс после той жуткой истории с Ваку. Даже меня утешала, когда я потеряла дедушку. Ты всегда жила ради семьи, а не ради себя. — Она сжимает мою руку. — Быть матриархом — значит понимать, как вести семью в будущее.

— Я не знаю, как это делается.

Бабушка хмыкает.

— Ты знаешь это лучше меня. Когда дошло до дела, я не выдержала мысли, что вы с Иден можете пострадать. Я не доверяла предкам, а должна была. Перестала после Элейн. — Она щурится. — Я перестала быть тем матриархом, которым поклялась быть, когда переняла титул и решила придерживаться чистоты. — Ее губы кривятся в мрачной улыбке. — Одиннадцать лет назад, когда мне явилась Мама Джова, она сказала: «Я согласна с твоим выбором, и я ей помогу». Тогда я не поняла, что она имеет в виду. Ведь я сама решила выбрать тебя только через год. Потом она задала тебе задание, которое я сочла невыполнимым, и я в очередной раз не смогла довериться ей и поверить в тебя. Когда она явилась сказать мне, что ты прошла испытание, я поняла, что ошибалась. Ты доказала, что справляешься лучше меня, — мне так никогда не удавалось.

Щеки у меня горят от жарких слез.

— Мне плевать, каким матриархом ты собиралась стать. У меня не могло быть бабушки чудеснее, чем ты!

Алекс и Кейша бешено кивают. Кейша хочет что-то сказать, но ее душат слезы.

Бабушка улыбается:

— Приятно знать, что я у вас номер первый.

И мы начинаем.

Я стараюсь запомнить это ощущение — как бабушкина рука сжимает мою. Целеустремленность крепнет, и начинается магия. Я все стискиваю бабушкины пальцы. Отчаянно цепляюсь за нее.

Сколько раз я держала ее за руку? Когда я была маленькая, и она провожала меня в школу Йохана. Когда мы славили предков в Рождество. Когда она плакала на дедушкиных похоронах. Свет, окутавший нас, так ярок, что больно смотреть, и за его пеленой я вижу, как слезы катятся по бабушкиным щекам.

— Тебе страшно, — шепчу я ей.

Она качает головой:

— Нет, я злюсь.

— На меня?

За это меня обжигают сердитым взглядом.

— Я злюсь, что так и не сделала ничего, чтобы заслужить титул Мамы. Я не смогу руководить тобой как матриархом. Пропущу прекрасные моменты в твоей жизни.

— Можешь их представить. Я полечу в космос.

Бабушка хрипло смеется:

— Серьезно?

— Ага! — Ради нее я стараюсь, чтобы голос звучал весело.

Ее глаза закрываются, лицо разглаживаются.

— Делай что угодно, но ради себя, а не только ради семьи. — Она сжимает мою руку. — Дай мне слово.

— Даю слово.

— Честно, детка! Не просто чтобы что-нибудь сказать, раз я умираю.

Я сжимаю бабушкину руку так же крепко, как она мою:

— Даю тебе честное слово.

На ее губах проступает улыбка.

Я все стискиваю ее руку, даже когда чувствую, как она обмякла.

И изо всех сил зажмуриваюсь. Как хочется верить, что это просто очередная жуткая галлюцинация. Обман. Но я знаю, что все взаправду.

Когда я открываю глаза, оказывается, что я не в кабинете Джастина, а в больничной палате. Стены в ней белоснежные, а на койке сидит чернокожий старик с подносом еды на коленях. Старик смотрит на меня:

— Вы моя медсестра?

Я моргаю и озираюсь, нет ли в маленькой палате еще кого-то. Дверь открывается, и в нее деловито входит тетя Элейн в форме медсестры — точно того же изумрудно-зеленого цвета, что и логотип «Ньюгена».

Она бедром закрывает за собой дверь и улыбается старику:

— Здравствуйте, мистер Грант!

— Я готов принять ванну.

— Только доешьте сначала, хорошо?

Он щурится на зеленый горошек на тарелке. Тарелка измазана каким-то коричневым соусом, и я догадываюсь, что еще там была картошка с мясом и какой-то подливкой.

— Я не большой охотник до горошка.

Тетушка оглядывает палату, потом берет у него поднос и выбрасывает горошек в мусор, а сверху кидает две-три салфетки, чтобы замести следы. Мистер Грант улыбается ей.

— Мы никому не расскажем. Это наша маленькая тайна, — говорит тетя Элейн.

Старик косится на меня:

— А как же она?

— Она тоже никому не проболтается, верно, Вайя?

— Конечно! — выпаливаю я.

— Подождите минутку, мне надо поговорить с племянницей, — просит тетушка мистера Гранта. — А потом примем ванну.

Старик кивает и достает из тумбочки планшет.

— Не спешите.

Тетушка выпрямляется и шагает ко мне.

— Где это? — Я смотрю на огромные окна и белые простыни. — Что это за место?

— Это мое пространство. Когда вам надо пообщаться с предками, мы выбираем какое-то место для встречи, нередко — воспоминание. Мистер Грант был моим любимым пациентом, когда я работала в Бриджпойнтском реабилитационном центре.

В той же больнице, где умер отец Джастина. Там они и познакомились.

Тетя Элейн наклоняет голову к плечу и рассматривает меня:

— Какой красавицей ты выросла. Бабушка, наверное, гордится тобой.

К лицу приливает краска — и на глаза навертываются слезы.

— Ты можешь ее вернуть?

— Я не в силах изменить прошлое. — Взгляд ее смягчается. — Но ты пришла просить меня не об этом, верно?

— Джастин хочет, чтобы я унаследовала твой дар. Это единственный способ защитить семью.

— Правда? Если ты хочешь мой дар, я передам его тебе, но этого ли ты хочешь на самом деле?

А чего я хочу?

Я сделаю как приказал Джастин, а дальше что? Я никогда не могла представить себе свое будущее, но теперь представляю. Я вижу, как меня заставляют участвовать в его исследованиях, потому что Джастин держит моих родных в заложниках. Я заглядываю тетушке в глаза и вижу будущее, которого она стремилась избежать, — и оно теперь мое. Но мне надо что-то делать, иначе получится, что бабушка умерла напрасно.

— Подумай об этом, Вайя. Хорошенько подумай. — Голос тетушки звучит серьезно. — Чего хочешь ты сама?

Я тут же вспоминаю ту поездку на трамвае с Люком, когда он спросил у меня то же самое. Тогда я сказала ему, что хочу помогать семье.

Моей разваливающейся семье.

Но за этим всегда стояло нечто большее.

Ведь папа и мама, бабушка и Кейс, тетя Элейн и все остальные в нашем доме — это не вся моя семья. Когда-то она была больше. У меня была Лорен. У меня были все Картеры из ее маленькой семьи. И Дэвисы. Когда я праздновала день рождения, кто-то из Бейли брал меня под мышки и поднимал, чтобы я задула свечки на шоколадном торте. Я ходила на барбекю, где Джеймсы трепали меня за щечку и угощали лишней порцией десерта. И когда-то я знала Ли не просто как женщину, отвергнутую родными и теперь работающую в подвале в «Дикси-Молле».

Когда-то вся община была моей семьей.

Я хочу именно того, чего хотела тетя Элейн. Сделать лучше нашу общину, нашу большую семью.

Я смотрю на тетю Элейн, и ее взгляд смягчается:

— Я всегда знала, что у нас с тобой общая мечта. Просто я хотела дождаться, когда ты сама себе разрешишь мечтать об этом.

— Если у тебя не получилось, как же получится у меня? — шепчу я. — Я… я еле-еле выполнила задание, я…

— Но ты же его все-таки выполнила, верно?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Я не хотела, чтобы вы, дети, помнили меня, так как не хотела, чтобы то, что я сделала, тянуло вас назад. Не хотела, чтобы моя неудача помешала вам. — Тетя Элейн качает головой. — Но я не учла, как сильно это вам навредит. А ты, Вайя, ощутила последствия моей гибели острее, чем остальные в нашей семье. Ты замечаешь трещины, от которых все отводят взгляд. И более того, ты хочешь их заделать. Можешь начать здесь и сейчас. Не принимай решения на основании того, чего хочет Джастин. Делай только то, чего хочешь ты сама.

Я впервые разрешаю себе почувствовать, какая мечта таится в глубине моего сердца.

Бабушки нет. Кейс в неволе. Наш дом привязан к нашей магии. Лорен погибла.

Всего этого я исправить не могу, поскольку это в прошлом.

И, как и на конкурсе рецептов, я не могу воспользоваться тем, что сделали тетушка с бабушкой. Их время кончилось. Бабушка говорила, что быть матриархом — значит понимать, как я поведу нашу семью в будущее.

Вряд ли она когда-нибудь представляла себе, что я захочу изменить будущее семьи, которая настолько больше нашей. Снова объединить общину, сделать ее такой, какой гордилась бы любая черная семья. И все начинается здесь, с Джастина Трембли.

У него свои мечты, за которые он борется точно так же, как и я.

Чего он хочет? Дара генетических модификаций? Нет. Он хочет изменить нашу генетику, чтобы мы жили дольше. Чтобы он жил дольше. Чтобы его миновала участь, постигшая его отца.

Он хочет быть бессмертным.

Я не стану убивать Джастина. Я не хочу проливать кровь — даже если бы это не угрожало Иден. Наверняка есть способ дать ему, что он хочет, лишив при этом возможности и дальше нас преследовать.

Надо просто найти способ сдержать его. Легко сказать, но трудно сделать. Мы же не можем взять и приказать ему…

Глаза у меня становятся круглые, я вскидываю голову и смотрю прямо в лицо тете Элейн.

— «Ньюсап»! — Я ахаю. — В кабинете Джастина стоит пробная модель. Ты можешь перенести его разум в нее?

— Таково твое желание?

Он останется жить, а без физического тела его разум сможет существовать вечно. Все нейронные связи Джастина останутся целыми и невредимыми, так что генно-инженерный аппарат не запустится и не сделает Иден ничего плохого, поскольку нейронные сети — это ведь электричество. А мы получим полный контроль над Джастином. Я смогу ограничить его программное обеспечение, чтобы он не мог сделать моей семье ничего плохого, и отключить удаленные возможности, чтобы он не смог подсоединиться к собственным компьютерам и сбежать. Я заключу его в локальную сеть. Защищенную надежно, как наш альманах.

В будущем я вижу нас свободными от его влияния. Все колдовское сообщество нашего города, который я так люблю, объединится, и все будут друг друга поддерживать. А я всегда подскажу нужное направление.

— Вайя? — Тетушка снова склоняет голову к плечу.

— Мне надо сделать так, чтобы все думали, что я его убила. Нельзя, чтобы Люк узнал, что он жив. Об этом никто не должен знать, кроме нашей семьи.

Иначе его могут освободить — и, вероятно, помочь и дальше преследовать нашу семью, чтобы обратить наши колдовские способности во зло.

Тетушка сурово кивает.

— Когда ты нанесешь смертельный удар, разум Джастина отправится не туда, где обретаются мертвые, а подсоединится к электронным цепям пробной модели. Таким образом Джастин продолжит жить. — Тетушка прижимает ладонь к моей щеке. На ее лице читается смесь горя и ликования. — Пожалуйста, передай моему брату: пусть вспоминает меня с радостью. От его гнева мне больно — даже на таком расстоянии.

— Передам.

Тетя Элейн улыбается мне солнечной папиной улыбкой — и от этого у меня слезы наворачиваются на глаза.

— Не терпится увидеть, каким матриархом ты станешь.

Едва эти слова срываются с ее губ, как меня накрывает тьма.

Когда я открываю глаза, я снова в кабинете Джастина, а на полу лежит тело бабушки — все еще с легкой улыбкой на губах. Я зажимаю ладонями рот, чтобы не закричать.

Так похоже на мое видение в кухне.

Только теперь все взаправду.

Глаза у Джастина горят, сверкающие красные бионические линзы пульсируют от восторга, когда он шагает ко мне. В руках он сжимает портативный сканер ДНК — хочет убедиться, что у меня теперь дар тети Элейн. А за спиной у него стоит Мама Джова, как всегда, нагая и прекрасная.

Она здесь не просто так. Это моя первая минута в роли матриарха нашей семьи, и мое решение определит, как мы будем двигаться дальше.

Я знаю, что должна делать, но не знаю как. Это моя единственная возможность заставить разум Джастина покинуть тело и переселиться в модель «Ньюсапа».

Я гляжу на свою окровавленную ладонь, потом на Джастина — и за его плечом на Маму Джову в уголке.

Она дала рабам на плантации новую жизнь, когда использовала кровь, чтобы убить надсмотрщиков. Этого не смог повторить никто в нашей семье. Чистые колдуны могут только насылать чары при помощи своей крови, а нечистые — при помощи чужой. Ни у тех, ни у других не хватает сил, чтобы совершить то, что сделала Мама Джова. Так говорила моя мама. Эта способность и не чистая, и не нечистая, а нечто среднее.

Как и любая магия.

Наконец-то я понимаю, что имела в виду Мама Джова. Она сама постоянно путалась в решениях и вариантах. Боялась ошибиться, совсем как я. Но ведь когда выбираешь одно из двух, это не всегда значит, что решение будет или хорошим, или плохим. Просто есть два варианта, из которых надо выбрать один.

То, что сделала Мама Джова, чтобы спасти рабов, не имело отношения к чистоте и нечистоте. Как и мое решение не убивать Люка. В жизни нет таких четких категорий. А принадлежность к той или иной стороне совершенно не определяет, верно или неверно твое решение с моральной точки зрения.

Как сказала Мама Джова, на сей раз у меня нет двух недель на раздумья. Ровно миг.

За эту долю секунды я делаю выбор.

Магия — это несложно. Она всегда была и всегда будет лишь сочетанием крови и целеустремленности. Чистота и нечистота — это просто ограничения, которые мы сами на себя наложили. Дело не в том, что одно плохое, а другое хорошее. Мы сами определяем, какие мы, а наши колдовские практики тут ни при чем. И мне надо доверять себе настолько, чтобы знать: как бы я ни распорядилась своей силой, это будет во благо.

Чтобы объединить нашу общину, мне надо смотреть шире ярлыков «чистые» и «нечистые», которыми мы пользовались, чтобы держаться в стороне друг от друга. Мне надо выстроить иное будущее — с глубоким почтением к прошлому.

Мне надо самой стать чем-то новым.

Я протягиваю к Джастину руку и колдовством рассекаю себе предплечье с криком, от которого саднит горло.

Из моей ладони, из ладоней Кейши и Алекс, из бабушкиной мертвой руки на полу хлещут струи крови. Они свиваются в алый шнур и змеей обхватывают шею Джастина. Петля затягивается все туже — и перерезает ему шею слой за слоем, быстрее, чем я могу уследить. Алая, словно настой гибискуса, кровь брызгами разлетается в стороны, расплескивается по белому полу. Иден визжит так, что у меня звенит череп.

Глаза Джастина становятся пустыми, он падает на колени. Словно в замедленной съемке оседает на пол, вокруг идеального среза на шее растекается лужа крови. Голова откатывается в сторону и останавливается меньше чем в полуметре. Потом я слышу звук, который заглушает даже пронзительное верещание Иден. Так тихонько скулит пес, когда в одиночестве издыхает в канаве. Я поворачиваюсь — и вижу, как Люк застыл неподвижно и смотрит на мертвое тело своего покровителя.

— Прости меня, — шепчу я. — Я должна была сделать выбор.

Люк не обращает на меня внимания, его глаза прикованы к Джастину. По щекам текут слезы, и он с трудом выговаривает:

— Почему ты не послушала меня? Почему не придумала другой способ?

Я не знала, что все будет выглядеть вот так. Настолько взаправду. Джастин на самом деле не мертв, я это знаю, он заключен в пробной модели. Я не отняла у него жизнь — но это трудно осознать, когда смотришь на труп.

Я судорожно глотаю, чтобы меня не вырвало, и бреду к компьютеру Джастина. Нажимаю кнопку, открывающую стеклянную загородку, и кладу на нее пресс-папье, чтобы дверь больше не закрылась. Вхожу в загородку и хочу отсоединить Иден от аппарата — но оказывается, что она уже отключена. Я таращусь на Люка, который все смотрит на тело Джастина.

— Я выдернул провода, пока он отвлекся на то, чтобы проверить твою ДНК после обряда, — шепчет Люк. — Я просто… не успел тебе сообщить.

Я кусаю губы и протягиваю Иден руку. Люк пытался нам помогать — до самого конца. Пальцы Иден сплетаются с моими, и мы выходим из загородки.

Мои ладони еще сочатся кровью, и я представляю себе, как тела бабушки и Джастина сгорают и обращаются в пепел. Потом извлекаю из бабушкиных костей железо и создаю ей металлическую урну.

Телу Джастина я таких почестей не оказываю. Улик оставлять нельзя. Я проделываю дыру в окне и выгоняю туда весь его пепел. Пусть развеется по ветру. Его бионические линзы мне уничтожить не удалось. Они лежат на полу. Это все, что от него осталось.

Алекс берет бабушкину урну дрожащими руками, Кейша смотрит на меня разинув рот. Такого колдовского диапазона у нас никогда не бывало.

Мама Джова говорила, что все изменилось, когда она поняла, что такое на самом деле магия. Когда осознала, что без ограничений чистоты и нечистоты хороший колдун может стать великим. Наверное, это она и имела в виду.

Я шагаю к модели «Ньюсапа» — и спотыкаюсь. Поднимаю руку и пытаюсь разрезать небьющееся стекло, но ничего не получается.

Ноги у меня подкашиваются. Алекс и Кейша подхватывают меня, не дают рухнуть на пол. Даже Иден изо всех силенок помогает мне подняться.

— Нам надо забрать модель.

— Зачем? — Глаза у Кейши круглые и недоумевающие.

Я не отвечаю. Только смотрю на нее в ответ. Она словно бы понимает меня — хотя на самом деле нет.

— Алекс, помоги разбить стекло.

Кейша поднимает окровавленную руку, Алекс следует ее примеру. Вдвоем им удается разрезать стекло на витрине, в которой стоит «Ньюсап». Половинки со стуком падают на пол.

Алекс отпускает меня, чтобы схватить модель и пульт, а бабушкину урну вручает Иден, которая сжимает ее в ладошках. Я всем весом опираюсь на Кейшу и смотрю на Люка:

— Как мне выпустить остальных?

Люк разворачивается ко мне — и передо мной Люк в момент нашей первой встречи. Нет, не только. Это Люк, которого я себе представляла, — Люк, узнавший всю правду. Губы кривятся от ненависти, глаза сощурены.

Он наконец выходит из кабинки и направляется к экранам Джастина. Быстро набирает что-то на клавиатуре. На одном из экранов появляются мои родные — и дверь их стеклянной клетки открывается. Люк берет со стола Джастина беспроводной микрофон и говорит в него:

— Ваши родные сейчас выйдут. Ждите их на улице.

Я восхищаюсь твердостью его голоса. Тыльной стороной ладони Люк вытирает слезы с лица.

На экране видно, как мама с тетей Мейз первыми выбегают из стеклянной камеры.

Люк тут же опускается на пол там, где только что лежало тело Джастина. Подбирает бионические линзы, принадлежавшие наставнику, и бережно сжимает в руке.

— Пошли.

У лифта я останавливаюсь и смотрю на мальчика, в которого умудрилась влюбиться:

— Я прошу прощения. Честно. Только не забывай, что мы оба кого-то сегодня потеряли.

Люк качает головой:

— Ты потеряла кого-то. А я — всех на свете.

Я вхожу в лифт, но Люк не поднимает головы. Остается сидеть на месте, и в щелке между задвигающимися дверями мне кажется, что он становится все меньше и меньше. И вот я уже смотрю на сталь.

Между мной и Люком все кончено.

Начинается что-то другое.

Вечером я скачиваю приложение в телефон и включаю модель «Ньюсапа». Глаза робота распахиваются, и неожиданно оказывается, что они серо-голубые, — и от этого у меня сжимается сердце.

Заметив меня, робот сощуривается и рычит:

— Что ты со мной сделала?

Голос у него неживой, механический, но тон знакомый.

— Я сделала так, чтобы ваши мечты сбылись.

Яплаваю в безбрежном бассейне. Но у нас не хватило бы денег на такую огромную ванну. Ноги у меня касаются дна, руки я скрестила на груди, чтобы не задевать локтями бортики.

Я все вспоминаю, как кровь из моей ладони обвивает и стискивает шею Джастина. Это не безликий незнакомец, смерть которого я наблюдала в подвале. Джастина я знаю. Да, я не убила его — но уничтожила.

Прошло недели две с тех пор, как мы выбежали из белого кабинета с моделью «Ньюсапа» и бабушкиной урной, оставив там Люка. Я никогда не слышала, чтобы мама так рыдала. Тетя Мейз отбежала от нас подальше, и в небо ударили языки пламени. Дядя Катиус потом несколько дней просто молчал.

А Кейс…

Она почти не выходит из комнаты. Ей не удалось даже сообщить в «Ньюген», что она отказывается от стажировки.

Джастина объявили пропавшим, а Люка назначили преемником в отсутствие его покровителя. Ему всего шестнадцать, а он директор многомиллиардной корпорации. И он не один. Рядом с ним его названые брат и сестра — он оплачивает их иммиграционные процедуры и помогает остаться в стране. Всех членов нашей семьи он заблокировал, но я вижу его в новостях и на рекламных щитах в центре. Теперь трое подопечных Джастина всегда единодушны, их сплотила гибель наставника, и Люк уже не один. Я пыталась разузнать, нет ли у кого-то дара, который вылечил бы Джураса, но в конце концов это оказалось неважно: вскоре после того, как Люк занял директорское кресло, у Джураса прошли все симптомы, и теперь он работает как раньше. Силы, которую вложила в мои руки Мама Джова, хватило ненадолго. Иногда я думаю, что было бы, если бы той ночью на балконе доверилась и ей, и себе.

Но подолгу размышлять об этом слишком больно, вот я и стараюсь забыть.

Люк уже провел в «Ньюгене» кое-какие реформы. Алекс говорит, что теперь на ее удостоверении личности стоит ХХ — как и положено.

Руководитель из Люка получится совсем не такой, как из Джастина.

Мне он не писал. Зато мы избавлены от любых угроз с его стороны. Может быть, он просто боится, как бы его не постигла та же участь, что и его наставника.

Я тешу себя мыслью, что он просто хороший человек.

Я смотрю на свою грудь — и вижу, что рубцы после обряда у Дэвисов еще отчетливо видны. Не знаю, заживут ли они настолько, чтобы стать незаметными. Даже если да, я-то ничего не забуду.

Во время Карибаны погибли два чернокожих. Одного, мужчину, застрелил полицейский. Его звали Лукас Пам. Другой жертвой стала пожилая женщина, ее задавили в толпе, когда все побежали. Генриетта Льюис. Суд без лишнего шума обвинил полицейского в преднамеренном убийстве и больше ничего говорить не стал. Скорее всего, срок ему дадут как за непреднамеренное. Так обычно делается. Сейчас за то, что нас убивают, наказывают строже, чем раньше, но все равно полицейские иногда не могут сдержаться, чтобы не нажать на курок. Это случается все реже и реже, настолько, что кое-кто утверждает, будто подобного уже не бывает. Нет, бывает. Вот и на Карибане это случилось. Тут мне вспоминаются слова Мамы Бесс: «Стало лучше, но еще не хорошо».

Когда в Сети писали о Карибане, там были сплошные видео с пьяными драками на карнавале. Будто это мы виноваты. Мы с нашей врожденной склонностью к насилию, которая, как видно, сцеплена с цветом кожи. Кого-то призывали к порядку, и они стирали посты. А когда появились сенсационные новости об исчезновении Джастина, о карнавале окончательно забыли.

Я знаю, что я не виновата, но меня все равно гложет совесть. Дэвисы пытались нас защитить, а я все испортила. Я оплакиваю не только бабушку, но и Лукаса и Генриетту. И вся наша семья тоже. В нашей общине все ходят понурые. Все мы это чувствуем. И вряд ли так уж легко забудем.

Между тем Джастин проводит свои дни в подвале, где его запрограммировали оставаться, — то ходит туда-сюда, то что-то пишет. Его электронная деятельность ограничивается небольшим участком нашей локальной сети, подальше от альманаха. Дать ему планшет я не решилась — я ему не доверяю, — поэтому снабдила пачкой бумаги и ручкой.

Папа с ненавистью и презрением поинтересовался, почему бы нам не отключить его от греха подальше.

Но это все равно что убить — и я не стану этого делать. Несмотря на то что он причинил столько страданий. Мы можем стать лучше. Пусть Джастин остается Джастином, только утратит возможность шантажировать мою семью. Тешу себя мыслью, что благодаря этим ограничениям он, возможно, применит свою гениальность на благо человечеству. Поживем — увидим.

Я нажимаю кнопку, и в остывающую ванну текут струйки теплой воды.

Дверь в ванную распахивается, врывается Кейша. На ней белое платьице без бретелек и в облипку.

— Вылезай из ванны, чтоб тебя хакнуло!

Сердце у меня екает. Я опираюсь локтями о бортики, встаю и тянусь за полотенцем.

— Как это, раз — и все? — изумляется Кейша. — Я думала, придется тебя силком вытаскивать.

— Хочу, чтобы это скорее кончилось.

Она протягивает мне длинное белое платье — кружевное, с открытой спиной. Призвальное платье. По традиции его надевают второй раз в день окончания Пути Взросления.

Я надеваю белье и натягиваю платье через голову. Нащупываю большим пальцем металлический зуб и надкусываю кожу. Трех капелек крови вполне достаточно. Я втираю в волосы немного фирменного томасовского «Кудрявого бальзама», а магия довершает остальное — что-то увлажняет, что-то растягивает, что-то подчеркивает и высушивает, и все в один прием. Безупречная прическа в две секунды.

Это у меня бабушкин металлический зуб. Я нашла его среди пепла и заколдовала так, чтобы он идеально сел на мой коренной. Приятно думать, что бабушка всегда со мной. Мама считает, что это извращение.

Я улыбаюсь Кейше. Она искренняя, эта улыбка. Нет в жизни совершенства, зато мы вместе и нам ничего не грозит. Это больше, чем я смогла дать Люку.

— Идем.

Мы выходим в коридор и спускаемся по лестнице ко входу. Я ненадолго останавливаюсь в кухне — проверить, что угощение для торжественного ужина, который ждет нас после церемонии, не остынет. Аромат томленой козлятины-карри разливается вокруг, когда я заглядываю в новую хромированную духовку. Косточки плавают в соусе, все мясо отвалилось. Рядом греются макаронная запеканка и поднос с кукурузными лепешечками-поне. У меня теперь есть даже небольшая фритюрница, и рядом наготове стоят нарезанные бананы, чтобы поджарить их перед самой подачей на стол.

Мне не удалось собраться с духом, чтобы напечь бейков. Я все думаю о том дне, когда мы с бабушкой вместе готовили их в парке, — и о том, давно минувшем, когда бабушка впервые взялась учить нас с Кейс месить тесто. Тогдашняя Вайя понятия не имела, чем обернется для нее будущее.

Теперь я уже не та девочка. Вся семья собралась на заднем дворе вокруг арендованного надувного бассейна — из тех, которые доставляют прямо домой и заливают в них хлорированную воду. У края бассейна устроен помост, на котором все стоят. Бортик доходит всем до пояса.

Я хотела заказать маленький бассейн, чтобы поставить дома, — тогда Кейс тоже смогла бы присоединиться к нам. Но она ясно дала понять, что в любом случае не выйдет из комнаты. И вообще оказалось, что церемонию надо проводить под открытым небом. Такова традиция.

Прия улыбается мне с помоста. Бабушка не пустила бы ее на церемонию. Однако я считаю ее своей близкой родственницей, и кровь не имеет значения. Папа с Прией присягнули бабушке на верность, и выяснилось, что на меня их присяга тоже распространяется. Я ощущаю нити их магии точно так же, как чувствую всех остальных, — будто дополнительные пальцы на руках и ногах. Пока что мне к этому не привыкнуть.

Папа стоит рядом с Прией, улыбается про себя и держит Иден на бедре. Она уже слишком большая, чтобы носить ее на руках, но он все равно носит. С тех пор как я передала ему слова тети Элейн, у него словно гора с плеч свалилась. И ему неплохо удается делать вид, будто человек, которого он винит в ее смерти, не живет теперь у нас в подвале.

В нашей семье произошли некоторые сдвиги, и теперь я это замечаю. Когда я вхожу в комнату, все выпрямляют спины. Иногда я слышу шепотки и споры между взрослыми, когда они не знают, что я рядом. Никому из них не удалось предвидеть будущее, в котором я стала матриархом в шестнадцать лет. Я могу влиять на их колдовские способности под настроение, и им не нравится, что такую власть получила девчонка-подросток. Ничего не поделаешь, придется им смириться.

Мама притягивает меня к себе, крепко обнимает и целует в лоб:

— Я горжусь тобой. Тебе пришлось так трудно.

— Молодчина. — Папа тоже подходит ко мне и ждет, когда мама закончит обниматься со мной, чтобы настала его очередь.

Обнимать маму — это естественно. Обнимать папу — все равно что нырять, зажав нос. Сначала неудобно и трудно. А потом наступает такой момент умиротворения, когда, можно сказать, даже приятно. Однако чем дольше это продолжается, тем сложнее, и в конце концов я высвобождаюсь из его объятий.

Я гляжу на окно спальни Кейс, не особенно ожидая увидеть ее. Но она там. Стоит у окна, и волосы у нее, как всегда, стянуты на макушке. Я несмело машу ей рукой, она не отвечает.

Я немного расслабляюсь. Она все-таки решила посмотреть. Это прогресс.

Дядюшка подталкивает меня, и я прыгаю в бассейн.

И зачем было заниматься прической?

Я переворачиваюсь на спину, раскидываю руки и ноги, чтобы оставаться на плаву.

Все вокруг меня надрезают пальцы и капают кровью на ладони, а потом берутся за руки и начинают петь «Кровь к крови». Их голоса словно гладят меня, и волшебство концентрируется, чтобы выявить мой дар.

Мама Джова вручит мне дар, пока я в воде, и в тот же самый миг объявит моим родным у бассейна, в чем он состоит. Мы все вместе узнаем, какой будет моя сила.

Я закрываю глаза и радуюсь этому ощущению — что я лежу в бассейне, который и правда кажется мне безбрежным и бездонным. Но тут кто-то трогает меня за руку, и я резко открываю глаза. Рядом со мной лежит на воде Мама Джова. Сначала я просто смотрю на нее. Вблизи она кажется моложе. Мне сейчас шестнадцать, а ей будет шестнадцать всегда. Ей не удалось дожить до момента, который перевернул бы всю ее жизнь. А мне доступно все, чего у нее никогда не было.

Она берет меня за руку.

— Я знала, что ты сильная. — Она поднимает голову из воды. — Ты готова была страдать ради своей семьи. Хотела бы я, чтобы тебе больше никогда не пришлось мучиться. Я устала от того, что вам приходится страдать, но оставаться в живых. Однако в твоем будущем таится боль. Готова ли ты вытерпеть ее, чтобы помочь и тем, кто не входит в твою семью, зная, что путь будет тернистым?

— Да.

Это решение дается мне без раздумий. Мое будущее состоит в том, чтобы вывести мою семью к новой лучшей жизни. Я должна этого добиться не только ради бабушки и тети Элейн, но и ради себя самой. Любой дар, который я получу, мне в этом поможет.

Мама Джова улыбается и сжимает мне пальцы.

— Вот твои дары.

«Дары? Во множественном числе?»

Мама Джова исчезает, и я опускаюсь на дно бассейна. И вдруг, безо всякого предупреждения, глаза у меня закатываются.

В больницах всегда должно быть тихо, особенно в таких отделениях. Но здесь назойливо пищат сердечные мониторы и шуршат шаги медсестер, которые торопливо шагают по коридорам в кедах и в яркой форме — слишком яркой для подобного случая.

Койка стоит у окна, занимающего всю стену и мерцающего — наверное, у него есть функция тачскрина. Можно менять пейзаж как захочется. Представлять себе, что ты в Перу, в горном походе с веселой компанией, или на Мальдивах, у водопадов, или в Маскоке, в домике, куда ездил в детстве на каникулы.

Представлять себе, что ты где угодно, только не в Бриджпойнтском реабилитационном центре, в отделении паллиативного лечения, и ожидаешь смерти.

Я иду вперед, но мои шаги беззвучны. На табличке в изножье койки значится: «Трембли, Питер».

Отец Джастина лежит под капельницей с морфином. Кости и суставы отчетливо проступают под кожей. Вид у него такой, будто ткни — и он рассыплется.

На стуле возле койки сидит Джастин. Никаких бионических линз я не вижу. Он ссутулился и смотрит в пол. На нем белые холщовые штаны и такой же свитер из тонкой шерсти.

— Я готов.

Я думала, голос у мистера Трембли-старшего будет сиплый и ломкий, под стать телу. Но он твердый, уверенный и сильный. Голос, которым он, наверное, много лет отдавал распоряжения на работе.

Джастин еще сильнее сутулится:

— Что это значит?

— Не надо играть в эти игры, тем более со мной и тем более сейчас.

— Я могу тебя вылечить. Я работаю с той женщиной, и мы уже совсем скоро взломаем генетический код. Она немного… у нее есть сомнения этического порядка, но я сумею ее уговорить. И…

Мистер Трембли кривится, на его лице читается такое отчетливое отвращение, что я невольно отшатываюсь.

— Генетика — это тебе не код, который надо взломать. Твои исследования бесплодны, это все равно что искать философский камень.

— Ты ничего не понимаешь. Если бы ты взглянул на вещи ее глазами… Папа, люди смогут жить вечно. Ты никогда не умрешь.

— Я готов. Я прожил хорошую жизнь. — Мистер Трембли пристально смотрит на сына. — Ты знаешь, что такое подлинное бессмертие? Не то, чего ты пытаешься добиться своей генетикой. Настоящее бессмертие.

Джастин смотрит на него неуверенно:

— Что?

— Когда приходит смерть — а ты уже готов. Это единственная вечная жизнь, о которой стоит говорить.

— Ты ошибаешься! Тебя же не станет, это совсем не одно и то же! — Джастин вскакивает на ноги и качает головой. — Ты не видел, на что мы способны. На что способен я! Чем я могу стать!

Лицо мистера Трембли покрывается морщинами, словно смятый лист бумаги.

— Я видел достаточно.

Джастин снова падает на стул и умолкает. Рядом со мной появляется Мама Джова.

— Что это? — шепчу я. — Почему я на это смотрю? Зачем я это чувствую?

— Я вверяю тебе дары прошлого и будущего. — Она показывает на Джастина. — Это — прошлое.

— Но зачем мне прошлое Джастина?

— Наше прошлое создает будущее. А ты находишься в той точке в настоящем, которая может склонить чашу весов на другую сторону и изменить чью-то жизнь. Перед этим человеком лежит будущее, и твои действия могут навсегда изменить его.

У меня возникает такое чувство, будто вместо теплого прокатного бассейна я угодила в ванну со льдом.

— Я это вижу, потому что я погубила будущее Джастина?

— Ты изменила его в значительной степени — настолько, что оно уже не может вернуться в предначертанную колею. А то, как ты это оцениваешь: что ты его погубила или что ты его улучшила, — это субъективно. — Мама Джова скрещивает руки на груди. — Это будет трудный путь. Мне нужно было знать, что ты способна переделать прошлое и создать новое будущее, что ты сможешь внутренним взором увидеть и то и другое и сформировать их так, как выгоднее тебе.

Ее задание было не просто заданием. Не просто подготовкой к моему личному будущему. Не просто способом остановить Джастина. Это залог того, что я могу совершать те действия, которые подпитают мой дар.

Мама Джова переплетает пальцы.

— Когда что-то уничтожаешь, у тебя появляется возможность создать вместо него нечто новое.

Я отняла будущее у Кейс, запятнала наше общее прошлое, но только потому, что уверена, что она выкует себе новое, у нее хватит на это сил. И я готова помогать ей, если она разрешит. Я готова всем нам помогать. Возглавить всю семью и всю нашу общину чернокожих колдунов на пути к чему-то новому.

Теперь я в этом не сомневаюсь. Я уже вышла за пределы чистой и нечистой магии. Я сделала первые шаги на пути в другой мир, не такой, в каком я жила прежде. Мне нужно научиться поддерживать это движение при помощи своих даров. И может быть, когда-нибудь, чтобы остаться в живых, не нужно будет сначала страдать.

Мистер Трембли заходится в кашле. Изо рта у него вылетает красная капля и попадает прямо на белый свитер Джастина. Вбегают медсестры. Джастина отодвигают в сторону. На пороге стоит тетя Элейн, зажав рот ладонью.

Увидев ее, Джастин рычит:

— Это все ты виновата! Ты могла это прекратить!

Она качает головой и выпрямляется:

— Даже если бы ты спас его, это не обеспечило бы тебе той любви, которой ты хочешь.

— Вон! — кричит Джастин.

Она бросает на него последний долгий взгляд и уходит.

Сердечный монитор перестает ритмично пищать. Выдает одну ноту и замолкает навсегда.

Джастин выдергивает штепсель из розетки.

И наконец…

Тишина.

Глаза у меня открываются, я прихожу в себя, хватаю ртом воздух. Грудь тяжело вздымается, я бью по воде ногами, чтобы не утонуть. Все домашние смотрят на меня круглыми глазами. Мама стоит на коленях, прижав руки к губам.

Я стану первой за всю историю семьи Томасов, у кого будет целых два дара. Если я в достаточной степени изменю настоящее, то увижу и то прошлое, которое нас сюда привело, и то новое будущее, которое я создам, отменив наше старое.

Раньше я была девочкой, чье прошлое не позволяло ей жить в настоящем, не боясь будущего.

Теперь я увижу все свои решения как на ладони во множестве временных линий.

Да, предки любят парадоксы.

Явсе думаю, как бы запах карри не пропитал бисквитные коржи. Сейчас сентябрь, и в кухне «Роти-Роти» по-прежнему жарища, как в пустыне. Йохан поставил кондиционер в режим экономии. Каждый час несчастная машина извергает порыв ледяного ветра, который остужает мне шею и приносит блаженное облегчение. Через пятнадцать минут она отключается, и начинается новый час мучений.

В рабочее время со мной в кухне находится по крайней мере еще три человека, которые жалуются на это. Отчасти поэтому я встаю пораньше, когда у нас заказ на свадебные десерты — это одна из новых услуг, которые Йохан включил в прейскурант с тех пор, как я начала здесь работать.

Я открываю огромную промышленную духовку и достаю два противня с шоколадным бисквитом. Коржи получились сладкие, мягкие — само совершенство. Достаю два оставшихся противня, ставлю заготовки на тележку и откатываю под вентилятор остывать.

На кондиционере Йохан экономит, зато по части кухонных приспособлений он просто ушел в отрыв. В первый день, через месяц после окончания Пути Взросления, я приплелась к нему, ожидая худшего, — и на пороге замерла от восхищения при виде целой коллекции высококачественного оборудования.

Снимаю с крючка стальной сотейник и замешиваю простой сироп — мое тайное оружие для приготовления влажных бисквитов. Как только сахар растворяется в воде, я снимаю сотейник с огня и добавляю в него две стопки привозного тринидадского рома. Гораздо меньше, чем требует рецепт тети Элейн. Когда коржи остынут, я пропитаю их ромовым сиропом, так что десерт выйдет слегка хмельной, как и требует Илления. Она до того настойчиво говорила об этом, что я поневоле задумалась, что ей нужно на самом деле — шоколадный торт или замаскированная под него бутылка спиртного.

Перед глазами вспыхивает сообщение от Кейши:

Большое спасибо, что прошли этот путь вместе со мной и с Вайей. Эта история родилась из тоски по городу, где я выросла, и из желания рассказать о чернокожих девушках-колдуньях. Я так благодарна за поддержку, которую получала с первых черновиков и до окончательной версии текста.

Спасибо, мама, за то, что всегда верила в меня. Я выросла привилегированной — ведь я знала, что мама всегда будет мной гордиться, что бы я ни делала. Она всегда подавала пример того, что это значит, — проявлять себя с лучшей стороны, и я признательна ей за то, что она так много работала, чтобы обеспечить мне самую лучшую жизнь. Ее творческий дух придал мне храбрости последовать собственным порывам. Если бы не она, я была бы совсем другим человеком.

Кроме того, хочу сказать спасибо за колоссальную поддержку со стороны всех членов моей семьи, которые заранее стали настоящими фанатами моей книги, несмотря на то что не все они знали, о чем она, и не все ее поняли, когда она вышла. Особое спасибо бабушке Джо за то, что рассказала мне, как пахнет гниющий сахарный тростник. В дальнейшем мне представилась несчастливая возможность попробовать его не только на запах, но и на вкус, и твое описание было просто в точку. Спасибо семье моей половинки — они поддерживали меня не меньше моих собственных родных.

Кстати, большое спасибо и моей чудесной половинке за поощрение моих творческих порывов и умение сочувственно выслушивать мои путаные жалобы на писательские и издательские трудности. И спасибо нашему крошке биглю Бо, он же Бобо, который, естественно, не умеет читать, зато составлял мне компанию во время работы, и Принцессе, которая больше не с нами, но была моим первым биглем-соавтором.

Огромное спасибо моему литературному агенту Кристи Хантер: знакомство и работа с ней стали для меня настоящим подарком. Без Кристи эта книга никогда не достигла бы нынешней известности, и я буду вечно благодарна ей за то, что она верила в мой сюжет и не жалела времени, чтобы сделать его лучше. Не стану притворяться, что я не склонна к периодам писательской паники, а она всегда была готова подбодрить и внушить оптимизм в такие минуты. Кристи — литературный агент моей мечты во всех смыслах этих слов.

Колоссальное спасибо и моему редактору Саре Маккейб, чья ювелирная правка неизменно восхищала меня, а похвалы были для меня важнее всего на свете. Сара по-настоящему поняла всю суть пути Вайи и бросила все силы на то, чтобы рассказать о нем миру. Я так благодарна ей за любовь, время и страсть, которые она вложила в эту книгу.

Спасибо всем сотрудникам издательств Margaret K. McElderry и Simon & Schuster за труды и помощь с книгой. Это Джастин Чанда, Карен Войтыла, Анна Зафьян, Ребекка Сиракьюс, Кэтрин Девендорф, Ребекка Виткус, Элизабет Блейк-Линн, Джен Страда, Мэнди Велозо, Лорен Хоффман, Крисси Но, Девин Макдональд, Карен Масника, Кассандра Фернандес, Брайан Мюррей, Анна Джарзаб, Эмили Риттер, Анника Восс, Кристина Пекорале и остальные сотрудники отдела продаж Simon & Schuster, Мишель Лео и ее библиотечно-редакторская группа, Лайза Морелада, Маккензи Крофт, Атена Рикерс и Дженни Лу. Спасибо и Тее Харви за прекрасную Вайю на обложке — кудри у нее так и подпрыгивают, и мне это очень нравится.

Кроме того, я хотела бы сказать спасибо моим фантастическим читателям-критикам. Благодарю вас, Гейб Коул Новоа и Мэй Руд, за то, что проверили книгу на предмет возможных болезненных тем. Спасибо и Аве Мортье за то, что прочитала книгу одной из первых и высказала столько полезных замечаний.

Разумеется, надо упомянуть и великолепных рецензентов, читателей-бета и наставников, которые помогали мне с текстом «Магии и крови» на всех этапах. Спасибо, Сиона Эшлиман, которая стала моей наставницей на #RevPit и радикально улучшила качество моего текста. Сиона — потрясающий редактор и педагог. Спасибо, Кэсси Спайрс, за то, что ты не просто дружишь со мной, но еще и продолжаешь читать все мои рукописи во всем разнообразии их форм и высказываешь потрясающие и очень полезные замечания, пусть я и ворчу, вместо того чтобы соглашаться. Спасибо Джесс Криден за то, что она никогда не боялась сказать мне то, что мне надо было услышать, и подбадривала меня с самого начала работы над книгой. Спасибо вам, Кейт Хавас, З. Р. Эллор и Эмили Тид, чья обратная связь на ранних этапах оказалась невероятно полезной для формирования сюжета. Спасибо, Фэллон Деморни, — вы не просто фантастический торговый агент и вообще человек, с какой стороны ни взгляни, но и одна из первых сторонников Вайи и ее истории, за что я вам несказанно благодарна. Кстати, лишний раз скажу спасибо Торонтской лиге писателей, которая всегда была для меня неисчерпаемым источником поддержки и товарищеского духа: ура вам, Луиза Ономе, Кесс Косталес, Эшли Шатлуорт, Джун Хар, Саша и Сарена Нануа, Элора Кук, Дебора Савой, Келли Пауэлл, Джоанна Хатауэй, Мэгги Хорн, Дэниел Эйлман, Элизабет Урсо, Сара Рана и Тереза Мейсон Пьер.

Как ни странно, я хотела бы поблагодарить еще и город, который меня вырастил. Я не всю свою жизнь прожила в Торонто, но он всегда был домом для меня. Эта книга — признание в любви не только чернокожим девушкам-колдуньям, но и моему родному городу.

Наконец, спасибо всем, кто прошел этот путь до меня и проложил мне дорогу. Мою семейную историю, как и историю многих чернокожих, родившихся в западном мире, проследить непросто. Большие ее фрагменты утрачены — возможно, навсегда. Работа над книгой «Магия и кровь» дала мне возможность представить себе, какой была бы жизнь, если бы я могла учиться у своих предков и общаться с ними прямо. Конечно, такой возможности у меня никогда не было. Но я, как и Вайя, надеюсь, что они гордились бы тем, кем я стала.

Лизель Самбери — писательница тринидадско-канадского происхождения. Она выросла в Торонто. Ее фирменный стиль можно описать как «смешные и нелепые чернокожие девушки в фантастических ситуациях». Лизель — профессионал в области СМИ и все свое свободное время посвящает изучению реалити-шоу, поскольку, если хочешь описывать смешных и нелепых героинь, нужно ценить такого рода программы. Кроме того, она дает полезные советы начинающим писателям, а также подробно рассказывает о своем пути к публикации на YouTube-канале, посвященном тому, чтобы лишить загадочного флера ремесло писателя со всеми его сложностями.

18+

Перевод с английского: Анастасия Бродоцкая

Дизайн обложки: Максим Балабин