Проснувшись рано утром от кошмара, я выглядел, мягко говоря, не очень. Еще бы, сегодня ведь день Жатвы. И никто не застрахован от того, что именно его имя вытащат. Капитолийцам все равно бедный ты или богатый, сколько у тебя братьев и сестер, какова твоя физическая подготовка, и смогут ли твои близкие выжить, если ты не вернешься с Игр. Им нужно только зрелище. Кровавое зрелище, которое весь Панем смотрит в прямом эфире.

Ежегодно 12 дистриктов должны предоставить по одной девушке и одному парню от 12 до 18 лет для того, чтобы они сражались друг с другом, пока не останется единственный выживший. Конечно же, это жестоко вырывать лучшие годы жизни, но никому нет до нас дела.

Наш 12 дистрикт не славится частыми победами в Играх, поэтому девушка и парень, чьи имена вытащили в День Жатвы, знают, что, скорее всего, погибнут. И это ясно всем, ведь нас не тренируют для этого, в отличие от некоторых дистриктов, в которых почти всегда есть добровольцы — уверенные в себе и в своей победе люди, которые с детства учатся выживать и убивать, ну и выигрывают в большинстве случаев.

На самом деле Капитолию все равно, кто победит, главное, чтобы все боялись и знали, кто главный. Ну а нам остается только наблюдать, как убивают наших друзей, родных, соседей и даже просто незнакомых людей, живших рядом с нами, и молиться, чтобы их смерть была быстрой и безболезненной.

Сегодня именно такой день. Нет, конечно, сегодня еще никого не убьют, но двоих точно обрекут на смерть. Каковы шансы, что мое имя окажется на вытащенном листке? Шанс есть, как и у всех, но он очень мал. В отличие от совсем бедных семей нашего дистрикта, моя семья может позволить себе жить, не голодая, поэтому мне не приходится менять у миротворцев еду взамен на то, чтобы мое имя вписали еще несколько раз. Но есть семьи, в которых только за счет этого и выживают. Чаще всего это семьи из Шлака — самого бедного района нашего и так бедного дистрикта.

Я знаю о таких семьях не понаслышке, потому что одна из них — семья Китнисс. Семья девушки из моей школы, в которую я безответно влюблен уже так давно, что даже сам не помню, когда это началось. Ее мать закрылась в себе после смерти своего мужа, тогда Китнисс была совсем еще ребенком, но она смогла повзрослеть очень быстро и взвалить на себя обязанности матери. Насколько я знаю (а знаю я совсем немного, потому что мы совершенно не общаемся), Китнисс приходилось очень не просто.

Однажды много лет назад я видел, как она почти умирала от голода возле моего дома прямо под деревом. Шел сильный дождь, но сквозь пелену я разглядел ее черты. Хотя тогда она была почти не похожа на себя: похудела настолько, что еле могла передвигаться под тяжестью одежды, ее скулы были отчетливо видны с расстояния 20 метров, огромные синяки под глазами еще больше подчеркивали изнеможденность, но она все равно оставалась для меня самым прекрасным человеком на свете.

И это была отличная возможность показать ей свои чувства, проявив заботу и милосердие. Ведь мой дом мог вместить даже всю ее семью, а еды хватило бы, чтобы кормить их пару дней. Но нет! Тогда я струсил. Никак не могу по-другому назвать то, что сделал. Я понимал, что моя мать в жизни не согласится принять ее у себя дома или хотя бы дать ей пару кусков хлеба. Тогда я будто бы случайно столкнул две буханки в огонь, но не так, чтобы они превратились в уголь, а просто, чтобы испортить товарный вид. Я знал, что мне сильно влетит за это, но выбора не было. Мать увидела сгоревший хлеб и поняла, кто в этом виноват. Она влепила мне оплеуху и жутко кричала. Потом она выставила меня на улицу, чтобы я выкинул хлеб свиньям. И вот уже мой план сработал, осталось только подойти и отдать ей буханки, но… я очень испугался, сам не знаю чего, и поступил ужасно. Я кинул хлеб с порога в ее сторону, и он упал в лужу. А Китнисс, она посмотрела на меня с непониманием, потом взглянула на хлеб, опять на меня, быстро поднялась с места, схватила испорченную буханку и побежала прочь без оглядки, как будто это была самая большая ценность, которую кто-то намеревался украсть.

Я молился, чтобы она забыла этот мой поступок, которым я унизил ее, заставив подбирать еду из лужи. Но она с того самого дня странно посматривала на меня в школе. В ее взгляде я боялся увидеть ненависть, хотя на самом деле этого заслужил.

И вот сегодня она с легкостью может отправиться на игры, потому что до сих пор меняет свою удачу на еду. Если это произойдет, я точно потеряю всякий шанс быть с ней рядом, хотя бы в качестве друга.

Утро проходит обычно. Помогаю отцу в пекарне, потом отправляюсь готовиться к Жатве. Надеваю парадную старую рубашку отца и его брюки. Сегодня все постараются выглядеть лучше, чем обычно. Таковы правила, ведь для Панема сегодняшнее мероприятие — праздник. Каждый дистрикт показывают в прямом эфире, а значит, мы тоже должны соответствовать праздничному духу. Отец же говорит, что мы должны это делать, чтобы оставить приятное впечатление у тех, кто сегодня может покинуть нас навсегда. Согласен с ним, потому что мне плевать, что подумают о нас капитолийцы.

Раздается громкий сигнал, означающий, что все должны прибыть на главную площадь. Вся моя семья давно готова, и мы вместе выходит из дома. Мои мысли посвящены лишь одному: «Только бы не Китнисс! Кто угодно, только не она!». Мы добираемся до ворот главной площади. Сегодня здесь все увешано флагами Капитолия. Всюду камеры, которые обязаны заснять интересные сцены, если такие будут.

И я вижу ее. Сегодня она еще прекрасней обычного, только взгляд такой задумчивый, слишком взрослый для ее возраста. Ведет за руку свою младшую сестру. Малышка дрожит от страха на грани того, чтобы разрыдаться. Это ее первая жатва. Я бы хотел сказать ей, что поводов для беспокойства нет, ее имя там записано один раз. Шанс, что вытащат именно ее, даже меньше чем то, что на листке будет написано «Пит Мелларк». Я бы сказал ей это, если бы у меня была хоть половина смелости ее сестры…

Мы проходим на площадь и встаем на предназначенное каждому место. Эффи Бряк — так зовут женщину, которая сегодня достанет два имени из шаров. Она, конечно же, ничего не решает, просто выполняет свою работу — достает свернутые бумажки с именами. Очевидно, что это всего лишь дело случая, но все ненавидят именно ее. Мы — жители дистриктов, если так подумать, просто ненавидим всех капитолийцев. Причина одна: мы пытаемся выживать, а они живут за счет нас.

Эффи подходит к микрофону и начинает говорить что-то со смешным капитолийским акцентом. Что она говорит? Никому не важно. Мы все ждем здесь того, что кого-то из нас казнят. Пускай в форме игр, но все же шансов победить ничтожно мало, поэтому все воспринимают это как казнь. Как она выглядит? Будто сбежала из дурдома (хотя в Капитолии все так выглядят). На ней все розовое! Включая ресницы и волосы. Сегодня ее прическа смахивает на огромный воздушный кремовый торт. В нашей пекарне мы с отцом делаем подобные на праздники для семьи мера. Зачем она здесь? Чтобы мы убеждались раз за разом в том, что мы — никто. Жалкие работящие мухи. И кого-то в скором времени прихлопнут. Кто это будет? Сейчас увидим, когда досмотрим дурацкий фильм о восстании.

Фильм заканчивается, Эффи подходит к микрофону и тонким писклявым голоском говорит свою традиционную фразу:

— Ну что ж, начнем. И пусть удача всегда будет с вами! — да, она права. Двум несчастным, чьи имена вытащат, удача очень пригодится.

— Дамы вперед! — радостно сообщает она и закапывается глубоко в бумажки.

«Пожалуйста, кто угодно, пускай это будет кто угодно, только не Китнисс!» — это все, о чем я могу думать. Смотрю в сторону, где она стоит, и замечаю, что все ее мышцы напряжены как струна. Наконец-то Эффи достает бумажку и идет обратно к своему месту. Разворачивает ее и произносит:

— Примроуз Эвердин, — на секунду я безумно рад, но потом понимаю, что все еще хуже. Это сестра Китнисс. Та самая запуганная малышка, чьи шансы участвовать в Играх были ничтожно малы. Но как? Что же это за “удача” такая?!

— Где же ты? — не унимается Эффи.

Тогда Прим набирается смелости и начинает шагать к сцене. Смотрю на Китнисс. Она стоит в полном оцепенении, не зная, что делать. Ее маленькая сестра, которую она больше жизни любит, обречена на смерть. Прим умрет через пару минут после начала игр, это очевидно. Она не приспособлена к этому. Щуплая, маленькая, неспособная обидеть даже букашку, сейчас полная смелости, шагает все ближе к своей смерти. Закрываю глаза на секунду, чтобы просто принять действительность, но открываю их, не успев успокоиться, из-за душераздирающего крика.

— ПРИМ! ПРИМ! — Китнисс, видимо, только что поняла, что ее сестра почти мертва, и теперь она потеряла контроль над собой. Так хочу подойти к ней, обнять, успокоить и поддержать, но не могу. В следующую секунду Китнисс выбегает за ограждение и прорывается через миротворцев. От ее криков мое сердце разрывается на миллион кусочков, а потом я слышу еще один ее крик, но в этот раз это не имя ее сестры…

— Отпустите ее! Я доброволец! Я хочу участвовать в Играх! — от ее слов каждый разбитый кусочек моего сердца начинает болеть еще сильнее. Она сделала то, чего я так боялся. Она обрекла себя на смерть. И моя душа умрет вместе с ней, как и всякая надежда на то, что у нас могло быть хоть какое-то совместное будущее.

Все немного ошарашены происходящим, но Эффи довольна тем, что появился доброволец. Она задает Китнисс какие-то вопросы, но я ничего не слышу и не понимаю, потому что в ушах стоит шум собственного учащенного пульса. Снова безотрывно смотрю на нее. Она испугана, но сдерживает слезы.

Краем глаза замечаю, как несколько мужчин сбоку от меня подносят три средних пальца левой руки к губам и протягивают их в сторону сцены. Через пару секунд это жест повторяет вся толпа — так в 12 дистрикте проявляют сочувствие, уважение и прощаются…

Малышка Прим в это время рыдает на руках у матери. Следующее, что приводит меня в чувства, это знакомое мне сочетание слов. Они проникают в мою голову, но я не понимаю смысла. Пытаюсь прокрутить все еще раз, когда ловлю на себе взгляд Китнисс. Но почему она смотрит на меня? Она никогда не смотрела на меня в открытую. Обычно, если я ловлю на себе ее взгляд, она сразу же отводит глаза. Прокручиваю словосочетание в голове еще раз и понимаю смысл. Эффи уже несколько раз говорит в микрофон «Пит Мелларк» и озирается по сторонам, чтобы найти обладателя этого имени в толпе. Она произносит мое имя и выискивает именно мое лицо в толпе. Нет никакого другого Пита Мелларка. Эффи достала бумажку с моим именем.

Я следующий участник Голодных Игр. Я умру. Мы с Китнисс умрем. Почему? Да потому что Капитолий любит смотреть, как умирают люди. Вот и все. Это конец.

Набираю полную грудь воздуха, закрываю и открываю глаза, но ничего не меняется. Поэтому собираю всю свою смелость в кулак, и, не давая эмоциям взять над собой верх, шагаю к сцене. Как только выбираюсь из толпы, меня окружают миротворцы и под конвоем ведут вперед. Китнисс все еще смотрит на меня, но в ее взгляде нет осуждения или ненависти, которую я так боюсь увидеть. Это взгляд полный боли. Она будто пытается, что-то вспомнить, пристально приглядывается, но потом отводит глаза, делая вид, что никогда на меня и не смотрела. В точности как в школе.

Пока поднимаюсь на сцену, на смену миротворцем приходит Эффи. Она хватает меня за руку и тащит к микрофону, по другую сторону от которого стоит Китнисс.

— Ну что же, — говорит Эффи. — Представляю вам трибутов из дистрикта 12, новых участников 74 Голодных Игр! Пожмите же друг другу руки!

Протягиваю руку, а Китнисс таращится на нее несколько секунд, будто думает: «Стоит это делать или нет?» — но потом все же отвечает на жест. Мы впервые находимся так близко друг к другу и жмем руки.

От этой злой иронии глаза начинают жечь слезы. Мы с Китнисс умрем, даже не успев толком познакомиться.

Наше рукопожатие разрывают миротворцы, которые с напором заталкивают нас в дом правосудия.

Комментарий к Глава 1. Жатва

Пожалуйста, пишите отзывы и комментарии, чтобы понимать, что все не зря)

Сижу в доме правосудия в одной из комнат, предназначенных для того, чтобы трибуты попрощались со всеми, кто был им дорог.

Интересно, далеко от меня комната Китнисс? Так хочу рассказать ей все сейчас, ведь уже нечего бояться, я почти мертв.

Естественно, у дверей моей комнаты стоят миротворцы, которые не позволят выйти, но думаю, что смог бы уговорить их сопроводить меня к ней. Отец говорит, что я умею красиво говорить и убеждать, возможно, именно сейчас бы мне это и пригодилось, когда я так решительно настроен, но в этот момент двери открываются, и в них стоит мама. Думал, ей наплевать на меня, но она все же пришла попрощаться. Мама подходит и неловко обнимает меня, но уже через секунду опускает руки. Это все, на что она способна? Ведь это наша последняя встреча.

— Ты хочешь сказать мне что-либо, Пит? — сухо произносит она.

— Я подумал, что это ты пришла сказать мне что-то, — грустно выдыхаю я.

— Не знаю, что говорить. Могу сказать, что мне жаль, что ты умрешь, но, я думаю, ты и так это знаешь, — она доводит меня этими словами, и я взрываюсь.

— Неужели тебе настолько плевать, мама? Мы видимся в последний раз, а ты не удосуживаешься хотя бы пожелать мне удачи или сказать что-нибудь ободряющее? Зачем ты пришла, если тебе все равно? — кричу я.

— Мне не все равно, Пит! Думала, что у тебя хватит мозгов это понять! Можно подумать, тебе сейчас хуже всех! А вот ты только подумай, сколько всего сейчас свалится на всю нашу семью! — не унимается она. У меня вырывается смешок, и я отворачиваюсь от нее к окну.

— О да, мама! По сравнению с моей скорой смертью, твои проблемы гораздо серьезнее! — за подобную дерзость еще сегодня утром я бы поплатился побоями и скандалом, но сейчас мне уже все равно.

— Пит, успокойся! Ты же знаешь, что я люблю тебя, что ты дорог мне. Это тяжело. Я хочу сказать тебе, что буду ждать твоего возвращения, но…

— Не стоит попусту надеяться. В следующий раз мы увидимся, когда меня вернут сюда в ящике, — перебиваю я, не поворачиваясь к ней.

В этот момент миротворцы заходят, чтобы увести ее. Даже не оборачиваюсь. Внутри на глаза давят слезы, но пока что хватает сил их сдержать. Напоследок она говорит:

— Возможно, в этом году победит наш дистрикт, сын, — она говорит это о Китнисс, так как ставки на меня делать никто и не станет.

После ее ухода мне становится только хуже, следом в комнату входит отец.

— Пит… — перебиваю его, не давая сказать второго слова.

— Прошу, отец, не говори, что тебе жаль, что я вот-вот умру, — не стану говорить, что мне хватило мамы, хотя это так и вертится у меня на языке.

— Я и не собирался. Просто хочу попросить тебя не опускать руки. Даже если ты не хочешь побороться за победу, отчаиваться все равно нельзя. Ты замечательный парень с огромным сердцем, так что сможешь помочь многим даже на Играх, я это точно знаю. Никто не сможет заставить тебя быть жестоким или убивать. Игры не должны изменить тебя, — его слова вытягивают всю грязь, сказанную мамой, и заполняют это пространство чем-то светлым и теплым. Отец всегда был мне ближе по характеру, и сейчас я убеждаюсь в этом еще раз. Он говорит особенно правильные слова, поэтому я не могу сдержать слез и обнимаю его, возможно, в последний раз.

— Я сделаю именно так, отец, — шепчу я.

— И еще, сынок, я верю в тебя! Даже если ты не вернешься, знай, что я горжусь тобой! Но постарайся все-таки вернуться, — от этих слов я окончательно срываюсь и реву, как маленький мальчик, пока отца не уводят.

Только успеваю выкрикнуть, что я сделаю все, что в моих силах. Даже не знаю, слышит ли он это. Вслед за отцом приходят прощаться все мои друзья и близкие. Мои братья уверяют, что я смогу вернуться, хотя сам знаю, что если встанет выбор между мной и Китнисс, я сам захочу умереть, но никому этого не говорю. Поток людей, заходящих ко мне, заканчивается, и я спокойно сажусь на мягкий диван, сдерживая себя, как могу.

Когда начинаю думать, что это все, кто хотел меня увидеть в последний раз перед Играми, дверь опять открывается. В комнату заходит темноволосый высокий парень. Вначале я не могу разобрать, кто он, но через пару секунд понимаю. Это Гейл — друг Китнисс, с которым они охотятся вместе. Знаю это, потому что отец покупает у них подстреленную дичь и всегда поражается тому, насколько точно стреляет из лука Китнисс. Она попадает белкам точно в голову, при этом сохраняя мясо и шкурку. Ну а если дичь не подстрелена из лука, значит, Гейл поймал ее в одну из своих фантастических ловушек. И вот сейчас он стоит в дверях с красными глазами. Не думаю, что он расстроен из-за того, что я еду на Игры, потому что мы никогда не дружили. Причина его слез — Китнисс. Но тогда что он делает у меня? Может, дверьми ошибся?

— Я войду? — спрашивает он.

— Да, конечно, входи, — встаю и подаю ему руку, в знак приветствия, он не просто пожимает ее, а еще и похлопывает мне рукой по плечу, будто мы друзья.

— Ты, наверное, думаешь, почему я оказался у тебя? — давая понять, что это риторический вопрос, он продолжает, не дав мне ответить, — ты имеешь полное право выставить меня, если захочешь. Но я пришел сказать тебе… нет, я пришел попросить тебя… — он заминается на этом месте, но я киваю, давая понять, что готов слушать его дальше.

— Пит, ты, наверное, знаешь, что мы с Китнисс друзья, — я снова киваю, — так вот я хочу тебя попросить помочь ей там, на Играх. Взамен я обещаю обеспечивать твою семью дичью, — быстро проговаривает он, считая это своей козырной картой.

— Я помог бы ей, даже если бы ты не попросил, и не думай, что ты будешь должен мне, если я найду, чем ей помочь. Но, Гейл, я боюсь, что разочарую тебя, потому что я не могу охотиться, я ужасный боец, и ничего не могу, кроме как испечь торт, но это точно там не пригодится, — он на секунду улыбается, а потом опять становится серьезным. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она вернулась домой, потому что без нее моя жизнь все равно не имеет… — замолкаю и отворачиваюсь, потому что сам не ожидаю от себя такой искренности с незнакомым мне человеком.

— Я знаю, Пит, я знаю. И именно поэтому я сейчас говорю с тобой, — я опять поворачиваюсь к нему, не веря собственным ушам

— Ты знаешь? О чем ты знаешь? — шепотом спрашиваю я.

— Я знаю о твоих чувствах, давно догадывался, поэтому решил рискнуть. Она ведь для меня тоже значит очень многое.

Это просто невозможно!

Лучший друг Китнисс знал, что я люблю ее.

— А Китнисс, она знает? — этот вопрос я не могу не задать.

— Нет, она не знает. Я бы не стал ей говорить, даже если бы был уверен на тысячу процентов, — оказывается, он благородный. Хотя я не сомневался в этом, Гейл отличный парень, я всегда был рад тому, что именно он друг Китнисс.

— Спасибо, — я говорю это настолько тихо, что сам еле слышу, но он тоже слышит, потому что кивает в ответ.

— Пит, помоги ей выжить, ты можешь больше, чем думаешь. Возможно, если вы будете там вместе, кто-то из вас сможет вернуться, — как будто, если мы останемся вдвоем, я буду думать над тем, кому из нас надо жить.

— Я помогу ей, обещаю, — только произношу это, как заходят миротворцы, чтобы вывести Гейла. А мои слова еще долго крутятся у меня в голове. «Я помогу ей, обещаю» — обещание, данное не столько Гейлу, сколько себе.

Потом кто-то говорит сквозь дверь, что это последний человек, и у меня есть пару минут, перед тем как я покину дистрикт 12. Пару минут мне не хватит, но я все же начинаю осмысливать все, что говорили мне сегодня.

Итак, моя мать не сказала мне ничего полезного, а вот мой отец наоборот сказал все правильно. Я и сам так считаю, но все его слова были точно к месту. То, что сказал мне Гейл, заинтересовало меня не меньше. Он считает, что я на многое способен. И даже думает, что, если я помогу Китнисс, она сможет выжить. Если он прав, то через пару недель Китнисс вернется обратно, потому что я в лепешку расшибусь, но помогу ей.

Дверь раскрывается, и ко мне заходят миротворцы. Они берут меня под руки и молча выводят. Мы выходим из дома правосудия, и меня запихивают внутрь машины, где уже сидят Китнисс и Эффи.

Китнисс не смотрит на меня, она вообще поглощена своими мыслями. Эх, милая Китнисс, как я хочу сказать тебе все, что думаю, но не могу. Хотя точно знаю,

что скажу. Я найду момент, когда ты узнаешь. Я обещаю тебе, хотя скорее всего опять обещаю сам себе. Теперь я точно уверен, что перед тем, как умру, она

узнает о моей любви. А еще она узнает о том, как дорога Гейлу. Даже соглашаюсь с мыслью, что если она не будет моей, то Гейл — самый лучший кандидат на место в ее сердце.

Мы отправляемся в путь.

Через час мы пересаживаемся в поезд. В последний раз смотрю на мой дом — дистрикт 12. Шепотом говорю ему: «Прощай».

Эффи, не унимаясь, рассказывает нам что-то о Капитолии и об Играх. Стараюсь внимательно слушать, а Китнисс явно витает в облаках. Когда, наконец-то, рассказ окончен, Эффи покидает нас, чтобы узнать, где наш ментор — Хеймич. Он единственный живой победитель из 12 дистрикта, поэтому я сам не прочь с ним увидеться, так как от него зависит количество наших спонсоров, а значит, и жизнь. Кто может дать лучший совет о выживании на Играх, как не человек, который смог победить? Конечно, он победил почти 25 лет назад, но все, кто видел это, говорили, что он был незабываем. А еще он жуткий пьяница. Он часто приходит к нам за хлебным квасом, чтобы опохмелиться, но к вечеру уже снова в стельку пьян. К сожалению, это все, что я о нем знаю.

Решаюсь первый заговорить с Китнисс.

— Китнисс, ты уже видела нашего ментора? — в ответ лишь тишина. — Ты можешь не говорить со мной, но с ним надо обязательно! Он может помочь тебе выжить, — слишком сильно выделяю «тебе», настолько сильно, что она сама оборачивается. Возможно, думает, что я оговорился, но это именно то, что я хотел сказать.

Как вообще можно жить с мыслью, что я мог ее спасти, но вместо этого спасся сам? А вот Китнисс сможет прожить без меня, потому что я ей безразличен. Возможно, что сейчас это к лучшему. Ее ничего не сдерживает от того, чтобы пустить мне в сердце стрелу. А вот меня сдерживает. Именно поэтому я не выиграю.

Только мне нужно придумать план по ее спасению. Я же не смогу постоянно бегать за ней и смотреть, нет ли кого поблизости. Хотя если не придумаю что-нибудь, именно так и сделаю. Буду помогать ей, пока кто-то или она сама меня не прикончит. Думаю, отец именно это имел в виду, когда говорил со мной. Игры не изменят мое отношение к Китнисс. Я буду оберегать ее, пока мое сердце бьется.

Тут в комнату вламывается пьяный Хеймич, еле держась на ногах. Встаю, чтобы помочь ему дойти до кресла, но он отталкивает меня и идет в сторону мини-бара. Иду следом и спасаю его от падения, но ему все равно. Он наливает себе полный стакан какого-то вонючего напитка и шагает к креслу. Смотрю в сторону Китнисс и понимаю, что ей все равно на Хеймича. Она даже не сменила позу, с тех пор как я попытался завести разговор. Плюхаюсь рядом с ней и жду, когда Хеймич допьет свое пойло.

— Хеймич, а когда мы начнем? — не выдерживаю я.

— Смотри-ка, твой друг рвется в бой! — говорит Хеймич Китнисс и тычет в меня пальцем.

Она что-то бурчит себе под нос, но ни я, ни Хеймич уж тем более, ее не слышим.

— А она с характером! — смеется он, — может, выпьешь, солнышко? — он тянет ей на встречу бокал, а она еще сильнее от нас отворачивается. От этого «солнышко» Китнисс еле сдерживает себя, чтобы не врезать Хеймичу. Решаю прекратить это и тянусь, чтобы забрать у него то, что он еще не допил.

— Хеймич, я думаю, с тебя хватит, — только дотрагиваюсь до бокала, когда мне в грудь что-то ударяется с огромной силой. Падаю на кресло и пытаюсь восстановить дыхание, а когда уже могу спокойно вдохнуть, то понимаю, что Хеймич врезал мне ногой под дых. Для такого приема нужно тренироваться долгие месяцы. Я его недооценил.

Смотрю на Китнисс и вижу улыбку, Хеймич тоже нагло улыбается и убирает с меня ногу.

— Какой буйный! Да, солнышко? — Китнисс пропускает эту издевку мимо ушей и теперь уже во всем внимании смотрит на смеющегося Хеймича.

— Я очень рад, что смог вас рассмешить, но я хочу прожить на арене хотя бы несколько дней, а ты, Хеймич, должен нам помочь! — командным тоном произношу я.

— Я? — спрашивает он, — почему это?

— Ты наш ментор! — взрываюсь я.

— Хочешь получить совет? — киваю, — смиритесь с неизбежностью своей скорейшей смерти! — он встает и гордо уходит. Я вне себя от злости и уже собираюсь встать и идти за ним, когда в дверь, прямо рядом с головой Хеймича, врезается нож, который секунду назад лежал на столике рядом со мной. Оборачиваюсь и вижу довольное личико Китнисс. Хеймич отшатывается от двери, говорит нам: «Неблагодарные!» и уходит. Переглядываюсь с Китнисс и улыбаюсь ей, а она дарит мне свою улыбку в ответ.

От этого жеста у меня сердце начинает стучать быстрее. Да уж, эта искренняя радость всего лишь от того, что удосужился получить от Китнисс хоть какой-то знак одобрения. И плевать, что скоро умру, но последние дни своей жизни я буду как можно ближе к ней. Поэтому набираюсь смелости и говорю:

— Может, будем союзниками? Ну, хотя бы пока что, — говорю это как можно нежнее и спокойнее.

— Союзниками? Только если в борьбе против алкоголизма Хеймича, — смеется Китнисс.

— Да уж, в этой борьбе мне точно нужны союзники! — театрально потираю грудь, где пару минут назад была нога Хеймича, Китнисс улыбается, но в этот момент заходит Эффи и зовет нас к столу. Мы заходим в большую комнату, где все уставлено едой. Вся комната наполнена всевозможными яствами, от которых у меня текут слюнки. Дома еды хватало почти всегда, но я не сдерживаюсь и рвусь к первому попавшемуся столу. Девушка из прислуги — безгласная, подает мне большую тарелку, но я уже ем пирожное рукой. Оглядываюсь и вижу Эффи, которая стоит с открытым ртом, будто увидела монстра, но смотрит она не на меня, а в другую сторону, где Китнисс набивает полный рот всевозможной едой и не собирается останавливаться. Хеймитч стоит с ухмылкой на лице, ему явно нравится доводить Эффи. А ей ничего не остается, как смириться и повторять все с большей неохотой:

— Да, да. Это все для вас. Берите, что хотите.

Через 10 минут мы с Китнисс наедаемся до отвала и с неохотой ковырявшемся в тарелках. А Хеймитч допивает уже третий стакан, так что его настроение становится все лучше с каждой минутой. Поэтому решаю опять начать наш незаконченный разговор.

— Хеймич, может, все-таки, обсудим нашу стратегию? — осторожно спрашиваю я.

— Стратегия? Все очень просто! Надо всем нравиться! В частности нравиться спонсорам. Если у вас есть спонсоры, значит, в трудную минуту вам могут спасти жизнь. А там, на играх, глоток воды или спичка могут решительно все изменить, — внимательно слушаю и пытаюсь запомнить, как можно больше, тогда как Китнисс озирается по сторонам. Она не воспринимает это всерьез.

— Солнышко, а ты не хочешь получить совет? — с иронией спрашивает Хеймич.

— Я не умею нравиться людям, — сухо говорит она.

— Не правда! — вскрикиваю я, — ты очень талантливая!

— Вот, смотри на Пита и попытайся делать так же, — говорит Хеймич, — знаете, я думаю, что вы не такие уж и безнадежные.

— Спасибо, но у меня другой план. Спонсоры будут не так уж и важны, если меня убьют в первую минуту. Вежливость мне тогда не поможет, — грубо произносит Китнисс.

— Делай, как знаешь, — говорит наш ментор и уходит в бар за выпивкой.

— Зря ты так, Китнисс, — говорю я.

— Не тебе меня осуждать! — возмущенно отвечает девушка.

— Я не осуждаю тебя, просто думал, что если слушаться его первое время, то он начнет давать настоящие советы.

— Я так не думаю, он же вечно пьяный! Какая от него польза? — уже спокойно говорит Китнисс.

— Может, все-таки попробуем? Мы же союзники в этой борьбе с пьянством, забыла?

— Ладно, но если он еще раз назовет меня «солнышко», я его убью! — мы вместе смеемся. Потом Эффи приносит нам кассеты с записями нескольких прошлых игр. Мы смотрим их вместе с Китнисс (наконец-то ей что-то интересно) и Хеймичем, но он скорее пытается убить время, чем смотрит. И понятно почему, ведь в каждых этих играх двое его подопечных умирают. Пару лет назад было особо жестокое убийство трибута из 12 дистрикта. Она была 13 летней девочкой из шлака. С самого начала никого не убивала, а только пряталась, но парень, который был с ней, убил двух профи, и они решили отомстить ему, убив малышку. Это было самое ужасное, что я видел на играх. Ее не просто убили, а пытали на протяжении нескольких дней. Говорят, ее родители бросились бежать в лес, и больше их никто не видел. Возможно, миротворцы нашли и убили их, а еще, может быть, что их сделали безгласыми прислужниками.

Мы просмотрели пару кассет, когда в комнату ввалился пьяный Хеймич. Когда он успел так напиться, ведь я видел его 20 минут назад еще в почти нормальном состоянии? Он не смог дойти даже до середины комнаты, как упал и разбил вазу и фарфоровые чашки. Эффи жутко завизжала, а мы с Китнисс подбежали к нему, чтобы поднять. В этот момент пришли безгласые. Эффи приказным тоном указала им на то, что они должны сделать, и они сразу же начали выполнять указания. Мне стало их дико жаль, потому что этим двоим не дотащить нашего ментора до его комнаты. Пока я думал над тем, чем смогу им помочь, Китнисс взяла инициативу в свои руки и, пытаясь поднять Хеймича, столкнулась с безгласой — рыжеволосой девушкой лет двадцати пяти, она сразу испуганно стала показывать, что извиняется, но Китнисс замерла на месте, пристально наблюдая за рыженькой служанкой, будто пытаясь прочесть ее мысли.

— Китнисс, — я потряс ее за плечо, — все нормально?

— А… Нет, ой, то есть да! Мы никогда не встречались с тобой? — обратилась она к безгласой, а та испуганно потрясла головой, показывая «нет».

— Китнисс, откуда тебе ее знать? — встряла Эффи, — она же изменница! Естественно, ты ее не знаешь.

Оборачиваюсь и вижу растерянный взгляд Китнисс, она явно не может придумать, что ответить Эффи, поэтому решаю ей помочь.

— Она же похожа на Делли Картрайт! — говорю первое имя, которое приходит в голову. Хотя Делли — наша с Китнисс одноклассница, совсем не смахивает на рыжую безгласую, но об этом никто не узнает. Китнисс сразу понимает, почему я так сказал, и кивает в знак согласия.

— Точно! Она очень на нее похожа! — да, конечно, актриса из нее никакая, но все равно нам все верят и переводят тему. Китнисс на секунду бросает взгляд на меня и одними губами говорит: «Спасибо».

Мы смотрим еще одни Игры и решаем идти спать, но я не собираюсь засыпать, потому что мне интересно, откуда Китнисс может ее знать. Останавливаю ее у двери комнаты.

— У Делли появился двойник из Капитолия? — в шутку говорю я.

— Пит, не здесь¸- отвечает Китнисс, — у меня чувство, будто за нами наблюдают.

— Эффи сказала, что скоро будет остановка на дозаправку. Не хочешь погулять? — подмигиваю ей.

— Ладно, когда эта твоя остановка? — и тут, как по команде, поезд начинает останавливаться. Улыбаюсь, понимая, что она от меня не отделается.

— Прямо сейчас, идем же! — говорю, направляясь к выходу.

Внутри поезда прохладно, а на улице очень даже тепло. Теплый воздух вначале резко бьет по лицу, а потом нежно обволакивает кожу, будто теплое одеяло. Китнисс сразу начинает говорить, хотя я даже не задал вопросов.

— Я видела ее уже. В лесу. Мы с Гейлом видели ее, — без всякого желания говорит она.

— Она бежала из двенадцатого?

— Не думаю, она была слишком вымотана, еще с ней был парень, он был ранен, она тащила его на себе.

— Так, значит, она бежала с парнем из какого-то дистрикта. Вы с Гейлом видели их, но как они попали в руки к миротворцам?

— Мы охотились, когда вдруг над нами завис планолет. Мы сразу спрятались под утесом, и тогда я увидела эту девушку с парнем. Она искала убежища и заметила меня. Она смотрела на меня глазами полными надежды, но мы ничего не успели сделать. Из планолета вылетело копье и проткнуло парню грудь, и его подняли на борт уже мертвого. А девушка бросилась бежать, но было поздно. Ее тоже подхватили сетью и подняли, — я переваривал рассказанную мне историю и видел, как у Китнисс на секунду глаза наполнились слезами, но она быстро отвернулась, чтобы я не увидел ее слабости.

— Китнисс, ты не виновата! Ее уже, наверное, искали, и вы не смогли бы ей помочь, — осторожно говорю я.

— Я знаю, но ее глаза — умоляющие помочь, я не смогу забыть, — почти шепотом отвечает Китнисс, — извини меня, я пойду. Уже поздно.

— Да, я тоже уже иду. Спасибо, что рассказала, — в ответ она лишь кивает и заходит внутрь поезда. Решаю пройтись еще пару минут, чтобы обдумать услышанное.

Была уже глубокая ночь, но я так и не мог уснуть, потому что мысли не давали мне покоя. Просто хочу заснуть и забыть обо всем, что происходит вокруг, но не могу.

За один день, проведенный в поезде, изменилось достаточно многое. Самое главное это то, что Китнисс стала обращать на меня внимание. Мы общаемся иногда так мило, что можно подумать, будто мы давно дружим. Это очень хорошо, ведь, чем сильнее она доверяет мне, тем больше шансов спасти ее. Следующее изменение произошло с Хеймичем. Он стал немного верить в нас. Не сомневаюсь, что, когда он увидит способности Китнисс, то его вера увеличится во много раз, что не скажешь обо мне. Что я умею? Печь торты. Ах да, еще мой старший брат учил меня рукопашному бою, но я не смог превзойти его, а на арене есть профи, которые в сто раз сильнее моего брата, поэтому это умение мне не пригодится. Есть один талант, который может помочь. Маскировка. Между прочем, маскировка это не самое последнее в выживании. Например, если меня ранят, то я на время смогу замаскироваться, а потом, когда наберусь сил, буду дальше помогать Китнисс. Только вот одна проблема — плана у меня нет. Сегодня мы просмотрели несколько предыдущих Игр, но там никто даже не собирался никому помогать, а я надеялся, что смогу запомнить что-то важное для спасения. Но в последние годы трибуты спасали только сами себя. Можно спросить Хеймича, возможно, что он видел что-то подобное, но он же вечно пьян. Надо с этим что-то делать.

Еще понимаю, что за эти дни, оставшиеся до Игр, мне нужно завершить некоторые дела. Во-первых, постараться перестать обижаться на мать. Слишком много унижений я перетерпел за свою жизнь, поэтому простить ее мне очень тяжело, но отпустить обиды нужно. Хорошо, что с отцом нас всегда связывали очень теплые отношения, он всегда пытался поддержать меня, часто повторял, что гордится. Даже на прощание сказал, что верит в меня. Значит ли это, что он верит в мою победу? Думаю, это значит, что он верит в то, что я смогу помочь Китнисс. И в этом он прав. Странно, конечно, что он переживает о девушке, которую почти не знает, а только покупает у нее дичь.

Хотя причина совершенно не в дичи. Однажды отец поделился со мной очень личной историей, которая многое объяснила мне о сложных взаимоотношениях в нашей семье. Было это пару лет назад. Моя мать разбудила меня ни свет, ни заря, чтобы я начал работать в пекарне пораньше. Это было за день Жатвы. Я тогда болел какой-то простудой и был жутко слаб. Я попытался объяснить это ей, но в ответ услышал только оскорбления и получил подзатыльник.

— Ты, бесполезный мальчишка, не мог заболеть в другой день? Ты понимаешь, что завтра Жатва? Это значит, что весь дистрикт кроме двух семей будет праздновать, что их ребенка не выбрали! Ты понимаешь, что все захотят купить что-либо у нас? — кричала она.

— Да, мама. Все кроме Шлака.

— Мне плевать на людей из Шлака! И мне плевать на твою болезнь! Быстро поднимайся и иди в пекарню! — она стащила меня с постели и толкнула в сторону двери. Я уже думал, что упаду, но отец подхватил меня и прошептал:

— Одевайся, сынок. Буду ждать тебя у крыльца.

Я послушно выполнил его указание, и, когда вышел на улицу, он уже ждал меня там с двумя кружками чего-то горячего. Я подошел к нему, и он отдал мне одну кружку.

— Держи, сын, выпей это, — я понюхал содержимое. Оно пахло просто безобразно. Запах алкоголя смешанный с запахом какой-то травы. От этой вони я скорчил нос.

— Что это? — спросил я.

— Это лекарство. Выпей и через пару часов тебе полегчает. Одна очень хорошая девушка научила меня делать его, когда я был в твоем возрасте. С тех пор я сразу пью это, если начинаю болеть, — мечтательно произнес он.

— Девушка? У тебя была девушка до мамы?

— Ну да, сынок. Она была гораздо раньше твоей мамы. Это была моей первая любовь, но у нас ничего не вышло, — сказал отец.

— Правда? Ты никогда не рассказывал мне о ней, — будто с намеком на то, что я хочу услышать всю историю, сказал я.

— Да, она была из семьи аптекарей. Прекрасная во всех отношениях девушка. И я думал, что мы проживем с ней всю жизнь, но случилось ужасное. Ее лучшая подруга была выбрана на Жатве. Это была 50 квартальная бойня. К сожалению, подруга не вернулась и она настолько отчаялась в жизни, что решила все полностью изменить, в том числе и парня. Она стала встречаться с шахтером из шлака и забыла меня, а я не мог ее забыть. Конечно, пока не появилась твоя мать. Вот так все и было, — подытожил он.

— А где она сейчас, эта девушка? — не унимался я.

— Продолжает жить в Шлаке. Ее муж погиб в шахте, и она сама воспитывает двух дочек. Возможно, ты знаком с одной из них. Она твоя ровесница — Китнисс Эвердин, — когда он произнес это, я просто был в шоке. Мой отец любил мать девушки, которую люблю я.

— Эээ, да, я знаю Китнисс. Мы одноклассники, — сказал я.

— Китнисс больше похожа на отца. С жестким и пробивным характером. А вот ее младшая сестра — Примроуз, она точная копия своей матери. Даже внешне она будто ее отражение много лет назад, — я молча слушал, но отец ничего больше не хотел говорить, — ну ладно, сынок. Сегодня у нас тяжелый день. Выпей лекарство и иди в пекарню. Я попрошу братьев помогать тебе, пока травы не подействуют. Главное, не попадайся маме на глаза, — он взъерошил мои волосы и направился домой. Немного погодя, я тоже вошел в дом. Лекарство действовало очень быстро, и уж через час я был полон сил.

Вспоминаю эту историю и понимаю, что отец заботится не просто о Китнисс, а о ее семье, потому что любил (а может, и любит до сих пор) ее мать. Пока думал об отце, мои веки стали тяжелеть, я начал погружаться в сон, как вдруг раздался оглушительный крик. Все двери и окна закрыты, но не услышать его невозможно. Это кричала Китнисс. Вскакиваю с кровати и задеваю тумбочку, с которой слетает ваза и разбивается на миллион осколков.

«Эффи меня убьет». Но даже не успеваю притронуться к осколкам, чтобы собрать их, как ко мне осторожно заходит безгласая — та самая девушка, которую Китнисс видела в лесу. Она жестом спрашивает, можно ли ей войти. Киваю, и она бросается убирать осколки.

— Нет, что ты! Я сам уберу! Я же разбил, — говорю я и вижу недоумевающий взгляд.

— Чему ты так удивляешься? — спрашиваю с улыбкой, — я не капитолиец, могу сам убрать за собой. Не бойся, если спросят, я скажу, что все убрала ты!

Она кивает мне, будто говорит “спасибо” и собираетсы уходить.

— Стой, подожди, — останавливаю я у выхода.

— Это Китнисс кричала? — она кивает.

— Ей плохо? — отрицательно машет головой.

— Кошмар приснился? — «Да».

— Кто-то пошел ее успокоить? — безгласая пожимает плечами.

— Слушай, можешь не отвечать, если не захочешь, но я не могу не спросить, — она подходит ко мне ближе и подносит палец к своим губам, будто, говоря: «Говори тише».

— Ты же уже видела Китнисс, да? Ну, я имею в виду, до того, как она пошла добровольцем на Игры, — после моей фразы ее глаза округляются, она начинает испуганно озираться по сторонам и разворачивается, чтобы уходить.

— Стой, пожалуйста! Я никому не скажу, можешь мне верить, — девушка задумывается, и все же возвращается обратно ко мне.

— Я прав? Ты видела ее в лесу, так?

«Да» — кивает она.

— Она очень винит себя в том, что произошло с тобой и этим парнем, — в ее глазах столько боли, что я буквально это чувствую.

— Извини меня, я не должен был это говорить, — но уже поздно, из ее глаз начинают капать слезы. Не придумываю ничего лучше, как подойти и обнять ее. Она вначале не понимает, что и зачем я делаю, но потом придвигается ко мне ближе и утыкается носом в мое плечо.

— Тише, тише, не плачь, все могло быть хуже, — говорю и глажу ее по спине, хотя сам понимаю, что, куда может быть хуже? Через пару минут она собирается и перестает плакать.

— Этот парень был твоим братом? — спрашиваю у безгласой.

«Нет» — безмолвно отвечает она и дотрагивается до своего безымянного пальца.

— Это был твой муж?

Девушка утвердительно кивает.

— Мне очень жаль. Наверное, ты ненавидишь нас всех… — она подходит ко мне и трясет головой, будто говорит: «Нет, нет, нет!»

— Ничего страшного, если это так. Тебя заставляют прислуживать нам. Выполнять все, что нам вздумается! На твоем месте я бы тоже всех ненавидел. Слушай, а из какого дистрикта ты бежала? — задаю еще один вопрос. Она ничего не отвечает, а только с непониманием смотрит на меня. Потом поднимает палец вверх, показывая «Подожди минутку». Киваю. Она бегает по комнате и переворачивает разные предметы, начиная от мыльницы, заканчивая одеялами. И наконец, берет в руки полотенце и находит, что искала. Поднесит его ко мне и указывает на маленькую бирку, где написано «Собственность Капитолия». У меня отвисает челюсть.

— Ты из Капитолия сбежала?

«Да» — кивает она, улыбаясь моей реакции.

— Так вот почему вас выследили… — она снова кивает. Потом показывает на часы и на дверь, говоря этим, что ей пора. Киваю, а потом смотрю на осколки, рассыпанные по всей комнате. Девушка улыбается и берет веник, а я беру совок. Вдвоем мы собираем все осколки за пару минут, и она, улыбаясь, уходит. И тут я вспоминаю еще кое-что.

— Подожди! — она, уже не задумываясь, оборачивается и вопросительно смотрит на меня.

— Я забыл спросить, как тебя зовут?

Безгласая ищет глазами предмет, на котором могла бы написать свое имя, и берет зеркало, выдыхает, отчего зеркальце потеет, и пишет на нем пальцем «Эвелин».

— Эвелин, — читаю я вслух, — красивое имя.

Девушка опять берет зеркало и ниже своего имени пишет «Спасибо», а потом добавляет «за все», стирает все надписи и смотрит на мою реакцию.

— Тебе спас… — тут я останавливаюсь, потому что опять слышу крик, — Эвелин, как думаешь, сходить и успокоить ее — хорошая идея?

Она, смеясь, показывает мне «Нет».

— Ну, тогда я сделаю это, — она кивает, и мы смеемся с ней вместе. Потом она выходит, а я немного позже иду в соседнюю комнату, где спит Китнисс.

Дергаю дверь, и она оказывается открытой. Захожу. В комнате стоит приятный лавандовый запах от ароматической лампы. У меня была такая, нам ее подарил мэр на день рождения моего отца. Ее, наверное, поставили безгласые, чтобы прекратить кошмары Китнисс, но это не помогло.

Потом вижу Китнисс: она клубком свернулась на краю огромной кровати, лицо напряжено, волосы прикрывают половину лица, одеяло скомкано на другом краю. Не думая, подхожу к ней, расправляю одеяло и укрываю ее, убираю с лица волосы и поправляю подушку, а потом она хватает меня за руку. Я уже подумал, что она проснулась, но нет. Она сделала это сквозь сон. На лице у нее все мышцы напряжены, она сейчас опять закричит. Не вырывая у нее свою руку, сажусь рядом и глажу ее по голове.

— Тише, тише, Китнисс. Все в порядке. Я посижу с тобой, а ты спи и не бойся. Тебя никто не обидит, пока я здесь, — говорю шепотом, будто маленькому ребенку.

Она не просыпается, но успокаивается. Берет еще крепче мою руку и подкладывает ладошку себе под щеку. Глупо, наверное, но я сижу со счастливой улыбкой на лице и смотрю, как она спит. Мой сон улетучился еще во время разговора с Эвелин, поэтому я просто наслаждаюсь обществом Китнисс.

Так я и сижу еще несколько часов, и за это время ни один кошмар не беспокоит Китнисс, но когда начинает светлеть, ее сон становится менее крепким, и я, боясь, что попадусь, проскальзываю обратно в свою комнату. Ложусь на кровать и сразу засыпаю.

Просыпаюсь от смешного голоса Эффи.

— Пит! Просыпай уже! Нас ждет важный преважный день! — я переворачиваюсь на живот, но она не уходит и мне приходиться проснуться. «Эх, Эффи, если бы ты знала, какая у меня была важная преважная ночь, ты бы не стала будить меня до вечера!» — думаю и улыбаюсь отражению в зеркале.

Комментарий к Глава 3. Ментор

Дорогие читатели, продолжение будет выходить регулярно, так что не забудьте подписаться, чтобы получить уведомление.

Буду рада получить любые ваши отзывы!)

Ночью мне толком не удалось поспать, поэтому я клюю носом. Эффи не унимается ни на секунду. Она даже не выходит из моей комнаты, когда я переодеваюсь. Не слушаю ее, но, когда она вопросительно на меня смотрит, сразу отвечаю: «Да, Эффи» или: «Конечно, Эффи». Ей явно нравится то, что в кои-то веке трибут слушает ее. Как же она ошибается.

Когда я уже заканчиваю сборы, она силой выталкивает меня в столовую, где никого еще нет.

— Эффи, зачем ты меня торопила? Еще все спят! — зевая, спрашиваю у наставницы.

— Пит, ты же парень с манерами! Если все опаздывают, это не значит, что ты тоже должен опоздать! — возмущается она. Я ничего не отрицаю и, как обычно, говорю:

— Конечно, Эффи! — она довольно кивает, а потом еще минут 20 распинается и рассказывает мне, как замечательно в Капитолии.

Мы прибудем туда после полудня, и нами займутся стилисты, чтобы подготовить к церемонии открытия. Это очень важно, ведь нас впервые увидят не только капитолийцы, но и спонсоры. Стилисты должны будут подобрать нам костюм, соответствующий занятию в нашем дистрикте. К сожалению, это занятие — угледобыча. Все костюмы трибутов 12 дистрикта за те игры, которые я видел за свою жизнь, были ужасны. Это и не мудрено, ведь что можно сделать с шахтерским костюмом, чтобы он стал потрясающе красивым? Ничего! Что ни делай, все равно ничего не выйдет. Самый запоминающийся костюм был лет 5 назад. Ну, если его можно назвать костюмом. Стилисты настолько отчаялись, что обмазали бедняг чем-то вроде шахтерской пыли и выпустили голышом. Это было просто отвратительно. Надеюсь, нам попадется стилист с мозгами. Хотя шансов почти нет.

Мои размышления прерывает Хеймич. Он, как всегда пьяный, шатаясь, заходит в столовую, кричит безгласым что-то невнятное и садится напротив меня. К моему удивлению, они понимают, что попросил ментор, и через минуту перед ним стоит тарелка с едой и кофе. Он кивает в знак благодарности и принимается за еду, не обращая на меня внимания.

— Веселая ночка, Хеймич? — спрашиваю с иронией.

— Твоя подруга орала всю ночь, будто ее пытают! — рычит он.

— Китнисс? О, это я слышал, — говорю я, но не могу сдержать улыбки.

— Она еще своих соперников не видела, а ей уже кошмары снятся. Кстати, вы зря не досмотрели Жатву. Я бы поставил на парня из второго. Он очень внушительный, — улыбается он.

— Я думал, менторы должны ставить на своих подопечных, Хеймич! И тем более с чего ты взял, что Китнисс боится соперников? У нее есть все шансы победить! — возмущаюь я.

— Шансы? Да у тебя этих шансов в сто раз больше! — усмехается ментор.

— Я бы так не сказал. Китнисс приспособлена к борьбе за выживание, а я что? И тем более, если у меня будет выбор, я постараюсь помочь ей, — говорю и сразу жалею, потому что Хеймич поднимает на меня изумленный взгляд.

— Вот как! — вскрикивает он, — это уже интересно! Почему ты раньше мне не сказал?

— Хеймич, не кричи так! — шикаю я, — мне нужно было сказать это после того, как ты предложил смириться со своей смертью или во время фокуса с ногой?!

— Знаешь парень, я думаю, мы сможем найти общий язык! Ладно, можешь задать мне пару вопросов. Ты здорово меня обрадовал! — опять усмехается он.

— Ну, наконец-то! — говорю я, — ну, например, скажи, как подольше оставаться в тени?

— Долго не получится, ты надоешь распорядителям, и они нашлют на тебя стаю зверей-убийц или утопят десятиметровой волной. Но если ты сможешь показать им что-то интересное, например, что ты спасаешь Китнисс, они могут оставить тебя в покое на некоторое время.

— Хорошо, а что нужно сделать в первую очередь?

— В первую очередь, надо бежать как можно дальше от Рога Изобилия, а потом искать воду и временное укрытие на несколько дней. К этому времени профи перережут добрую половину участников, и столкнуться с кем-то случайно будет куда сложнее, — философствует Хеймич.

— А как не замерзнуть? — я лично видел, как на прошлых играх один парень замерз до смерти.

— Это уже сложнее, хотя вам могут создать такие условия, что замерзнуть не получится. Мало ли, что придет им в голову.

— А если я разведу костер?

— Ты выдашь себя в два счета. Профи заметят дым и прибегут как миленькие.

В этот момент в комнату заходит Китнисс.

— О, солнышко, накричалась за ночь и решила присоединиться? Я тут как раз даю твоему другу полезные советы. Или тебе мои услуги совсем не пригодятся? — злорадствует Хеймич, а Китнисс пропускает все это мимо ушей.

— Какие советы? — спрашивает она.

— Советы для выживания на первое время, — отвечаю я.

— И что же надо делать?

— Ты присядь с нами, выпей кофе, — говорит Хеймич, — или тебе дать чего покрепче? — он тянет ей флягу и смеется, а она одним ударом вышибает ее у него из руки, и все содержимое выливается на ковер. Он резко встает и направляется к ней.

— Ах ты, маленькая негодяйка! — кричит он и замахивается на Китнисс рукой. И в общем… не знаю, как так вышло, но я хватаю его за кисть одной рукой, а другой толкаю в плечо, чтобы он сел. Его плечо жутко хрустит, а он, немного прейдя в себя, врезает мне кулаком и попадает немного ниже глаза. Отлетаю назад, приходя в себя после удара, а Китнисс накидывается на Хеймича с ножиком для резки хлеба. Эффи пищит как маленький поросенок. А я хватаю за руку Китнисс.

— Стой, Китнисс, — кричу, потому что реально боюсь, что она убьет его. Голова жутко кружится после удара. Она останавливается и смотрит на Хеймича. А он, к моему удивлению, не испуган, а… смеется! Да, да, мне не показалось! Он садится на свое место и радостно смеётся.

— Наконец-то мне досталась парочка бойцов! — сквозь хохот говорит он, — это прекрасно! Китнисс, ну-ка швырни нож в ту стену, — она послушно кидает нож, и он застревает точно между стыками двух досок.

— А ты, Пит, знаешь еще приемы? — спрашивает он у меня. Я в ответ киваю.

— Прекрасно! Вы не такие уж и невинные! С этим можно поработать!

В этот момент я вижу в окно нечто прекрасное. Это какой-то чудный остров! Огромные цветные дома, ярко-зеленые деревья, разноцветные машины, едущие по ровным дорогам. А все это окружено прозрачно-голубой водой. Мы будто попали в другой мир. Я забыл, где я, и что было минуту назад. Просто подошел к окну, чтобы посмотреть на это чудо. Китнисс тоже подошла. Так мы и стояли с открытыми ртами, пока не заехали в туннель, который скрыл от нас всю красоту за бетонными стенами. Оборачиваюсь и вижу довольную Эффи. Она произносит: «Это только начало, поверьте мне!», но что может быть еще красивее? Смотрю в другую сторону, там Китнисс глядит в окно и ждет, когда закончится туннель. Ловлю себя на мысли, что красивее Капитолия может быть только ее восхищенная улыбка. Я так редко видел, чтобы она улыбалась или радовалась чему-то, что это стало для меня целым событием.

Поезд выехал из туннеля, и мы опять замерли у окон.

— Это невозможно, — шепнула Китнисс.

— Согласен, — ответил я, — так красиво не бывает.

Эффи сказала, что через пятнадцать минут поезд подвезет нас к тренировочному центру, где мы и будем жить до самого начала Игр. Отхожу от окна и сажусь на свое место за стол. Китнисс следует моему примеру и садится рядом.

— Пока вы стояли там с открытыми ртами, — говорит Хеймич, — я кое-что заметил.

— Что же? — спрашиваю я.

— Вы вдвоем прелестно смотритесь, — усмехается ментор.

— Лучше бы ты стратегию придумал, — бурчит Китнисс.

— Солнышко, ты явно меня недооцениваешь! Стратегия уже готова! — заявляет ментор.

— И в чем же она заключается? — искренне удивляюсь.

— Для начала предлагаю сделку, — серьезно говорит он, — вы мне не мешаете пить, а я остаюсь достаточно трезвым, чтобы вам помогать. Только, чур, слушаться меня беспрекословно.

Мы с Китнисс смотрим друг на друга и киваем ему. Лучше придерживаться хоть какого-либо плана.

— И да еще, постарайтесь все-таки понравиться спонсорам! — говорит он, адресовывая это Китнисс. Она, к моему удивлению, кивает.

— А что нам предстоит делать сегодня? — спрашивает она.

— Терпеть, — с усмешкой отвечает Хеймич.

— Как понять «терпеть»? — переспрашиваю с опаской.

— Так и понимай. Вас отведут к стилистам, и вы будете должны делать все, как они скажут, или сделке конец! И запомните, что бы они вам не делали, и как бы вам не хотелось вставить свое слово, терпите. Особенно ты, Китнисс. Здесь, в Капитолии, все по-другому, и люди другие. Я не хочу, чтобы ты перерезала всю команду в первый же день! — смеётся он, — надеюсь, вы поняли?

Мы опять киваем. Как раз в этот момент поезд начал подъезжать к вокзалу, где собралось очень много людей. Все они причудливо одеты: в париках, ярких нарядах и с татуировками на лице и теле, но все они безумно рады нас видеть. Все как один верещат, пытаются дотронуться до поезда или сфотографировать его. Подхожу ближе к окну и машу им рукой, от этого они совсем слетают с катушек, начинают прыгать и посылать мне воздушные поцелуи. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что делает Китнисс, а она смотрит на меня с каким-то осуждением.

— Что в этом такого? — спрашиваю я у нее, — там же могут быть спонсоры! — она ничего не отвечает, но переводит взгляд на Хеймича.

— Парень верно говорит, — отвечает ментор, — тебе тоже не мешает быть по-вежливее.

Китнисс хмурится, будто он сказал ей грубость, и уходит из столовой. Хочу пойти за ней, но Хеймич хватает меня за руку и говорит: «Не надо, она привыкнет». Решаю послушаться.

Через пару часов понимаю, что значило это «терпеть». Мои стилисты — Лейси, Саймон и Рамона ободрали с меня всю кожу! Не в прямом смысле, конечно, но ощущения похожие. За все время эта троица не замолкла ни на секунду. Вначале они обсуждали меня, потом Игры, потом меня на Играх, а потом стали рассказывать друг другу всякую чепуху. Но каждый раз, когда у меня появлялось желание заткнуть им рты, я вспоминал Хеймича. Будь я в любой другой ситуации, не стал бы его слушать, но ради Китнисс я это сделаю.

И вот после долгих часов мучений наконец слышу хорошую новость.

— Сейчас мы закончим с твоей прической и позовем Цинну, так что готовься, — лепечет Рамона, наверное, самая странная из этой троицы. Не знаю зачем, но она сделала себе перья вместо волос. Они ярко-зеленые и ярко-розовые. Слишком яркие даже для Капитолия. Все ее тело покрывают затейливые серебристые узоры, будто у нее бежит не красная, а серебряная кровь. Саймон — единственный парень среди моих стилистов, хотя на парня он совсем не похож. Тощий как струна, жёлтые волосы длиной по лопатки, на лице косметики больше, чем у нашей Эффи. А вот Лейси мне очень даже понравилась. Сразу видно, что она новенькая — застенчиво стоит в сторонке, и если кому-то надо что-то принести или унести, послушно все выполняет. На вид ей не больше 25, волосы светлые, но не белые, косметики меньше, чем у остальных, да и наряд можно назвать обычным.

Мне сообщают, что они закончили, выдают халат и ведут по широкому коридору в комнату, где кроме кровати ничего нет. Не удивлен, потому что пару часов назад меня уже приводили в пустую комнату, но стоило Рамоне нажать пару кнопок на пульте, она наполнялась всякими средствами и приборами для того, чтобы подготовить меня к церемонии. В этой комнате я один, хотя предполагалось, что здесь меня ждет Цинна со своей помощницей Порцией. Но никого нет. Иду к кровати и не успеваю сесть, как в комнату входит девушка.

— Привет, поздравляю тебя, — торжественно говорит она. Не удивляюсь, сегодня все меня поздравляют. В Капитолии считают, что попасть на Игры — большая удача, и что все трибуты — счастливчики… — меня зовут Порция, я буду твоей стилисткой, так что можешь спрашивать у меня все, что тебя интересует.

— Эмм, мне сказали, что мой стилист Цинна, — говорю я первое, что приходит в голову.

— Да, конечно, Цинна — ваш с Китнисс стилист, а я его помощница. Но он пока что занят, готовит ваши костюмы, поэтому я и пришла одна, — лепечет она.

— Наши костюмы еще не готовы? — удивляюсь я.

— Костюмы готовы, — она загадочно улыбается, — но осталась маленькая деталь. Тебе, наверное, очень интересно увидеть, в чем ты будешь, да?

— Конечно, интересно. Может, расскажешь?

— Это надо увидеть! Но скажу, что это самое потрясающее, что я видела! Мы решили не отходить от обычая делать костюмы, определяющие занятие дистриктов, но в этот раз вы не будете скучными шахтерами, — восхищенно рассказывает стилистика.

— Это радует, — отвечаю я. Но на самом деле это не очень радует. Мне кажется, Порция немного не в себе. А вдруг Цинна тоже такой же сумасшедший? Тогда нам с Китнисс не поздоровится.

— Я должна сказать, что Цинна потрясающий стилист! Он хочет, чтобы каждый в вашем дистрикте вас узнал, поэтому мы не станем тебя красить, — вот это правда радует! — а еще мы не стали менять ваши с Китнисс прически, потому что мы уверены, что костюмы и так покажут, что вы лучшие, — она улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ.

— Я никогда не видел вас по телевизору, вы с Цинной новенькие? — спрашиваю, потому что миллион раз видел стилистов, которые обычно готовили трибутов двенадцатого.

— Да, мы здесь первый год, — говорит она, кивая, — но не бойся, мы профессионалы своего дела! Пойдем, я думаю, все готово, — она хватает меня за руку и тащит в другую комнату. Там уже стоит Цинна. У него сильно взволнованный вид.

— Что-то не так, Цинна? — спрашивает Порция.

— Нет, все должно выйти, так как надо, — успокаивающе проговаривает он, потом видит меня и опять принимает свой взволнованный вид.

— Здравствуй, Пит, — он протягивает мне руку, я отвечаю, — мне жаль, что ты здесь, — звучит искренне. Ну неужели хоть один человек с мозгами?

— Хорошо, что хоть ты меня не поздравляешь.

— Не вижу повода, чтобы поздравлять.

— Что-то случилось? Что-то с Китнисс? — не выдерживаю я.

— Нет, нет, все хорошо. И с Китнисс все хорошо. Я уже говорил с ней. Порция говорила тебе о костюмах? — он переводит на неё взгляд, и она кивает.

— Говорила, но я ничего не понял, — я пожимаю плечами, — я не могу представить что-либо прекрасное, когда думаю об угле.

— А как же огонь? — с улыбкой спрашивает он. Я замираю на месте. Наверное, мой взгляд выражает все мои мысли, и Цинна смеётся.

— Огонь? — переспрашиваю я.

— Да, Пит, огонь. Но не настоящий, а синтетический. Он безвреден, — уточняет он, — Порция, покажи ему, — просит Цинна, и она идёт искать что-то в коробке с цифрой 12. Не проходит и полминуты, как она подносит ко мне небольшой факел и подожигает его. Огонь разгорается по-настоящему, и я смотрю на Цинну.

— Смотри, — говорит он и сует руку прямо в огонь. Быстро одергиваю факел, но, даже если б я отреагировал быстрее, Цинна успел бы обжечься. Но его рука не повреждена. Он крутит ей перед моим лицом, — видишь? Ничего страшного!

— А Китнисс видела это? — говорю я.

— Нет, не видела, но знает.

— И что она сказала?

— Ничего не сказала, но подумала, что я сошел с ума, я уверен, — он опять смеётся, и Порция вместе с ним.

«Я тоже так думаю», — думаю я и улыбаюсь.

Комментарий к Глава 4. Капитолий

Не забудьте оценить работу, если вам понравилось)

Дальше самое интересное.

Меня одевают в достаточно скромный по меркам Капитолия костюм, но выглядят он отлично. Гораздо лучше, чем я мог себе представить. Черная облегающая ткань покрывает все тело от шеи до щиколоток, блестящие кожаные сапоги до колен и легкая накидка из почти прозрачной черной ткани. Цинна шепнул мне, что именно накидка будет гореть.

Не очень мне хочется сгореть еще до Игр. Ведь даже с самой маленькой травмой наши шансы победить уменьшаются. Но зато, если что-то пойдет не так, мы будем единственной парой трибутов, которые погибли на церемонии открытия. Да уж, очень весело.

Вижу Китнисс. Она одета так же, как и я, и по ней так же видно, что из-за огня она переживает. Цинна берет нас за руки, и мы едим вниз на лифте в полном молчании. Место, куда мы приезжаем, просто огромного размера. Мы стоим в большой комнате, предназначенной для последней подготовки трибутов. Осматриваю всех, кто находится в комнате. Трибуты-профи уже собрались одной шумной компанией и обсуждают свои костюмы. Вижу огромного парня, который молчит и злобно озирается на остальных. Это, наверное, тот профи из второго, на которого готов поставить Хеймич. И, что таить греха, я бы тоже на него поставил. А вот кто поставит на нас? Ну, наверняка, найдется пара человек, но этого мало, чтобы выжить. Надеюсь, план Цинны сработает, и мы будем на высоте.

Приходит время, и нас всех заставляют залезть в наши колесницы, запряженные четверками лошадей. Цинна подбегает к нам, чтобы в последний раз сказать, что делать.

— Вы едете последними, а это значит, вас точно запомнят, а благодаря костюмам, вы станете незабываемыми, — поворачиваюсь к Китнисс, она смотрит на экран, в котором одна за другой появляются колесницы с нашими противниками. Киваю Цинне, и он поджигает наши накидки. Жмурюсь в предвкушении боли, но ничего не чувствую. Китнисс тоже не чувствует боли и поворачивается ко мне.

— Что думаешь об огне?

— Если что, я сорву твою накидку, а ты срывай мою, — она кивает.

Цинна с восхищением смотрит на нас.

— Выше голову и улыбайтесь! Они вас полюбят! — говорит он и слазит с нашей колесницы. Тем временем на экране мы видим 11 дистрикт, мы следующие. Когда лошади начинают двигаться, Цинна кричит нам, чтобы мы взялись за руки.

— Что он хочет? — спрашивает Китнисс.

— Он говорит, чтобы мы взялись за руки, — крепко хватаю ее ладошку, а она обхватывает мою.

Мы выезжаем и видим огромный стадион. У меня возникает чувство, будто весь Капитолий собрался здесь, чтобы увидеть нас. Стоит оглушительный крик. Не сразу понимаю, что они кричат, но разбираюсь и понимаю. По всему залу оглушительно звучат наши с Китнисс имена. «ДВЕНАДЦАТЫЙ, ДВЕНАДЦАТЫЙ!!!» — ликуют капитолийцы. Нам бросают цветы, и на всех экранах в зале только наши лица. Это удивительно! Нас запомнили! Смотрю на Китнисс: она улыбается всем и машет свободной рукой. Повторяю за ней. Зал еще больше взрывается. Китнисс ловит цветок и посылает воздушные поцелуи. Никогда не видел ее такой. Она еще прекрасней обычного. Кажется, в ее глазах разгорается огонек надежды.

Мы подъезжаем к огромной колонне, с которой звучат слова президента Сноу. Он объявляет 74 сезон ежегодных Голодных Игр открытым и желает нам удачи. Китнисс разжимает свою ладонь, но я так не хочу ее отпускать.

— Не надо, пожалуйста, не отпускай, а то я свалюсь с этой штуки, — прошу я.

— Хорошо, — она опять сжимает ладонь.

Мы делаем еще один круг по стадиону, и опять на экранах только наши с Китнисс лица. Потом возвращаемся в комнату, из которой выезжали. Порция снимает наши накидки и тушит их газом из баллончика. Все бегут нас поздравить. Цинна теперь по-настоящему рад. Он обнимает нас и говорит, что мы были самыми запоминающимися из всех.

— Спасибо, что не отпускала меня, — обращаюсь к Китнисс, — я все время боялся упасть.

— Уверена, что никто ничего не заметил, — говорит она.

— Я уверен, что рядом с тобой меня вообще никто не заметил. Огонь тебе явно к лицу. Может, будешь ходить так чаще? — говорю я, и мы вместе громко смеемся.

Потом Китнисс перестает смеяться и целует меня в щеку, прямо в то место, куда недавно ударил Хеймитч. Расплываюсь в счастливой улыбке.

Почему она меня поцеловала? Ну да ладно, мне все равно! Чтобы не подтолкнуло ее к этому, я рад, что так случилось. И я не просто рад, что девушка, которую я люблю, которая не знала меня еще неделю назад, поцеловала меня сейчас, я рад тому, что она стала доверять мне. Гейл был прав. Я смогу спасти ее. Она вернется домой. Я понимаю это сейчас, потому что именно в эту секунду мне в голову приходит идея. Как ни странно, меня осеняет в тот момент, когда профи оглядываются и злобно смотрят в нашу сторону. Это прекрасная идея, ради совершения которой мне придется умереть. И я сделаю это.

После церемонии Хеймич и Эффи ведут нас к лифту.

Эффи без умолку тарахтит о том, как прекрасно справился со своей задачей Цинна, и как завораживающе мы выглядели на камерах. Она хвалит Китнисс за ее идею с воздушными поцелуями, ну и вообще, в конце концов, начинает плакать и сквозь слезы произносит: «Вы самые лучшие трибуты из тех, с кем мне довелось работать!». Хеймич, как он и обещал, только слегка пьян. Он даже не пошатывается, когда идет. Цинна и Порция остаются на стадионе, потому что все хотят взять у них интервью. Ну еще бы, они же совершили невозможное — трибуты из 12 дистрикта пользовались большей популярностью, чем профи. Собственно говоря, то, что мы затмили профи, совсем не пойдет в нашу пользу на арене. Они же захотят на нас отыграться. Я понял это, когда случайно обернулся и увидел их. Парень из второго, который напоминает гориллу, смотрел на нас с такой ненавистью, что мама не горюй.

— Каждому дистрикту отведен свой этаж, — говорит Эффи, — вы из двенадцатого, поэтому у вас самый последний. Здорово, правда? — иногда мне кажется, что Эффи восхищается всем, что есть в Капитолии.

Мы заходим в огромный лифт. Я никогда не ездил в лифте. Он быстро поднимает нас вверх. Этаж за этажом. Это вызывает у меня восхищение, потому что от мысли, что нам ежедневно придется подниматься на двенадцатый этаж пешком, мне становилось дурно. Двери медленно разъезжаются в разные стороны, и нашему вниманию открывается дом, в котором мы будем жить до Игр. У меня открывается рот, и я застываю на месте, перекрывая всем дорогу к выходу. Я даже подумать не мог, что здесь будет так красиво. Да, в поезде тоже было неплохо, но это несравнимо с тем, что я вижу сейчас: огромные хрустальные люстры, окна во всю стену, мебель такая изысканная, что садиться на нее будет жалко, всюду ковры с длинным ворсом. Все, что есть здесь, сочетается между собой. Все кажется единым целым. Жалко, что никто в моей семье не сможет этого увидеть. Да и мне остается совсем мало времени, чтобы наслаждаться этим. Хеймич покашливает и толкает меня локтем. Я бы возмутился, но я слишком увлечен тем, что вижу.

Единственное, что интересует меня сейчас сильнее окружающего интерьера — это впечатления Китнисс. Не может быть, чтобы ей это не нравилось. И оказываюсь прав. Она тоже под впечатлением и разглядывает все вокруг, но вдруг ее черты лица становятся грубыми, в глазах опять появляется боль, кулаки сжимаются, и она отворачивается лицом к лифту.

— Эффи, где моя комната? — произносит она, явно сдерживая себя, чтобы не разрыдаться.

— Пойдем, покажу, она дальше по коридору, — отвечает Эффи и берет Китнисс под руку.

Не понимаю, что с ней произошло. Может, она вспомнила о семье, о доме, о Гейле? Наверное, именно так и случилось. Поворачиваю голову в другую сторону, где по-моему мнению находится столовая, и вижу безгласых. Они одеты в белую одежду и стоят, склонив головы. Эффи сказала, что им запрещено смотреть нам в глаза. Но то, что я не вижу лица, не мешает мне увидеть рыжие волосы. Неужели это она? На секунду она поднимает лицо, чтобы заправить за ухо прядь волос и встречается со мной взглядом, правда сразу опускает лицо, чтобы никто не увидел. Но я успеваю убедиться в том, что это она. Эвелин будет нашей прислужницей до самых Игр.

За тот наш разговор в поезде ее могут казнить. Тогда она нарушила, наверное, десяток капитолийских правил. Интересно, а меня бы наказали? Думаю, нет, ведь где им найти трибута, который бы меня заменил?

— Что это с ней? — спрашивает Хеймич и указывает на дверь, в которую Китнисс ушла с Эффи.

— Что-то ее расстроило, — отвечаю я, пытаясь не смотреть на Эвелин, но она слышит то, что я говорю, и вздыхает, понимая, из-за чего она расстроилась.

— Что бы это ни было, я чувствую, что этой ночью она устроит нам концерт, — усмехается он, — хорошо, что я не сплю по ночам, — он подмигивает мне и уходит вслед за Эффи.

Да, я слышал, что Хеймич не спит ночью. Он спит днем, когда напьется. Мой отец раньше неплохо с ним общался и говорил мне, что после Игр Хеймич изменился до неузнаваемости. Все его близкие трагически погибли за несколько лет, и он начал пить. Так он пытался забыться, но это же не способ! Он победил на Играх в год, когда игроков было не 24, а 48. Это был год квартальной бойни. Я мало слышал о тех Играх, да и вообще у нас не принято лишний раз о них говорить. Но я думал, что каждый человек, который сохранил свою жизнь такой ценой, должен ее ценить. Хеймич же совсем не ценит этого. Будь я на его месте, я бы посвятил свою жизнь тем детям, которые будут участвовать в Играх. Я бы каждый год делал все возможное, чтобы именно мои трибуты победили. А что Хеймич? Нам еще повезло, что он увидел в нас какой-то потенциал, а то чаще всего он просто валялся в стельку пьяный, пока бедняг из двенадцатого зверски убивали. А вот Китнисс станет чудесным ментором. Уверен, что под ее руководством победителями все чаще будут становиться трибуты из нашего дистрикта, поэтому я спасу ее еще и ради будущего.

Пока я размышлял о Хеймиче, лифт опять привез людей на наш этаж: Цинну и Порцию.

Порция подбежала и обняла меня, потому что внизу мы так и не успели поговорить.

— Пит, вы прекрасно смотрелись! Вас полюбили! Только о вас и говорят! — радостно пищит она.

— Да, Пит. Вы были неотразимы, — соглашается Цинна.

— Без вас бы ничего не вышло, — как можно с большей благодарностью говорю я.

— А где же Китнисс? — Цинна смотрит по сторонам.

— Она у себя в комнате, немного перенервничала, — отвечает за меня только что вошедшая Эффи, — Пит, не хочешь сходить к ней и предупредить о том, что ужин через час? — она поворачивается в мою сторону и всем своим видом показывает, что это был совершенно не вопрос. Киваю и направляюсь в сторону ее комнаты.

— Подожди, Пит. Давай кое-что обсудим? — Цинна хватает меня за руку.

— Да, давай. Что ты хотел?

— Пойдем, пройдемся, — говорит он и направляется к выходу. Иду за ним.

— Куда мы идем?

— На крышу.

— На крышу? А так можно?

— Тебе все можно, а я твой стилист. Так что сейчас не в чьих силах что-то нам запрещать, — подмигивает он. Мы выходим на крышу, и я в очередной раз впадаю в ступор от невообразимого вида.

Здесь все так красиво. Капитолийцы устроили на крыше что-то вроде сада. Всюду цветы и деревья. В противоположной от нас стороне фонтан с прозрачно голубой водой. Разве это не чудо? И вид, который открывается отсюда просто волшебный. Весь Капитолий как на ладони.

— Нравится? — спрашивает Цинна.

— Мне все здесь нравится, — шепчу я.

— Здесь я чувствую себя свободным. Вот решил и с тобой поделится этой свободой. Готов поспорить, тебе ее не хватает.

— Я никогда не был по настоящему свободным, Цинна, — говорю я, — в моей семье не принято иметь свободное время или хотя бы свое собственное мнение…

— Это все же лучше, чем быть во власти Капитолия, — говорит он. Согласно киваю.

— О чем ты хотел поговорить?

— О Китнисс.

— О Китнисс? — это меня удивляет.

— Да. Понимаешь, когда я говорил с ней, мне показалось что она совсем не такая, как все, — я киваю. Это ведь и действительно так, — она больше, чем просто девушка, которая попала на Игры. Она сильна духом. Даже сильнее, чем кто-то другой! Она может выиграть, почти не прилагая сил. Но есть одно «но», которое ей помешает, — говорит наш стилист.

— Какое «но»?

— Она сама не знает об этом, — отвечает он, — и ей сможет помочь только один человек, — когда он говорит это, я понимаю, о чем идет речь. Ну, конечно же, ей нужен нормальный ментор, который настроит ее на победу.

— Да, я понимаю. Хеймич обещал не пить и помогать нам. Но я сомневаюсь, что он долго продержится.

— Я не о Хеймиче говорю, — он смотрит на меня с улыбкой, — Пит, только ты сможешь ей помочь! — не могу сдержать нервный смешок.

— Нет, Цинна! Ты ошибаешься! Она не станет меня слушать, — жаль его разочаровывать.

— А тебе не надо ей ничего говорить, она сама все поймет. Что бы она не чувствовала к тебе, для нее это будет стимулом. Она может победить, желая убить тебя, а может спасать тебя и, сама не заметив, выиграть. Ты — ее единственный шанс выжить, — он обескураживает меня своими словами, — ты можешь подумать, что я свихнулся. Стою тут и рассказываю о том, как тебе надо ценой своей жизни вытащить ее с Игр. Но я бы не стал этого говорить, если бы не заметил то, как ты к ней относишься. Она дорога тебе, да? — аккуратно спрашивает он. Я киваю.

— Дороже многих людей, которых я когда-либо знал, — мне вдруг становится невыносимо тоскливо.

— Понимаю, Пит. И что ты сам думаешь об Играх?

— Я хотел спасти ее. И неважно, чем мне надо будет пожертвовать. Я так решил.

— Тогда позволь мне помочь. Я сделаю все, что от меня зависит, а ты постарайся выполнить, что задумал, — он хлопает меня по плечу, — и еще… я рад, что мне достался именно ваш дистрикт.

Он уходит и оставляет меня наедине со своими мыслями. С кучей вопросов. Но на душе мне становится немного легче. Будто с отцом поговорил. А еще он уже не первый человек, который говорит, что только я могу ей помочь. От этого потихоньку начинаю верить в это сам.

Главное, сейчас настроить ее на нужный лад, а то она совсем сломлена. Эффи говорила зайти к ней. Отлично! Сейчас и начну.

Иду обратно в дом, прохожу по коридору и дохожу до своей комнаты. На ней висит табличка «Пит Мелларк. Дистрикт 12», а следующая дверь обозначена именем Китнисс. Похожу и стучу совсем тихо, чтобы не напугать ее. Никто не отвечает. Стучу сильнее, но за дверью опять слышется только лишь тишина. Может, она уже пошла на ужин? Сомневаюсь.

— Китнисс, это я, — говорю я, — можно войти? — опять тишина. Решаю зайти и посмотреть, в комнате ли она, дверь оказывается не заперта.

Вхожу и вижу ее, лежащую на кровати лицом в подушку.

— Китнисс, это я. Хочешь поговорить? — она даже не двигается.

— Слушай, я просто хочу сказать, что Эффи ждет нас на ужин.

— Не хочу, — шепчет она.

— На самом деле я не это хотел сказать. Помнишь, в поезде мы выходили на остановке, чтобы поговорить наедине? Так вот, если захочешь поговорить, я знаю место, где нас никто не услышит, — она поворачивает голову в мою сторону.

— Какое место? — в глазах появляется хоть какой-то интерес.

— Цинна показал мне его. Это на крыше. Там чудесный вид, — я улыбаюсь, вспоминая, — хочешь, пойдем туда сейчас?

— Только не сейчас, — она опять поворачивает лицо в подушку.

— Ну, если захочешь, я всегда готов. Моя комната по соседству, если что, — она кивает.

— Спасибо. Скажи Эффи, я выйду через 10 минут, — опять еле слышно произносит Китнисс.

— Я передам, — с этими словами я выхожу из ее комнаты и иду в столовую, где все уже сидят на своих местах.

— А где Китнисс? — как и предполагалось, спрашивает Эффи.

— Подойдёт через 10 минут, — наставница недовольно кивает. Для нее манеры, прежде всего, а Китнисс опаздывает каждый раз.

— Поторопиться в ее интересах, — бурчит Хеймич, — сейчас мы должны обсуждать стратегию и тренировки. Или она считает, что сама справится?

— А ты сомневаешься, Хеймич? — с усмешкой отвечает появившаяся в проходе Китнисс.

— О, солнышко, не думал, что ты так рано почтишь нас своим вниманием, — она пропускает эту издевку и садится на единственное свободное место.

— Извините, что опоздала, — говорит она на радость Эффи.

— Ничего страшного, мы только собирались начинать, — вежливо отвечает Порция.

— Ну, раз все в сборе, можно начать. С завтрашнего дня у вас будут тренировки, которые продлятся до самых Игр. Вас постараются научить всему, что пригодится вам на арене — выживанию и некоторым бойцовским навыкам. Первые три дня тренировки обязательны для всех, а в последний день я лично буду тренировать каждого из вас, — объясняет Хеймич, — теперь скажите мне, как вас готовить? Вместе или по отдельности?

— Зачем по отдельности? — спрашиваю я.

— Ну, допустим, у вас есть какой-то секретный прием, о котором никто не должен знать, — говорит Хеймич.

— Ну, у меня нет такого приема, а твой мне известен, верно? Я съел немало подстреленных тобой белок, — обращаюсь я к Китнисс.

— Готовь нас вместе, — говорит Китнисс Хеймичу.

— Хорошо, а теперь скажите мне, что вы умеете?

— Я — ничего, что пригодится на арене. Разве что придется испечь хлеб, — отвечаю я.

— К сожалению, не придется, — говорит Хеймич, — а ты, Китнисс? Я уже видел, с ножом ты управляться умеешь.

— Не так, чтобы очень. Я могу охотиться с луком и стрелами.

— Хорошо? — интересуется Хеймич.

— Довольно хорошо, — отвечает она.

— Великолепно, — подключаюсь я. — Мой отец покупает у нее белок и удивляется, что стрелы попадают всегда точно в глаз. То же самое и с зайцами для мясника. Китнисс даже оленя убить может, — восхищаюсь я, но почему-то ловлю на себе ее разъяренный взгляд.

— Что это ты так разошелся? — спрашивает она.

— А что такого? Хеймичу надо знать твои реальные возможности. А ты все время себя недооцениваешь, — оправдываюсь я. Она опять злобно смотрит на меня, а потом говорит:

— А ты-то сам? Я видела тебя на рынке, как ты с легкостью поднимал стофунтовые мешки с мукой! — говорит она и вызывает у меня улыбку.

— Да, Китнисс, конечно! На арене будет полно мешков, и я закидаю ими противника на смерть! — с усмешкой говорю я, и вывожу этим Китнисс еще сильнее.

— А еще он умеет бороться! — обращается она к Хеймичу, — на школьных соревнованиях он занял второе место, уступив только брату.

— Да мой брат в тысячу раз слабее любого профи! — говорю я, отмечая про себя тот факт, что она все же знала о моем существовании и хотя бы немного интересовалась моей жизнью.

— Рукопашные схватки есть всегда, если раздобыть нож, то этот талант будет очень полезен, — встревает Хеймич, а Китнисс довольно кивает.

— Зачем ты это говоришь? — обращаюсь я к Китнисс, — все вокруг и так знают, что мне не победить! Вот ты — это другое дело! Даже моя мать сказала это! — выпаливаю я, и мое настроение сразу портится.

— Она не могла так сказать, — говорит Китнисс, — она говорила о тебе, а ты, наверное, ее не понял!

— Нет, она сказала о тебе! — уже кричу я.

— Да меня вообще здесь бы не было, если бы кое-кто мне не помог! — кричит она в ответ, и я невольно смотрю на булочку в ее руках. Значит, она не забыла…

— На арене тебе тоже помогут. От спонсоров отбоя не будет, — уже спокойно говорю я.

— Не больше, чем у тебя, — продолжает спорить она.

— Она совсем не понимает, какое впечатление производит на всех! — говорю я Хеймичу, а Китнисс опять злиться.

— Так, ну гарантировать, что на арене будет лук, я не могу. Но перед распорядителями Игр покажи все, на что способна. До этого момента о стрельбе забудем, — говорит Хеймич. — Да, Пит, физическая сила играет огромную роль. Часто только она и выручает. Но на тренировках не показывай никому, сколько можешь поднять. Для вас стратегия одна: постарайтесь выучиться чему-то новому. Покидайте копья, помашите булавой, научитесь вязать толковые узлы, а то, что умеете лучше всего, приберегите для индивидуальных показов. Все ясно? — мы с Китнисс киваем.

— И последнее. При людях всегда держитесь вместе. Помогайте и поддерживайте друг друга во всем, — мы начинаем возражать, но он ударяет ладонью по столу, — во всем! Это не обсуждается! Вы будете вести себя так, как я скажу! Вы будете вместе и будете вести себя, как друзья. Теперь проваливайте спать, а завтра в 10 Эффи будет ждать вас возле лифта. И не опаздывайте! — он смотрит на Китнисс. Мы киваем и поднимаемся из-за стола.

Теперь нам хочешь, не хочешь, придется быть везде вместе. Мне-то это не кажется плохой идеей, я даже рад, а вот Китнисс явно злится на Хеймича. Но у нас договор. И пока что Хеймич делает все, как обещал, а это значит, что мы тоже должны его слушать.

Мы подходим к нашим комнатам вместе и задерживаемся на секунду.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной, — отвечает Китнисс, — тебе не повезло, что ты живешь так близко к моей комнате, — смеется она.

— Почему?

— Ты что не слышал, как я кричу по ночам?

— Слышал, — говорю я. — Но это нормально сейчас. Любой другой тоже мучился бы от кошмаров.

— А тебе они не снятся?

— Снятся, просто я вовремя просыпаюсь и могу быстро успокоиться.

— Повезло, — говорит она, — ну ладно, до завтра. И извини, если разбужу тебя своими криками сегодня.

— Ничего страшного. Если захочешь поговорить, разбуди меня, — говорю я.

— Ладно, — она заходит в свою комнату, а я захожу в свою.

Мне становится ее по-настоящему жалко. Она пережила смерть отца, стала содержать свою семью с малых лет и еще, вдобавок, попала на Игры. А я не мог подойти и отдать ей хлеб в руки, потому что чего-то испугался. Опять злюсь на себя, но зато в очередной раз убеждаюсь в том, кто из нас более достоит того, чтобы выжить.

Захожу в комнату и валюсь на кровать в одежде, потом стаскиваю ее с себя, не поднимаясь, и бросаю на пол. «Все равно безгласые подберут», — думаю я, но потом вспоминаю о Эвелин и сам убираю вещи в шкаф.

Моя комната просто огромная, и везде, куда не глянь, лежит пульт или какая-нибудь кнопка. Мне и недели не хватит во всем разобраться, поэтому я решаю их пока не трогать.

Меня сильно клонит в сон, и я засыпаю еще раньше, чем заходит солнце. Мне снится дом: я просыпаюсь от аромата булочек с корицей, иду на кухню и вижу, что это Китнисс готовит, но меня это не удивляет. Подхожу к ней, целую ее в щеку и говорю: «Я спасу тебя, Китнисс», а она поворачивается, смотрит меня прямо в глаза и начинает жутко кричать. Вскакиваю с кровати, но крик не прекращается. Не понимаю, что происходит, и почему не могу проснуться, но потом, наконец, до меня доходит, что Китнисс действительно кричит в своей комнате. Встаю с кровати, нащупываю ногами тапочки и иду к ней. У нее, как всегда, не заперто и пахнет лавандой. Надо сказать им, что успокаивающие свечки не работают, пусть они придумают что-нибудь другое.

Китнисс опять скрючилась в углу кровати и обхватила руками простыню. Ее волосы прилипли ко лбу, она, наверное, уже давно мучается.

Убираю волосы с ее лица и накрываю шелковой простыней. Потом переношу свечку на тумбочку возле кровати.

— Тебе лучше, Китнисс? — шепчу я еле слышно. Она явно успокаивается, когда слышит мой голос.

— Я могу остаться до утра, если хочешь, — я просовываю свою руку в ее ладошку, и она крепко обхватывает ее, будто маленький ребенок. — Ладно, я остаюсь, — говорю я. Не то что бы меня нужно долго уговаривать…

— Знаешь, ты мне снилась, — я заправляю прядь волос ей за ухо, — я даже во сне пообещал тебя спасти. Ты должна вернуться домой. Ты всем нужна, — мне становится очень грустно, потому что мне она нужна сильнее, чем всем остальным.

— Гейл обещал помогать моей семье, — продолжаю я. — Он очень хороший и сможет позаботиться о тебе. Он приходил ко мне после Жатвы, представляешь? — Китнисс начинает улыбаться сквозь сон. Ну, конечно, она же услышала что-то о Гейле.

— Тебе идет улыбка, — говорю я, и сам улыбаюсь.

— Если бы ты знала, как я люблю тебя, — шепчу я. Мне становится легче от того, что я ей это говорю, пусть даже, она сейчас спит, но все равно слышит это. Она же услышала, что я заговорил о Гейле, значит и мое признание слышит. Жаль только, что утром она подумает, что это сон.

Сижу с ней еще пару минут и уже ничего не могу сделать с тем, что мои веки постоянно закрываются, а самого меня шатает, и я уже не могу сидеть на кровати без движения. Мне приходится освободить свою руку и идти к себе в комнату. Как только ложусь на подушку, сразу же отключаюсь.

Утром меня кто-то толкает. Неохотно открываю глаза и вижу Эвелин. Она стоит передо мной и мило улыбается.

— Привет, — говорю я. Она в ответ машет рукой, а потом протягивает мне свернутую бумажку.

— Это мне?

Эвелин кивает.

Я разворачиваю бумажку. На ней аккуратным почерком выведено:

Дорогой Пит,

Извини, что я не могу разбудить тебя сама и поручаю делать это прислуге, но у меня тоже очень много дел. Поэтому просыпайся и не забудь, что в 10 я буду ждать тебя и Китнисс у лифта.

P.S. Загляни к Китнисс и скажи ей, что опоздания не принимаются.

Эффи.

— Спасибо, что разбудила, — говорю я Эвелин. Она кивает. А потом достает из кармана ручку и пишет на обратной стороне письма Эффи.

«Лучше поторопись. Эффи не любит опозданий. Надеюсь, что у тебя все будет хорошо. И передай Китнисс, что я ее ни в чем не виню».

— Хорошо, я передам ей.

Эвелин кивает, отворачивается и идет к двери, но потом поворачивается, идет обратно и обнимает меня. В ее жесте нет никакой романтики, в нем заключается уважение и сочувствие. Она уж точно знает, на что способен Капитолий. Я прижимаю ее еще сильнее. Надо же, мы виделись пару раз, и можно сказать, что совсем не знакомы, но она мне очень близка. В этом месте, где все люди вокруг поздравляют меня со скорой и, возможно, мучительной смертью, а выглядят при этом как диковинные птицы из школьной книги, эта девушка — островок чего-то настоящего и искреннего.

Она оставляет меня одного в комнате, и я начинаю собираться. Открываю шкаф и вижу костюм на первом плане. На нем прилеплена записка: «Надень на тренировку». Это обычный спортивный костюм, не считая того, что на рукавах, воротнике и на концах штанин нашиты шелковые языки пламени. Цинна решил придерживаться темы огня во всем.

Одевшись, смотрю на часы и узнаю, что еще остался целый час до тренировки. Подхожу к столику с зеркалом. На нем лежит книжка. Открываю ее и вижу, что в ней есть все блюда, которые нам подают в столовой. Причем около каждого блюда есть фото, как оно выглядит в приготовленном виде и какие-то цифры. Я не понимаю их предназначения, а потом вижу, что на столе есть поле с кнопками.

— Еда с доставкой в комнату, — говорю я вслух. Потом выбираю пару блюд, ввожу их номера и через десять минут получаю все, что заказал.

Успеваю поесть и понажимать на разные кнопки в комнате, но время еще остается, поэтому решаю пойти к Китнисс.

Стучу к ней, и она сразу отвечает:

— Войдите, — я захожу.

— Доброе утро, — говорит она.

— Доброе. Я думал, ты еще спишь.

— Нет, я решила сегодня не опаздывать, а то Эффи не переживет это еще раз, — смеется она.

— Это точно. Что думаешь насчет того, что сказал Хеймич?

— Думаю, он прав, и нам надо делать все, как он сказал.

— Согласен, — я киваю.

— Ну, тогда друзья? — она хохочет и протягивает мне руку.

— Друзья, — отвечаю я с улыбкой.

— Может, пойдем к лифту сейчас? — предлагаю я.

— Ты иди, а я сейчас надену костюм Цинны и подойду, — она указывает на костюм точь-в-точь такой же, как и у меня.

— Глупая идея, — говорю я, — мы же не близнецы.

— Это точно, но Хеймич убьет нас, если мы ими не станем.

Выхожу из ее комнаты и иду к лифту.

Она предложила мне стать друзьями только на людях, как сказал Хеймич или она хочет со мной дружить? Да какая разница! Все равно через пару дней начнутся игры, а там уже не важно, кто друг, а кто враг. Ну, всем, кроме меня. Я в очередной раз думаю о стратегии, но ничего дельного не выходит. У меня есть идея относительно того, как можно держать профи подальше от Китнисс, но эта идея настолько бредовая и нереальная для воплощения, что даже не стоит пытаться.

У лифта есть огромный диван. Сажусь на него и жду, когда хоть кто-нибудь придет, но никого нет. Эффи могла бы прийти пораньше, чтобы еще раз показать нам свои прекрасные манеры, но она тоже не торопится. Я читаю журналы, которые лежат на столе, но все, что в них написано, это глупая информация о Капитолии, моде в этом месяце и, конечно же, о новом сезоне Голодных Игр. Одна за другой во всех журналах мелькают наши с Китнисс лица. Тысячи статей о нашем триумфе, о прекрасной работе Цинны и его помощников — стилистов. «Огненная Китнисс зажгла надежду в сердцах людей своего дистрикта!», «Пит Мелларк и Китнисс Эвердин или как сделать из угля пламя» и множество других дурацких заголовков. Я прочитал парочку, но в них ничего интересного не было. Все просто напросто хвалили Цинну и делали ставки, когда же именно и каким способом мы умрем.

Убираю журналы в сторону и закрываю глаза.

Сейчас будет тренировка. Моя задача — научиться новому и строить из себя лучшего друга Китнисс. Это не сложно. Моя задача на Играх — спасти Китнисс. Это очень сложно. Хотя мне казалось, что тренировки тоже будут сложными, пока… Пока Хеймич не сказал мне, что делать! Точно! Как я мог забыть спросить у него о стратегии на арене? Да это первое, что я должен был сделать!

От размышлений меня отрывает пискливый голосок со смешным акцентом.

— О, Пит, ты уже здесь! — Эффи целует меня в обе щеки — так принято здесь.

— Да, я пораньше пришел, — говорю я, оттирая помаду со щек.

— Молодец, а где же Китнисс? Опять опаздывает?

— Нет, она сейчас придет. Я был у нее утром.

— Мало верится, — говорит Эффи и подзывает к себе безгласую, к счастью, не Эвелин.

— Иди к Китнисс. Постучи и объясни ей, что мы уже ждем. Живо, — командует она. Безгласая кивает и быстрым шагом идет в сторону наших спален. Но только она ступает в коридор, сразу разворачивается и идет обратно к Эффи.

— Эффи я тут, — вовремя появляется Китнисс. Эффи кивает безгласой и разрешает стать на свое место.

— Так, ну раз все в сборе, мы можем отправиться в тренировочный зал сейчас, — мы киваем в ответ.

Опять восхищаюсь ездой на лифте. Он так плавно опускает нас, что у меня появляется ощущение, что я лечу. Тренировочный зал находится на самом нижнем этаже нашего жилого здания. Я бы назвал этот этаж подвалом. Двери распахиваются, и я вижу, что хоть мы и приехали раньше, большинство уже стоят на своих местах и разминаются.

Эффи шепчет нам:

— Помните, что сказал Хеймич? — мы киваем.

— Начинайте прямо сейчас, — говорит она, улыбается и входит обратно в лифт, а он быстро уносит ее обратно на наш этаж.

Я решаю послушаться ее совета и начать прямо в эту минуту.

— Смотри-ка, Китнисс, все уже в сборе, — говорю я и улыбаюсь ей. Она понимает мой намек на то, что пора начинать «дружить».

— Странно, мы же рано пришли, да? — подхватывает она, — ну, да ладно, идем ко всем, — она хватает меня за руку и тащит на площадку, где все выстроились полукругом.

Все озираются на нас с непониманием и каким-то осуждением. Уверен, что никто и не подумал завязать дружбу с соперником из своего дистрикта, поэтому то, что делаем мы — для них дикость. Но я продолжаю мило улыбаться и шагать вслед за Китнисс. Мы встаем на свое место, и в этот момент в зал заходит женщина лет сорока. Низкая, но очень крепкого телосложения. Наверное, она наш тренер.

— Добрый день, — говорит она, — меня зовут Атала, и я буду подготавливать вас к Играм. Я советую вам не пропускать обязательные тренировки, потому что от них зависит ваша дальнейшая жизнь. Многие из вас никогда не держали в руках оружия, — говорит она, а в ответ слышится смешок со стороны профи, — и поэтому сразу захотите научиться им владеть, но многие погибнут не от оружия, а от естественных причин, поэтому не пренебрегайте уроками выживания. Если у вас возникнут вопросы, можете их задавать, а сейчас будьте добры распределиться по секциям, — она заканчивает говорить и сразу же уходит.

Да уж, не очень дружелюбная…

Китнисс идет в секцию вязания узлов и мне приходится идти с ней. Потом я уговариваю ее идти в секцию маскировки, но там ей быстро надоедает, и мы решаем разделиться. Китнисс ходит в секции по выживанию, а чаще посещаю секции оружия.

Метаю ножи — получается не очень хорошо, но достаточно, чтобы защититься, потом пытаюсь лазить по канату, но падаю несколько раз подряд и прекращаю попытки. Вижу Китнисс, которая в игру съедобное/несъедобное растение выигрывает каждого, даже не напрягаясь. Иду в зал рукопашного боя, и мне сразу предлагают спарринг. Побеждаю раз за разом, чему сам очень удивляюсь, и в итоге не остается желающих со мной бороться, поэтому я опять иду в секцию маскировки и наношу на свою руку слои краски, так чтобы вместо кожи у меня появилась кора дерева. Получается лучше, чем я ожидал, и я даже горжусь собой.

— Что ты делаешь? — спрашивает Китнисс, которую я даже не заметил.

— Смотри, — говорю я и прикладываю руку к искусственному дереву в секции лазанья по деревьям. Рисунки на руке точно совпадают со стволом дерева, рука будто исчезает на этом фоне.

— Это потрясающе, — восхищается Китнисс, — как ты это сделал?

— Я украшал глазурью праздничные торты в пекарне…

— Ах да, жаль у тебя не будет возможности заглазировать кого-нибудь на смерть, а то ни у кого не было бы шансов против тебя, — мы начинаем смеяться, и все опять глазеют на нас.

Временами мне кажется, что мы с Китнисс по-настоящему дружим, но иногда я замечаю на себе ее взгляды. В них больше недоверия, чем желания дружить. Пытаюсь распознать ее эмоции, но ничего не выходит.

И так каждый день… мы встаем утром и идем на тренировку, потом обед, личное время и опять тренировка. Китнисс посещает только непопулярные секции, я стараюсь обучиться боевым навыкам. Но, куда бы я ни пошел, компания профи окидывает меня ненавистными взглядами. А в чем я виноват? Это же не я сделал себе самый крутой костюм за последнее десятилетие! У меня возникает предчувствие, что мы с Китнисс будем для них самыми желанными жертвами. Надеюсь, по этому поводу у Хеймича тоже есть план.

Почти каждую ночь я хожу к Китнисс и успокаиваю ее. Многим бы уже это надоело, но мне приятно осознавать, что она нуждается во мне, хоть и сама об этом не знает. По утрам она хвалится Эффи, что кошмары ей почти не снятся, а Эффи распинается, рассказывая о прекрасных успокаивающих свечах. Стараюсь не выдавать своих эмоций в такие моменты, но частенько глупая улыбка все-таки появляется на лице.

Китнисс с каждым днем все сильнее пугает меня своим поведением. Мне кажется, что она просто напросто боится со мной сблизиться. Она не хочет мне доверять, потому что просто не привыкла, что люди могут действительно хотеть ей помочь. Но люди в нашем дистрикте совсем другие. Они пытаются выживать, а здесь люди живут в свое удовольствие, а я в любом состоянии буду готов ей помогать. Сомневаюсь, что она это поймет.

Настает очень важный день. День индивидуальных показов. Сегодня мы будем показывать спонсорам свои способности, а они выставят нам оценки: от 1 до 12 в зависимости от того, насколько хорошо мы себя проявим. Я надеюсь хотя бы на скромную пятерку…

Совершенно не понимаю, чем смогу их удивить. Ну да, я могу поднять 100 с лишним фунтов. Если постараюсь, смогу закинуть девяностофунтовую гирю на несколько десятков метров. Но что в этом удивительного? Можно попробовать показать им свое умение маскироваться, но это долго. Опять все надежды на Хеймитча с его советами…

Утром мы все вместе, включая команду подготовки, собираемся за одним столом.

Стилисты переговариваются с Эффи. Хеймитч рассказывает что-то Цинне, и только мы с Китнисс молча едим.

— Ну что, ребятки, подумали, что покажете спонсорам? — спрашивает Хеймитч.

— У меня все и так ясно, — отвечает Китнисс, — буду стрелять из лука, — ментор, соглашаясь, кивает

— А ты Пит? — спрашивает он.

— Не знаю пока.

— Ладно, поговорим с тобой после завтрака, — предлагает он, и я киваю.

Надеюсь, у него есть хоть какая-нибудь идея. Оставшуюся часть завтрака все едят молча. Неужели я расстроил их своим ответом?

— Пит, — Хеймитч останавливает меня, хотя я сам не собирался уходить, — хочешь мне рассказать что-то?

— Да, — решительно говорю я, — только не здесь. Пойдем, покажу одно место.

Уверенно шагаю к лестнице, которая ведет на крышу. Хеймитч, не раздумывая, идет за мной.

— Откуда ты узнал об этом месте?

— Цинна мне его показал, — я сажусь на лавочку возле небольшого фонтана. Ментор садится рядом.

— Скажи, Пит, какой план ты придумал? И почему не поделился со мной? — настойчиво спрашивает он.

— Я ничего не придумал. Хотел у тебя спросить, что же мне делать. Не надо давать мне советы, как выжить. Я хочу знать, как смогу спасти Китнисс, — я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

— Ты пойдешь до конца?

— До самого, — твердо отвечаю я.

— Отлично. Тогда для тебя стратегия меняется. Сегодня на индивидуальном показе попробуй поднять как можно более тяжелые гири. Можешь показать им приемы борьбы. А завтра я сообщу Китнисс, что ты хочешь тренироваться отдельно.

— Зачем? — от его слов у меня отвисает челюсть, и я вскакиваю с лавки.

— Тише, тише, — смеется он, — ты же не хочешь, чтобы она об этом узнала и на арене начала делать глупости, верно? — я киваю.

— Я придумаю план, и мы сможем ее вытащить, — говорит он.

— Обещаешь?

— Обещаю сделать даже больше того, что в моих силах, — я опять киваю ему.

— А когда будет готов твой план?

— Надеюсь, скоро. Я же не виноват, что ты за все это время не смог ничего придумать! — он разводит руками, и я кое-что вспоминаю.

— Я придумал кое-что…

— И что же это?

— Профи… они мечтаю убить меня и Китнисс. Парень из второго глаз с Китнисс не сводил. Я думаю, что он у них главный. Он хочет убить ее сам, я уверен, — говорю я.

— И что ты предлагаешь?

— Все думают, что мы с ней друзья… то есть, я могу быть единственным человеком, который будет знать ее замыслы, — продолжаю я, — я могу сказать профи, что помогу им ее найти, если они примут меня в свою команду, а сам, в свою очередь, буду пытаться держать их от нее как можно дальше, — я говорю это и понимаю, что это на самом деле идея не так уж плоха, если только продумать, как именно втереться к ним в доверие и поддерживать этот образ как можно дольше.

— Пит, мне нравится твой подход! — восклицает Хеймитч, — это просто гениально, парень! Я усовершенствую твою идею, а вечером, когда объявят ваши баллы, мы с тобой еще раз все обсудим.

— Хорошо, — говорю я и ухожу с крыши к себе в комнату.

До полудня еще рано, а показы начнутся после обеда. Я бреду по коридору и прохожу мимо своей комнаты.

В самой огромной комнате на нашем этаже есть телевизор размером во всю стену. Усаживаюсь перед ним, и безгласая девушка сразу включает его.

Ничего интересного не показывают. Все в предвкушении сегодняшнего события. В программе сводки из каждого дистрикта, повторы Жатвы и церемонии открытия. На ней, как оказалось, почти никого не снимали кроме нас, поэтому о костюмах других дистриктов говорят, опираясь всего на пару кадров, а вот о наших костюмах сняли огромный ролик. Нас показывают, едущих на колеснице, счастливых, улыбающихся и держащихся за руки. Даже в этом мы отличились. Все остальные трибуты стоят на расстоянии вытянутой руки, а мы будто единое целое, порхаем все в огне. Потом на экране опять появляются ведущие. Они по-своему смакуют все происходящее, но все-таки сходятся на мысли, что теперь каждый трибут посчитает своей обязанностью убить выскочек. Спасибо, Цинна… Даже бестолковые ведущие это поняли! Отлично!

Злюсь и ударяю ладонью по столу. Безгласая девушка испуганно смотрит на меня, в предвкушении того, что сейчас я начну вымещать свою злобу на ней. Я встаю с дивана и подхожу к ней, она от этого съеживается и опускает лицо.

— Извини, — мягко говорю я. Она от неожиданности широко распахивает глаза, но потом все равно опускает лицо еще ниже.

— Все в порядке, — я говорю еще мягче и спокойней, — я не хотел тебя напугать. Спасибо, что помогла мне с телевизором, я бы сам с ним не разобрался, — с усмешкой говорю я, — представляешь, меня еще не выпустили на арену, а уже повсюду мне надо с чем-то сражаться: то душ обливает меня кипятком, то полки с одеждой начинают крутиться со скоростью света, как ты тут живешь? — наконец-то безгласая тихонько хихикает.

— Ну ладно, я пойду еще раз сражусь с душем, — она поднимает лицо, одаривает меня приятной улыбкой и кивает, будто желает удачи.

Захожу в свою комнату и валюсь на кровать. Мне ничего не хочется делать, хочется просто лежать так целый день. После того, как Хеймитч сообщит Китнисс о том, что я не хочу готовиться с ней вместе, она точно перестанет мне доверять и возненавидит. Но зато я смогу ей помочь. Я помню, как Цинна сказал: «Что бы она не чувствовала к тебе, для нее это будет стимулом. Она может победить, желая убить тебя, а может спасать тебя и, сама не заметив, выиграть. Ты — ее единственный шанс выжить». Неужели это правда? Мой отец, Гейл, Хеймитч, Цинна — все они уверены, что я смогу ей помочь. Наверное, это так. Они бы не стали говорить такие вещи просто ради того, чтобы меня утешить. Опять начинаю думать о доме, о моем милом доме в дистрикте 12, о моих братьях, об отце, я даже думаю о матери и мне не противны эти мысли. Я скоро умру, поэтому не должен думать о людях плохо. Надо же, мысль о моей смерти не вызывает у меня ужаса. Только надеюсь, что когда профи раскусят мой план, они просто свернут мне шею, а не станут издеваться. Хотя здесь даже надеяться не стоит, если они узнают о моем обмане, меня ждет очень мучительная смерть. Но если Китнисс победит, ей наверняка покажут фильм, в котором замолвят обо мне словечко. Надо попросить Хеймитча сообщить ей после Игр о том, что я не последний засранец, который пытался сблизиться с профи, чтобы протянуть подольше и подставить ее. Возможно, она перестанет меня ненавидеть тогда.

Ну почему все так? Почему именно я? Почему именно Китнисс? Зачем с нами происходит все это? Мы ведь могли быть счастливы, пусть даже не вместе. Китнисс бы была счастлива с Гейлом, а я бы радовался вместе с ней ее счастью. Вероятно, что я бы тоже нашел себе жену, но не перестал бы любить ее. Я бы жил как мой отец… Жил, как мой отец… Разве это жизнь? Нет, уж лучше я до последнего вздоха буду защищать Китнисс, чем жить всю жизнь с этим грузом на душе! Пусть лучше я умру ради нее, и она узнает о моей любви. Нам уже не суждено быть вместе, так пусть хоть она проживет свою жизнь достойно.

Мои размышления прерывает стук в дверь. Я поднимаюсь и подхожу к двери.

— Сейчас открою, — говорю я. И как только замок, открываясь, щелкает, дверь сразу распахивается, и Хеймитч вваливается в мою комнату.

— Я все придумал! Все в малейших деталях! — восклицает он.

— Ну, это отлично, — говорю я, чуть растерявшись, — расскажи теперь мне.

— До обеда осталось десять минут, а потом у вас важное мероприятие. Мы не успеем.

— И зачем ты сказал мне это сейчас? — возмущаюсь я.

— Чтобы ты был уверен в своих силах и ничего не испортил! Запомни, чем выше балл, тем лучше! Покажи спонсорам все, на что способен. Покажи им, что ты уверен в себе и что не боишься. Всем видом покажи, что это они пришли сюда ради тебя, а не ты ради них. Все понял? — я киваю.

— Теперь все зависит от тебя, Пит. Каждый твой шаг либо поможет тебе осуществить задуманное, либо сделает хуже. Что бы ты ни делал, думай только об одном, — он похлопывает меня по плечу. Слишком дружелюбный этот жест для Хеймитча. Или он так впечатлен тем, что наконец-то появился шанс, что победит трибут из двенадцатого?

— Я понял, Хеймитч. Буду стараться, — обещаю я.

— Старайся, — повторяет он.

— А Китнисс? Ей ты тоже сказал, что надо делать?

— Китнисс сама знает, что делать. Если я прикажу ей что-то, она все испортит, — усмехается он, — пускай пока что действует, как считает нужным, — он захлопывает за собой дверь и оставляет за собой легкий запах алкоголя. Мне этот запах не нравится, и я нажимаю на кнопку, которая должна открыть окно. Окно не открывается, но зато раздается мерзкий гудок. Зачем мне гудок в комнате? Странные эти капитолийцы.

Не успеваю я сесть на кровать, как в комнату заносится девушка вся в белом. Я сразу понимаю, что это Эвелин. Она вопросительно смотрит на меня, а я не понимаю, что ей нужно.

— Что случилось? — спрашиваю я. Она усмехается и показывает на кнопку, которая издает противный звук. До меня, наконец, доходит. Это кнопка вызова прислуги.

— Ой, извини. Я хотел окно открыть, но, наверное, перепутал кнопки, — я развожу руками. Эвелин опять смеется и отбирает у меня пульт. Несколько раз клацает на невидимые кнопочки, и окно открывается, — спасибо, — говорю я. Она кивает в ответ.

Потом она показывает на дверь и вопросительно на меня смотрит.

— Да, да, можешь идти, — отвечаю я, она разворачивается и уходит. Я останавливаю ее возле двери. — У меня сегодня важный день. Не хочешь пожелать мне удачи? — она улыбается и одними губами произносит: «Удачи». Жаль, что она не может остаться и поддержать меня. Безгласых наказывают и пытают за всякое нарушение строжайших правил, а за любые серьезные нарушения казнят без суда. Эвелин рискует жизнью, даже просто поднимая взгляд или улыбаясь мне.

Интересно, она станет смотреть Игры, зная, что я не вернусь? Думаю, даже если не захочет, ее заставят. Таковы правила. Все панемовцы должны смотреть Игры, хотят они этого или нет. В дни, когда трибуты сражаются на арене, никакие другие программы не показывают. Интересные моменты смакуют по несколько раз. Нам показывают, как капитолийцы с интересом наблюдают, как умирают наши близкие. Мне всегда противно смотреть на то, как куча разукрашенных идиотов смотрят на казнь с восхищением, но у меня просто нет выбора. И вот совсем скоро я сам окажусь объектом наблюдения тысяч людей. И если кто-то расстроится, когда я умру, то в Капитолии захотят прокрутить этот момент несколько раз и обязательно вставят что-то вроде: «Вот и потух его огонь!», и все засмеются над подобной глупостью.

Мне становится противно от своих мыслей, и я иду на обед в общую столовую, чтобы хоть как-то отвлечься от всего происходящего.

Эффи как обычно суетится — бегает с телефоном и какими-то бумажками, Хеймитч спорит с поваром о чем-то, Цинна и Порция обсуждают новые эскизы рисунков, наши с Китнисс группы подготовки хохочут все вместе над чем-то в журнале, а Китнисс нигде не видно. Неужели она опять опоздает? Или, может, она слышала наш с Хеймитчем разговор и теперь не выйдет до самых индивидуальных показов? Врятли она могла все слышать…

— Пит, ты что-то хотел? — спрашивает Эффи и сует мне бумажку с моим сегодняшним расписанием (она составляет его мне каждый день).

— Нет, просто пришел пораньше, — отвечаю я и пробегаюсь глазами по списку.

— Можешь идти в столовую, Китнисс уже там, — говорит она.

— Китнисс? — я не получаю ответа на этот вопрос, потому что у Эффи звонит телефон, и она сразу же забывает обо мне.

Иду через гостиную, где собрались все стилисты, прохожу мимо Хеймитча и вот уже вижу Китнисс. Она сидит за столом и ест булочки.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — с неохотой отвечает Китнисс.

— Надоело сидеть в комнате?

— Захотелось поесть, — да уж, от этого холодного тона могут даже пойти мурашки.

Понимаю, что разговора у нас не получится, и просто набираю себе еды. Потом сажусь за стол и пытаюсь не встречаться взглядом с Китнисс. Она тоже не смотрит на меня, но потом все же говорит:

— Хеймитч говорил тебе что-нибудь? — мои глаза сразу расширяются. Неужели догадалась?

— Эмм… нет, а тебе?

— И мне ничего. И еще ментор называется, хорошо хоть пить перестал, — я сразу успокаиваюсь, потому что ей просто было интересно, делает ли Хеймитч то, что должен делать ментор.

— А ты хочешь что-то узнать у него?

— Не помешало бы.

— Ну сама спроси, — она поднимает на меня взгляд и вздергивает бровь.

— Без него справлюсь, — да уж, типичная Китнисс.

— Как знаешь, — говорю я с напускным безразличием. Лучше пусть она начнет ненавидеть меня сейчас, чем потом на арене попытается убить и разрушит все мои планы. Ее реакция, как и ожидалось, это небольшой шок. Всем своим видом она говорит: «Как? Ты не станешь меня переубеждать?», но я продолжаю оставаться безразличным.

В это время все стилисты с Хеймитчем и Эффи шумной компанией заходят в столовую. Они шутят, веселятся, поднимают тосты за нас с Китнисс. Такое чувство, что только я понимаю, что через пару дней нас выпустят на арену к профи, которые мечтают нас убить, но я стараюсь оставаться спокойным, и если у меня что-либо спрашивают, вежливо отвечаю.

— Все в порядке? — спрашивает Хеймитч, — какие-то вы невеселые.

— Все в порядке, — быстро отвечаю я, — можно я пойду готовиться?

— Да, я тоже пойду, — говорит Китнисс.

— Идите, — разрешает Эффи, — скоро за вами придут команды подготовки.

Китнисс быстро идет вперед, чтобы не встречаться со мной взглядом. Вот и славно, я тоже не хочу разговаривать. Прямо вижу, как между нами начинает расти невидимая стена, и чем сильнее она вырастет, тем сложнее нам будет общаться. Ну да ладно, на арене будет не до общения.

Захожу в свою комнату и смотрю вокруг, что-то изменилось. Полотенце, которое я бросил на пол, аккуратно сложено и лежит в шкафу, постель заправлена, окно закрыто. Здесь кто-то был. Подхожу к тумбочке у кровати и вижу на ней маленький блокнот размером с ладошку. Открываю и вижу, что в нем в подробностях описана каждая функция моего душа, нарисованы все кнопки, которые в нем есть и каждая подписана по назначению. Листаю книжку и на последней странице нахожу надпись:

«Надеюсь, в сражении с душем, ты победил. Ну а если нет, то эта книга поможет одержать тебе победу в следующий раз».

Размышляю над этой записью и вспоминаю безгласую, которую видел утром. Я же уходя сказал, что иду сражаться с душем. И как так вышло, что в Капитолии я смог умудриться завязать дружбу сразу с двумя безгласыми девушками, но зато за всю жизнь не смог просто подойти и поговорить с Китнисс?

Улыбаюсь, потому что эта записная книга с инструкцией кажется мне самым милым подарком, который я когда-то получал, поэтому я прячу ее глубоко в полку шкафа, чтобы ее никто не обнаружил.

У меня есть еще примерно пол часа до того, как меня начнут готовить к индивидуальному показу. Мне опять не хочется ничего делать, поэтому я просто ложусь на кровать. Интересно, что сейчас делает Китнисс? Жаль я не могу пойти к ней, иначе все старания могут рухнуть. Мы не можем стать союзниками на арене, потому что она не захочет, чтобы ее спасали, поэтому сейчас лучше тоже союзниками не быть. Пускай она даже не догадывается о том, что я задумал.

Часы на стене тикают слишком громко. Кровать чересчур жесткая. Рубашка жмет мне в рукавах. Комната слишком большая для одного человека. Все это я не замечал раньше, но сейчас просто выхожу из себя. Закрываю глаза и считаю до десяти, но не помогает, потому что тиканье заглушает мои мысли. Встаю с кровати и лезу на шкаф, чтобы выключить часы. С первого раза не выходит, но еще одна попытка и я уже сижу на шкафу с часами в руках и верчу их в надежде найти выключатель. И именно в этот момент ко мне в комнату заходят Лейси, Саймон и Рамона во главе с Порцией, которая видит меня и взвизгивает.

— Пит, что ты там делаешь?

— Часы слишком громко тикали. Я хотел их отключить, — оправдываюсь я, слезая со шкафа.

— Часы? — удивленно переспрашивает Порция, — ну да ладно. Часы так часы. Собирайся, нам надо идти готовиться.

Киваю ей и отдаю часы Сайману со словами: «Отключи их». Они все смотрят на меня как на сумасшедшего. Мне все равно, пусть думают, что я слетел с катушек, пусть расскажут это всем, пусть Китнисс это узнает. Мне нет никакой разницы.

Перед индивидуальным показом меня должны опять помыть, сделать прическу и одеть. Мы должны выглядеть ухоженными, но естественными. Так сказала Порция.

И через час я и вправду выгляжу очень хорошо. Цинна сшил еще один «огненный» костюм. Готов поспорить, Китнисс одета в примерно тоже самое.

Так и есть. По пути к лифту я вижу Китнисс в идентичном наряде. Костюмы Цинны ей очень идут. Она такая красивая несмотря на то, что сейчас у нее, как обычно, серьезное, немного злое лицо.

— Ну что, Пит, готов? — спрашивает Хеймитч.

— Вроде того, — отвечаю я, — а когда мы начнем носить разные костюмы? — Китнисс усмехается.

— Вы думаете одинаково, — говорит Хеймитч, — прям как настоящие друзья, — я фыркаю.

— Кстати о настоящих друзьях, — продолжает он, — сегодня продолжаем разыгрывать дружбу! И я ничего не хочу слышать по этому поводу.

Мы с Китнисс переглядываемся и киваем. Эффи с кучей бумаг подбегает к лифту.

— Ну что, все готовы? — мы опять киваем, — тогда удачи вам. Выложитесь на все двенадцать! — она обнимает нас, а потом заталкивает в лифт. Хеймитч машет нам рукой.

Комментарий к Глава 7. Тренировки

Дорогие читатели, если данная работа интересна Вам, пожалуйста, поставьте “Нравится”, чтобы фф имел шансы быть замеченным и другими!)

Также нажимайте “Жду продолжения”, новая глава уже в процессе. Интересное только начинается)

Тренировочный зал превратили в место для индивидуальных показов. Остались все секции, чтобы каждый мог хоть что-нибудь показать. Для трибутов выделили длинную комнату со стульями. Нас будут подзывать по очереди дистрикт за дистриктом. Я выступаю самым последним, после Китнисс. Все в этой комнате настроены очень даже решительно. Профи шутят по поводу своих способностей:

— Я настолько хорош во всех видах оружия, что даже не знаю, что буду показывать, — говорит парень из второго. Тот самый, который хочет убить меня и Китнисс, тот самый у которого мне надо завоевать доверие, чтобы спасти Китнисс.

В процессе ожидания узнаю его имя — Катон. Ну что ж, Катон, надеюсь ты не так умен, как силен…

Он вроде бы встречается с блондинкой из первого, но я не уверен, потому что с ним всегда рядом ходит девушка из его, второго, дистрикта. Если я не ошибаюсь, ее зовут Мирта. Она смотрит на всех со злобой и презрением. На всех, кроме Катона. Когда она смотрит на него, она совершенно меняется, черты ее лица сглаживаются, она начинает шутить и хихикать, но парню явно не до нее, он слишком сильно увлечен смазливой блондиночкой. Есть еще один парень в их компании. Не знаю, как его зовут, потому что он ни с кем не говорит и с ним тоже никто не говорит. Он хоть и в команде профи, но не скрывает своего отвращения к ним.

Китнисс сидит и смотрит в одну точку. Меня это раздражает. Разве мы не должны изображать друзей? Но каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с ней, она сразу пресекает все мои попытки. Это раздражает еще сильней. Еще меня раздражат шум, который подняли профи, раздражает маленькое помещение, в которое засунули 24 человека. Все, что есть сейчас вокруг меня, раздражает.

Это не очень хорошо, потому что сейчас я должен чувствовать уверенность в себе или что-то вроде того, но явно не раздражение.

Женский голос сообщает, что показы начнутся через пять минут. Все начинают желать удачи блондинке из первого и, когда ее вызывают, Катон говорит:

— Покажи им все, на что способна, Ди.

Он явно положил на нее глаз. А Ди — это сокращение от Диадема. Очень мило. А она называет его Ка? От этой мысли я невольно улыбаюсь.

Трибут за трибутом, дистрикт за дистриктом, я уже потерял счет во времени. Мне порядком надоело здесь сидеть. Сейчас вызвали девушку из одиннадцатого, потом будет парень из ее дистрикта, потом Китнисс, ну а потом, наконец-то, я. Кстати, Китнисс не перестала смотреть в одну точку. Она что, стену гипнотизирует?

Парень из одиннадцатого дожидается своей очереди и идет в зал.

— Ты решил, что будешь делать? — вдруг спрашивает Китнисс.

— Да, поднимать тяжести, может, еще покажу пару приемов, а ты будешь стрелять?

— Я больше ничего не умею так хорошо, — отвечает она, продолжая смотреть вперед.

— Понятно, — между нами опять поселяется молчание.

Проходит пару минут и ее вызывают к спонсорам. Она тяжело вздыхает и уходит.

— Китнисс, — останавливаю я ее уже около двери.

— Что?

— Стреляй в яблочко, — говорю я. Она кивает и уходит, оставляя меня одного.

Остаются считанные минуты до того, как меня тоже вызовут. Уверенности до сих пор нет, но зато раздражения у меня хватает. Я не могу сейчас все испортить…

Закрываю глаза, пытаюсь успокоиться.

Десять… я должен показать все, на что способен. Девять… чем выше балл, тем лучше. Восемь… я не могу всех подвести. Семь… Китнисс должна вернуться. Шесть… я смогу сделать все, что задумал. Пять… я покажу спонсорам свои способности. Четыре… я получу высокий балл. Три… профи меня заметят. Два… я спасу Китнисс. Один… каждое мое действие либо поможет ей, либо навредит…

Женский голос сообщает, что настала моя очередь.

Я поднимаюсь со своего места. В животе появляется странное чувство. Выхожу в зал и вижу спонсоров. Они немного взволнованы, интересно, что же Китнисс сделала? Набираюсь смелости и говорю громко и четко:

— Пит Мелларк, дистрикт-12.

— Начинай, Пит, — говорит главный распорядитель Игр.

Без промедлений иду в секцию с гирями. Начинаю с легких и бросаю их без всяких усердий, потом поднимаю 90 фунтовую гирю. Мне удается закинуть ее еще дальше, чем я ожидал, поэтому я беру самую тяжелую гирю из всех, которые здесь есть. Она летит вслед за остальными и долетает до отметки 20 метров. Спонсоры ободрительно кивают.

— Хорошо, Пит. Можешь идти, — говорит распорядитель.

— Спасибо, — отвечаю я и ухожу в сторону лифта.

Я справился… не может быть! Спонсоры были довольны мной!

На 12 этаже лифт раскрывается, и моему обозрению открывается абсолютно пустая гостиная. Никто не хочет меня поздравить? Ну и пусть! Ничего не испортит моего настроения сейчас. Оказывается, все мое раздражение сыграло мне на руку.

В моей комнате тоже никого. Хотя кто здесь может быть? Снимаю костюм и валюсь на кровать. После ужина объявят наши баллы, это значит, что до этого времени я свободен. Только мои глаза закрываются, как я сразу погружаюсь в сон. Не знаю точно, сколько времени я проспал, но когда меня будит Эффи, я чувствую себя очень бодро. Она говорит, что в этот раз спонсоры объявят баллы немного раньше, чем обычно, поэтому мне стоит прямо сейчас идти ко всем остальным.

На диване сидят все: Эффи, две команды подготовки, Цинна с Порцией, Китнисс, нет только Хеймитча.

Сажусь на диван рядом с Цинной.

— Расскажите, как все прошло, — говорит Эффи, — что ты делал, Пит?

— Я поднимал тяжести, кидал гири, — говорю я.

— Все получилось, как ты планировал?

— Даже лучше.

— Прекрасно, — Эффи хлопает в ладошки, — а ты, Китнисс? Расскажи нам.

Она слегка мнется, а потом начинает рассказывать.

— Я стреляла из лука. Первый раз промахнулась, а потом попала прямо в цель. И так раз за разом. Стреляла и стреляла, но никто уже не смотрел, потому что принесли жаренного поросенка, — говорит она, — меня это взбесило, и я выстрелила в них… ну точнее я выстрелила в яблоко во рту у поросенка…

В комнате повисает тишина. Лично у меня отвисает челюсть. Я просто поверить не могу, что она так сделала! Теперь ей, наверное, поставят 3 балла, чтобы наказать. С такими баллами ни один спонсор не раскроет своей толстенький кошелек.

— К-к-как? — еле произносит Эффи, — ты выстрелила в спонсоров?

— В яблочко, — говорит она с улыбкой и смотрит на меня. Она послушалась меня на сто процентов… выстрелила в яблочко. Вот это уже смешно. Китнисс тоже смеется, а Эффи в недоумении смотрит на нас и даже не знает, что сделать: начать кричать или прикончить собственными руками. Потом она собирается и в течение 10 минут мы слушаем сплошные крики и возмущения. Она бежит к Хеймитчу, чтобы рассказать ему это. Китнисс довольно улыбается. Остальные в комнате просто молчат и смотрят на нас, как на сумасшедших, но мне все равно. Пусть думают, что хотят.

— Хеймитч меня убьет? — тихо спрашивает она.

— Думаю, он будет тобой доволен, — говорит Цинна, — это в его стиле.

— Вдобавок он любит делать все назло Эффи, — продолжаю я.

— Это тоже верно. Не переживай, что сделано, то сделано, — говорит Порция, хотя свой шок она едва ли скрывает. Думаю, она не рада поступку Китнисс. Более того, я думаю, что она ее осуждает, но глубоко в себе.

В комнату заносится еще более злая Эффи, а следом за ней идет Хеймитч.

— Это, правда, солнышко? — сквозь смех выдавливает он. Китнисс кивает. От этого он еще сильнее смеется и плюхается на диван рядом с Эффи.

— Тебе смешно? — осудительно спрашивает у него она.

— Очень, — прыскает он.

— Нам всем будет совсем не смешно, когда спонсоры захотят отыграться на них на арене! — кричит она.

— Отыграться на ком? На нем? — он тыкает в меня пальцем, — или может на ней? — он показывает на Китнисс. — Эти два ребенка через пару дней будут сражаться на арене с кучкой самоуверенных машин-убийц. Так что поверь, на них уже отыгрались.

Похоже, он убеждает Эффи, потому что она успокаивается и неуверенно кивает.

— Хотя, если взглянуть на это с другой стороны, то спонсоры должны были внимательно наблюдать за всем, что делали трибуты, — говорит она. — Это невежливо с их стороны. Ладно, Китнисс. На этот раз я надеюсь, что все обойдется, но прошу, больше ничего такого.

— Хорошо, — отвечает Китнисс. Хоть она и старается ответить серьезно, все в этой комнате понимают, что она все равно будет поступать так, как сочтет нужным.

Эффи смотрит на часы и вскрикивает безгласым:

— Посмотрите сколько времени! Включайте телевизор, живо! — несколько парней кидаются выполнять ее приказ. И через считанные секунды на экране появляется вечный ведущий Голодных Игр — Цезарь Фликерман. Он берет интервью у главного распорядителя Сенеки Крейна.

Сенека является главным распорядителем в течение уже нескольких лет. Говорят, что его держат так долго, потому что он отличается необыкновенной жестокостью по отношению к трибутам. И это, действительно, так. Последние годы бедные трибуты терпят ужасные вещи: монстры, созданные Капитолием, климат, в котором невозможно долго прожить, ну и, конечно, бесконечные ловушки. Будто мы и так не умрем от рук друг друга…

— После этого интервью объявят ваши баллы, — поясняет Эффи.

— Готов поспорить, парень из второго получит высший бал, — восклицает Хеймитч.

— Хеймитч, — злобно осаживает его Эффи, — помолчи!

Все в этой комнате, считая меня, обеспокоены этим событием, только Китнисс опять принялась смотреть в одну точку. Ей что, на все плевать? Если так, то мне предстоит очень тяжкая работенка на арене.

— Нас как всегда объявят в последнюю очередь? — интересуюсь я.

— Да, вначале твои баллы, а потом баллы Китнисс, — услышав свое имя, она на секунду оборачивается, но потом опять принимается пялиться на край стола.

— Что ты там увидела? — не удерживаюсь я.

— Где?

— Прямо перед собой. И еще на стене в тренировочном зале.

— Мне что, нельзя просто задуматься? — возмущенно говорит она, — у меня же нет секретного места, как у тебя…

— Секретное место? — усмехаюсь я, — оно вовсе не секретное! Все о нем знают. Тем более никто не запрещал тебе туда тоже приходить.

— Да, но я… — Эффи прерывает ее на полу слове.

— Тихо! Всем тихо! Начинается! — она хлопает в ладоши и усаживается поудобней. Китнисс бросает в ее сторону недовольный взгляд, но все же замолкает. Ну и правильно, с Эффи лучше не спорить.

Дальше на экране будет появляться фото трибута, а под ним его балл.

Как и ожидалось, профи получают от 8 до 10, все остальные радуются скромной пятерке или четверке. Катон получает щедрые 10 баллов, Хеймитч вскрикивает, что он был прав, но Эффи осаживает его одним взглядом. Девчушка из дистрикта-11 получает семерку. Удивительно, чем она завоевала спонсоров? На вид ей не больше десяти лет, но на самом деле ей, наверное, двенадцать.

На экране появляется мое фото, я сжимаю кулаки и закрываю глаза. Цезарь говорит что-то о нашем фуроре на Церемонии открытия, а потом называет мой балл. Мои глаза по-прежнему закрыты, поэтому я полагаюсь только на слух. И если он меня не подводит, я получаю восемь баллов! Открываю глаза и вижу, что не ослышался. Восьмерка — это же просто потрясающе! Все вокруг похлопывают меня по спине и усыпают поздравлениями. Хеймитч ободрительно кивает.

Я справился!

Теперь наступает очередь Китнисс, мое сердце по-прежнему колотится с ужасной силой.

— Посмотрим, сколько получила наша Огненная Китнисс, — весело произносит Цезарь. Потом он приходит в замешательство и пару секунд ничего не говорит. Неужели ей поставили настолько маленький балл, что сам Цезарь не верит своим глазам?

— Она получает одиннадцать, — произносит он и одаряет нас всех своей улыбкой.

Одиннадцать? За то, что выстрелила в спонсоров? А мне, чтобы получить высший бал, надо было в них гирю запустить?

Хотя какая разница? У нее самый высокий балл среди трибутов, я тоже не в самом конце. У нас есть шанс выжить! Ну, точнее, у Китнисс есть шанс выжить, а у меня — помочь ей в этом.

Я поворачиваюсь и смотрю на Китнисс. Она сидит и сама ничего не понимает.

— Поздравляю, — говорю ей я.

— За что мне дали одиннадцать?

— Повелись на твою наглость, солнышко, — отвечает Хеймитч.

— Да какая разница? Мы в фаворитах! — восклицает Эффи, — теперь точно будут спонсоры, которые захотят вам помочь!

Я счастлив. В груди у меня появляется приятное чувство, будто там кружат бабочки. Спонсоры по заслугам оценили наши способности, это значит, что многие захотят нам помочь. На данном этапе Хеймитч может нами гордиться.

Ужинаем мы все вместе. Наши менторы и стилисты не переставая нас хвалят. Китнисс перестала смотреть в одну точку и общается со всеми очень дружелюбно. Даже со мной она говорит, как с настоящим другом, но потом я вспоминаю, что Хеймитч сегодня скажет ей, что я не хочу больше тренироваться вместе, и начинаю пресекать все попытки заговорить со мной с ее стороны.

— Завтра важный день, — говорит Эффи

— Да, — подтверждает Хеймитч, — я расскажу им все после ужина.

Когда все заканчивают есть, Хеймитч говорит, чтобы мы шли в свои комнаты и что он позовет нас, когда уточнит кое-какие подробности. Все в последний раз поздравляют друг друга и расходятся по своим комнатам.

Я иду по огромному коридору позади Китнисс, она не обращает на меня внимание. Тем лучше. Но у своей двери она все-таки произносит: «До встречи». Я киваю и захожу к себе.

Не проходит и минуты, как Хеймитч вваливается ко мне без стука.

— Стучать не учили? — огрызаюсь я.

— Садись и слушай, — говорит он, пропуская мимо ушей мое замечание

— Я продумал все, что понадобится тебе на арене. И если все пройдет как надо, Китнисс уже через пару недель будет дома.

— Это хорошо, и когда ты мне все расскажешь? — интересуюсь я

— Да, хоть сейчас! — он усаживается в кресло около моей кровати и начинает рассказывать мне свой план. Он так увлечен этим, что его просто не узнать. Мало того, что он трезв, как стеклышко, так еще он и прилично одет. Его план продуман на сто процентов. Причем, если провалится этот, он придумал еще два. Слушаю его очень внимательно и стараюсь запомнить каждое слово и задаю тысячу вопросов.

Мы теперь связаны единой целью — «Спасти Китнисс». Он в свою очередь обещает помогать ей, если она будет в этом нуждаться, а я должен помогать ей на арене. Главное, чтобы она не смогла догадаться, иначе все старания коту под хвост.

— Ладно, парень. Завтра в 10 встречаемся в гостиной, определимся, что ты будешь говорить на интервью, а потом за тебя возьмется Эффи, она будет учить тебя правильно себя вести.

— Долго?

— Весь день. А ты сам не думал, что скажешь на интервью?

— Нет, но для этого у меня есть целая ночь, — шучу я

— Отлично, пойду скажу Китнисс, что пришел конец вашей дружбе.

— Не сильно грубо, ладно? — в ответ он лишь усмехается.

Иду в душ, по пути захватывая книжку-инструкцию. Оказывается, все очень даже легко, если знаешь куда нажимать. Возвращаюсь обратно в комнату и прячу книжку глубоко в полку. Сейчас не очень поздно, и вдобавок я выспался днем, поэтому спать совсем не хочется.

Ложусь на кровать. Шелк приятно соприкасается с кожей. Завтра днем меня будут готовить к интервью, которое состоится послезавтра, а потом начнутся Игры. А потом я умру. Неплохой расклад…

Комментарий к Глава 8. Индивидуальные показы

В следующей главе узнаем, как же Пит осмелился на свое роковое признание. Жмите “жду продолжение”, чтобы не пропустить)

Впервые пытаюсь задуматься о смерти основательно. Наверное, каждый человек хочет доделать все свои дела перед тем, как умрет. Какие у меня были планы на жизнь? Да, в общем-то, никаких… Ну, точнее, я хотел завести семью и детей, но это слишком далекое будущее. Неужели моя жизнь такая никчемная и бессмысленная? У меня же всегда были друзья, я работал в пекарне, помогал отцу и братьям, терпел мамины побои. Пожалуй, я всегда был добрым к людям, пытался всем помогать. Но никогда не задумывался о своих планах. Хотя нет. Один раз задумывался. Помню как сейчас, это было в машине, когда нас с Китнисс везли к поезду для трибутов. Тогда я решил спасти ее ценой собственной жизни, но перед этим сказать ей о своих чувствах… Ну, конечно же! Я всегда мечтал это сделать и не сделал… а мог…

Итак, в списке дел перед смертью под номером 1 — рассказать Китнисс о своих чувствах.

Встаю с кровати с намерениями пойти к ней сейчас же, но вспоминаю, что не могу, потому что именно в этот момент Хеймитч говорит ей, что больше я не хочу тренироваться вместе. Именно в этот момент она начинает меня ненавидеть. Да уж, хорош я тут буду со своим признанием.

Нет, так не пойдет. Если признаться ей сейчас, то это просто выбьет ее из колеи. Хеймитч предупреждал меня о том, что каждый мой шаг либо поможет ей, либо сократит шансы. Если я и собираюсь признаться, то только если это не навредит, а лучше поможет. А как вообще можно признаться в любви с пользой? Может, на арене, если Китнисс поранят, или она будет голодать, упасть перед ней на колени и молить спонсоров о помощи? Глупо. Может, попросить кого-нибудь передать ей это перед началом Игр, чтобы внушить ей уверенность в себе? Тоже не поможет, это скорее ее шокирует. Но как тогда? Даже если я умру ради ее спасения, еще не факт, что она победит. Ни на что нельзя надеяться.

Пытаюсь покопаться у себя в голове. Может, в план Хеймитча можно куда-то вклинить признание? Нет. Его план продуман идеально, его нельзя нарушать. Это надо сделать до Игр. Но когда? Завтра у нас тренировки с менторами. Для нее это будет испытанием, потому что она ненавидит Эффи и Хеймитча, а потом интервью.

Может быть, сделать это на интервью? Спонсоры будут там, и, возможно, им это понравится. Я не припомню, чтобы на каких-либо Играх трибуты друг друга любили. Нет, конечно, бывали случаи, когда отношения между парнем и девушкой завязывались на арене, но они прекращались сразу же, как появлялся шанс прикончить своего «возлюбленного». А я-то не собираюсь убивать Китнисс. Эта история может растрогать капитолийцев, и это заставит спонсоров помогать нам. Но вот только есть одна неувязка. Я собираюсь попасть к профи, как я объясню им это признание?

Слишком рискованная затея. Да и Китнисс прибьет меня, если я объявлю о чувствах на весь Панем. Нет уж, лучше сделать все с глазу на глаз. Приду к ней в ночь перед Играми и скажу. Нет, лучше подсуну записку под дверь. Нет, лучше отдам записку Эвелин, а она передаст ее Китнисс. Боже, ну и трус… Вот так и все школьные годы вечно прятался в кусты и не набрался смелости хотя бы просто подойти.

И все же этот раз решительно намереваюсь план реализовать, потому что совсем скоро умру. Пусть она возненавидит меня, пусть не поверит или вообще решит, что я с ума сошел. Ну и что с того? Вряд ли для меня наступит следующая неделя.

Да, сделаю это, но в любом случае собираюсь обсудить все с Хеймитчем.

Так, что же получается, в моем списке последних важнейший дел только один пункт? Ну и жизнь…

Вообще-то, в список входило еще прощение матери, но это я уже сделал. Не держу на нее зла или обид, она делала, что могла и как могла. Получается, 2 пункта. Отлично. Насыщенная жизнь. Неужели мне совершенно нечего после себя оставить?

Глаза жгут слезы, я сильно моргаю несколько раз. Ну уж нет, я оставлю после себя след. Войду в историю Голодных Игр как трибут, который искренне любил и до последнего защищал жизнь своей возлюбленной. А еще… еще я напишу письма своим близким, которые помогут им пережить мою смерть. Нет, лучше нарисую. Точно! Поднимаюсь с места и нажимаю на кнопку вызова безгласых. Через полминуты в комнату заходит высокий и очень худой парень, огорчаюсь, что это не Эвелин, но все же спрашиваю у него, не мог бы он достать для меня любые художественные инструменты: кисти, краски, холсты, да хоть листы чистой бумаги и карандаш. Он кивает, не поднимая на меня своего взгляда, и уходит. Эффи еще в поезде сказала, что мы можем просить совершенно все, что захотим, ну вот и проверим.

И пока я листаю блокнот-инструкцию по использованию кнопок, чтобы наладить освещение в комнате и выдвинуть из стены небольшой столик (что даже с подсказками занимает у меня добрые полчаса), безгласый парень тихо стучит и заходит внутрь комнаты. В руках у него альбом с плотными листками, краски, несколько грифельных карандашей и две кисти. Набор, конечно, скромный, но мне подойдет более чем. Благодарю безгласого и жму руку, от чего он отскакивает на метр назад и торопливо удаляется. Это неловко, но я уже увлечен своей идеей, поэтому сажусь за стол и принимаюсь за творчество. Рисование всегда успокаивало меня и помогало пережить особо серые дни, так что, возможно, поможет и моим родным. Отец, братья, мой лучший друг, мама, кого еще добавить в список? Окунаюсь с головой в создание предсмертных писем и рисунков, даже не замечаю, как наступает утро. С неохотой встаю из-за стола, чтобы поспать хотя бы пару часов.

Просыпаюсь от стука в дверь в 9 утра. Через час надо явиться в гостиную к Хеймитчу.

Нехотя топаю в душ. По памяти нажимаю кнопки, но, скорее всего, ошибаюсь, потому что сверху на меня выливается мыло. Оно пахнет розами, причем слишком сильно. Я пытаюсь отмыть этот запах с себя, но ничего не выходит.

Отлично! Теперь от меня несет розами.

Заказываю завтрак в комнату и наедаюсь от пуза. Время еще есть, но я решаю пойти в гостиную немного раньше. И не зря, потому что Хеймитч уже там.

— Доброе утро, Хеймитч, — говорю я.

— Здравствуй, Пит. Ты готов начать? — я киваю в ответ и сажусь на диван.

— Чему ты будешь меня учить?

— Я не буду тебя учить, я постараюсь подобрать для тебя нужный образ. Ну, например, мы можем выставить тебя агрессивным и настроенным на победу, а можем сделать из тебя забитого паренька из пекарни.

— А мне нельзя быть собой?

— Можно. В твоем случае и без образа получится завоевать симпатию. Милый обходительный парень с чувством юмора. Все в тебя влюбятся! — восклицает он.

— Ну, хорошо, — неуверенно говорю я.

— Хочешь потренироваться?

— Конечно.

Дальше он задает мне вопросы. Они обо всем на свете. О моем доме, родителях, друзьях, работе. Он спрашивает о Капитолии, о моем отношении к Играм. По его реакции я понимаю, что каждый мой ответ его устраивает. Наконец, я не выдерживаю и спрашиваю:

— А для Китнисс ты придумал тактику?

— Нет, и ничего не могу придумать. Она слишком злая и язвительная, без чувства юмора, но зато смелая и сильная. Только это на интервью не покажешь.

Он наталкивает меня на мою ночную мысль. Хм, это может помочь смягчить ее образ…

— А что, если сделать ее покорительницей сердец? — говорю я, а в ответ получаю смех.

— Ты сейчас говоришь о нашей Китнисс? — не успокаивается он.

— Да! Я думал об этом ночью. Я, конечно, не смогу сказать за весь дистрикт, но зато могу сказать о своих чувствах, — Хеймитч перестает смеяться. На секунду мне кажется, что он не верит своим ушам.

— На весь Панем? — переспрашивает он.

— Если это перетянет на нашу сторону еще больше спонсоров и никак не навредит твоему плану, то да.

— Китнисс это не понравится, — говорит Хеймитч серьезным голосом.

— Но потом она все равно поймет, какую пользу я ей этим принес, — бросаю я еще один аргумент.

— А как же этот ее парень-охотник?

— Он ее лучший друг…

— Уверен?

— Нет… но, по крайней мере, думаю, что он поймет, зачем я это сделал, — если честно, задетые чувства Гейла меня сейчас волнуют не слишком сильно.

— Ты вот так возьмешь и признаешься ей в любви?

— Думаешь, не смогу? — я вижу в его глазах неуверенность.

— Пит, ты будешь сидеть перед огромной толпой, на тебя будут направлены софиты и сотня камер. Это сложнее, чем ты думаешь.

— Увидишь, — если честно, то я очень злюсь, потому что не ожидал от Хеймитча, что он считает меня насколько слабым. Глубоко вдыхаю и понимаю, что отчасти он прав, я ведь трусил столько лет. — Скажи только, как потом объясниться перед профи.

— Проще простого, весь план остается в силе. Если возникнут вопросы, то скажи, что тебя заставил я или Эффи, чтобы привлечь внимание спонсоров, но начались Игры и теперь тебе не до любовных сцен. Они жестокие и вряд ли слишком умные, такое объяснение подойдет.

— Ладно, а как подвести к этому на интервью?

— Я шепну кому надо о том, чтобы Фликерман завел разговор в нужное русло. Они заинтересуются, это поднимет рейтинг шоу. Ты молодец, парень. Если реально наберешься смелости, то здорово поможешь нашей огненной детке. Единственное, что меня реально волнует, это ее реакция. Постарайся сбежать побыстрее, чтобы она не успела тебя по стенке размазать, — усмехается Хеймитч.

— Ага, побегу со всех ног, — отмахиваюсь я. Где-то глубоко в душе теплеет мысль, что Китнисс оценит этот жест, что ей будет приятно. Вероятность мала, но я очень надеюсь.

Мы разговариваем еще какое-то время, потом ментор говорит, что доволен мной и отпускает восвояси.

На выходе из комнаты меня ловит Эффи и отправляет на обед пораньше, чтобы скорее начать подготовку.

— Как там Китнисс? — интересуюсь я.

— Китнисс? — она искривляет лицо, — ну могло быть и хуже, хотя, возможно, и не могло… — да уж, не только Хеймитч считает ее безнадежной.

Отправляюсь в столовую, следом за мной заходит Китнисс. Сказать, что она злая, значит, ничего не сказать. Идет босиком, задрав длинное платье до бедер, и бурчит себе что-то под нос.

— Удачное утро? — язвит наш ментор.

— Эффи невыносима, — говорит она и плюхается на стул.

Что бы Эффи ни делала с Китнисс, сейчас это предстоит испытать и мне. Пытаюсь оттянуть момент, но наставница поторапливает каждые 3 минуты, поэтому сдаюсь и отправляюсь за ней следом.

На диване лежит черный костюм. У моего отца есть костюм, только он старый и потрепанный, а этот настолько новый, что ткань даже как-то неестественно блестит. Угольно-черный пиджак, такого же цвета брюки и белоснежная рубашка.

— Одевай это, — говорит Эффи.

Костюм мне как раз. Такое бывает редко, потому что вся одежда переходит мне по наследству от братьев, а им от отца. Так что выбирать не приходится.

— Это мой костюм для интервью?

— Нет, что ты! — смеется она, — в этом ты будешь учиться себя правильно вести.

Дальше она принимает позу наблюдателя напротив меня и просит выполнить некоторые действия: сесть на стул, встать, пройтись. Каждое мое движение сопровождается упреком. Оказывается, я ничего не умею делать. Только мне стоит сесть, как она верещит: «Голову выше, спину держи прямо! И улыбнись, а то у тебя вид, будто кого-то хоронят!». Хожу я тоже не так как надо. «Слишком размашисто» — как выразилась Эффи.

Через четыре часа я выжат, как лимон. У меня нет не грамма сил, но зато Эффи наконец-то начало нравится то, что я делаю. В итоге она понимает, что я не способен больше выполнять ее требования и отправляет меня отдыхать. Да уж, даже не тренировках я ни разу так не уставал.

Сейчас время ужина, но я просто не могу дойти до столовой, поэтому заказываю себе еду в комнату, как следует наедаюсь и ложусь на кровать. Не проходит и минуты, как Хеймитч зовет нас с Китнисс в гостиную. Нехотя поднимаюсь и топаю к нему.

Китнисс стоит около двери и злобно смотрит на Хеймитча. Чем же он вывел ее на консультации? Ментор с бокалом вина сидит на диване.

— Ну что, готовы опозориться завтра? — говорит он, мы пропускаем этот вопрос мимо ушей. — Эффи занята, поэтому я расскажу вам ваше расписание. С самого утра вас начнут готовить стилисты. Цинна подготовит Китнисс, а Порция — Пита. Потом интервью, а после него у вас будет свободный вечер перед началом Игр. Я советую вам раньше лечь спать, но не думаю, что получится заснуть, поэтому сегодня тоже лучше выспаться. Вопросы есть? — мы отрицательно киваем. — Тогда проваливайте в свои комнаты.

Я разворачиваюсь и иду к себе, когда Хеймитч кричит нам еще кое-что:

— Ах да, чуть не забыл! Помните, что вы до сих пор друзья. Можете ненавидеть друг друга здесь, но на публике продолжайте разыгрывать дружбу,

— Нет! — кричит Китнисс.

— Вы обещали слушаться, — говорит Хеймитч.

Китнисс бьет рукой по стене и чуть ли не убегает к себе. Через пару секунд я слышу хлопок двери, причем настолько сильный, что вибрирует пол. Я ей настолько противен? Печально признаваться в любви в таких обстоятельствах.

Иду к себе и замыкаю дверь изнутри. Сегодня не хочу больше никого видеть. Возможно, я зря расстраиваюсь, ведь все идет по плану, но от мысли, что мы могли бы стать друзьями, хотя бы на время, а вместо этого я сделал все, чтобы она возненавидела меня, мне становится еще хуже. Это же ради ее спасения! Я делаю это ради нее! Надеюсь, Хеймитч расскажет ей об этом когда-нибудь.

Почти сразу засыпаю. Мне снится отец, он повторяет: «Сынок, эти Игры не должны изменить тебя. Что бы ни случилось, ты должен остаться собой», а потом становится монстром-переродком и отгрызает мне голову. Просыпаюсь и пытаюсь отдышаться. Да уж, спасибо подсознанию за яркие сновидения! Лежу и смотрю в потолок, чтобы привести пульс в норму.

Эту фразу он говорил мне, когда мы прощались после жатвы. А ведь и вправду, Игры зачастую меняют людей до неузнаваемости. Чаще всего победители просто напросто сходят с ума, либо становятся пьяницами или наркоманами. Не думаю, что я из таких. А еще бывает, что в трибутах не остается ни капли человечности, они становятся убийцами и готовы пойти на все, что угодно, ради победы. Наверное, именно это и имел ввиду мой отец. Он не хочет, чтобы я убивал без разбора, но я и сам этого не хочу. Да и вдобавок, я никогда бы не смог убить Китнисс или просто невинного и беззащитного человека. А зрители наверняка будут этого ждать, но я не предоставлю им такого удовольствия. Лучше я разочарую весь Капитолий, но останусь собой. Никто не заставит меня действовать по чьим-то правилам. У меня есть свои.

Проснувшись утром, бреду в душ. По памяти нажимаю кнопки, и на меня опять льется мыло. Сегодня оно пахнет розами еще сильнее. Может, у стилистов получится отбить чем-нибудь этот запах? Выхожу из душа и вижу Лейси, Саймона и Рамону у себя на кровати. При виде меня они разом подскакивают со своих мест и начинают что-то пищать своими смешными голосами. Потом они усаживают меня в кресло и начинают делать свое дело. При этом они без остановки обсуждают все, что происходит вокруг. Главная тема для разговора это, конечно же, Голодные Игры. Они расхваливают, в каком предвкушении находятся. Интересно, хоть кто-нибудь из них задумывался, что сейчас чувствуют трибуты? Маловероятно.

Когда они заканчивают, приходит Порция с моим костюмом. Он просто потрясающий: черный шелк блестит под светом даже ламп, рукава, воротник и низ штанин расшиты красными языками пламени. Когда Порция подводит меня к зеркалу, то я просто себя не узнаю. Она явно рада такой моей реакции и спешит обрадовать Цинну в том, что костюм пришелся мне по вкусу.

— Порция, я надеюсь, что сегодня мы с Китнисс не будем одеты одинаково? — шучу я.

— Нет, — смеясь, отвечает она, — но вы будете прекрасно смотреться вместе. — А ты уже знаешь, что скажешь на интервью?

— Да, — отвечаю я, — и думаю, все удивятся.

— Расскажи мне, — умоляюще говорит она, — я никому не скажу!

— Ты скоро все узнаешь. Потерпи еще немного.

— Ну ладно, — разочарованно произносит она и продолжает поправлять мою прическу.

Дальше она объясняет, что я должен буду делать. Задача очень простая: я должен идти на сцену сразу после Китнисс, и занять свое место, потом из каждого дистрикта будут подзывать сначала девушку, а потом парня, значит, я буду самым последним. Когда Цезарь назовет мое имя, я должен буду пройти к нему на центр сцены и отвечать на вопросы, когда прозвенит звонок, обозначающий конец интервью, я должен вернуться на свое место и ждать, пока трибутов не уведут со сцены.

Порция повторяет мне это три раза, хоть я и понимаю с первого.

Приходит время спускаться вниз. У лифта только моя команда подготовки, Порция и я. Возможно, Китнисс с Цинной уже спустились вниз.

Когда мы приезжаем на нужный этаж, я сразу понимаю, что так оно и есть. Среди всех трибутов Китнисс явно выделяется. Она самая красивая. В роскошном ярко-красном платье она выглядит потрясающе. Цинна держит ее за руки и что-то ей говорит. Она явно переживает. Странно, почему-то я почти не переживаю, хотя сегодня я сделаю то, на что не решался столько лет. Порция подводит меня к ним.

— Прекрасно выглядишь, — говорю ей Китнисс.

— Спасибо, — немного растеряно отвечает она, — ты тоже.

К нам подходят Эффи с Хеймитчем. Над ними тоже явно трудились стилисты, потому что даже Хеймитч и тот выглядит отменно. По громкоговорителю сообщают о минутной готовности к интервью. Менторы строят трибутов один за другим. Я стою в самом конце после Китнисс. Вблизи ее платье кажется каким-то волшебным, оно будто светится изнутри. Я думаю, Цинна припрятал в него какой-то фокус вроде того, на Церемонии Открытия.

Сцена озаряется ярким светом, на всех экранах появляется Цезарь Фликерман в своем неизменном синем костюме. В этом году его волосы синего цвета в тон. Это что-то вроде традиции: каждый год волосы Цезаря нового цвета.

Он приветствует всех зрителей. В зале все аплодируют без остановки. Наконец он просит выйти на сцену главных гостей сегодняшнего вечера, и в этот момент кто-то сзади толкает меня в спину. Все идут один за другим, и как только очередь доходит до меня, я вспоминаю наказы Эффи и выпрямляю спину, а на лицо натягиваю дружелюбную улыбку. Мы садимся на стулья полукругом, и я начинаю ждать своей очереди.

Естественно, все профи придерживаются роли безжалостных машин-убийц, которые готовы на все ради победы. Остальные же довольствуются, чем могут. Кто-то хвалится своими умениями, кто-то успехами на тренировках, а кому хвастаться и вовсе нечем. Парень из одиннадцатого почти не отвечает на вопросы Цезаря, такое чувство, что ему совсем плевать на происходящее вокруг, но своим видом он всем внушает страх — под два метра ростом, крупный, владеет мечом. Даже профи звали его к себе, но он не захотел.

Приходит очередь Китнисс. Она неуверенно встает и идет к Цезарю. Мое сердце сжимается.

— Итак, Китнисс, Капитолий, должно быть, немало чем отличается от дистрикта-12. Что тебя больше всего здесь поразило?

Она пару секунд растерянно оглядывается по сторонам, опускает глаза в пол, но все же говорит:

— Тушеное филе барашка, — весь зал взрывается смехом.

Ну вот, а Хеймитч говорил, что она безнадежна.

Дальше Цезарь обсуждает с ней прелести этого блюда, потом спрашивает ее об огненном костюме, она опять шутит, и весьма удачно. Потом хвалит Цинну за его безумно красивые наряды, встает со своего места и начинает кружиться. В этот момент ее платье загорается. Она будто танцует в огне. Это настолько потрясающе, что я сам ахаю.

Следующий вопрос Цезаря о ее баллах за индивидуальные показы. Китнисс не рассказывает историю полностью, но по реакции спонсоров всем понятно, что она явно их удивила. Ну еще бы… не думаю, что в них кто-либо когда-то стрелял.

Дальше Цезарь задает вопрос о сестре, вместо которой Китнисс отправилась сюда. Она опускает глаза, отвечает дрожащим голосом, явно пытаясь не заплакать. Говорит, что обещала Прим, что постарается выжить и вернуться к ней. Да, Китнисс, я тоже постараюсь. Малышке Прим очень нужна ее замечательная сестра.

В этот момент звенит звонок, и Цезарь благодарит ее за интервью. Следующий я. Пришел тот самый момент…

Только мне стоит встать с места, как толпа сразу же начинает аплодировать. Подхожу к Цезарю и пожимаю ему руку, потом сажусь в кресло и стараюсь собраться с мыслями.

— Здравствуй, Пит, — говорит он. — Ну, расскажи нам, как тебе Капитолий?

— Здесь все совсем другое, — говорю я.

— Что здесь другое? — с интересом спрашивает ведущий. — Приведи пример.

— Ну, например, душ. Я никак не могу разобраться с этими кнопками! — зал хохочет, а я продолжаю, — вот уже второй день подряд на меня выливается мыло, и я второй день пахну розами!

— Правда? — смеется Цезарь.

— А ты сам понюхай, — предлагаю я и наклоняюсь к нему.

— И вправду пахнешь, — с усмешкой говорит он, — а я пахну? — я наклоняюсь и нюхаю его. По залу опять проносится хохот.

— Да, ты тоже пахнешь, но явно приятней меня.

— Просто я живу здесь уже очень долго, — смеется он. — Ладно, давай продолжим, как тебе соперники? Ты же ведь уже видел их умения на тренировках.

Я задумываюсь всего на секунду.

— Да, все соперники разные, и каждый очень по-своему силен.

— В этом я с тобой соглашусь, — говорит он, — в этом году Жатва отобрала сильнейших трибутов. А в чем силен ты?

— Я? — сложный вопрос, — я пеку вкусный хлеб, — Капитолийцы опять разрождаются смехом.

— Хлеб? — смеется ведущий, — и как это поможет тебе на арене?

— Никак, но если бы трибуты были тестом, я бы справился с ними в один счет, — зрители свистят мне и аплодируют. Неужели получилось им понравится?

— Ну, ладно, Пит. Тогда скажи мне, ждет ли тебя дома девушка? — отлично! Как и обещал Хеймитч, разговор заходит в нужное мне русло! В ответ я лишь отрицательно качаю головой. Все мысли путаются, сердце колотится, как бешеное. Вот и настал тот самый момент.

— Не может быть, чтобы у такого красивого парня не было возлюбленной! Давай же, скажи, как ее зовут!

— Ну, вообще-то есть одна девушка… — вздыхаю я. — Я люблю ее столько, сколько себя помню, — пытаюсь не запинаться на каждом слове, — только… я уверен, что до Жатвы она даже не знала о моем существовании.

Куда я клоню? Неужели нельзя просто сказать?

— У нее есть другой парень?

— Не знаю, но многие парни в нее влюблены…

— Значит все, что тебе нужно — это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, — он похлопывает меня по спине. Да уж, совет что надо.

— К сожалению… не получится. Победа в моем случае не выход.

— Почему нет? — озадачено спрашивает Цезарь.

— Потому что… — боже мой, да соберись же ты! — потому что, — чувствую, как мои щеки краснеют, глубоко вдыхаю и наконец, произношу, — мы приехали сюда вместе…

Зал ахает, Цезарь не знает, что ответить. На всех экранах показывают шокированное лицо Китнисс. Я сам не могу перевести дыхание и смотрю в пол.

— Да-а, вот уж не везет, так не везет, — говорит ведущий, с нотками искреннего сострадания в голосе.

— Не везет, — соглашаюсь я.

— О, мы тебя все прекрасно понимаем: трудно не потерять голову от такой прекрасной юной леди. Кстати, она знала о твоих чувствах?

— До этого момента нет, — лицо Китнисс опять появляется на экранах.

— Неплохо было бы вытащить ее снова на середину и послушать, что она скажет, как думаете? — обращается он к толпе, и получает в ответ восторженный рокот тысяч голосов. — К сожалению, по правилам я не могу этого сделать. Наше время с Китнисс уже потрачено. Ну что ж, — подытоживает он, — удачи тебе, Пит Мелларк, и, мне кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца бьются в унисон с твоим.

Зрители уже не просто аплодируют, они ревут без остановки. Звучит звонок, я произношу: «Спасибо», — и возвращаюсь на свое место.

Теперь меня ждет самое страшное — посмотреть в глаза Китнисс. Но не успеваю я зайти закулисы, как она убегает в другой лифт и уже едет наверх. Сажусь в соседний лифт и еду следом. Я думал, что мое сердце не может колотиться сильнее, чем на интервью, но здорово заблуждался. Сейчас у меня есть последний шанс подойти и поговорить. Пытаюсь выдохнуть и успокоиться, но ничего не помогает.

Двери лифта раскрываются, вижу Китнисс. Она оборачивается и идет ко мне. Не понимаю ее эмоций. Она вытягивает вперед руки. Неужели она собирается меня обнять? На секунду в мыслях появляется надежда, но через мгновение она исчезает, когда Китнисс толкает меня в плечи, я теряю равновесие и падаю на огромную вазу, а ее осколки впиваются мне в ладони. Вскрикиваю от боли и смотрю на свои окровавленные ладошки.

— За что? — ошарашено спрашиваю я.

— Ты не имел права! — кричит она. — Не имел права говорить обо мне такое!

Как раз в этот момент дверцы лифта открываются, и из него выходят Эффи с Хеймитчем и стилисты. Эффи взвизгивает, когда видит меня.

— Что происходит? — спрашивает она, — ты упал?

— Да, после того как она, — я тычу в сторону Китнисс пальцем, — меня толкнула…

Эффи и Цинна помогают мне встать.

— Ты его толкнула? — кричит на Китнисс Хеймитч, в ответ она прямо-таки набрасывается на него.

— Это ведь ты придумал, да? — она толкает его в плечо. — Выставить меня дурой перед всей страной?

— Он не причем, это моя идея, — отвечаю я.

Из ладоней идет кровь. Приглядываюсь и вижу, что пару осколков загнанны под кожу, но когда начинаю их доставать, боль становится ужасно сильной.

— Дура! — усмехается Хеймитч, — думаешь, он навредил тебе? Да он подарил тебе то, чего ты сама в жизни бы не добилась!

— Из-за него все будут считать меня разряженной девицей! — кричит в ответ она.

— Из-за него все будут считать тебя обольстительной, а в твоем случае помощь очень пригодится! Ты была привлекательна, как пугало, пока Пит не признался, что «грезит» о тебе. И теперь ты всеобщая любимица. Все только и твердят о несчастных влюбленных из дистрикта 12.

— Мы не несчастные влюбленные, — говорит она сквозь зубы. Хеймитч хватает ее за плечи и прижимает к стене.

— Да какая разница? Это все показуха! Главное, чтобы все думали, что это так на самом деле! Вот скажи, что можно было сказать о тебе после интервью? Что ты милая девочка. Хотя для тебя это уже удивительно! А благодаря ему, — он хватает меня за руку, — ты стала покорительницей сердец! Ай-ай-ай, мальчишки дома штабелями падают к твоим ногам! Как думаешь, какой образ оценят спонсоры?

Китнисс отталкивает его и разворачивается к нам спиной, будто обиженный ребенок. Цинна подходит к ней и говорит что-то на ухо.

— Надо было хотя бы предупредить меня, чтобы я не выглядела такой идиоткой, — уже спокойней говорит она.

— Нет! Ты выглядела замечательно, — успокаивает ее Порция, — знай ты все заранее, вышло бы и в половину не так убедительно!

Неужели я так противен ей? Или, может, она боится, что ее родные разочаруются в ней? Что об этом узнает Гейл. Гейл… все-таки Хеймитч был прав, говоря о нем…

— Она просто переживает из-за своего парня, — тихо говорю я, когда понимаю, что Хеймитч был прав. Глаза Китнисс расширяются, и она краснеет.

— У меня нет парня!

Вранье… Она переживает из-за него! Боится, что он все не так поймет! Да он и так все знает…

— Да мне без разницы, — говорю я. — Но я уверен, у него хватит ума распознать притворство. К тому же ты ведь не говорила, что любишь меня. Так что можешь не волноваться.

Китнисс глубоко вздыхает, и по ее лицу видно, что она задумывается. Если моя любовь насколько ее раздражает, пусть думает, что это все игра на камеру.

— Но ведь когда он сказал, что любит меня, все ведь подумали, что я тоже его люблю?

— Я подумала, — мгновенно отвечает Порция, — ты так отворачивалась от камер, краснела…

Остальные соглашаются с ней.

— Ты прелесть, солнышко. Спонсоры будут занимать очередь в другом конце квартала, — хвалит Хеймитч.

Он действительно так считает? Если да, то моя задача выполнена.

Китнисс смотрит на мои ладони с ноткой сожаления.

— Прости, что я тебя толкнула.

— Пустяки, — говорю я. Хотя, честно говоря, мне очень больно, и на Играх это точно не поможет.

— Как твои руки? — неужели и так не видно? Кровь с них уже натекла в маленькую лужицу.

— Ничего, заживут… — они не заживут, но зачем ее расстраивать? Осколки вошли глубоко в ладонь, и чтобы они зажили, понадобится пару недель, а через это время я уже буду ехать домой в большом ящике.

— Пойдемте обедать, — предлагает Хеймитч, и все следуют за ним.

Комментарий к Глава 9. Интервью

Ну раз вы уже дошли до Игр и прочитали добрых 50 страниц, значит, точно поняли, нравится вам данная работа или нет. Пожалуйста, напиши пару слов в комментарий или просто нажмите “Нравится”. Так просто, а я буду понимать, что все не зря) Спасибо!

За столом я пытаюсь зажать порезы салфеткой, но кровь не останавливается, и Порция предлагает мне сделать перевязку.

— Пит, у тебя в комнате должна быть мини-аптечка, — говорит она.

— Я не видел.

— Она в шкафу перед ванной.

— Там есть шкаф? — не перестаю удивляться.

— Да, — смеется она, — он открывается с помощью вот этого пульта. Порция открывает прикроватную тумбочку и среди многих маленьких пультов находит нужный. Нажимает пару кнопок, и через секунду стена, которая казалась идеально ровной, отъезжает вбок. В шкафу стоит белая коробка с красным крестом, постельное белье и запасные подушки.

— Так, давай-ка посмотрим, чем я смогу тебе помочь, — она начинает копаться в коробке.

Впервые замечаю, насколько она обычная. Ну, естественно, ее лицо скрыто под слоями косметики, но поведение такое не капитолийское.

— Порция, а ты давно в Капитолии?

— Нет, — улыбается она, — второй год. И мне уже повезло стать стилистом таких прекрасных трибутов.

— А откуда ты приехала?

— Из второго дистрикта. Там не серьезно относились к моему таланту. А я не собиралась работать на каменоломне.

— И как же ты попала сюда?

— Ну… — она задумывается, — мэр нашего дистрикта тесно общается с правительством Капитолия. А, по его словам, я лучший стилист из всех, которых он встречал. Вот он и посоветовал меня президенту…

— Он посоветовал тебя самому Сноу?

— Ну да, — смеется она, — только президент не сильно оценил мой талант. И так я стала стилистом трибутов, но мне обещали карьерный рост! Хотя мне и тут нравится, только будет тяжело с вами прощаться, — с сожалением говорит она.

— Ничего себе… А твоя семья? Скучаешь по ним?

От моего вопроса она мрачнеет и начинает с большой сосредоточенностью начинает искать нужные лекарства.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Все в моей семье погибли, — выдавливает Порция.

— Извини, пожалуйста! Мне очень жаль. Я не хотел тебя расстраивать…

— Нет, все нормально, — говорит она. — Моя старшая сестра победила в 67 Голодных Играх. А потом стали происходить странные вещи. Мой отец погиб на работе, мама заболела какой-то редкой болезнью, младшие братья-близнецы пропали без вести, нам сообщили, что они сбежали в лес. А потом и сестра умерла, — тяжело выдыхает она, — врачи сказали: «Сошла с ума и умерла от истощения, сердце не выдержало». Но она была абсолютно нормальной, если не считать кошмаров, которые преследовали ее после Игр… В общем, я осталась одна, — стилистка глубоко вздохнула, — меня почти сразу приютил мэр, он был знаком с моей матерью. Я жила в его доме вместе с его тремя сыновьями, вот тогда я и открыла в себе талант к моделированию нарядов.

— Мне действительно очень жаль, — говорю я и хочу положить ей руку на плечо, но вовремя вспоминаю о своих кровавых ладошках.

— Спасибо, Пит. Мне уже пора было высказаться кому-нибудь, спасибо, что выслушал.

— Если захочешь поговорить еще, обращайся, — уже через секунду понимаю абсурдность предложения, — только вот я здесь последний день…

— У тебя есть шанс победить, — Порция уверенно кивает.

— Нет, Порция, у меня нет шанса. И я сказал на интервью причину.

— Попытаешься спасти ее?

— Всеми силами…

— Ты замечательный, Пит, — говорит стилистка, — мне будет тебя не хватать.

Смотрю на свои ладони. Кровью залито все постельное белье, и на полу тянется кровавый след.

— Порция, если ты не сделаешь что-нибудь с моими руками, я умру от потери крови гораздо раньше.

— Точно, — она смеется, — прости, я забыла.

Она аккуратно достает последние осколки, потом промывает раны прозрачной жидкостью и накладывает мазь, которая приятно холодит руки. Боль проходит меньше, чем за минуту.

— Бинтов нет. Я возьму их в своей аптечке, подожди здесь. Пока что вызову прислугу, чтобы тебе сменили простыни.

В скором времени в комнате появляется Эвелин, ее глаза расширяются, когда она осматривает комнату.

— У нас тут произошло кое-что неприятное, — Порция появляется в дверях с бинтами, — ты не могла убрать все это?

Эвелин кивает и подходит к кровати.

Стилистка накладывает повязки и уверяет меня, что лекарства в Капитолии творят чудеса и завтра я уже буду как огурчик. Благодарю ее и говорю, что скоро вернусь на ужин. Как только дверь захлопывается, Эвелин подбегает и с тревогой смотрит на мои руки.

— Уже не болит, — говорю я.

«Как?» — одними губами произносит она.

— Китнисс толкнула меня на вазу, — ее глаза расширяются еще сильнее.

— Она была злая после моих слов на интервью. Ты видела интервью?

Она кивает и с сожалением смотрит мне в глаза.

— Признайся, ты же знала это, — говорю я с улыбкой.

Она кивает и тоже улыбается, потом достает блокнот из своего кармана и пишет в нем: «Мы видели, как ты ходил к ней ночью».

— Это было так заметно?

«Только прислуге», — пишет она.

— А теперь и весь Панем знает об этом. Жаль, Китнисс не разделяет моих чувств. Хотя сейчас это, наверное, к лучшему. Я скоро умру, и лучше, чтобы она ничего ко мне не чувствовала.

Эвелин начинает быстро мотать головой из стороны в сторону.

«Не умрешь», — пишет она.

— Я не смогу вернуться без нее. Все намного сложнее…

Эвелин смотрит мне прямо в глаза, а потом крепко обнимает. Через пару секунд она отстраняется от меня и пишет на листке что-то, потом сворачивает его в несколько раз и засовывает мне в карман, а на следующем листке пишет: «Завтра Игры. Мы можем больше не увидеться. Делай то, что считаешь нужным, но я буду очень ждать тебя обратно». Она вырывает этот листок и отдает мне. Сворачиваю его и тоже кладу в карман. Пытаюсь подавить слезы, но парочка предателей все-таки катятся по щеке. Я не жалею о своем выборе. Он правильный. Меня просто до глубины души трогают слова новой подруги. Капитолий сломал ей жизнь, отобрал все права, включая голос, но она смогла сохранить в себе свет и доброту. Обстоятельства не изменили ее. Надеюсь, я хотя бы вполовину такой же сильный, как она.

Обнимаю эту замечательную девушку, шепчу: «Спасибо». Жаль, что мне никак не помочь ей. Она отстраняется, сжимает мои плечи и улыбается. За дверью раздается крик, это Хеймитч орет, чтобы я шел обратно и поел.

Улыбаюсь Эвелин в ответ и шагаю в столовую, по дороге еще раз благодарю ее за помощь с уборкой. Уже у стола понимаю, что не прочел первую записку, но теперь надо дождаться того, как останусь один в комнате.

За столом все продолжают обсуждать интервью и Игры. Сажусь на свое место и ловлю на себе сожалеющий взгляд Китнисс. Наверное, ей и вправду жаль. В любом случае, я не обижаюсь, ведь это все было ради ее победы. Думаю, она сможет это понять чуть позже.

После ужина мы все смотрим повтор интервью. Китнисс соглашается с тем, что мое признание было полезным для нее. Все восхищаются нами.

Завтра начнутся Игры. Нас разбудят очень рано, хотя официально Игры начнутся в десять утра, когда все в Капитолии проснутся. Завтра для всей страны объявлен выходной: дети не пойдут в школу, а взрослые на работу. Никто не знает, где в этом году находится арена. Нас отвезут туда заранее, чтобы наши стилисты могли нас подготовить. Я еду с Порцией, а Китнисс с Цинной. Это даже радует. После сегодняшнего разговора с моей стилисткой, она стала мне намного ближе, чем раньше. Наши менторы — Хеймитч и Эффи, не поедут с нами. Они отправятся в штаб Игр. Там будут находиться и спонсоры. Надеюсь, Хеймитч не уйдет в запой. Хоть Эффи и клятвенно обещала следить за ним, я не сильно верю в то, что он долго продержится. Если план выйдет из-под контроля, он может просто не выдержать давления и сдаться.

Несмотря на то, что мы еще увидимся завтра, прощаться нужно сегодня. Эффи десять минут говорит о том, какие мы замечательные — «лучшие трибуты из всех, каких она видела», потом она целует и обнимает нас с Китнисс и уходит вся на эмоциях. Видимо, это и в правду ее растрогало. Следующий на очереди Хеймитч, но он не стремится показывать нам, насколько нас любит, поэтому я говорю первый.

— Будут какие-нибудь советы?

— Как только ударят в гонг, скорее уносите ноги. Мясорубка у Рога изобилия вам не по зубам. Улепетывайте, что есть духу, чем дальше от других, тем лучше, и ищите источник воды. Ясно?

— А потом?

— А потом постарайтесь выжить… — говорит Хеймитч. Отличный совет…

Китнисс уходит к себе, а меня задерживает Порция. Когда все уходят, она подходит ко мне и говорит очень тихо.

— Пит, не говори никому про мою семью. Я не хочу, чтобы меня жалели.

— Я и не собирался, — отвечаю я.

— Я знаю, просто мне хотелось в этом убедиться, — говорит она, — ну тогда до завтра?

— Да, до завтра.

— Постарайся поспать, — я киваю и ухожу к себе.

Почему-то мое сердце бешено колотится. Наверное, из-за осознания того, что завтра Игры. В моей комнате кровать уже разобрана. Иду в душ, на этот раз с инструкцией. Теплые струи воды действуют успокаивающе, но это ненадолго, потому что как только я ступаю ногами на прохладную плитку, сердце опять начинает колотиться. Чувствую себя усталым. Очень усталым. И мне надо отдохнуть перед завтрашним днем, поэтому скорее берусь за кисть, чтобы закончить начатое вчерашней ночью. Остался самый важный рисунок — для Китнисс. Он состоит из двух частей: на одной маленькая Китнисс стоит на стульчике и поет (мое самое любимое воспоминание из детства), а на второй уже взрослая Китнисс на сцене рядом с Эффи на Жатве. Все очень просто: это момент, когда я понял, что люблю ее, и злосчастный день, когда стало очевидно, что нам никогда не быть вместе. Пишу это на обороте и добавляю: «Признание на интервью не было игрой».

Через полчаса раскладываю работы на столе, чтобы убедиться, что все готово. Результат меня устраивает, поэтому я пишу записку для Эффи, чтобы пояснить, что картины нужно отправить адресатам в случае моей смерти, вызываю безгласого с помощью кнопки и прошу отнести все рисунки моей наставнице. Не знаю ни одного человека более организованного и ответственного, чем Эффи. Она точно придумает способ, как организовать пересылку.

Новое постельное белье пахнет цветами. Не знаю какими именно, но это прекрасный запах. Ни то, что запах этого дурацкого мыла, которым я, кажется, пахну до сих пор.

Утыкаюсь носом в подушку и чувствую, как постепенно проваливаюсь в сон. Сегодня мне снится поляна вся в цветах. Сижу на ярко-зеленой траве. Прохладный ветер не дает солнцу обжигать кожу. И все вокруг кажется идеальным, только… что-то мешает мне сидеть. Ну, точнее сказать, я не могу сесть удобно, потому что карман пиджака оттягивает что-то очень тяжелое. Достаю это из кармана, и этим огромным грузом оказывается обычная свернутая бумажка. Разворачиваю ее и читаю вслух, только вот не своим голосом, а голосом моего отца. Будто он сам озвучивает написанное.

«Сын, ты должен показать Капитолию, что не принадлежишь ему. Что ты больше чем пешках в его Играх». Эти слова настолько врезаются в мое сознание, что становится невозможно думать о чем-то еще, и я просыпаюсь.

Опять странный сон.

Встаю с кровати и иду в ванную, чтобы выпить воды, вижу на стуле свой сегодняшний костюм и меня будто осеняет: ЗАПИСКА! Хватаю пиджак и начинаю судорожно рыться по карманам, будто кто-то мог украсть ее. Но никто ее не украл. Обе записки лежат, где лежали, и я достаю их.

«Я верю в тебя, Пит Мелларк. Ты достоин того, чтобы победить. Я никогда тебя не забуду. Спасибо за то, что снова чувствую себя живой».

Перечитываю записку несколько раз, в очередной раз не сдерживая слез, потом складываю обе бумажки вместе. Интересно, можно будет взять их на арену? Они будто единственный лучик света для меня сейчас. Думаю, даже если произойдет что-то ужасное, они направят меня на верный путь.

Кладу бумажки в тумбочку и ложусь на кровать. Сна нет ни в одном глазу. Смотрю на часы — только третий час ночи.

Почему мне снятся эти сны? Может быть, отец думает обо мне и мне передаются его мысли? Это что-то за гранью возможного. Скорее всего, мы просто связаны с ним очень сильно. Никто в моей семье не понимает меня лучше, чем отец.

Вспоминаю День Жатвы. Тогда на прощание он тоже сказал мне что-то подобное. И он прав. Я должен спасти Китнисс, должен показать Капитолию, что никто и ничто не сможет меня изменить. Я останусь собой даже, пусть ради этого и придется умереть.

Именно сейчас, когда мне так надо поспать, в голову лезут мысли, кровать кажется слишком неудобной для сна, а в комнате слишком душно. Это из-за нервов. Встаю с кровати и иду в ванную. Вначале пью воду, а потом решаю и вовсе умыться. Возвращаюсь в комнату и открываю окно. Как только оно открывается на пару сантиметров, комната наполняется шумом. Никогда не слышал, чтобы люди так шумели. Несколько тысяч человек около нашего дома в причудливых костюмах кричат, танцуют и веселятся. Очень мило с их стороны…

Выглядываю из окна, но не могу определить, где начало этой толпы, а где конец. С двенадцатого этажа люди кажутся муравьями. Разноцветными муравьями.

Мне приходится закрыть окно. Интересно, как там первому дистрикту. Им, наверное, даже с закрытыми окнами невыносимо спать.

Первый дистрикт… профи, жаждущие моей и Китнисс смерти. Мне придется втереться к ним в доверие. Придется сказать, что я помогу им найти ее. Придется путать ее следы, и не давать профи подходить к ней слишком близко. А потом, когда дело будет близиться к финалу, мне надо будет пожертвовать собой, но постараться убить хотя бы нескольких из них, чтобы увеличить шансы Китнисс. Вот план Хеймитча. И если все пройдет так, как надо, Китнисс сможет вернуться домой.

Но есть и другой расклад. Я смогу попасть в их банду, но они быстро заподозрят меня в предательстве и убьют. Вот тогда я окажусь совершенно бесполезным.

Сама мысль, что нужно отправиться прямиком к профи в разгар Игр, заставляет сердце бешено стучать. Что я должен им сказать? «Эй, привет, Катон. Помнишь, я тут пару дней назад признался в любви Китнисс на всю страну? Так вот забудь, я на самом деле собираюсь помочь вам ее убить!» Что за бред? Они должны быть полными тупицами, чтобы поверить в это. Хотя Хеймитч сказал, что у них только один талант — убивать, а в остальном они слабаки. Но что может быть полезней таланта «убивать», когда ты на арене?

От моих размышлений становится только хуже. Идеальный план Хеймитча, конечно, звучит отлично, только вот при мысли, что его придется реализовать никому иному, как мне, начинается паника. Единственное желание сейчас — сбежать. Прошмыгнуть мимо охраны у лифта. Быстро спустится вниз, и спрятаться в толпе капитолийцев. А потом бежать куда глаза глядят, главное, подальше от сюда. Только это невозможно. На первом этаже у выхода миротворцев больше, чем в 12 дистрикте. И я уверен, что дом напичкан камерами, а каждый наш шаг отслеживается.

Вот бы выйти на улицу, хотя бы на пару минут, чтобы почувствовать себя свободным.

— Свободным… — произношу я, и меня осеняет, — крыша!

Ну конечно! Цинна сказал мне, что чувствует себя на крыше хоть немного свободным. Может, и мне это поможет успокоиться?

Выхожу из комнаты и смотрю по сторонам. Два охранника стоят у лестницы рядом с лифтом, два безгласых около дивана в гостиной и еще два в другом конце коридора. Спокойно иду через холл к лестнице, ведущей на крышу. Безгласые, увидев меня, слегка удивляются, но через секунду уже опускают глаза в пол.

У лестницы нет ни единого человека, дверь не заперта и легко открывается. Иду к самому краю крыши и смотрю вниз. Разноцветные муравьи со всех сторон тянутся к огромному экрану на площади: там без остановки вещают что-то об Играх.

И на самом деле здесь в Капитолии все по-другому. У нас дома в ночь перед играми все молятся за бедных детей, попавших сюда, и с содроганием думают о предстоящих неделях ужаса. Всех заставляют смотреть Игры. Каждый без исключения должен либо быть на главное площади, либо наблюдать за всем этим у себя дома. И для нас это является наказанием, а здесь устраивают праздник…

Стою, погруженный в собственный мысли, когда позади меня раздается знакомый голос:

— Тебе следовало бы поспать, — почти шепотом говорит Китнисс.

— Не хочу пропустить праздник, — отвечаю я, — в конце концов, он в нашу честь.

Китнисс подходит ко мне и смотрит вниз через ограждение.

— У них маскарад?

— Кто их знает? — говорю я. — Они так одеваются, будто всегда маскарад. А тебе что, тоже не спится?

— Да лезут разные мысли в голову, — говорит она и дотрагивается пальцами до своих висков, будто у нее болит голова.

— О семье…

— Нет, это глупо, конечно, но я не могу думать ни о чем другом, кроме завтрашнего дня.

Я поднимаю руку, чтобы почесать затылок, и Китнисс обращает внимание на бинты.

— Мне жаль, что так вышло, — говорит она.

— Не важно, Китнисс, — говорю с вдруг появившейся уверенностью. — Так или иначе, я долго не продержусь.

— Нельзя себя так настраивать!

— Почему? Если это правда… Единственное, на что я могу надеяться, это не опозорится и… — я чуть было не произношу «помочь тебе», но вовремя вспоминаю запрет Хеймитча.

— И что? — спрашивает она.

Что же ответить? Ничего не лезет в голову, но вдруг я произношу то, что не следовало говорить. Это слишком личное.

— Я хочу умереть самим собой, понимаешь? — она отрицательно качает головой.

— Я не хочу, чтобы меня сломали. Превратили в чудовище, в убийцу…

— Ты хочешь сказать, что не будешь убивать?

— Буду, наверное, если придется… Ну то есть придет время, когда придется убивать, как и всем остальным. Я не смогу уйти без боя. Только вот я хочу показать Капитолию, что не принадлежу ему. Что я больше, чем пешка в его Играх, — говорю я отцовскими словами.

— Ты не больше, — вздыхает Китнисс, — как и все остальные. В этом суть Игр.

— Ладно, пусть так. Но внутри них ты — это ты, а я — это я. Ты понимаешь?

— Немного. Только не обижайся… Но, Пит, кому до этого есть дело?

— Мне, — я всплескиваю руками. Неужели она совершенно не понимает? — О чем я еще могу позаботиться в такой ситуации?!

— О том, чтобы выжить, — говорит она. Да, она и вправду не понимает… Улыбаюсь.

— Спасибо за совет, солнышко, — это явно зря, потому что Китнисс меняется в лице за секунду.

— Что ж, хочешь провести последние часы жизни за размышлениями, как бы поблагороднее умереть на арене — это твое право. А я собираюсь прожить свою жизнь в дистрикте 12!

«А я собираюсь помочь тебе в этом», — думаю я, а говорю: «Я не удивлюсь, если тебе это удастся».

Она разворачивается, чтобы уйти.

— Передавай привет моей матери, когда вернешься, — говорю я ей в след.

— Заметано, — отвечает она, не разворачиваясь.

Остаюсь один. Почему она злится? Я же не сделал ей ничего плохого… Хотя какая теперь разница? Нам не быть вместе. Либо мы оба погибнем на Играх, либо она сможет вернуться. Третьего не дано.

Еще пару минут стою на краю крыши, а потом решаю пойти к себе. Время близится к утру, и капитолийский народ постепенно расходится по домам, поэтому я открываю окно и ложусь в постель. В итоге под самое утро мне удается заснуть на пару часов. И когда Порция приходит ко мне, чтобы разбудить, я чувствую себя обессиленным и разбитым.

Готовить к Играм нас будут в катакомбах под ареной, поэтому Порция дает мне халат, и мы идем на крышу. Не проходит и минуты, как над нами нависает планолет, из которого выпадает лестница. Как только я притрагиваюсь к ней, меня будто парализует.

Лестница поднимает нас внутрь, и ко мне подходит женщина со странным прибором в руках, чтобы ввести следящее устройство.

Следом за мной поднимается Порция и ободряюще похлопывает по плечу. Нас ведут в каюту, в которой уже приготовлен завтрак. Абсолютно не хочу есть, и даже больше того, я уверен, что меня стошнит, если съем хоть маленький кусочек чего-нибудь.

— Пит, постарайся поесть хотя бы немного, — уговаривает Порция, — кто знает, что будет на арене, может, там вообще не будет еды.

— Тогда мы умрем очень быстро, а смерти без зрелищ никому не интересны.

— И все-таки тебе надо поесть.

В итоге съедаю половину того, что лежит у меня на тарелке, убеждая себя, что Порция может оказаться права.

Когда мы подлетаем к стартовому комплексу, окна в планолете затемняют, и сквозь них уже ничего не видно.

— Зачем? — интересуюсь я.

— Трибуты не должны знать, что будет на арене.

Планолет останавливается, и мы по очереди спускаемся по лестнице в какой-то люк. Порция ведет меня в комнату, отведенную специально для меня. Каждый год арену строят заново, так что я первый и последний трибут, который побывает здесь.

Иду в душ и наслаждаюсь теплыми струями воды, скорее всего, в последний раз в жизни. А когда выхожу из ванной, Порция уже разглядывает мой костюм, для арены. У всех они будут одинаковые. В этом году это коричневые брюки, светло-зеленая футболка, коричневый ремень и ветровка с капюшоном.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Нет, все так. Просто я смотрела, в чем особенность этой ткани.

— И в чем ее особенность?

— Ветровка не пропускает тепло, а ботинки влагу. Так что, возможно, будет холодно и сыро. Может быть, что-то вроде леса или болот.

— Не сильно обнадеживающе, — говорю я.

— Это только мои предположения.

И все равно, какой бы не была декорация, там будет ад. От этой мысли у меня опять начинает болеть живот.

Порция помогает мне одеться и говорит, чтобы я убедился в том, что одежда сидит удобно. Я хожу, приседаю и бегаю, пока не убеждаюсь, что все идеально.

— У тебя есть вещь, которую ты хочешь взять с собой? — спрашивает она.

В этот момент меня будто прошибает током. Мои записки! Как я мог их забыть?

— Я забыл их в тренировочном центре, — отвечаю я.

— Ты говоришь не о тех бумажках, которые искал утром?

— Да, о них, — хотя я не помню, что вообще что-то искал.

— Пит, они лежат у тебя в кармане халата, — говорит Порция и идет в ванную и возвращается с моими записками. — Ты что, совсем не спал?

— Пару часов, — неуверенно говорю я и засовываю бумажки в кармашек ветровки, — не помню, чтобы я брал их с собой.

— Тебе надо проснуться, я закажу кофе.

Она уходит, а я остаюсь в комнате один. Теперь, когда мои записки со мной, становится спокойнее. Во-первых, они символизируют, что в меня кто-то по-настоящему верит, а во-вторых, этого «кого-то» не накажут, если случайно обнаружат их в комнате. Все мысли в моей голове спутаны, но план, придуманный Хеймитчем, я помню во всех подробностях.

Порция возвращается с двумя кружками и отдает одну мне.

— Редкая гадость, но помогает проснуться.

Делаю глоток. Да, совершенно точно, напиток — гадость, но допиваю все до последней капли. Во рту остается неприятный привкус и осадок.

— Будто пыли пожевал, — говорю я и ставлю кружку на стол.

Порция усмехается и пересаживается на диван рядом со мной.

— Хочешь поговорить? — говорит она почти шепотом.

— У меня все спуталось в голове. Такое чувство, что все происходит не со мной, — откровенно признаюсь своей стилистке и вижу искреннее сочувствие в ее глазах.

— Расскажи мне все, что хочешь, и все станет на свои места.

— Я никогда не мог подумать, что все случится вот так, — отвечаю я. — Я до сих пор не могу поверить, что в таком возрасте мне приходится думать о смерти.

— Не думай о смерти, Пит. Поверь, это не приведет ни к чему хорошему. У тебя есть цель, верно? — я киваю. — Так вот, когда ты окажешься на арене, выкинь из головы абсолютно все, кроме этой цели. Прежде чем сделать что-то, думай: «Это поможет мне или помешает?». Я уверена, что у тебя все получится. Но даже если что-то пойдет не так…. — она замолкает, чтобы подобрать слова. — Даже если у тебя не получится спасти Китнисс, постарайся победить.

— Я не смогу вернуться домой без нее…

— Ты поможешь своему дистрикту, своей семье.

— Я не смогу, — повторяю я.

— Я тоже думала, что никогда не смогу начать жить заново после смерти моих родных. Но каким-то образом у меня все получилось. Первое время я жила будто во сне, а сейчас рада, что когда-то давно смогла перебороть себя.

— Для этого надо иметь очень сильный дух, — говорю я.

— У тебя дух намного сильнее моего, ты добровольно жертвуешь собой ради любимой. Я не знаю, смогла бы я так, — она обнимает меня за плечи одной рукой.

— Надеюсь, все получится, — шепчу я.

— Все получится, Пит. Не сомневайся.

Наш разговор прерывает громкий гудок — знак, что трибуту пора отправляться на арену. Я встаю и иду к диску, который поднимет меня наверх.

— Если вдруг у тебя больше не будет сил бороться, вспомни о том, что дома тебя ждут люди, которым ты нужен. Вспомни обо мне. Вспомни о семье Китнисс. Ты удивительный человек. И, чтобы не случилось, я всегда буду тебя помнить, — Порция пытается говорить спокойно, но по блестящим глазам и дрожи в руках нетрудно догадаться, что на самом деле происходит у нее внутри. Очевидно, что держится она только ради меня.

— Обещаю бороться до последнего, — говорю я, и она крепко меня обнимает.

Встаю на металлический диск и глубоко вдыхаю.

— Удачи, Пит, — слезы все же прорываются через защиту, но она быстро смахивает их ладонью.

Через секунду, отрезая меня от внешнего мира, опускается прозрачный цилиндр. Порция улыбается мне натянутой улыбкой и кивает. Стараюсь улыбнуться в ответ, но ничего не выходит. Диск начинает медленно подниматься на поверхность, и на секунду меня ослепляет ярким светом. Судорожно начинаю моргать, пока мое зрение не приходит в порядок. Оглядываюсь по сторонам. Впереди меня блестящий Рог Изобилия, вокруг него на своих дисках стоят 23 трибута. Мы со всех сторон окружены лесом (Порция была права). Слева — озеро. Всюду на поляне у Рога разбросаны припасы: оружие и рюкзаки с непонятным содержимым. Все, что мне сейчас нужно, это бежать в лес подальше от всех трибутов, а потом выследить профи и попасть к ним в команду.

На всю арену раздается голос Клавдия Темплсмита:

— Леди и джентльмены, семьдесят четвертые Голодные Игры объявляются открытыми!

Ну что ж, добро пожаловать.

Теперь у меня есть шестьдесят секунд на то, чтобы собраться и унести ноги прочь отсюда. Осматриваю припасы по близости, но нет ничего, что можно схватить без вероятности столкнуться с другими трибутами. Пробегаюсь глазами по всевозможному оружию, и мой взгляд останавливается на блестящем луке. Его будто положили специально для Китнисс. Но она не сможет его взять, потому что Хеймитч дал нам обоим одинаковые указания. Или все-таки…? Я быстро огладываю всех трибутов и нахожу глазами Китнисс, она тоже смотрит на лук и… она что, собирается бежать туда? Сердце у меня начинает колотиться, как бешенное. Она оглядывается и видит меня, одними губами проговариваю: «НЕТ!». Девушка внимательно вглядывается в меня, и именно в этот момент звучит гонг. Молниеносно спрыгиваю со своего диска и бегу, что есть силы, в сторону леса. Позади меня раздаются крики. Уверен, уже есть первые жертвы.

Итак, шаг № 1: спастись в бойне у Рога. Пока все идет по плану. Забегаю за кромку леса и внимательно смотрю на поле сражения. Быстро пробегаюсь глазами по всем, кто сейчас сражается, и замечаю Китнисс. Она вырывает из рук у здоровенного парня, по-моему, из 9 дистрикта, оранжевый рюкзак. Вдруг этот парень ослабляет хватку и падает на колени. Его убила явно не Китнисс. На расстоянии десяти метров от них никого нет, но зато еще через пять метров стоит Мирта, это она убила парня ножом. Следующее, что я вижу, это как ее нож летит в сторону Китнисс. На секунду решаю, что всему пришел конец, но, к счастью, вижу, как за секунду до того, как нож попал бы ей в голову, она натягивает рюкзак повыше, и нож втыкается в него. Китнисс, будто ничего не случилось, оглядывается и убегает в лес.

Шаг № 2: запомнить, в каком направлении убежала Китнисс. Ищу ориентир, а потом тоже бегу вглубь леса.

Бегу настолько быстро, насколько могу. Ветки царапают мое лицо, но я не обращаю на них внимания. Уже через полчаса такого сумасшедшего бега, адреналин перестает действовать, и я чувствую себя обессиленным, поэтому нахожу небольшой камень и усаживаюсь на него.

Ноги гудят настолько, что стоит мне оторвать стопу от земли, как она начинает дрожать. Интересно, профи уже закончили битву у Рога? Хеймитч сказал мне, что я должен дождаться момента, когда все успокоится, и только тогда попробовать пробиться к ним в команду.

В любом случае мне нужно пересилить себя и вернуться к Рогу. Я ведь могу переждать время и там. Когда я прятался у кромки леса, никто меня не заметил, а значит, есть шанс, что не заметят и сейчас. Надеюсь, они утолили свою первичную жажду крови и дадут мне сказать хоть слово. Но все-таки каков шанс, что Мирта не зашвырнет в меня ножом, как только я приближусь к озеру?

Пытаюсь прислушаться, чтобы хотя бы иметь представление о происходящем сейчас у Рога. Ничего, кроме окружающих меня звуков леса, не слышу. Как далеко я убежал? И успею ли вернуться обратно к заходу солнца? А ведь профи могли уже сменить свое местоположение. И если так, то мне придется их искать. Не самое подходящее время, чтобы отсиживаться на камне. Тем более у меня нет ни воды, ни еды, ни оружия. Сейчас я — потенциальный труп.

Встаю с валуна и начинаю идти по своим следам. А следов я оставил достаточно много, чтобы не заблудиться. Здесь — поломана ветка, там — на открытой земле видны отпечатки моих сапог. Любой желающий смог бы меня выследить. Теперь я пытаюсь идти аккуратнее, хотя о какой аккуратности может идти речь, когда ты идешь на встречу своей смерти?

Через некоторое время я начинаю слышать звуки. То громкий смешок, то визг. Профи находят время веселиться даже на арене… Еще через пять минут я уже начинаю различать голоса, еще через две сквозь деревья начинает просматриваться блестящий Рог.

В десяти метрах от места, где я сейчас нахожусь, растительность окончательно заканчиваются, поэтому я мелкими перебежками подхожу к огромному кусту и решаю посидеть здесь некоторое время. Мое сердце колотится как бешенное. Запрокидываю голову к небу и глубоко дышу в надежде хоть немного прийти в себя.

Сквозь куст отчетливо видно все происходящее у Рога. Профи сложили все припасы в большую кучу, поставили палатки, развели костер и теперь прогуливаются вокруг ящиков и ищут нужные им вещи. Сейчас они не боятся, что кто-то на них нападет, потому что, как видно по кровавым следам на траве, они показали, на что способны. Их больше, чем я думал: Катон и Диадема, парень из первого, девчонка из второго — Мирта, девушка из четвертого и парень из третьего. Но он явно не профи и очень их боится. Тогда зачем они взяли его к себе в команду? Может, он им нужен в качестве заложника? Или он оказался им чем-то полезен. Хотя, чем он может им быть полезен? Лет 14 на вид, щуплый, низкий. Схватил копье обеими руками и сидит, дрожит около палатки. Не поверю, что кто-то из этой банды убийц пожалел ребенка и решил оставить его в живых. Но, если посмотреть на это с другой стороны, то раз они оставили в живых этого мальчишку, то, возможно, мою «помощь» они тоже примут.

Шаг № 3: пробиться к профи, заставить их мне поверить. Даже звучит страшно.

Решаю, что лучшего момента уже не будет. Сейчас они устроили себе время отдыха. Кто-то до сих пор ищет новое оружие, кто-то лежит, облокотившись на Рог, Катон рубит бревна огромным ножом.

Я прислушиваюсь к разговору.

— Ты можешь делать это и не создавать столько шума? — недовольно говорит Диадема Катону.

— Детка, — стонет он, — что с тобой? Ты расстроилась из-за того, что не нашла в этих припасах новенькое платье?

— Очень смешно, — она кидает в Катона маленький камушек, — ты же знаешь, что я хотела здесь найти.

— Ну чем тебе плох этот лук? — он тыкает пальцем в сторону того самого блестящего лука, за которым хотела бежать Китнисс.

— Я привыкла к арбалету! Ты понимаешь, насколько это разные вещи? — восклицает она.

— По мне так нет разницы, — он пожимает плечами, — хочешь, я отдам тебе свой меч?

— Зачем мне твой меч?

— Я просто предложил, — Катон бросает на землю свой нож-топор и подходит к Диадеме. — Ди, ты сможешь убить кого угодно с этого лука, а если не сможешь, я убью его сам.

Диадема поднимается с земли и обнимает Катона.

— Ты такой самоуверенный, — мурчит девушка.

— Просто я знаю, на что способен.

— Тогда скажи мне, когда мы прибьем эту девчонку? — что-то подсказывает мне, что они точно говорят не о малышке из одиннадцатого…

— Скоро, поверь мне. Это случится очень скоро.

После этого он целует ее в губы. Да, я не ошибся, когда подумал на индивидуальных показах, что у них завязался роман. И я почти на сто процентов уверен, что все они мечтают прикончить Китнисс.

Ну все, пора. Опять глубоко вдыхаю, закрываю глаза и встаю со своего места. Мне нужно сделать десять шагов, и я окажусь у всех на виду. Ближе всех ко мне находится Катон, через пару метров от него Диадема, остальные у Рога, но добежать досюда займет у них не больше пяти секунд. Так что, либо сейчас все пойдет по плану, либо меня убьют. Я сделал свой выбор.

Наверное, с большей уверенностью, чем нужно, выхожу из-за кустов и делаю пару шагов по траве. Сейчас я ничем не прикрыт. У меня нет оружия, чтобы хотя бы попробовать защититься, и мое сердце колотится с такой силой, будто сейчас выскачет наружу. Вдруг понимаю, что совершенно утратил навык складывать слова в предложения и просто ору:

— Эй.

И уже через пол секунды безумно жалею. Это звучит нагло, будто я бросаю им вызов, они могут подумать, что я пришел сражаться.

На меня разом оборачиваются шесть пар глаз. Каждый хватает свое оружие, но никто пока не двигается. Делаю пару шагов вперед и поднимаю руки вверх, показывая, что не собираюсь нападать.

— У меня нет оружия, — говорю я. Мой голос дрожит. Да и сам я дрожу…

— Ты что, самоубийца, женишок? — выкрикивает парень из первого дистрикта. Женишок? Что еще за прозвище?

— Что тебе надо? — грубо рявкает Катон.

— Я пришел, чтобы вам помочь, — отвечаю я, и в ответ раздаются смешки.

— Чем ты можешь нам помочь? — выкрикивает Мирта.

— Я же знаю, что вы хотите избавиться от Китнисс. Я знаю ее план. Без меня вам ее не найти.

На поляне повисает тишина. Никто даже не двигается. Все явно раздумывают над моим предложением.

— Почему мы должны тебе верить? — спрашивает Катон.

— А у нас есть выбор? — отвечает за меня Диадема, — у него же нет оружия, и не думаю, что он умеет драться…

— Умеет, — выкрикивает парень из первого. — Я видел, как он боролся на тренировках.

— Насколько хорошо?

— Не настолько, чтобы попытаться пойти против нас, — отвечает он.

— И почему ты решил помочь нам найти твою девчонку? — Катон наклоняет голову набок, всем видом показывая, что он никого здесь не боится.

Мы с Хеймитчем, конечно же, предусмотрели и этот вопрос.

— Она не моя девчонка, — отвечаю я, — и даже если бы и была моей, нам все равно не суждено быть вместе. Сейчас мы все противники, и каждый сам за себя, а я просто хочу протянуть как можно дольше.

В ответ я получаю кивок. Он мне поверил!

— И что ты хочешь взамен?

— Чтобы вы взяли меня к себе. Мы будем искать ее вместе. И до того момента, пока мы ее не найдем, я буду с вами.

— У тебя есть оружие? — спрашивает он.

— Нет. У меня вообще ничего нет.

— Мирта, — кричит Катон и указывает ей на меня. Она закатывает глаза, но все равно подходит ко мне и начинает шарить по карманам. Я не сопротивляюсь.

— Ничего нет, — отвечает она.

Катону требуется не больше пяти секунд, чтобы принять решение. Он ни с кем не советуется. Он здесь главный.

— Ладно, — говорит он. — Можешь брать еду из наших припасов, можешь спать в палатке. Но не притрагивайся к оружию, пока я тебе не разрешу. И еще одно: если окажется, что ты решил провести нас, я лично прикончу тебя. И даже не надейся, что это будет быстрая смерть. Все понял?

Киваю в ответ и шагаю к нему на встречу. Он протягивает мне руку, но это вовсе не дружеский жест. Мы заключаем сделку. Пока я им нужен, я в безопасности, но потом никто даже глазом не моргнет, чтобы меня убить.

Отлично, этот шаг позади. Осталось всего лишь водить их за нос как можно дольше, а потом подставить и прикончить хотя бы нескольких. Всего лишь…

— Эй, ты, — говорит Катон мальчику из третьего, — объясни ему, как нужно подходить к припасам.

Мальчишка сидит около одной из палаток. Чем ближе я к нему подхожу, тем больше убеждаюсь, что он совсем еще ребенок. Его зовут Пол, и он в двух словах объясняет, что заминировал всю территорию вокруг припасов, поэтому подходить к ним нужно, наступая только на вырытые ямы, иначе взлетишь на воздух. Такого еще никому не удавалось, парень явно гений. Если бы не Игры, его могло ждать блестящее будущее даже в Капитолии.

Выражаю ему свое восхищение, но в ответ получаю лишь злобный взгляд.

— Все в порядке? — буднично интересуюсь я.

— Да, если не считать того, что меня окружает толпа убийц и предатель.

Пол выплевывает последние слова и удаляется прочь. Вот оно что. Он считает, что я предал Китнисс. Он думает, что ради Игр я готов помочь профи убить мою любимую и ничем не отличаюсь от остальных… и я этому даже немного рад. Ведь если поверил он, то, скорее всего, остальные тоже в это поверили! А это и была наша с Хеймитчем цель.

Решаю попробовать подойти к припасам. Аккуратно ступая только на вырытые ямки, шаг за шагом добираюсь до первого ящика. Он заполнен яблоками, рядом лежит рюкзак. Беру его в руки и рассматриваю содержимое: спальный мешок, галеты, спички, пустая бутылка. Кладу в рюкзак несколько яблок и забираю его с собой. Дальше ящики до краев заполнены всяким оружием, специально обхожу их стороной, послушно выполняя указание Катона. В оставшихся ящиках нахожу в основном рюкзаки, подобные моему, и продукты, которые могут долго храниться: сухофрукты, галеты, консервы. Беру всего понемногу и заполняю свой рюкзак, последней укладываю маленькую аптечку. Наполнение скромное: бинты, спиртовой антисептик, какая-то липкая мазь, жгут, но и за меньшее порой трибуты готовы были отдать жизнь.

На поляне у Рога все опять занялись своими делами. Диадема тренировалась стрелять из лука, Катон размахивал мечом, Мирта бросала острые как ножи взгляды в сторону Диадемы, стоило той лишь дотронуться до Катона, а парень из первого вместе с девушкой из четвертого разлеглись около палатки и принимали солнечные ванны. Для этих людей Игры — развлечение. Они росли с целью оказаться здесь и теперь чувствуют себя в своей тарелке. А остальные трибуты? Что сейчас делают остальные? Что сейчас делает Китнисс? Жива ли она? От этой мысли у меня скручивает живот. Ведь ее вправду могли уже убить…

Решаю приступить к следующему шагу нашего плана — изучить профи.

— Катон, а я могу узнать наш план? — он отвлекается от своего меча и с ухмылкой смотрит на меня.

— Не терпится прикончить кого-нибудь?

— Типа того. Как говорится, меньше народу…

Этот ответ явно ему приходится по вкусу.

— Сегодня ночью мы идем в лес. Ты сказал, что знаешь, куда побежала Китнисс, так?

— Так.

— Ну вот и покажешь дорогу. А по пути постараемся прикончить еще несколько человек.

— А многие уже погибли?

— Человек десять точно, — он гордо смотрит на свой меч. Уверен, что добрая половина этого десятка погибла от его рук.

— А что будет потом, ну, когда только вы останетесь в живых?

— Потом, как ты уже сказал, каждый будет сам за себя, — он нахально улыбается и обнимает за талию стоящую рядом Диадему. — Мне будет так жаль убивать тебя, детка.

— Твоя самоуверенность доведет до того, что однажды я сама прикончу тебя ночью.

Катона эта угроза не напрягает от слова совсем. Вот уж парочка. Они оба знают, что, когда придет время, они с легкостью направят друг на друга оружие. Неужели им не противно целовать человека, который ночью придумывает план твоего убийства? Видимо, обоих это устраивает. Их отношения не устраивают разве только Мирту. В последний раз, когда Катон назвал Диадему «моя малышка», она раздавила в руке пластиковую бутылку.

Теперь, когда я нахожусь с ними совсем рядом (не считая того, что предпочитаю держаться подальше), мне становится ясно, что, конечно же, они не просто бездушные машины-убийцы. Ну, по крайней мере, некоторые из них. Например, девушка из четвертого — Линда, пару часов назад рыдала в соседней палатке по непонятным никому причинам. Парень из первого — Марвел, совершенно не рад тому, что ему приходится терпеть наше общество. Была бы его воля, он сейчас наверняка бегал бы по лесу со своим копьем и ни от кого не зависел.

Ну а Мирта обошла Рог Изобилия и поставила свою палатку там. Думаю, она сделала это, чтобы не видеть Диадему с Катоном. Это глупо, но мне стало ее по-настоящему жалко. По ней видно, что она не равнодушна к Катону. Представляю, какого ей сейчас наблюдать за всем этим. В какой-то момент даже хочу поговорить с ней, но потом передумываю, когда она в виде забавы бросает нож в дерево на расстоянии 15 метров и попадает точно в ствол.

— Черт возьми! — кричит Катон и переворачивает ящик с едой. — Здесь только всякая сухая дрянь!

— Лучше чем ничего, — вклинивается Марвел.

— Это и есть ничего! — Катон пинает еще один ящик, — эй, вы, спонсоры! Не хотите прислать нам нормальной еды? Я лично лучше сдохну с голоду, чем буду целыми днями жевать эту резину!

«Вот это наглость…», — думаю я. Но не проходит и пяти минут, как на землю летят парашюты.

— Спасибо, — буднично говорит Катон, будто его только что обслужили в столовой.

Всего к нам прилетает 7 парашютов, то есть порция еды предусмотрена даже для меня. Пока другие трибуты на Играх ежегодно погибают от обезвоживания или голода, профи получают горячий ужин просто потому, что им не хочется жевать галеты.

Поднимаю один из подарков спонсоров и теряю дар речи: суп, мясо, овощи и даже маленькое пирожное. Не жалуюсь, но в глубине души понимаю, насколько это несправедливо.

— Эй, — это уже Диадема кричит с поднятой вверх головой, — а вы не хотите прислать мне арбалет? Ну, пожалуйста!

— Ди, ты хоть представляешь, сколько он стоит? — прыскает Катон с набитым ртом. — Придется сильно постараться, чтобы заслужить такой подарок. Может быть, если пристрелишь огненную девку, наш ментор лично принесет тебе к ногам что захочешь, а пока закатай губу.

— Настанет момент и обязательно пристрелю. А ты ешь молча, ладно? — злобно парирует девушка, а потом снова обращается куда-то вверх. — Копите деньги, я настроена решительно.

Да уж, Китнисс, не очень-то Цинна нам услужил… Теперь ты для всех лакомый кусочек и объект всеобщей ненависти. Хорошо, что мы с Хеймитчем были к такому готовы.

Когда все уже заканчивают трапезу, Марвел вслух интересуется, чей парашют остался лежать нетронутым.

— Мирты, — говорит девчонка из 4.

Катон кричит, чтобы она явилась и поела, но в ответ лишь тишина.

— Сбегай к ней, — приказывает он мне.

Подобный тон раздражает, но я немного не в том положении, чтобы спорить, поэтому поднимаюсь, беру парашют и иду.

Зову Мирту, и она выпрыгивает из своей палатки с ножом в руке. Сразу же замечаю заплаканное лицо и опухшие глаза.

— Что надо?

— Спонсоры прислали еду, и я… — она не дает мне договорить.

— Я не хочу есть.

— Катон сказал, чтобы я отнес тебе это.

— Катон? — услышав его имя, девушка на секунду меняется в лице. — Скажи ему, что я могу позаботиться о себе сама.

— Может, сама ему передашь? — не очень горю желанием говорить подобное Катону.

— Может, я сама решу, что мне делать?

— Ладно, — пожимаю плечами, — просто хотел помочь.

Уже разворачиваюсь уходить, когда девушка окликает меня:

— Хотел помочь?

— Ну да.

— Можешь принести мне аптечку?

— Ты поранилась? — осматриваю Мирту, но кроме красного лица ее вид совершенно здоровый.

— Какая разница? Может и поранилась, а может, собираюсь смешать какой-нибудь яд и отравить вас всех. Принесешь или нет?

Расстегиваю свой рюкзак и молча отдаю ей аптечку.

— Спасибо. Скажи Катону, чтобы не будил меня до того момента, пока мы не отправимся на поиски других трибутов.

— Ладно, — говорю я и убираюсь прочь. Кажется, она абсолютно не в себе.

Ей лет пятнадцать на вид, но она пошла на Игры добровольцем. Обычно профи ждут своего семнадцатилетия и только потом едут сражаться. Что-то заставило ее сделать ее это на два года раньше. Думаю, что это что-то — Катон. Могла ли она пойти на верную смерть ради него? Чтобы хоть как-то обезопасить своего друга или даже не друга… Вполне возможно.

Возвращаюсь обратно в лагерь и передаю послание Катону.

— Как будто кто-то собирался ее будить, — издевается Диадема, — кому вообще нужна эта больная девчонка?

Я впервые замечаю подобный мимолетный взгляд Катона на его пассию: отвращение и презрение. Надо же, то есть Мирта для него тоже не последний человек. В чем тогда вообще дело? Он был вместе с Миртой, но встретил в Капитолии Диадему, бросил свою напарницу, а теперь жалеет? Как бы там ни было, девчонке из первого совершенно плевать.

После ужина все приходят к мнению, что пора немного поспать. Меня и Пола назначают дежурными на первый час, потом дежурить будет Марвел и Линда, а после мы отправимся в лес.

Катон вручает мне небольшой нож и копье.

— Только не пытайся убить нас ночью, — в шутку говорит он, уходя в палатку.

«Не сегодня, слишком рано», — думаю я.

Сажусь у костра и грею руки. Никто не сунется сюда, и каждый из находящихся здесь это знает, но осторожность не повредит.

Рассчитываю на спокойное дежурство, но уже через двадцать минут слышу какие-то странные звуки. Неужели все-таки кто-то рискнул пробраться? Крепко хватаю свой нож, осторожно крадусь на звук и вижу Мирту. Она стоит на четвереньках около Рога и рыдает. Подхожу чуть ближе и понимаю, что девушку к тому же тошнит. Видимо, неспроста она попросила аптечку, но в чем же дело?

— Мирта, все в порядке? — шепчу я.

— Убирайся отсюда, Мелларк! — кричит она. Голос очень странный, похоже на то, что…

— Ты что, пьяная? — не могу сдержать своего шока.

— Это не твое дело! — она неуклюже поднимается и пошатываясь идет к своей палатке.

— Мирта, ты где вообще умудрилась раздобыть алкоголь? — спрашиваю я, но уже сам понимаю, когда вспоминаю про аптечку. Насколько нужно быть глупой, чтобы пить антисептический раствор?! — От такого пойла можно ослепнуть, и это в самом лучшем случае, — комментирую я.

— Это мои проблемы! — она пожимает плечами и тянется к своей бутылке, но я бью ее по руке, и вся жидкость вытекает на траву.

— Ты что, идиот? — Мирта сначала предпринимает попытку кинуться на меня, но теряет равновесие, падает на колени и проводит рукой по растекшемуся спирту, а потом заглядывает в бутылку.

— Ты себя этим угробишь! — говорю я. Мне, конечно, плевать по большому счету, но я не могу закрыть глаза на такую откровенную глупость.

— Мы на Голодных Играх, Пит! Удивила? Мы все сдохнем!

— Нет. Один вернется домой! Это можешь быть и ты! — подхожу к ней и пытаюсь поднять за руку.

— Да нет же! Это не могу быть я. Неужели не ясно? Я не вернусь домой!

— Почему это?

— Потому что он… он… там Диадема, а я тут… а он! Я же ради него… а он с ней! — у нее заплетается язык, к тому же начинается истерика.

— Тише, тише. Все будет хорошо, слышишь? Я понимаю тебя. Все нормально, — пытаюсь успокоить девушку, но все зря. Сейчас она разбудит остальных, и меня за это прикончат. А потом прикончат еще раз, когда узнают, кто дал ей аптечку. Предпринимаю еще одну попытку и крепко обнимаю ее за плечи. К моему удивлению, девушка затихает.

— Ты расскажешь ему, да? — виновато спрашивает Мирта.

— С чего бы?

— Не расскажешь?

— Нет, если пообещаешь, что больше никогда не станешь пить эту дрянь!

— Обещаю, — она шмыгает носом.

— Ну тогда иди и поспи.

— Голова раскалывается, — она хватается за виски руками и хнычет.

— Может быть, в другой аптечке есть обезболивающее?

— Точно! Тогда я схожу за аптечкой, — я хватаю ее за руку.

— Хочешь, чтобы мы взлетели на воздух? Ты же на ногах не стоишь, — подтверждая мои слова, она сильно качается, даже опираясь на меня.

— Точно… а ты не мог бы…

— Конечно, мог бы, — говорю я, и в ответ получаю благодарную улыбку. Я видел, как она улыбалась только раз. На индивидуальных показах, когда пришла ее очередь, Катон пожелал ей тогда удачи.

Аккуратно крадусь к припасам, но ни в одной аптечке нет подобных лекарств, поэтому возвращаюсь ни с чем и решаю принести этой юной алкоголичке хотя бы воды.

— А почему ты помогаешь мне? — спрашивает она, жадно глотая из бутылки.

— Я не знаю. А почему ты всегда такая злая?

— Я не знаю, — копирует она мой ответ.

— Зато я знаю.

— И почему же?

— Ты ведь любишь его, да? — показываю пальцем на палатку, в которой Катон спит с Диадемой.

— Все сложней, чем ты думаешь… — шепчет Мирта и опускает взгляд.

— Хочешь рассказать мне?

— Хочу, но не расскажу. Здесь на каждом сантиметре по три камеры…

— Ах, да… Ну тогда, может, намекнешь?

— Ну, для кого-то эти Игры — наказание. А для некоторых это подарок судьбы. И когда тебе выдается такой шанс, им просто нельзя не воспользоваться. И ты должен быть самым лучшим! Тебя должны запомнить, понимаешь?

— Не совсем…

— Например, ты хочешь выжить, так? Ты придумываешь план, как протянуть подольше. Твои спонсоры не станут присылать тебе еду просто ради горячего ужина, а лучше пришлют спасительное лекарство, верно? Ну а некоторые делают все, чтобы их запомнили. А кого запомнят скорее всего: парня блондиночки-убийцы или парня немного двинутой малолетки? Теперь понимаешь?

— Вполне, — киваю я.

— И зачем я говорю это тебе, боже мой. Надеюсь, завтра не вспомню…

Мне нечего ей ответить. Потому что я испытываю нечто большее, чем жалость… Мы оба приехали сюда с человеком, которого любим. Мы оба понимаем, что не сможет быть с этим человеком. И мы оба готовы пожертвовать жизнью ради спасения этого человека. Нас объединяет общее горе. Здесь на арене нет человека, который смог бы нас понять лучше, чем мы понимаем друг друга. От этого на душе становится еще паршивей, ведь кто-то из нас, а, возможно, и мы оба умрем. А хуже всего, что, если ради спасения Китнисс надо будет убить Катона, я попробую это сделать. И Мирта тоже, не задумываясь, убьет Китнисс ради жизни Катона. Мы должны быть злейшими врагами, но не сейчас. Сейчас мы сидим у костра и грустим о загубленных жизнях.

— Я должна поспать, — бормочет девушка.

— Тебя проводить?

— Я не настолько пьяна! — она вскидывает руки вверх, чтобы показать, что стоит на ногах, но оступается и падает обратно на свое место.

Я не сдерживаю смеха и помогаю ей снова встать. Видимо, этот шум окончательно будит Катона, потому что он выходит с мечом из палатки, оглядываясь вокруг.

— Что вы тут делаете? — в голосе непонимание и злость.

— Если он узнает, что я выпила, то убьет нас обоих, — шепчет мне Мирта.

— Облокотись на меня, — шепчу ей в ответ, девушка послушно переносит вес тела на мое плечо.

— Мы разбудили тебя? — пытаюсь сделать будничный голос, — извини, мы просто болтали…

— Болтали? — он подозрительно щурит глаза и направляется к нам. Уже в метре от Мирты его глаза широко раскрываются, и он злобно рычит:

— Дыхни.

— И не собираюсь!

— Я сказал, дыхни!

— Пойди и скажи это Диадеме! — Катон хватает ее за руку и подтаскивает к себе, Мирта еле удерживается на ногах.

— Это он напоил тебя?

— Он тут вообще не причем! — девушка пытается вырваться, но все бесполезно.

— Откуда здесь вообще мог взяться алкоголь?! — мне кажется, глаза Катона наливаются кровью.

— Я не пьяна! — она снова толкает его, но только сильнее теряет равновесие и повисает на одной руке только за счет того, что парень держит ее очень крепко.

— Идем, — Катон подхватывает ее за плечи и начинает тащить в сторону озера.

— Отпусти меня! — конечно же, это мольбы впустую.

— Сними куртку, — ледяным голосом говорит Катон.

— Еще чего!

— Быстро! Иначе я порву все твои вещи!

Девушка понимает, что это не просто слова в воздух, он совершенно точно выполнит угрозу, поэтому, пошатывается, но все же раздевается.

— И сапоги.

— Если хочешь раздеть меня — сделай это сам! — усмехается Мирта, — отпусти меня, мне холодно…

— Не вынуждай меня делать тебе больно, Мирта! — она закатывает глаза и уже почти рычит от злости, но все же снимает сапоги.

— И что теперь? Будем ждать, пока я подхвачу воспаление легких?

— Никогда, слышишь меня? Никогда так больше не делай! — парень подходит к ней максимально вплотную, хватает за плечи и трясет. На секунду мне кажется, что он ее поцелует, но ничего не происходит. Мирта продолжает вырываться. — Когда отрезвеешь, поговорим, — в следующую секунду он толкает ее в озеро с метрового обрыва, девушка с визгом падает в воду и начинает барахтаться.

— Я не умею плавать!

— Не ври, — сквозь зубы произносит Катон и отворачивается от своей напарницы. — Помоги ей вылезти, — говорит он уже мне, проходя мимо.

Послушно бегу к краю обрыва. Ночи на арене очень холодные, вода наверняка ледяная. Мирта к этому времени уже сама наполовину выползает из воды, я подаю ей руку и вытягиваю полностью.

— Вот идиот, — бурчит она, отряхивая мокрые волосы, и вся трясется от холода.

— Я принесу одеяла, — предлагаю я, — повесь одежду у костра. Девушка согласна кивает.

Возвращаюсь с несколькими одеялами. Мирта по-прежнему стучит зубами, видит меня и даже как-то дружелюбно улыбается.

— Я пойду спать, ладно? — понимаю, что все эти ночные приключения уже порядком вымотали, к тому же вчерашняя ночь была тоже практически бессонной. — Марвел скоро придет, чтобы меня заменить, — Мирта кивает мне. — Не злись на него, — зачем-то говорю я. Его мотив мне совершенно понятен, он хочет как лучше, просто выбор способа заботы, мягко говоря, дикарский.

— Иди спать, Пит, — отвечает Мирта, явно не готовая продолжать разговор.

Иду в свою палатку, забираюсь в спальный мешок, но, к удивлению, не могу заснуть. Тревога накатывает с каждой минутой, в голову лезут всякие мысли. Хотя все пока идет по плану, эта стабильность настолько шаткая, что нельзя расслабляться ни на секунду. К тому же через десять минут у костра начинаются какие-то разговоры. Высовываю голову из мешка и тихо подползаю к выходу из палатки, чтобы послушать, в чем дело.

Катон спрашивает у Мирты, не против ли она, чтобы они передвинули свою палатку ближе к костру.

— А что, твоя нежная барби замерзла? — язвительно спрашивает девушка.

— Не заставляй меня опять заталкивать тебя в озеро.

— Да пошел ты, Катон.

— Ладно, не обижайся, — в ответ тишина. Через минуту слышу звуки шуршания палатки и недовольное бормотание Диадемы. Катон говорит ей взять свое одеяло, пока он будет греться у костра. Вот это уже интересно, ведь там сидит Мирта! Выползаю еще сильнее. Подслушивать неправильно, но мы на Голодных Играх, так что нормы морали остались далеко позади. Тем более в план Хеймитча входит доскональное изучение профи.

Уже через пару минут слышу шепот Катона:

— Ну что ты на меня так смотришь?

— Извини, меня сейчас стошнит, — она театрально засовывает два пальца в рот и показывает на Диадему, которая укутана в кучу одеял в своей палатке.

— От меня?

— От вас…

— Ты же знаешь, что я не могу по-другому…

— Потому что наши дурацкие менторы так сказали? — Мирта хоть и шепчет, но так возмущена, что периодически срывается на тихий крик.

— Да, потому что наши дурацкие менторы так сказали!

— Ну и продолжай их слушать!

— Ладно… и что ты предлагаешь? — спрашивает Катон, первым не выдержав молчание. Мирта не отвечает. — Тебе холодно?

— Ты скинул меня в ледяную воду! Конечно, мне холодно…

Он шмыгает носом, тянется за термоодеялом и накидывает его девушке на плечи, но руки не убирает. Мирта смотрит себе под ноги и дрожит.

— Не обижайся, ладно?

— На что именно?

— На все это…

— Я не могу на это смотреть… — по ее голосу становится понятно, что девушка плачет. Катон обнимает ее крепче и целует в макушку.

— Скоро все будет по-другому, — шепчет ей парень, прижимая к себе.

— Кто-то из нас умрет… ты понимаешь это? Никогда ничего не будет как раньше…

— Шшш…

— Нет, Катон! Это так! И я не могу с этим смириться.

— Ладно, давай прекратим этот спектакль. Больше я к ней не подойду, идет? Спонсоров у нас и так полно.

— Дело не в ней! Дело в нас… Ты никогда больше не подойдешь ко мне! — она отстраняется от Катона и закрывает лицо ладошками.

— Мирта… — она не дает ему договорить.

— Хватит, прошу. Мне только хуже становится от таких разговоров…

— Прости меня, ладно? — Катон глубоко вздыхает. — И за это прости сильнее всего.

— За что? — не понимает девушка.

— За это, — он притягивает ее поближе к себе и целует в губы. Мне не видно их лиц, но очевидно, что Мирта на поцелуй отвечает, а через время вообще сбрасывает свое одеяло и обхватывает Катона обеими руками.

— Я не хочу останавливаться, — шепчет она.

— Наши менторы нас убьют, — усмехается Катон.

— Мне плевать… Я больше никогда их не увижу.

— Мирта… — начинает парень, но она шикает на него и говорит помолчать. — Ладно, мне тоже плевать, — такой ответ ее устраивает.

— Ну тогда что будет завтра? — спрашивает девушка.

— Нужно пересмотреть наш план. Пора начинать свои собственные Голодные Игры, — после этого оба трибута молчат, а через время закутываются в одеяло и молча смотрят в костер.

Отползаю вглубь палатки и отхожу от удивления. Нет, разумеется, я уже понял, что в этой истории не все так просто, но чтобы настолько! Даже не знаю, что удивляет меня сильнее: менторы, которые придумали весь сценарий просто ради более привлекательной картинки, или эта парочка, которая согласилась на него, хотя прекрасно понятно, что это последние недели или даже дни жизни кого-то из них. Немного завидую, потому что нашим отношениям с Китнисс даже до невинных поцелуев у костра ой как далеко.

Бездушный Катон, оказывается, не такой уж и бездушный. Мирта права, все намного сложнее. Одно очевидно наверняка: после сегодняшней ночи они станут еще опаснее. Разработают свой собственный план, не посвятив в него даже остальных профи, и пойдут до конца. Нужно держать руку на пульсе, хотя на данный момент совершенно понятно, они оба мечтают прикончить Китнисс одинаково сильно. Только ничего у них не выйдет, пока я здесь. Они начнут свои Игры только завтра, мои же начались еще неделю назад.

Комментарий к Глава 13. Мирта

Как вам глава, дорогие читатели?)

Близко подобное видение истории?

Очень прошу поддержать отзывом или отметкой “нравится”, сейчас я в этом бесконечно нуждаюсь.

Спустя время выглядываю из палатки: Марвел сидит около костра со своим копьем и напевает какую-то песенку. Все остальные, вероятно, спят в своих палатках. Забираюсь поглубже в спальный мешок и тоже собираюсь вздремнуть, когда на всю арену раздается грохот пушки — знак, что погиб какой-то трибут. В первый день из-за бойни у Рога Изобилия невозможно сразу сказать, сколько трибутов погибли, поэтому пушка стреляет ночью. Я опять вылезаю и загибаю пальцы. Девушка из третьего — один, парень из четвертого — два, парень из пятого — три, оба из дистриктов 6 и 7 — семь, парень из восьмого — восемь, оба из девятого — десять и девушка из десятого. Это все. Одиннадцать павших трибутов. Но не это главное. Сейчас главное то, что Китнисс жива.

— Слышали? — возбужденно кричит Катон, — осталось чуть больше половины! Как думаете, на сколько дней мы сможем их растянуть?

— Ты чего такой довольный? Что, не видел, девчонка же жива? — бурчит Марвел.

— Ненадолго. Нам же поможет наш друг. Правда, Пит? — он качает мою палатку, и я высовываю голову.

— Что тебе?

— Мы скоро отправляемся на охоту. Я решил, что тебе будет полезно вспомнить планы своей подружки.

— Мне не надо их вспоминать… — сухо отвечаю и начинаю собирать свои вещи в рюкзак.

Это правда, мне не надо вспоминать ее планы. Потому что я даже понятия не имею, в чем они заключаются. Китнисс совершенно непредсказуема, она может послушать советы нашего ментора, а может сделать все в точности наоборот. К тому же она не желала обсуждать свою стратегию и всегда переводила тему.

Зато я отлично помню наш с Хеймитчем план. Итак, следующий шаг: сбить профи с толку, сообщить им абсолютно бесполезную и неправильную информацию и водить за нос как можно дольше.

— Так, может, поделишься с нами?

— Она будет прятаться где-то на земле, — отвечаю я, прекрасно зная, что Китнисс отлично лазает по деревьям и будет искать убежище повыше над поверхностью.

— Как можно прятаться на земле?

— Китнисс очень хорошо маскируется. Это ее главный талант. Здесь она каждого превзойдет в маскировке. Она не взяла еду у Рога, поэтому ей долго не протянуть. Еще, так же как и я, она не умеет охотиться, поэтому не станет убегать далеко от сюда. Скорее всего, она попытается украсть еду у нас.

Заканчиваю нести эту ересь и уверенно киваю. Катон задумывается над моими словами и хлопает в ладоши.

— Все слышали? — кричит он, а профи с неохотой выползают из своих палаток.

— Что слышали? — зевая, спрашивает Диадема.

— Надо искать девчонку на земле, она умеет маскироваться. И хорошая новость — если она не взяла еды у Рога, то не сможет добыть что-то в лесу. Она либо умрет от голода, либо вернется сюда. Теперь будем дежурить круглосуточно. Все всё поняли?

— Она взяла вот такой рюкзак, — Мирта идет к нам с оранжевым рюкзаком в руках.

— Откуда ты знаешь?

— Кинула в нее ножом, но она прикрылась им, как щитом. Я посмотрела его содержимое. Она и двух дней не протянет, — девушка отдает рюкзак в руки Катона и идет к костру за своими вещами.

— Мы знаем даже больше, чем нужно, — улыбается Катон.

— Мне кажется, он врет, — Марвел подходит ко мне и пихает в плечо.

— С чего бы ему врать? — встревает Мирта. Повезло, что, благодаря сегодняшней ночи, она прониклась ко мне хотя бы минимальной симпатией.

— Ну, скажем, у них план. Он отвлекает нас, а она тем временем находит нужный момент, чтобы нам навредить, — он злобно смотрит мне в глаза. — Если бы не ваш идиотский роман, я бы предложил Ди сделать то же самое.

— Не суди по себе, — как можно жестче отвечаю Марвелу. — Я говорю правду.

— Конечно же, он говорит правду! — усмехается Катон. — У него жизнь весит на волоске! Парень борется за нее, как может. Даже если у них и была любовь-морковь, то после выстрела пушки на старте ей пришел конец. У тебя паранойя, Марвел.

Катон хлопает его по плечу. Слава Богу, что он мне верит. А этот Марвел может стать для меня настоящей проблемой….

— Только потом не говорите, что я вас не предупреждал, — он вскидывает руки вверх и уходит к своей палатке.

— Собирайтесь, — командует Катон, — уходим через двадцать минут.

Иду к палатке, чтобы собрать свои пожитки. Их настолько мало, что у меня уходит на это меньше минуты. С собой надо взять только рюкзак, в который я засовываю спальный мешок. Мало ли, вдруг пригодится. Поспать не удалось, поэтому пью воду, съедаю несколько кусков вяленого мяса и иду к костру.

Почти все уже сидят там. Главная тема разговора — мертвые трибуты. Они спорят, кто кого убил. Лидером убийств оказывается Катон. Неудивительно. На одну жертву он опережает Мирту. Все остальные убили одного-двух трибутов. Но это только начало.

— Пит, а ты убил кого-нибудь? — спрашивает Катон. Я в ответ нервно усмехаюсь и покачиваю головой.

— Ну, ничего, сегодня вся ночь впереди! Поверь, мы найдем тебе жертву, — он сует мне в руки новое копье. Я сглатываю, но стараюсь не показать волнения. А ведь и правда, если кто-то попадется нам сегодня ночью, мне придется убить его, чтобы доказать свои серьезные намерения. Остается надеяться, что все разбежались достаточно далеко…

— А когда мы займемся этим парнем из одиннадцатого? — спрашивает Мирта.

— Я бы не стал торопиться, — мямлит Катон.

— Неужели мой бесстрашный Катон боится кого-то? — тоненьким голоском задевает его Диадема.

— Я не боюсь его!

— И почему же мы не можем его убить?

— Потому что он прячется в полях! Ты бы пошла туда? Там трава выше моих плеч. И он забрал мой меч! Самый лучший меч из тех, какие там были!

— Ладно, ладно… не кипятись. Потом, значит потом.

— Когда мы уже пойдем? — влезает Марвел.

— Если все помнят наш план, идем сейчас. Пит идет первым, чтобы показать нам дорогу.

— Но вы же понимаете, что я не знаю ее точного местоположения?

— Как это не знаешь? — у Катона от злости сжимаются челюсти.

— Мы разминулись у Рога. Я видел, куда она убежала, но конкретного места не знаю. Предлагаю отправиться в этом направлении и поискать следы.

— Он опять врет! — кричит Марвел. — И у тебя нет мозгов, если ты веришь в эту ерунду!

— Она и правда убежала одна, — говорит Мирта. — Я же говорила, что кинула в нее ножом и видела, что она побежала в лес.

— Видишь? — Катон самодовольно улыбается, — он не врет.

— Пусть так! Но что мешало им встретиться где-то в лесу и обсудить план? — не унимается Марвел.

— И что ты предлагаешь? — влезает Диадема.

— Что я предлагаю? — Марвел злобно улыбается мне. — Предлагаю прикончить его сейчас. Все равно мы найдем девчонку и без него.

Я сглатываю. Чертов Марвел. Что я сделал ему такое, что он стал меня ненавидеть?

— Да мы не найдем ее сами! — стонет Мирта, — мы же заблудимся в лесу! И ты сам знаешь, что никто из нас там долго не проживет!

— И ты собираешься использовать его как карту?

— Я собираюсь выжать из него всю информацию, а потом убить. Доволен? — уже вопит Катон. — Такая у нас была договоренность: безопасность в обмен на информацию.

— Если он не убьет тебя раньше…

— Слушай, — Катон подходит к нему очень близко и снижает голос, — если вдруг тебя что-то не устраивает — проваливай! Только не удивляйся, если тебе в спину полетит копье. Так сказать, мой прощальный подарок, — он нахально улыбается и смотрит Марвелу в глаза. — Понял?

— Значит, женишок тебе стал тебе полезней меня? — он хватает меня за плечо и толкает в сторону Катона. Не знаю, почему это делаю, но я пихаю его в ответ.

— Тебе что, жить надоело? — рычит Марвел.

— Не смей меня трогать! — уверенно отвечаю я.

И он не церемонится, а просто бьет мне кулаком в челюсть. Она больно хрустит, и я отлетаю назад. Марвел довольно улыбается, но никак не ожидает, что я ударю в ответ. Мой кулак приходится ему четко в нос. Все вокруг ахают. Из носа у Марвела начинает течь тоненькая струйка крови, он стирает ее рукавом и накидывается на меня. Мы заваливается на землю. Он протягивает руку, чтобы схватить меня за горло, но я выкручиваю его руку и ударяю еще раз. Это не успокаивает, а наоборот еще больше злит моего противника. Он толкает меня в плечи, и я падаю на землю, а он запрыгивает сверху и дважды со всей силы бьет мне по лицу. Сплевываю кровь.

— Я убью тебя! Без чьей-то помощи! — орет Марвел как последний псих.

В ответ ударяю его своей головой. Он падает назад, и у меня появляется возможность встать.

Все лицо жутко болит, и я даже, возможно, вывернул ногу. Во рту стоит неприятный привкус крови, сплевываю еще раз, но новая порция набирается мгновенно. Марвел продолжает лежать на земле, схватившись за переносицу.

— Совсем неплохо, женишок, — Катон одаривает меня одной из своих улыбочек.

— Еще сегодня утром я бы поставила на Марвела, но теперь я ставлю на тебя, — Диадема тоже улыбается мне и пожимает плечами.

— Может, мы уже пойдем, пока кому-то опять не приспичило меня избить? — недовольно спрашиваю я. Почему они не разнимали нас? Так еще и рассуждали, кто победит!

— Показывай дорогу, — отвечает Мирта.

Линда помогает Марвелу встать и дает ему воды. Он тоже сплевывает кровь и бросает на меня ненавистный взгляд. Надо быть поаккуратней с ним. Не удивлюсь, если в его голове уже зреет план, как прирезать меня ночью. Пару раз обхожу кромку леса, нахожу свой ориентир в виде дерева и огромного валуна, и показываю профи дорогу в противоположном направлении. Заверяю, что последний раз видел ее там. Мирта не может ничего вспомнить, поэтому все верят мне на слово.

— Раз ты все равно не знаешь точного места — иди последним, — командует Катон. Он раздает всем по маленькому ножу, и приказывает Полу следить за припасами. Мальчишка послушно кивает, хотя очевидно, что при любом раскладе, с нами бы он не пошел.

Марвел идет предпоследним, сразу передо мной, но на время он, видимо, решает забыть нашу вражду. Сейчас он как хищник на охоте, и ничего не должно ему мешать.

Все внимательно вглядываются в лежащие камни и в кучи листьев, думая, что Китнисс может быть там. И только я, когда все их взгляды отведены от меня, внимательно изучаю деревья.

Пушка за это время еще не стреляла, а это значит, что все оставшиеся трибуты живы. Шестеро из этих выживших — профи (ну или в одной банде с профи), еще есть Китнисс и тот парень из одиннадцатого, который убежал в поля. А это значит, что три трибута сейчас прячутся неизвестно где.

Мы идем еще час, а, может, и больше. Становится совсем ничего не видно в этой кромешной тьме, и Катон с Миртой надевают очки ночного видения. Даже у профи всего пара таких, что, конечно же, мешает поискам. Дальше мы полагаемся только на их зрение и идем, аккуратно ступая по следам друг друга. Так продолжается еще примерно минут сорок. Но вдруг Катон, который шел первым, останавливается и тормозит всех.

— Что еще? — не понимает Мирта.

— Смотри, — Катон указывает пальцем куда-то вдаль.

Я тоже присматриваюсь и вижу маленькую оранжевую точку вдалеке.

— Что это? — спрашиваю шепотом.

— Какой-то самоубийца выслал нам приглашение, — довольно хихикает Диадема.

— Неужели у него совсем нет мозгов? Костер посреди ночи! — усмехается Мирта.

Я присматриваюсь еще раз. Да, действительно. Оранжевая точка слегка двигается, будто полыхает. Не может быть, чтобы кто-то разжег огонь посреди ночи! Это же и вправду равносильно самоубийству…

И сейчас этот трибут умрет. Меня охватывает волна ужаса, когда я понимаю, что заставить убивать могут меня. А я должен буду сделать это, иначе Катон может перестать мне верить. А пока он верит мне, все остальные просто не имеют права выбора.

— Пит, — шепчет мне Мирта. Мое сердце замирает. Сейчас точно прикажет мне его прирезать.

— Что?

— Подержи наши с Катоном рюкзаки.

У меня просто камень сваливается с сердца. Ну конечно, как только они увидели потенциальную жертву, сразу же обо всем забыли. Это не так уж и плохо для меня. Да, один из трибутов сейчас умрет, и в любой другой момент я бы чувствовал только скорбь и сожаление, но у меня отлегает от души. Значит ли это, что Игры уже меня изменили? Но с другой стороны, я не могу спасти всех, такую цель иметь просто глупо.

Катон приказывает нам идти на двадцать шагов дальше от них и жестами объясняет Мирте, что она должна будет сделать. Лично я ничего не понимаю, зато она кивает. Эти двое явно знали друг друга еще раньше, чем попали на Игры… Гораздо раньше… Даже, может быть, они дружили с детства.

Мы ждем, пока они отойдут на достаточное расстояние, и идем следом.

— Если он убежит, то мы должны будем его догнать. Ясно? — спрашивает Диадема и достает свой нож.

— А почему не с лука? — интересуюсь я.

— Я привыкла к другому оружию. Мне нужно немного привыкнуть к этому луку.

Так, взять себе на заметку: из лука она стреляет паршиво.

Катон подходит уже совсем близко к трибуту, когда Мирта машет нам рукой, и мы все вместе бежим вперед. Я еще не вижу лица бедняги, когда на весь лес раздается душераздирающий крик. Кричит явно девушка. Через секунду я уже стою вместе с профи, окружив ее. Она плачет. Нет, скорее, рыдает. Мирта держит ее руки, скрученные за спиной, а Катон стоит напротив и смотрит ей прямо в глаза.

— Пожалуйста! Прошу вас! — рыдает она. — Прошу вас! Не надо!

Следующее, что я вижу — меч Катона втыкается ей прямо в живот. Девушка издает писк и падает на колени. Катон с Миртой переглядываются. У всех остальных на лицах тоже сияет хищная улыбка. У всех, кроме меня… Ее глаза, молящие о пощаде, я запомню навсегда.

— Двенадцать готовы! Еще одиннадцать, — радостно восклицает Катон, и все смеются. — Ладно идем отсюда, пока не завоняло.

Оглядываюсь, чтобы посмотреть на девушку еще раз, но ее тело уже скрывают высокие кусты. Смотрю в этом направлении, пока не натыкаюсь на Катона, и сразу пячусь назад. Они все смотрят в сторону девушки. Что-то забыли?

— Не пора бы им выпалить из пушки? — спрашивает вслух Марвел.

— Наверное. Ничто не мешает им сделать это сразу.

— А, может, она жива?

— Нет. Я же сам ее заколол, — отвечает Катон.

— Почему тогда нет выстрела?

— Кто-то должен пойти и убедиться, что дело сделано, — предлагает Мирта.

— Я же сказал! Ты мне не веришь? — психует Катон.

В голове у меня проскакивает единственная мысль: «Это твой шанс». И я говорю вслух:

— Мы только зря тратим время! Пойду добью ее, и двигаем дальше.

Через секунду уже жалею об этом предложении, но свои слова не заберешь. Очевидно, что девушка умрет с минуты на минуту, с такими ранами невозможно выжить, особенно в наших условиях. Если говорить объективно, то я просто прекращу ее предсмертные муки, но объективным быть не выходит. Поворачиваюсь в сторону девушки и просто иду вперед, надеясь, что пушка выстрелит в любую секунду. Сердце колотится так, будто это меня сейчас убьют.

Когда подхожу к ней, то вижу, что она лежит на спине с открытыми глазами и отчаянно глотает ртом воздух. Ее руки крепко прижаты к ране на животе, а по лицу текут слезы. Она совсем юная. Младше меня, в лучшем случае ровесница. Когда бедняга замечает меня, то начинает быстро перебирать ногами, будто еще может сбежать.

— Тише, тише, тише, — шепчу я. — Я не собираюсь тебя обижать. Посмотри на меня, ладно?

В ее глазах по-прежнему страх, но она не отворачивается, а внимательно смотрит мне в глаза. Беру ее за руку и крепко сжимаю ладонь.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, прости. Прости за то, что так вышло. Я не смогу спасти тебя. Прости.

У нее еще сильнее текут слезы по щекам. Рука, которая лежит на животе, совершенно не способствует остановке кровотечения, густая темная жидкость целым потоком покидает ее тело.

— Послушай меня. Ты слышишь? Закрой глаза. Прошу, закрой глаза, — я дожидаюсь, пока она это сделает, и продолжаю. — Совсем скоро ты будешь в другом месте. В очень хорошем месте, где тебя никто не обидит. Ты увидишь свою семью и всех близких. Все будет хорошо, когда ты попадешь туда. Тебе не придется больше бояться за свою жизнь. Тебе не будет больно. Поверь мне. Я отомщу за тебя. Он пожалеет, что убил тебя. Обещаю.

Она тяжело вздыхает.

— Еще немного, и ты будешь там. Я думаю, мы встретимся с тобой очень скоро. Все хорошо. Все будет хорошо.

Буквально через секунду она крепче сжимает мою руку, открывает глаза и расслабляет хватку. Ее сердце больше не бьется, это подтверждает грохот пушки. Закрываю ее глаза, наспех вытираю кровь со своих рук о траву и иду к остальным.

Собственные слова не выходят из моей головы: «Я отомщу за тебя. Он пожалеет, что убил тебя. Обещаю».

И я отомщу. И не только за нее. Теперь это моя обязанность.

Возвращаюсь к большому дереву, у которого остались все остальные.

— Ну? — Катон вопросительно поднимает брови.

— Живая была, — сухо отвечаю я.

— Что я могу сказать… — протягивает Катон, — ты прошел проверку. Но это еще не конец, — он хлопает меня по плечу. — Ну и как ощущения?

— Эмм… необычные, — пытаюсь выдавить улыбку, но ничего не выходит.

— Необычные, — усмехается Мирта. — Еще пару дней в нашей компании, и они станут обычными.

— Не сомневаюсь… — говорю я вслух, а сердце просто разрывается в грудной клетке от боли.

Катон осматривается по сторонам и, когда определяется с нашим направлением, машет рукой. Неохотно переставляю ноги, стараясь не отставать. Адреналин, который позволил мне с холодным разумом направиться к умирающей девочке и провести с ней последние секунды жизни, очень быстро отступил, а на смену ему пришла тошнота и головокружение. Пульс просто зашкаливает. Опираюсь на дерево, чтобы не упасть.

— Что? — Мирта бросает на меня недовольный взгляд

— Голова кружится. Наверное, из-за того, что не удалось поспать.

— Днем поспишь, нам надо пройти еще немного до утра.

— Хорошо, — я киваю, — еще полминуты, и догоню вас.

Облокачиваюсь на ствол дерева и глубоко вдыхаю. Что со мной вообще такое?

Смотрю вверх на ветви. Они настолько густые, что уже через пять метров от земли ничего кроме листвы не видно. Будто на дерево надели плотную вязаную шапку зеленого цвета. Веточка к веточке, листик к листику. Как раз такие деревья идеальны для того, чтобы в них прятаться.

Ветра почти нет, но вдруг ветки колышутся. Внимательно смотрю в то место, где заметил движение. Солнце уже начинает вставать, но кроме листвы ничего не видно. На секунду ветка опять движется, и я готов поклясться, что замечаю яркое оранжевое пятно. Этот цвет настолько вызывающий, кричащий, что не заметить его в идеальной кроне дерева почти невозможно. В памяти сразу всплывает воспоминание: Мирта отдает Катону небольшой оранжевый рюкзак, говоря ему, что Китнисс удалось взять себе точно такой же.

Меня вдруг осеняет, и я отшатываюсь от дерева. «Не может быть!» — думаю я.

Просто невозможно… мы не могли выйти на ее след. Я же вел их в другую сторону!

Мой разум мгновенно очищается, и остается только одна мысль: «Я должен увести их подальше от нее. Прямо сейчас. И как можно дальше».

— Где женишок? — еле различимый голос Марвела возвращает меня в реальность, и я быстро начинаю отходить от дерева.

— Я тут.

— Хотел убежать?

— Переводил дух.

— Ну-ну, — усмехается Марвел.

— Угомонитесь, ладно? — бурчит Катон. — Подеретесь, когда мы выйдем из этого леса и будем в безопасности.

— Мы и так в безопасности, Катон, — говорит Мирта и крутит перед ним ножом.

— Я не знаю, куда идти. Ненавижу лес! Мы заблудились….

— Нет, мы не заблудились. Мы шли все время прямо да прямо, так что, если развернемся на сто восемьдесят градусов, то через пару часов выйдем на нашу поляну, — Мирта улыбается. Ей нравится быть в чем-то опытней Катона.

Теперь и я знаю его слабость — не любит ходить в незнакомые места, совершенно не ориентируется в лесу, поэтому, скорее всего, будет все время у Рога.

— Может, уже пора развернуться? — спрашивает Диадема умоляющим голосом.

— А как же девчонка?

— Никуда она не денется! Пожалуйста, Катон. Я уже с ног валюсь!

Он закатывает глаза, но все же по нему видно, что он и сам не прочь пойти обратно.

— Ладно, Ди. Только завтра мы будем ходить по лесу, пока не поймаем ее.

Она улыбается и счастливо кивает.

Мирта злобно смотрит на Катона, а он поднимает ладони вверх, будто говоря: «А что я? Я ничего не сделал». Теперь и она закатывает глаза.

— Может, уже пойдем хоть куда-нибудь? — быстро выпаливаю я. Чем быстрее мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Возвращаемся, — Катон поворачивается спиной к Диадеме, — продолжим поиски завтра.

— Может, те, кто устали, вернутся, а мы продолжим идти? — Мирта упрямо смотрит на Катона.

— Мы должны быть все вместе.

— Тогда, может быть, пора сбросить балласт? — она кивает в сторону Диадемы.

— Закрой рот и слушай, что он говорит, ладно? — ворчит девушка из первого в ответ.

— А, может быть, тебе стоит подойти и заткнуть меня лично? — Мирта упирается кулаками в бока и нагло улыбается.

— Вы останетесь тут обе, если не успокоитесь! — вспыхивает Катон. — Я ясно выразился? А теперь идем обратно.

Они перекидываются враждебными взглядами, но все-таки послушно уходят вслед за ним.

Не важно, куда мы идем. Важно, что Китнисс все еще в безопасности.

Комментарий к Глава 14. Вылазка

Очень жду ваших оценок и замечаний! Спасибо))

Уже стало совсем светло, когда мы вышли на поляну у Рога. За ночь здесь ничего не изменилось: все те же палатки и горы припасов.

— По-о-о-л, — кричит Катон, и мальчишка мгновенно выбегает из палатки. — Все в порядке?

— Все нормально. Никого не было, — испуганно отчитывается Пол.

— А как наша ловушка?

— Хочешь спросить, как моя ловушка? — он улыбается, но боязливо отводит глаза. — Работает, как часы. Если есть желание — пойди и сам испробуй.

Катону явно не нравится то, что какой-то ребенок позволяет себе так с ним разговаривать.

— Смотри, как бы я не испробовал на тебе какое-нибудь оружие. Проваливай, — Пол резко кивает и чуть ли не убегает в сторону своей палатки.

— Какие планы на день? — мурлычет Диадема и обнимает шею Катона руками.

— Набираемся сил и ближе к вечеру выдвигаемся в лес. Только на этот раз проведем там куда больше времени. Тебе надо отдохнуть, детка, — он подталкивает ее к палатке, но этот жест скорее выглядит грубым, чем романтичным. Он явно хочет от нее отделаться поскорее.

— Ладно. Только не убивайте никого без меня, — она проскальзывает в палатку.

Мирта кривит лицо и показательно разворачивается перед Катоном на 180 градусов. Ночью он обещал больше не нежничать с Диадемой, так что Мирта ему вряд ли спустит с рук эту «детку».

Мне безумно интересно, о чем же они говорили еще. Вот бы узнать… Но у Мирты развязывается язык, только когда она пьяная. А Катон убьет меня, если я ее напою. Так что можно только догадываться.

Лишь одно ясно: ради Мирты он почти перестал общаться с Диадемой. Интересно, а сама Диадема знает, что все это только ради Игр. Знает ли она, что ее «парень» любит другую?

Иду к своей палатке и сажусь у входа. Сна ни в одном глазу, есть не хочется, значит, самое время подумать. Достаю из сумки бутылку и медленно пью холодную воду.

Странная погода здесь на арене. Ночью холодно настолько, что без костра можно насмерть околеть, а днем солнце палит, как в очень жаркий июльский день. Профи выбрали самое лучшее место для своего лагеря. Здесь и вся территория видна, как на ладони, и озеро с питьевой водой под боком, и припасов целая куча. Только вот спрятаться, если что, будет сложно. От моей палатки до ближайшего дерева добрых 200 метров бега. За это время даже Диадема успеет выстрелить из лука, не говоря уже о Мирте. Она же, не задумываясь, прибьет меня при первом случае. Да, вчера ночью мы были друг с другом очень откровенны, почти, как настоящие друзья. Но сегодня уже другой день и то, что она не ненавидит меня, как раньше, совсем не значит, что она не станет целиться ножом мне в голову. И еще этот Марвел со своими копьями. Совершенно его не понимаю. Сидит себе целыми днями на солнышке, а вечером накидывается на меня с кулаками. Линда тоже довольно странная, но она совсем не такая, как остальные. Думаю, смерть парня из ее дистрикта сломила ее. Теперь она как призрак. Вроде бы, когда Катон убивал ту девушку ночью, она тоже посмеялась от души, но только сейчас из палатки опять раздаются всхлипы, а все делают вид, что ничего не замечают.

День тянется очень и очень долго. Успеваю поспать, обойти все в округе, запастись новыми продуктами и переставить свою палатку поближе к лесу (на случай, если придется убегать), а время только переваливает за полдень.

Мирта с Катоном тренируются и выглядят счастливыми. Оба хохочут и резвятся, будто они дома, и сегодня один из самых обычных дней. Диадема спит в своей палатке и за все утро только один раз вылезала из нее, да и то только ради того, чтобы пожаловаться Катону, что ей жарко. Остальные тоже сидят в своих палатках и не высовываются.

А мне все чаще и чаще в голову лезут ужасные мысли. Сегодня ночью Катон со своей компанией были совсем близко к Китнисс. Даже страшно подумать, что было бы, если бы они ее заметили. Даже не знаю, что теперь делать, ведь она могла продолжать двигаться в направлении от Рога, а могла, наоборот, вернуться, а могла вообще пойти в другую сторону. Катон настроен очень решительно, и он не успокоится, пока не найдет Китнисс. Сейчас я с легкостью могу взять нож, подойти и убить его, потому что он мне доверяет. Он даже не забрал у меня оружие после нашего похода. Да вот только, если я прикончу его сейчас, меня сразу же убьют другие профи. А Мирта позаботится о том, чтобы я умирал долго и мучительно. А потом она позаботится, чтобы смерть Китнисс была не менее ужасной. Напасть сейчас — глупая идея. Только вот как понять, когда наступит нужный момент?

Сейчас я ничего не знаю наверняка, поэтому придется импровизировать.

Солнце жарит просто невыносимо сильно. Обливаюсь водой, но она высыхает за десять минут. Все, даже Диадема, вылазят из своих палаток, потому что там внутри, как в бане. Все время кто-то ходит к озеру то за водой, то просто умыться. Выпиваю целую бутылку меньше чем за час и уже допиваю вторую.

— Приубавьте там свои печи! — кричит в небо Катон.

Да вот только ничего не помогает. Решаю пойти к озеру и сесть прямо в воду. Если верить словам Мирты, то ночью вода была ледяная. Не могла же она нагреться за половину дня? Но, когда подхожу к берегу и зачерпываю воду ладошками, убеждаюсь, что еще как могла. В такой воде можно заварить чай! Тихонько ругаюсь себе под нос, набираю еще воды в обе бутылки и иду обратно.

— Освежает водичка? — усмехается Катон.

— Еще немного и в ней можно будет варить суп, — в шутку отвечаю я.

— Ты же вроде пекарь, — встревает Мирта, — неужели не привык стоять у печи целыми днями?

В этом она права. Моя мать не успокоится, пока мы не выполним дневную норму, которую она сама и устанавливает. Два года назад за день до Жатвы все в моей семье подхватили простуду. Я был единственным здоровым членом семьи, не считая матери. Хотя это и не удивительно, потому что она никогда не болеет. Даже помню, как однажды мой старший брат пошутил, будто она продала душу дьяволу в обмен на свое здоровье, а она услышала это и избила его какой-то палкой до такой степени, что он не вставал с кровати почти два дня. Так вот в тот день она разбудила меня в три часа ночи и отправила в кондитерскую делать торты. К полудню я уже валился с ног, но она кричала на меня и не разрешала даже передохнуть. Я работал в пекарне до самой ночи один, но выполнил дневную норму. Это был один из немногих разов, когда мать меня похвалила.

Вот тогда я испытывал примерно те же ощущения, что и сейчас. От непрерывной работы печи раскалились до невозможности, и стоять около них было невыносимо. Сейчас на арене жара еще хуже, чем тогда.

— Да ты права. Я привык стоять около печи. Только вот мне еще не приходилось находиться внутри нее.

Они с Катоном дружелюбно смеются нам моей шуткой и продолжают тренироваться. Их тренировки можно назвать чем угодно, кроме тренировок. Всем и так ясно, что Мирта лучше всех присутствующих метает ножи, но это не останавливает Катона, и он, якобы, показывает ей, как нужно правильно держать кисть. Если описать это точнее, то он стоит, прижавшись к ее спине, обняв одной рукой вокруг талии, а другой рукой держит ее руку с ножом.

Могу сказать одно: счастливей, чем сейчас, я Мирту еще не видел. Опять становится немного завидно. Они оба попали на Игры, и никто из них не разыгрывает любовь для своих целей. Их любовь, наоборот, портит все планы менторов. А мы с Китнисс… про нас даже нельзя сказать МЫ. Она сейчас прячется где-то в лесу и думает о том, что ей жутко повезло, потому что ни один профи не заметил ее ночью…

Эта мысль прокручивается в моей голове, и меня будто обдает ледяной водой! Она видела меня с профи, слышала, что я пошел добить ту девушку, но она же не знает, что я не убивал ее! Китнисс наверняка думает, что я заодно с профи! Наверняка считает меня предателем…

Становится дико больно от мысли, что она меня, возможно, ненавидит. Да, Китнисс никогда не питала ко мне нежных чувств, но она точно не ненавидела меня! А вот сейчас я предатель в ее глазах. Я тот, кто променял моральные принципы на защиту собственной шкуры. И она узнает правду, только если у нее получится победить. Победителям всегда включают фильм, в котором показывают все происходящее за все дни на арене. И еще Хеймитч, он может ей все объяснить. Только вот сейчас я — худший враг в ее глазах.

Дохожу до своей палатки и запихиваю воду внутрь, потому что под открытым солнцем через полчаса она закипит. Вроде бы я должен быть счастлив. Мой план пока что удается реализовать на все 100 %. Катон доверяет мне, и вчера ночью никто не заметил Китнисс, и даже не догадался, что мы были к ней так близко. Только вот на душе все равно паршиво. Облокачиваюсь на свернутый спальный мешок и закрываю глаза в надежде уснуть.

И не зря, потому что в следующий раз, когда открываю глаза, солнце светит куда слабее, чем днем. Время близится к вечеру, и все профи около припасов набивают рюкзаки оружием и водой.

Поднимаюсь с земли и разминаю затекшие ноги.

— Женишок проснулся, — замечает Диадема.

— Который час?

— Самое время идти в лес, — отвечает Мирта и вытаскивает из коробки еще один небольшой ножик. — Возьми с собой все, что может там пригодится. Мы надолго.

Быстро киваю и иду к озеру. Наполняю обе бутылки все еще теплой водой, проверяю запас еды, ее еще предостаточно, сворачиваю в рюкзак спальный мешок и нахожу в припасах новую аптечку. Мирта, проходя мимо меня, кидает мне под ноги два ножа — совсем маленький и побольше.

— Знаешь, Пит, — специально громко говорит Катон, выбирая оружие, — сейчас ты стал нам абсолютно бесполезным. И так понятно, что ничего нового ты нам не скажешь. Но только вот убивать тебя сейчас как-то глупо. Это будет бесполезная смерть, понимаешь?

— И к чему ты клонишь? — сглатываю я.

— Да вот думаю, что убью тебя только после того, как ты собственными глазами увидишь смерть своей возлюбленной. Чтобы ты знал, что причастен к этому. Ты должен осознать это и умереть с чувством вины. Это будет впечатляюще.

— Мне плевать на нее, неужели не ясно? — говорю это как можно более уверенно, но голос все равно немного дрожит. И в душе поселяется что-то неприятное. Он ведь в самом деле может это сделать, тогда Китнисс будет умирать, ненавидя меня всем сердцем. Закрываю глаза, чтобы ужасная картинка пропала, но теперь она останется со мной навсегда.

По его реакции понимаю, что он мне не верит. Что такое могло произойти за время, пока я спал? Неужели Марвел смог перетянуть его на свою сторону?

— Хочешь сказать, что смог бы ее убить? Хочешь убедить меня в том, что, когда я вспорю ей живот, ты даже глазом не моргнешь?

Не знаю, что ответить, и протираю вспотевшие ладошки о штаны. Становится больно из-за порезов на руках, которые до сих пор не зажили. И тут мне в голову приходит идея.

— Видишь это? — показываю ему свои ладони. — Она толкнула меня на вазу, якобы случайно, но на самом деле, чтобы сократить мои шансы на победу. А теперь назови мне хоть одну причину, по которой я не должен хотеть ей отомстить?

Он, кажется, задумывается, а потом бросает взгляд на Марвела. Ну, ясное дело, без него не обошлось…

— Я люблю месть, — довольно и зловеще кивает Катон.

Кажется, этот псих опять на моей стороне, потому что Марвел недовольно фыркает и бросает на землю свой спальный мешок.

— Ну тогда, я думаю, больше не будет возникать подобных вопросов? — собираю всю свою уверенность, чтобы сказать это. Слова произносят нужный эффект.

Катон наклоняет голову набок и кивает мне.

— Отдай эти детские ножи мне и возьми копье, — говорит он. — Мы же не в песочницу идем играть.

Выбираю для себя копье, накидываю на спину рюкзак и жду, пока сборы будут окончены, опираясь на блестящий Рог.

Вот бы поговорить сейчас с Хеймитчем. Получить один из его отлично продуманных советов. Спросить, что я делаю не так. Выслушать его критику по поводу моих необдуманных действий.

К сожалению, это невозможно. Менторам запрещается давать советы своим трибутам, когда они уже на арене. А мне сейчас так надо узнать планы Китнисс, чтобы помочь ей хотя бы немного.

— Выдвигаемся с заходом солнца, — командует Катон и залазит в свою палатку.

Арена создана людьми. Каждый год она находится в разном месте, и каждый год таит в себе что-то новое. Распорядители сами выбирают, что будет окружать нас на протяжении всех Игр. На самом деле, за свою жизнь я повидал множество разных декораций: пустыни, развалины, луга, лабиринт, но чаще всего, конечно же, лес. В нем можно и спрятаться, и ловушек наставить, и поохотиться. Все, что твоей душе угодно. Да и длятся такие Игры дольше, потому что на пустом месте трибуты убивают друг друга за пару дней, а кому на это интересно смотреть? Я готов поспорить, что 74 Игры продлятся не меньше двух недель, и чем ближе к финалу, тем будет становиться интереснее. Интереснее капитолийцам, конечно же.

В моем дистрикте, возможно, и рады, когда все это заканчивается быстро, а вот в столице люди остаются недовольными. Ну еще бы, они ведь ждут этого целый год. И сейчас, когда мы только и делаем, что думаем, как выжить, они делают ставки. Чем меньше трибутов остается, тем ставки выше. Иногда мне кажется, что эти люди просто потеряли рассудок. Ну как можно веселиться от такого зрелища?

Сижу и смотрю прямо перед собой на кучу припасов. На смену солнцу приходит прохладный ветерок. Деревья слегка покачиваются и шелестят листьями, птички перекрикивают друг друга и создают причудливые песни. Я знаю этих птичек, это сойки-пересмешницы. Забавные такие небольшие птички, выведенные в Капитолии. Ну, точнее сказать, пересмешницы это дети соек-говорунов. В темные времена ученые вывели вид, чтобы следить за повстанцами, но из-за находчивости восставших, птички стали бесполезными. Говорили, что они должны были вымереть сами, потому что среди них не было ни одной самки, но не тут-то было. Говоруны стали скрещиваться с самками обычных соек, и получился новый вид. Способность говорить пересмешницы потеряли, зато они могут в точности копировать мелодии и даже целые песни, но делают они только, если им самим понравится голос. Так что не у каждого есть возможность услышать свою песенку, перепетую пересмешницами.

В своей жизни я только раз слышал, когда эти птички замолкали ради того, чтобы выслушать песню. В первом классе на уроке пения маленькая девочка с двумя косичками, стоя на стуле, пела «Песнь Долины». Ее слушали все вокруг: и птицы, и дети, и учительница. Этот сладкий голосок навсегда сохранился в моей памяти, и еще в тот день я понял, что никогда не встречу никого лучше этой девочки. С того момента прошло много лет, но я до сих пор люблю ее. Китнисс… моя милая Китнисс… где же ты сейчас?

От раздумий меня отвлекает какое-то движение по другую сторону кучи припасов. Что-то рыжее мелькает над ящиком с яблоками. Поднимаюсь и хватаю копье покрепче.

Через несколько секунд вижу рыжеволосую девушку, по-моему, из пятого дистрикта. Она прыгает из одной ямы в другую и ворует припасы профи, при этом даже не притрагиваясь к оружию, ее интересует только еда и необходимые для выживания вещи: спальный мешок, пустые бутылки, посуда. У меня просто отвисает челюсть, и прежде, чем подумать, я выпаливаю довольно-таки громко:

— Что ты делаешь?

И сразу жалею, что сделал это. Ведь я ее этим конкретно подставил. Она резко оборачивается и замирает, смотря на меня. Перехватываю копье в другую руку и вижу, как ее глаза расширяются от ужаса.

— С кем ты говоришь, Пит? — слышу голос Катона из его палатки.

— Не пора ли нам уже идти? — машинально отвечаю я Катону, а следом шепотом добавляю: «Беги отсюда! Быстрее!»

Рыжеволосая девушка произносит одними губами: «Спасибо», прижимая припасы к груди. На ее лице одновременно столько эмоций, что мне вообще сложно что-то разобрать. От моего решения зависела ее жизнь. Если подумать здраво, то она моя противница, а мне нужно убрать как можно больше трибутов, чтобы увеличить шансы Китнисс. А с другой стороны, как я могу не помочь ей сейчас? У нее нет оружия, и она даже не старалась его украсть. Девушка просто пытается выжить. Рукой указываю ей в сторону леса, она кивает и молниеносно уносит ноги.

— Чего это тебя так потянуло в лес? — хохочет Катон, — руки зачесались?

Шагаю к его палатке, чтобы дать девушке возможность убежать как можно дальше.

— Скоро стемнеет, и мы опять ничего не будем видеть. Ну, по крайней мере, я ничего не буду видеть.

— Как ни крути, нам все равно придется идти ночью. Я же говорил, что в этот раз мы идем туда надолго, — он выходит из палатки, и я начинаю смотреть вокруг себя в поисках той девушки, но никого нет. Она успела убежать. — Что-то не так? Ты кого-то увидел? — Катон хватает свой меч.

— Нет, нет, — стараюсь как можно уверенней произнести я. — Просто пытаюсь понять, в какую сторону надо идти.

— Сегодня это не имеет значения, — он отмахивается, — девчонка все равно могла сменить свой курс, так что просто пойдем, куда глаза глядят. Рисково, конечно, но что за жизнь без риска? — он улыбается.

— Люблю риск, — почти шепчу я и ухожу к своей палатке. Именно в этот момент в мою голову приходит отличная идея.

Нужно завести их как можно глубже в лес и сделать так, чтобы все поняли, что мы заблудились. Там в лесу Катон будет легкой добычей. Возможно, даже не придется прикладывать руки к его смерти. Припасы быстро кончатся, он отчается, вот тогда и наступит время для завершения моего плана. Адреналин в крови зашкаливает. «Люблю риск», — шепчу я себе под нос и невольно начинаю улыбаться.

Комментарий к Глава 15. Лагерь у Рога

Дорогие читатели, вас становится все больше, это очень вдохновляет! Надеюсь, что своей работой и регулярной продой я могу вас немного порадовать)

Через пять минут мы все стоим вокруг ящика с оружием и говорим о нашем плане. На самом деле, все очень просто. Катон идет первый, и его задача — внимательно следить за всем происходящим вокруг. Мирта пойдет последняя, чтобы делать на деревьях зарубки, чтобы мы могли вернуться по ним обратно к Рогу. А мы все должны будем смотреть в оба и тащить припасы. Наша общая и главная задача — найти Китнисс, ну и по возможности по дороге перебить других трибутов. Все мы приходим к выводу, что идеальней плана нам все равно не придумать, поэтому отправляемся в лес.

Уже у первого дерева Катон оборачивается и говорит:

— И еще одно: никакой ругани! — он кидает на нас с Марвелом угрожающий взгляд, и мы киваем в знак согласия. — И вас это тоже касается! — теперь он уже смотрит на Мирту и Диадему. Они переглядываются друг с другом. Не думаю, что у них обойдется без ссор…

Вместо согласия, Мирта закатывает глаза и говорит: «Да иди уже!» и делает зарубку на первом дереве.

Мы идем друг за другом вглубь леса уже два часа минимум. За это время у нас уже был привал, и, я думаю, что очень скоро будет еще один. Кто бы мог подумать, что профи, с малолетства обученные сражаться и убивать, совершенно не приспособлены к дикой природе. Диадема подвернула ногу и стонет каждый раз, когда даже слегка оступается. Мирта подталкивает ее в спину, но это не помогает. Беру у нее лук, а Марвел рюкзак. Теперь она налегке, но лучше не становится. Линда находит в кустах какую-то палку, чтобы Диадема использовала ее как посох. Катон закатывает глаза, но ничего не говорит. Теперь и он сам понимает, что Мирта была права, назвав ее балластом. Солнце уже село, и через несколько часов мы опять не будем ничего видеть. Притом, что Диадема ахает и охает так, что ее слышно за километр, это не лучший расклад.

Мы идем еще с полчаса, а потом Диадема не выдерживает и падает на землю.

— Привал! Пожалуйста, дайте передохнуть! — она откидывается на землю, устеленную еловыми иголками, и часто дышит, будто только что пробежала кросс. Мирта хватается руками за голову и завывает от злобы.

— Надо поговорить! — кричит она и подходит к Катону.

— Сейчас не самое лучшее… — он не успевает договорить, как она дергает его за руку, чтобы он наклонился, и начинает говорить что-то на ухо. У него задумчивое лицо, и он иногда кивает. А когда Мирта отстраняется, он произносит: «Ладно».

— Что, оставите меня здесь? — спрашивает Диадема.

— Если бы! — смеется Мирта и делает на очередном дереве небольшой надрез.

— Пит, у тебя в рюкзаке аптечка. Пойди и посмотри, что можно сделать с ее ногой, — он указывает мне на лежащую Диадему. — Линда и Марвел просмотрите все в округе, мы с Миртой разведем костер. Переночуем здесь, а на рассвете выдвигаемся.

Все обреченно кивают, не в силах оспорить его решение. Не решаюсь ему говорить, что последнее, чем мне хочется заняться в жизни, так это возиться с ногой Диадемы.

Она продолжает лежать на спине, поджав здоровую ногу.

— Дай мне воды, — говорит она, когда я начинаю копаться в рюкзаке в поисках аптечки. Достаю бутылку и даю ей, а потом нахожу небольшую коробочку с красным крестом. Содержимым этой коробки в таких условиях можно только добить человека, но уж никак не спасти. Три упаковки бинтов, йод, вонючая мазь, которая помогает при ушибах (если верить надписи на тюбике) и вата.

— Ну что, доктор? — Диадема улыбается мне и садится ближе.

— Не знаю, смогу ли помочь, но постараюсь. Сними обувь.

К моему удивлению, она кивает и послушно стаскивает с себя ботинок, сопровождая это действие стонами.

Дело хуже, чем я думал. Лодыжка у нее распухла и посинела, будто бы внутрь поместили маленький шарик. Стараюсь ощупать это место, но стоит мне дотронуться, как она взвизгивает и отдергивает ногу. Понятия не имею, что делать.

— Жить буду? — она смотрит на свою ногу и тоже находится в небольшом шоке.

— Думаю, за ночь пройдет, — вру я. Ничего не пройдет. Утром станет только хуже. Вспоминаю, как мой брат, когда я был еще совсем маленьким, вывихнул руку в локте. Он прибежал в нашу общую комнату и попросил меня, чтобы я ему помог, потому что боялся, что родители его отругают. Тогда я прокрался на кухню в аптечку и украл пару бинтов, но брат не мог сам перевязать руку и попросил меня. До сих пор помню, как ужасно торчала его кость. Весь локоть был синий, и внутри будто бы шарик надули. Утром его рука еще больше распухла, он не мог ею шевелить, и пришлось сказать родителям. В больнице сообщили, что у него вывих, и кость нужно вставить на место. Тогда я не понимал смысла этих слов, но уже очень скоро на всю больницу раздался душераздирающий вопль. Потом брат рассказал мне, что трое держали его за плечи, а четвертый дергал руку. И это, по его словам, было самое ужасное, что он испытывал в жизни.

Если ей тоже не вставить кость на место, она не сможет завтра даже наступить на ногу. Катон не станет оставаться здесь из-за нее и, возможно, решит оставить ее в лесу. Но есть и другой вариант: в том, что она не сможет идти, обвинят меня. Катон разозлится из-за того, что придется жертвовать кем-то из своей команды и убьет меня. А сейчас, когда мой план так идеально работает, глупо рисковать из-за соблазна оставить эту блондиночку в лесу. Поэтому я решаю сказать им о вывихе.

— Катон, — громко говорю я. — Ты должен это увидеть сам.

Он возвращается через минуту и садится около Диадемы. Немного поднимаю ее штанину, чтобы было видно щиколотку. Катон чертыхается.

— И что теперь делать? — спрашивает он.

— Нужно дернуть ее ногу так, чтобы кость встала на место. У моего брата было точно такое же только на руке.

— Ну так сделай это!

— У меня у одного не получится, — я развожу руками. — Это не очень приятно. Надо, чтобы все держали ее, очень крепко прижав к земле. Я буду держать ногу, а ты дернешь.

— Насколько это неприятно? — стонет Диадема.

— Довольно-таки неприятно, — решаю, что не стоит сообщать ей, что мой брат до сих пор считает тот день худшим в жизни. Она падает на землю, закрывает глаза ладошками, будто сейчас заплачет. — Ладно, давайте. Сделайте это быстро.

Катон подзывает всех и объясняет, что они должны делать. Мирта садится на нее сверху, придавливая коленями плечи, Линда придавливает к земле ее бедра и держит вторую ногу, а Марвел крепко сжимает ее руки над головой. Я обхватываю руками ее колено и бедро.

Катон изучает здоровую стопу Диадемы, сравнивает ее с ушибленной и сообщает нам, что понял, какую кость надо вставить на место.

— Пит, скажи честно, это очень больно? — почти плачет девушка.

— Эмм… — я не нахожу нужных слов, — лучше закуси во рту край куртки.

Она кивает мне и сует воротник в рот. Мы крепче сжимает ее.

— Давай, — говорю я Катону. Он еще раз смотрит на торчащую кость и обхватывает стопу руками.

— На счет три, — говорит он, будто бы ему самому сейчас будет больно, и начинает считать себе под нос. — Раз… Два… — я крепко прижимаю ее колено к своей груди. — Три… — наконец произносит он и дергает Диадему за ногу.

Сказать, что я еще в жизни не слышал такого ора, значит, ничего не сказать. Она выплевывает воротник своей куртки и заходится в рыданиях. Еще она пытается сбросить с себя нас всех, но я не отпускаю ногу, а все остальные по-прежнему прижимают ее к земле.

— Получилось? — спрашиваю я. Катон осматривает стопу со всех сторон и прощупывает кость.

— Вроде бы, получилось. Сам посмотри, — он перехватывает у меня ногу, и я начинаю разглядывать стопу.

«Шарик» сразу уменьшился в размерах, да и в целом нога стала выглядеть приличней. Я решаю, что больше она нас к себе не подпустит, поэтому прошу передать мне мазь и бинты. Стараюсь наложить ей на ногу тугую повязку, но она вырывается, и получается немного коряво. До утра сгодится.

Когда я отпускаю ее ногу на землю, все тоже начинают ослаблять свою хватку. Диадема, не переставая, плачет, и, как только освобождается от наших рук, подтягивает к себе покалеченную ногу и начинает поглаживать ее, будто убаюкивает ребенка.

— Когда ты сказал, что будет неприятно, — она бросает на меня злой взгляд. — То забыл упомянуть, что от такой боли можно сдохнуть.

— Если бы я упомянул, что от такой боли можно сдохнуть, не думаю, что ты бы охотно согласилась.

— Он прав, — говорит, к моему удивлению, Марвел, — зато тебе скоро станет лучше.

— Все, не ной! — Мирта закатывает глаза. — Ты на Голодные Игры попала, а не на конкурс красоты.

— Да, в этом ты права, — Диадема злобно улыбается, — если бы это был конкурс красоты, тебя бы тут не было.

— Не заставляй меня бить калеку, — усмехается Мирта, и прежде, чем Диадема успевает ей ответить, Катон расталкивает их. При этом Диадема падает на землю, а Мирта ударяется спиной о дерево.

— Вы обе уже меня достали! — орет он. — Сейчас мы команда! Подождите пару дней и сможете с чистой совестью попытаться перерезать друг другу глотки, а сейчас будьте добры не бесить меня!

Они опять обмениваются злобными взглядами. Мирта потирает плечо, которым стукнулась об дерево.

— Давайте поедим и будем спать, — предлагает Линда, и все соглашаются.

Засовываю в рюкзак свою бутылку с водой и аптечку, а краем глаза наблюдаю за Миртой. Она ждет, пока все разойдутся, и только тогда отходит от дерева, а проходя мимо Катона, толкает его в плечо.

— За что? — возмущается он.

— Ты сделал мне больно! — она говорит это, будто капризный ребенок.

Катон смотрит на нее с улыбкой. Его, вероятно, тоже забавляет ее интонация.

— А что мне оставалось делать? — он разводит руками. — Я же не виноват, что вы не понимаете с первого раза.

— Я ненавижу эту блондинку, — говорит она тихо, но с явной злостью.

— У тебя нет причин для ненависти, Мирта, — он кладет руку ей на плечо и поглаживает место ушиба. Она закрывает глаза от удовольствия. — И я уже говорил тебе, почему.

— Ладно, — шепчет она.

— Обещаешь вести себя хорошо? — он улыбается.

— Обещаю.

Она помогает ему собрать ветки в кучу и разжечь костер. Достаю из рюкзака немного галет и орешков. Если я не собираюсь возвращаться к Рогу, и у меня получится выжить в схватке с профи (шанс настолько мал, что я даже не переживаю), это вся еда, которая у меня будет. И если ее экономить, то хватит на пару дней.

Тоже помогаю обустроить место для ночлега и расстилаю наши спальные мешки. Хорошо, что мы их взяли — ночи очень холодные.

Через час мы сидим вокруг костра и греем руки. Диадема уже более-менее может наступать на ногу. Наверное, благодаря мази. Говорю ей это, и она просит помочь ей сделать перевязку, чтобы наложить еще больший слой лекарства. Неохотно, но все-таки соглашаюсь.

Под бинтами опухоль почти сошла, и ее щиколотка опять стала тонкой. Только вот синяк размером с ладошку красуется в напоминание о вывихе. Она говорит, что уже почти не больно, и внимательно следит за моими действиями.

— Ты такой добрый, что даже тошнит, — говорит она мне своим певучим голоском.

— Мне сделать вид, что это комплимент?

— Комплимент надо заслужить, — она откидывается назад на локти.

— Неужели, я не заслужил?

— Заслужил, — она кивает. — Только я не пойму, зачем ты это все делаешь. Дал бы моей ноге распухнуть, и меня бы пришлось оставить здесь. Одним соперником меньше. Разве я не права?

— В какой-то степени права, — я намазываю на ее щиколотку мазь. Она воняет так, что глаза щиплет, и руки сразу начинают гореть.

— Да я абсолютно права! — усмехается она. — Любой бы на твоем месте сделал так, как я сказала.

— Возможно, я другой, — с улыбкой говорю я.

— Да, ты другой, Пит. Тебе крупно не повезло, что ты попал сюда. Это место не для тебя. И знаешь, почему я не парюсь насчет тебя? — вместо ответа я вопросительно смотрю на нее.

— Потому что ты не убийца, а значит, не жилец.

«Ну да. Куда мне до тебя? Куда мне до девушки, которая убаюкивала свою ногу, когда та болела?» — думаю я, но вслух говорю: «Может, ты и права».

Пускай она и дальше считает меня беспомощным. Ее маленький мозг не успеет вовремя понять, что к чему, и она станет для меня легкой добычей.

Мы точно не знаем, который сейчас час, но всех нас клонит в сон.

— Надо, чтобы кто-то дежурил, — говорит Линда. И каким-то чудесным образом через секунду все их взгляды обращены ко мне.

— Ладно, — говорю я и сажусь под дерево.

— Я ему не доверяю, — опять заводит свою песню Марвел.

— Ну и дежурь тогда сам, — отвечает за меня Катон.

— А ему не доверяю я, — говорю я.

— Одни проблемы с вами, — бурчит себе под нос Катон. — Ладно. Я подежурю с Марвелом, а потом Пит будет дежурить с Линдой. Все согласны?

Мы все киваем.

Залезаю к себе в спальный мешок и натягиваю на голову капюшон. Ночь еще не в самом разгаре, а меня уже начинает пробивать дрожь.

Марвел с Катоном сидят около дерева и смотрят куда-то в небо. До того момента, пока не заползаю в спальник, даже не замечаю, что хочу спать, и мои глаза прямо слипаются. Закрываю их и через секунду проваливаюсь в сон.

К моему удивлению, сны мне снятся просто прекрасные. Цветочные поляны с бабочками, дети играют на площадке около площади. Сижу в школьной столовой с друзьями, и мы обсуждаем вчерашний футбольный матч, в котором я забил победный гол. Потом сижу на природоведении и смотрю, как Китнисс теребит свою косичку. Она оборачивается, но не смотрит на меня больше секунды и опускает глаза в пол. Все такое яркое и разноцветное, что хочется петь от радости. Но почему-то сон быстро пропадает, и я уже начинаю слышать голоса. Понимаю, что уже не сплю. Это Катон что-то говорит Марвелу.

— Будто я хотел… — говорит он.

— Тоже заставили? — спрашивает Марвел.

— Ага. Только и слышал, как все вокруг твердили: «Последний шанс. Последний шанс…»

— А мне сказали, что если не попаду на Игры в этом году — выгонят из дома, — Марвел бьет кулаком по земле.

— Я слышал, что ты сам хотел пойти… — тихо говорит Катон, но явно жалеет, что так сказал. Наверное, ему говорили по секрету.

— Диадема растрепала? — усмехается он.

— Кто же еще…

— Ну, это в последнее время я хотел, а до этого боялся Жатвы, как огня, — уточняет Марвел.

— Я слышал про твою девушку, — говорит Катон, — мне жаль.

Марвел отмахивается.

— Да какая теперь разница? Скоро мы будем вместе…

— А ты реально не хочешь попробовать победить?

— Реально. Буду здесь до последнего, а потом просто перестану бороться. Родители хотели, чтобы я не опозорился, а для меня позор — считать, что победа на Играх дает тебе счастливый билет по жизни.

— А у тебя были бы большие шансы… — Марвел перебивает его, не дав договорить.

— Я уже все решил.

— Ладно, как скажешь, — Катон поднимает руки вверх, показывая, что не собирается его переубеждать.

В воздухе повисает долгая пауза.

Так значит, Марвел не хочет победить? Вот это новость… И как я понял по разговору, у него умерла девушка, и теперь он собирается тоже умереть, чтобы быть с ней вместе. М-да… Я со своей историей о невзаимной любви отхожу на задний план по сравнению с этим.

— А зачем Мирта пошла добровольцем? — спрашивает Марвел. — Это же была не последняя Жатва для нее. Сколько ей…?

— Пятнадцать, — вздыхает Катон.

— Ну и что она тут забыла?

— Меня, — тихонько говорит Катон. — Сказала, что либо я умру в этом году, либо она умрет, когда ей будет 17. И поэтому она решила провести последние дни жизни вместе…

— Глупая.

— Не то слово.

— А ты об этом знал? — спрашивает Марвел.

— Нет. Узнал, только когда она вызвалась добровольцем. Она никому не сказала. Хотя мы виделись утром до Жатвы, но она даже словом не обмолвилась.

— Вы уже как-то несильно скрываетесь…

— Нет смысла. Она бы убила Диадему, продержись я под этим прикрытием еще день, — смеется Катон. — Знаешь, что она устроила в первую ночь Игр?

— Когда ты столкнул ее в озеро? — Марвел тоже смеется. — Слышал и видел.

— Я просто был в шоке. Выхожу, а она еле на ногах стоит. Женишок ей пледы носит, водичку. Нет бы сразу в воду затолкал, так он с ней нянчиться стал!

— Он такой добрый. Всем помогает, а сам, наверное, ночью придумывает, как нас всех прикончить.

— Пит? — усмехается Катон. — Не думаю. Он будет с нами бегать, пока мы его не убьем. Он хочет хоть немного продержаться.

— Собираешься убить его, когда найдем девчонку? — мне становится как-то не по себе от их разговора.

— Наверное. А вообще не знаю. Пока что от него была только польза, может, он и еще нам пригодится.

— Как знаешь. Я бы ему не доверял…

— Все равно он неопытный. Мы успеем прикончить его, прежде чем он сообразит, как держать нож, — Катон опять смеется.

— А что делать с Ди? — спрашивает Марвел.

— Пусть идет с нами, если сможет…

— Ты так просто об этом говоришь. Тебе не будет ее жалко?

— С чего бы?

— Ну, ты зажимался с ней с первого дня в Капитолии.

— И ты знаешь, зачем я это делал… — даже я знаю, зачем он это делал! Чтобы привлечь спонсоров.

— Тебе она что, совсем не нравится?

— Нравится, — Катон на секунду задумывается. — Просто понимаешь, она как бы слишком… — он опять замолкает.

— Тупая, — договаривает Марвел, и они вдвоем прыскают от смеха.

— Это именно то слово, которое я не мог подобрать, — смеется Катон.

После этого они замолкают и поочередно зевают.

— Спать охота, — наконец говорит Катон.

— Да уж… может, разбудим женишка?

— Ты думаешь, что кто-то к нам приблизится? — Катон указывает на свой меч, который лежит у него под боком.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю дать всем выспаться, — он заползает в свой спальный мешок, — завтра весь день будем в дороге, так что силы нам нужны.

— Как скажешь, — Марвел встает с земли, потягивается и тоже залезает в спальник.

«Надо чаще не спать по ночам», — думаю я.

Теперь профи уже не кажутся мне просто убийцами. У каждого своя судьба. Многих заставили пойти на Игры, Марвел пошел от безысходности, Мирта от большой любви и огромной глупости… И все они такие же обычные люди, как я или как Китнисс, просто их воспитывали по-другому. Нам с детства рассказывают про уголь, а их с детства учат убивать… и это вовсе не их вина, что они такие.

Не знаю, зачем я об этом думаю. Теперь мне будет сложнее сохранять к ним хладнокровие. Но я все равно сделаю все, что понадобится, потому что мной движет лишь одна задача. Правда эта «задача» сейчас бегает по лесу и, скорее всего, меня ненавидит, но это не имеет никакого значения. Китнисс ничем мне не обязана.

В мгновение выскакиваю из своего спального мешка и, не успев даже задуматься, ору во весь голос:

— Проснитесь! Быстрее!

Профи просыпаются, и им нужно еще несколько секунд, чтобы понять, что вообще происходит.

В голове сразу же проскальзывает: «Черт возьми! Я мог избавиться от них всех! Зачем я это сделал?!». Да, отец сказал, что Игры не должны меня изменить, и я поступил так, как поступал всегда. Но сейчас это было очень некстати. У меня есть цель, она настолько важна, что смерть кучки убийц можно было и пережить, тем более жить осталось не так долго. На Играх нужно думать иначе, но я ведь обещал отцу! В любом случае уже слишком поздно что-то менять или винить себя, потому что сборы длятся пару секунд, и мы уже несемся подальше от пожара, теряя на ходу часть припасов.

Мы бежим в другую сторону от насечек на деревьях, по которым можно было ориентироваться, поэтому у меня еще будет шанс угробить побольше профи. По крайней мере, я на это надеюсь, иначе так и помру, считая себя последним идиотом.

Оглядываюсь и вижу, что огонь от нас достаточно далеко. Правда, он несется со скоростью поезда, а мы, еще заспанные и не понявшие до конца, что творится, плетемся, как сонные мухи. Кто-то постоянно спотыкается, Диадема все время визжит. Бегу сразу за Катоном с Миртой и стараюсь смотреть под ноги.

Такой огонь невозможно разжечь человеку, это дело рук распорядителей. Только вот зачем им пытаться перебить профи? Это что-то новенькое, ведь их обычно берегут для финала. Вспоминаю прошлые Игры. Обычно распорядители вмешиваются в ход событий со своими катаклизмами или переродками, когда пытаются стравить трибутов или же добавить эпичности финалу. До него еще долго, так что, возможно, мы все разбрелись слишком далеко друг от друга, поэтому сейчас нас соберут в кучу, и для профи представится возможность освежить свое оружие чужой невинной кровью. И на чьей она будет совести? Не хочу даже думать.

Хоть огненная стена и остается вдалеке, в нас летят ошметки горящих листьев, зола и пепел. Все это пачкается и прожигает в одежде маленькие дырочки. Дышать практически невозможно из-за тяжелого удушливого воздуха, а мы, в добавок к этому, еще и несемся по пересеченной местности с максимальной скоростью. Лес постепенно заканчивается, а ему на смену приходят огромные камни. Чтобы не карабкаться по ним, Катон решает свернуть. Бегу за ним, хоть это и рискованно, потому что в любой момент огонь может нас настичь.

Опять начинаем бежать по земле, устеленной иголками, только теперь под ними земля влажная. Наверное, мы близко к какому-то другому водоему. Возможно, за теми камнями есть река или второе озеро.

Опять оборачиваюсь и не верю своим глазам. Огонь, который несся на нас с огромной скоростью, отступает, а языки пламени становятся гораздо ниже, едва мне по пояс. Отсюда точнее не определить. Неужели распорядители одумались и затушили кострище? Или, может, они собирались прикончить кого-то другого. Возможно, этот огонь был создан для другого трибута, а мы просто оказались не в то время и не в том месте. Почему бы тогда просто не натравить на него медведя-людоеда, или «случайно» уронить ему на голову огромный булыжник? Ну, конечно же, это ведь совсем не захватывающе, а вот устроить пожар — это в их стиле. Тем более, когда по арене бродит Огненная Китнисс.

Черт! Китнисс! У меня потеют ладони, сердцебиение учащается. Вот для кого весь этот цирк!

— Пушка стреляла? — просто кричу я, в надежде, что хоть кто-нибудь ответит.

— Нет, вроде, — отвечает Мирта.

Останавливаюсь и опираюсь ладонями о колени. Бежать больше нет сил, поэтому стараюсь восстановить дыхание.

— Чего ты встал? Вдруг они опять его разожгут! — Катон тоже приостанавливается и глубоко дышит.

— Не разожгут уже, — Линда валится на землю около меня. — Если бы хотели, нас бы уже тут зажарили.

— Нас бы и так зажарили, если бы я не проснулся, — хотя я уже и сам не рад этому.

— Ага. Спасибо кстати, — выдавливает Катон.

— Да, спасибо, женишок, — Диадема сидит на камне и потирает ногу. — Я даже сказала бы, что я у тебя в долгу, не будь мы здесь.

— Я не пойму, зачем они устроили пожар? — спрашивает Марвел.

— Ну, например, чтобы убить нас! — усмехается Катон.

— И зачем им убивать единственных бойцов на арене? — не успокаивается он. — Здесь что-то другое… Они хотели, чтобы мы сменили направление или преградили дорогу кому-то другому. А теперь мы на месте, вот они и затушили свои печки.

— И что ты этим хочешь сказать? — спрашивает Линда.

— Возможно, они не пытались нас убить, а помогли.

Вот же умный засранец! Ну надо же Марвелу включить мозг и дойти до этого. Его аналитическое мышление уже которой раз путает мне все карты. Молюсь, чтобы остальные подняли идею на смех, но по прищуру Мирты понимаю, что она уже понимает, что к чему.

— Ну да, — смеется Катон и поднимает голову к небу, — спасибо за помощь, ребят! Но дальше мы как-нибудь сами.

— Да ты что, не понимаешь?! — взрывается Марвел. — Они это устроили, чтобы мы оказались тут! А теперь скажи, зачем им это нужно? — Катон молчит. — Ну, подумай же! Где-то по близости трибут или даже несколько трибутов!

— Думаешь? — вздергивает брови Диадема.

— Да наверняка! Просто им наскучило смотреть на наши бесконечные походы в неопределенном направлении, вот они и решили подсобить нам немного.

— И чего мы тогда ждем? — Мирта поднимается с камня. — Пора начинать охоту.

— Надеюсь, твоя версия окажется верной, Марвел, — Катон тоже поднимается и смотрит по сторонам.

Вот это уже плохо. Если соединить мою версию с версией Марвела, то получается, что распорядители привели их именно к Китнисс. А вдруг она пострадала от пожара и не сможет защитить себя. Что мне тогда делать?

От безысходности хочется завыть, но нельзя подавать виду, потому что здесь каждый неловкий жест может тебя выдать. Я должен сохранять хладнокровие, а если мы наткнемся на Китнисс… тогда я… я не знаю, что буду делать тогда! Можно на них накинуться и отвлечь внимание на себя на пару минут, это подарит Китнисс немного времени, чтобы сбежать. Но их целая толпа, а я один, так что смерть будет слишком быстрой. К тому же они могут разделиться, и в то время, пока какой-нибудь Марвел будет втыкать мне в живот копье, какая-нибудь Мирта уже начнет истязать Китнисс. Боже, какой же я идиот. Буду просто надеяться, что никого мы не найдем, а если и найдем, то нужная идея быстро придет мне в голову.

Встаем и покашливаем от дыма. Глаза от него слезятся и болят. Вся моя одежда в прожженных дырках, а лицо и руки в золе. Но успокаивает то, что у остальных вид ничуть ни лучше. Катон решает, что нужно идти вдоль камней, мы не спорим и идем следом.

Не меньше двадцати минут проходит после того, как мы идем в этом направлении. Вместо земли теперь грязь, а камни покрыты мхом. Мы все смертельно устали и еле передвигаем ногами. А всему виной этот дым, который не позволяет нормально дышать. Из-за него мои легкие будто сжались до размеров грецкого ореха. Во рту тоже стоит отвратный привкус гари, пытаюсь попить воды и прополоскать рот, но это не помогает.

— Может, устроим привал? — спрашивает Линда, и мы соглашаемся с ней даже без всяких слов, и просто садимся на камни.

— Да уж, — Катон выливает на лицо воду из бутылки, — потрепали нас сегодня утром.

— Не то слово потрепали, — усмехается Диадема, — я в жизни так быстро не бегала!

— У меня голова болит от этой вони, — Мирта крутит пальцами у висков, — а обезболивающего у нас нет.

— Что-то ни одной живой души кроме нас не видно, — говорит Катон и бросает свой взгляд на Марвела, — зато теперь я вообще не в курсе, в какой стороне наш лагерь.

— Там, — Мирта показывает рукой в сторону, — мы сейчас идем почти по кругу. Если пройти от сюда немного вглубь леса — найдешь мои зарубки.

— Уверена? — фыркает Катон, а она кивает. Еще одна плохая новость, мы не заблудились.

— А мы вообще собираемся сегодня вернуться туда? — спрашиваю я.

— Воды почти не осталось, да и припасы скоро закончатся, так что придется.

— Может, тогда вернемся сейчас? — спрашиваю я, в надежде увести их отсюда.

— Сейчас нельзя, вдруг Марвел прав, — Катон выливает на себя последние несколько капель воды и встает. — Идем. Иначе мы тут до ночи можем просидеть.

Все со стонами и вздохами встают. У Диадемы опять болит нога, но никто не обращает на нее внимания. Интересно, как скоро эта банда развалится? Если распорядители прибегли к подобной уловке с пожаром, значит, публике не хватает зрелищ. А это значит, что зрелища они добудут в любом случае, вполне возможно, натравив профи друг на друга. Мой план нуждается в срочном пересмотре, потому что трещит по швам, я уже вообще ничего не контролирую, но сил хватает только лишь на то, чтобы переставлять ноги и силой заставлять легкие наполняться дымным воздухом.

— Черт возьми! Марвел, ты уверен, что нам надо сюда? — кричит Катон.

— Нет, не уверен!

— И чего мы тогда тащимся по этому болоту уже битый час?

Марвел опирается спиной на огромный булыжник.

— Возможно, нам надо идти туда, к воде… но я, опять же, не уверен.

— Не надо было тебя слушать, — бурчит Катон. — Пойдем к воде! Но если там никого не будет — возвращаемся к Рогу.

Теперь дорога становится еще сложнее. Камни скользкие из-за мха, а внизу около воды не видно ничего, кроме этих булыжников. Стараемся идти поверху, но это не всегда получается.

— Может быть, пора уже развернуться? — предпринимаю еще одну попытку. — Если пойдем сейчас, то дойдем до Рога к полуночи или немного позже. На более долгий путь у нас припасов не хватит, да еще и почти все спальные мешки сгорели, ночевать лучше уже в лагере.

К счастью, после недолгого обсуждения, все со мной соглашаются. Облегченно выдыхаю.

— Спущусь вниз и наберу нам воды в дорогу, — говорит Мирта, и мы, молча, отдаем ей свои бутылки, а сами пока садимся на большой плоский камень.

— Я так не уставал уже миллион лет, — говорит Катон.

— Я тоже, — вздыхает Диадема. — Вообще ни грамма сил, а до лагеря идти просто бесконечно долго.

Вот бы у них и дальше не было сил, тогда вероятность того, что Китнисс сможет сбежать, даже если они ее найдут, очень велика. Разваливаюсь на теплом камне и жду.

Стоит ли мне идти с ними сегодня? Особенно сейчас, когда эта компания вот-вот развалится. Но зато, если вернусь туда, то смогу держать их подальше от Китнисс еще немного времени. Будет возможность набрать припасов и придумать план понадежнее. Возможно, Китнисс к тому времени сможет раздобыть оружие или сделает его сама.

От моих размышлений меня отрывает одно простое слово. Это слово мигом поднимает всех профи на ноги и дает им силы. Это слово произносит Мирта с бутылками в руках. Это слово: «Девчонка!».

Мой мозг начинает работать моментально, зрение обостряется, и я, вправду, вижу, что кто-то недалеко от нас устроил себе привал в одном из ручейков. Мне нужна еще пара секунд, чтобы понять, кто это. До боли знакомые черты лица перепачканы золой и грязью, она вначале лежит, не двигаясь, а потом поднимается с места и бежит, что есть ног.

Китнисс.

Вот и пришел тот самый момент, к которому меня готовил Хеймитч. Нащупываю у себя за поясом нож и собираюсь начать сражаться с профи, чтобы дать Китнисс фору, но стараюсь зря, потому что все они уже давно пустились за ней в погоню.

Сердце опять бешено стучит, только теперь этот стук разносится неприятной болью по всему телу. Китнисс наверняка сейчас думает, что вот-вот умрет. Да я и сам начинаю думать о смерти.

Я почти что оглох от своей паники, и весь шум вокруг, который создают профи, превращается в моей голове в непрекращающийся гул. Тоже бегу вслед за ними, но Китнисс не вижу. Может, она смогла убежать так далеко, что они ее уже не догонят? Это почти невозможно, между нами было слишком маленькое расстояние. В голову не приходит ни одной полезной мысли, и я так ненавижу себя за это! Как можно в самый важный момент потерять самообладание?

Профи останавливаются и смеются. Экстренно пытаюсь привести дыхание и мысли в порядок. Соберись, Мелларк, это самый важный момент в твоей бесполезной жизни! Глубоко вдыхаю и тоже вижу Китнисс. Она карабкается по дереву так ловко, будто делала это всю жизнь. Хотя, я думаю, что она и так делала это всю жизнь. К моему удивлению, никто не лезет за ней. Неужели все в таком шоке? Я вспоминаю, что сказал о том, что она будет прятаться на земле… ну конечно, они не ожидали этого! Хорошо, что хоть в чем я был ей полезен.

Она прекращает карабкаться и садится на ветку.

— Ну, как дела? — довольно-таки радостно кричит она. Такое блаженство слышать ее голос, понимать, что она жива. Но надолго ли? У нас с собой мини арсенал оружия и шайка машин-убийц.

— Нормально, — усмехается Марвел, — а у тебя?

— На мой вкус было жарковато, — она театрально обмахивается руками. — Здесь, вверху, воздух чище. Не хотите подняться? — у меня отвисает челюсть. Что с ней произошло за эти несколько дней? У нее ни оружия, ни боевых навыков, а она дразнит профи?

— С удовольствием, — Катон расплывается в довольной улыбке.

— Возьми с собой, — Диадема протягивает ему лук, но он его не берет.

— Не надо. Мне кинжалом сподручнее.

Он хватается за первую ветку и подтягивается. Ему гораздо сложнее удается лезть, чем Китнисс. Катон преодолевает только пару метров, в то время как Китнисс поднимается еще на пять. Парень понимает, что ему не долезть до нее, но не останавливается. И очень зря. Следующая ветка, за которую он хватается, с треском отрывается от ствола, и он летит вниз. Когда он падает, то у меня земля под ногами подпрыгивает, а он чертыхается и бросает на Китнисс злой взгляд. Мне даже становится смешно, но я стараюсь сдержать улыбку. Потом Диадема решает попробовать выстрелить в Китнисс из лука и тратит впустую несколько стрел. Китнисс смеется над ней и продолжает ждать наших действий.

— Идите все сюда! — злобно говорит Катон, и мы собираемся в небольшой круг. — Мы не можем ее упустить!

— И что тогда прикажешь делать? — спрашивает Мирта.

Это мой шанс. Мой последний шанс. Они никуда не уйдут, пока не достанут Китнисс, поэтому сейчас нужно просто выиграть время! Даже немного лишнего времени может помочь мне или моей подруге по несчастью придумать план. Возможно, через несколько попыток кому-то из них удастся залезть повыше, поэтому попытки нужно прекратить. Отличная мысль приходит в голову и я выпаливаю:

— Подождать.

— В смысле, подождать?

— Ну, подождать, пока она не слезет сама. Ведь даже, если у нее и есть припасы, они не бесконечны, да и рано или поздно ей придется слезть вниз.

Надеюсь, что у замученных профи план не вызовет сомнений.

— У кого еще есть какие-нибудь мысли? — спрашивает Катон, но в ответ раздается лишь тишина.

— Значит, решено, — говорю я громко, чтобы она тоже услышала. — Пусть сидит там наверху, а завтра разберемся. Все равно никуда она оттуда не денется.

Все разбредаются в разные сторону, чтобы собрать веток для костра, Диадема перевязывает себе ногу, а я сижу около дерева.

Сейчас сложно понять, помог я Китнисс или навредил. Время покажет, но мне бы не хотелось на это смотреть. Почему просто нельзя забрать ее с дурацкого дерева и отвезти домой к семье? Туда, где она будет в безопасности. Туда, где Гейл сможет обеспечить ей приличную жизнь. Туда, где не надо бояться профи и смерти. Просто увести ее далеко-далеко от этого места.

Вызываюсь добровольцем на ночное дежурство, чтобы получить возможность прикончить несколько профи во сне, но, кажется, чем ближе мы к Китнисс, тем меньше мне доверяют. Катон говорит, что сам назначит дежурных, и выбирает Линду и Марвела, а следом будет дежурить сам вместе с Миртой.

Ложусь на голую землю и укрываюсь небольшим куском термоткани, заранее понимая, что уснуть не получится. А как бы хотелось закрыть глаза, а открыть их где-то в Двенадцатом. Мама будет кричать на кого-то на первом этаже, а братья будут таскать муку и ругать меня за то, что я так долго сплю. А Китнисс будет бегать по лесу с Гейлом и продавать на черном рынке подстреленную добычу, а потом принесет моему отцу пару белок, а я буду смотреть на нее из своей комнаты и продолжать бояться подойти и заговорить.

Может быть, кто-нибудь убьет меня ночью? Даже немного на это надеюсь.

Лежу и смотрю вверх на Китнисс: она так высоко, что даже кружится голова. Сквозь листву проглядывает ярко-оранжевый рюкзак, а также свисающая вниз нога. О чем она сейчас думает? Есть ли у нее план? Сильнее обычного мечтаю проникнуть в ее мысли, научиться общаться без слов и все объяснить. Сказать, что я не предатель, что не подставил бы ее ни за какие богатства и призы, даже если этот приз — собственная жизнь. Попросить прощения, что оказался таким бесполезным в своих попытках помочь. Но все это только глупые мечты.

Завтра утром нужно каким-то образом разделить профи, только так я смогу разобраться хотя бы с несколькими из них. У меня есть копье и два ножа, этого хватит с головой. Только вот, как только я начинаю об этом думать, все начинает казаться нереальным. Я не убийца, это смогла понять уже даже Диадема. Мне совершенно понятна цель, и она дороже мне всего на свете, ничего не изменилось. Но просто наброситься на ничего не подозревающего человека и убить его?

Убить Мирту, которая пожертвовала собой ради того, чтобы защитить любимого и побыть с ним последние дни жизни? Или Линду, оплакивающую смерть парня из ее дистрикта каждую ночь? Подобное не укладывается у меня в голове. Одно дело — защищаться и убить врага, совершенно другое — напасть первым.

Можно спровоцировать Марвела, но злой Марвел еще хуже обычного, это я уже испытал на своем лице. Смогу ли я вынудить Катона напасть на меня? И главное, смогу ли одержать верх?

Мысли заводят меня в еще больший тупик. Сюда бы Хеймитча с его холодным умом и тысячей идей. Конечно, мы обсуждали, что весь план может рухнуть на любом из этапов. Тогда моя задача становится совершенно простой: убить, ранить, вывести из строя хотя бы одного профи, дать Китнисс минимальную фору. Ну что же, так и поступлю. Прикончить Диадему, как самую слабую, или лучше хотя бы немного ранить Катона, как самого сильного? Черт, это вообще мои мысли?!

Переворачиваюсь лицом к земле и сжимаю кулаки до боли. Смотрю в сторону ночных дежурных: парочка из второго уже сменила своих товарищей на посту. Катон сидит с мечом в одной руке, а второй обнимает Мирту за плечи, она положила голову ему на грудь и чертит своим ножом узоры на земле. Становится невыносимо больно. Завтра я умру, это уже ясно как день. В жизни я любил лишь раз, и то не взаимно. Даже такая близость, как у этой парочки убийц, мне никогда не светит. Более того, моя любимая, весьма вероятно, отправится на тот свет также скоро, как и я. И сделать что-то практически невозможно, поможет лишь чудо.

Череда ужасных мыслей преследуют меня почти до рассвета, но в итоге я все-таки засыпаю. Сон длится недолго, потому что сначала я слышу громкий удар, потом дико громкое жужжание, а в итоге чувствую, что в голове начинается самый настоящий пожар. Огня нет, но моя рука и спина горят в жутком пламени, хуже вчерашнего, устроенного распорядителями. Я уже умер и попал в ад? По ощущениям именно так.

От боли на секунду парализует все тело, но в следующее мгновение адреналин делает свое дело. Я уже не знаю, кто я, где нахожусь, и что вообще происходит. Забываю обо всем на свете, кроме одного: нужно бежать отсюда как можно скорее.

За секунду все профи вскакивают со своих мест и начинают истошно орать. Я и сам ору громче, чем когда-либо в жизни. По дикому жужжанию и рою вокруг нас становится понятно: на нас напали какие-то осы. Очевидно, что не простые, потому что каждое место укуса — местный филиал ада, а по размеру каждое насекомое не меньше мизинца.

Бегу в неопределенном направлении. Главное сейчас — убежать подальше от этого места. И пока я стараюсь заставить свои ноги работать, у меня в теле разгорается еще один пожар на ноге. Видимо, осы догоняют меня.

Теперь в глазах троится, но я не перестаю бежать и начинаю различать перед собой две фигуры. Они тоже бегут. Катон и Мирта. Не хочу оглядываться по сторонам, потому что боюсь, что не удержу равновесие. Яд проникает в тело, и я не чувствую пальцев на руках. Думать не получается, поэтому просто резво переставляю ноги, мечтая, чтобы все это скорее закончилось.

Через пару минут мы оказываемся на поляне около водоема, и я бегу к озеру, чтобы затушить пожар. Прыгаю с выступа, даже не задумываясь о том, что не умею плавать. Вода в озере ледяная, но мне это и нужно. Испытываю невозможное блаженство, когда каждая клеточка моего тела остывает. Даже мозги начинают нормально работать, и немного позже в воде оказываются Катон с Миртой. Парень держит свою возлюбленную, а она держится за голову.

— Что это было? — спрашиваю я, пытаясь отдышаться.

— Девчонка сбросила на нас осиное гнездо! — вопит Катон.

Взвешиваю его слова. Может ли это быть правдой? Вполне возможно. Но это значит, что сейчас она там! С осами! И никто ей не поможет!

— Вынеси меня на берег, — шепчет Мирта. — Тебе нужно ее поймать.

— А как же ты?

— Все будет нормально, — решительно отвечает девчонка.

— А что с ней? — спрашиваю я.

— Сначала осы, а потом упала и ударилась головой об камень. Наверное, сотрясение.

Оглядываюсь по сторонам. Мирта не может стоять на ногах, Катон тоже чувствует себе не сильно хорошо после ос, Марвела, Диадемы и Линды вообще тут нет. Идеально!

Недолго думая, со всей силы толкаю Катона в спину. Он падает на Мирту, а я бегу со всех ног вглубь леса, откуда мы только что прибежали. Оглядываюсь и не вижу его за собой, значит, он не стал меня догонять. Отлично!

В голове все плывет, а я по памяти направляюсь к тому месту, где на нас напали осы, и не ошибаюсь с направлением. Недалеко от дерева лежит распухший труп Диадемы, а возле него сидит Китнисс и держит в руках лук со стрелами. Она даже не пытается убежать! Наверное, ей тоже неслабо досталось от ос. Подбегаю к ней и тяну за плечо наверх, но она отдергивает руку. Опять дергаю ее, заставляя встать с земли.

— Что ты делаешь здесь до сих пор? — кричу я. — Ты с ума сошла? — пытаюсь трясти ее двумя руками, но она будто не слышит. — Вставай! Живо! — толкаю ее в спину, а она смотрит на меня непонимающим взглядом. — Беги! Ну, беги же! — она кивает мне и начинает бежать.

Падаю на колени рядом с деревом и вижу копье Марвела. Беру его в руки и пытаюсь успокоиться. Именно в этот момент из-за кустов появляется Катон со своим огромным кинжалом. Он нахально улыбается, а я подминаюсь на ноги.

— Ну, привет, женишок, — говорит он улыбаясь, но с безграничной ненавистью в голосе. — И прощай.

Не успеваю ответить, как он набрасывается на меня сверху, и я падаю на землю вместе с ним. Сейчас и решится моя жизнь… либо умру я, либо умрет Катон. И то, что случится второе, почти невозможно, поэтому у меня в голове проносятся картинки: мой дом, братья, мать, друзья, а потом возникает лицо отца. Он говорит мне на прощание: «Я в тебя верю, сынок». И я понимаю, что не собираюсь умирать. Собираю в кулак всю свою силу, ненависть, желание жить и бью Катона в челюсть. Он отлетает назад, а я говорю ему, как можно с большей ненавистью:

— Рано прощаться, женишок.

В ответ раздается злобный смех. Быстро поднимаюсь на ноги и обхватываю копье обеими руками. На самом деле, я не знаю, что с ним делать. Да, я видел, как Марвел метал его в тренировочном зале, но сам никогда не пробовал. Катон тоже встает и берет в руку свой меч. И тут я понимаю, что у меня двоится в глазах, а вокруг все будто плывет. Яд действует все сильнее, облегчение от ледяной воды продлилось недолго. Трясу головой, в надежде отогнать галлюцинации, и это немного помогает.

— Да ладно тебе, Пит, — смеется Катон, — хватит валять дурака! Ты ведь не можешь меня убить.

— Ты меня плохо знаешь, — говорю я с уверенностью.

— Я знаю тебе лучше, чем ты думаешь, — он опять нахально улыбается, — хотя ты прав, я был немного удивлен от твоей выходки. Спугнул девчонку, вместо того, чтобы убить! Она на нас сбросила улей с осами, а ты помог ей убежать. Ты кретин, Пит!

— Я не убийца.

— Вот поэтому ты и не жилец, — он смотрит на свой меч. — Давай я убью тебя быстро взамен на новую и правдивую, на этот раз, информацию о ней? — смеюсь в ответ, но из-за нервов смех больше похож на кашель.

— Хочешь информацию? Да, пожалуйста. Она умная, умней всех вас вместе взятых. Еще она сможет выжить в любых условиях, а ты окочуришься после трех дней, проведенных в лесу. И, готов поспорить на что угодно, что через пару дней ты, как последний трус, будешь искать укромное местечко, чтобы она тебя не нашла. А Мирта, если ее мозги еще хоть чуть работают, бросит тебя где-нибудь далеко-далеко от Рога. А потом ты умрешь, только твоя смерть не будет впечатляющей или захватывающей. Это будет жалкая смерть, которую даже не захотят показывать по телевизору. И через полчаса о тебе никто не вспомнит, потому что ты всего лишь глупый убийца, — я смотрю ему в глаза, — а это совсем еще не значит, что ты жилец.

В его взгляде столько ненависти, что мне кажется, что на меня давят огромной каменной плитой. Скулы напряжены, а мышцы подрагивают. Он удивлен. Да, я и сам удивлен тому, что смог сказать подобное. Наконец, он делает хоть какое-то движение, и я сразу обхватываю копье покрепче, готовясь обороняться.

— Молись, женишок, чтобы твоя смерть оказалась быстрой, — он размахивает мечом в метре от меня и набрасывается сверху. Только в этот раз я готов к нападению, поэтому уворачиваюсь и бью его в живот, а он бьет мне по спине рукояткой кинжала.

От удара меня будто выбивает из реальности, и я невольно сгибаюсь. Катон бьет еще раз коленом в бок, и в этот раз я падаю на землю.

Неужели я умру вот так? Катон возвышается надо мной со злой ухмылкой, меч в его руке блестит на солнце. Осматриваю землю и вижу свое копье, мне приходится проползти полметра, чтобы достать его, а потом и я, не задумываясь, бью Катона по ногам. Он вскрикивает и хватается за колено, а я, пользуясь моментом, выбиваю ногой меч из его руки.

Теперь оружие есть только у меня, но Катон не собирается сдаваться, он хватает меня за плечи и толкает, что есть силы, назад. А я вспоминаю прием, которому меня научил брат, и выворачиваю ему руку за спину.

— Ненавижу, когда меня недооценивают, — говорю я ему и пихаю в спину.

— Ты все равно труп, — кричит он и опять набрасывается на меня.

Мы падаем на землю и начинаем бороться. Бью его в челюсть, а он мне в грудь. После этого становится тяжело дышать, и я кашляю, а он бьет мне прямо в переносицу. Тупая боль разносится по всей голове, а перед глазами все темнеет, но я на ощупь нахожу копье и бью Катона концом палки в бок со всей силы, какую вообще могу сейчас собрать. Он издает протяжный стон и перекатывается с меня на землю. Встаю, но меня шатает из стороны в сторону. Он лежит на земле с прижатыми к боку руками и протяжно стонет. Уж не знаю, куда я попал, но нужный эффект достигнут. Подставляю копье к его горлу, а Катон поднимает на меня шокированный взгляд.

— Убьешь меня? — закашливаясь, говорит он.

— Назови хоть одну причину, почему я не должен это сделать, — сильнее надавливаю на него копьем, и парень начинает прерывисто дышать.

— Потому что ты хочешь сохранить жизнь девчонке, — говорит он.

— Причем тут Китнисс?

— Мирта, — он задыхается и прижимает руку к спине, — Мирта найдет ее и убьет. Она будет мстить за меня. Ты же знаешь об этом. Это будет очень жестокая месть, Пит. Она рассказала тебе все, когда напилась, так ведь?

— Мирта сейчас даже встать не может сама. Что помешает мне пойти и убить ее сразу после тебя? — смотрю ему прямо в глаза.

— Ты не убийца. Ты не сможешь. И ты это знаешь.

Злость, которая кипела во мне, сейчас отступает. И я понимаю, что держу копье у горла Катона и сейчас мне надо его убить. Меня начинает трясти, ладони потеют.

— Другого выхода нет, — говорю я уверенно.

— Есть, — он выдавливает улыбку. — Ты отпустишь меня, и я пойду к Мирте. А ты найдешь свою девчонку. А потом все будет по-честному. Вы против нас. Двое надвое.

— Вас не двое, — говорю я, — Марвел, скорее всего, жив.

— Пушка дважды стреляла, женишок. Ди точно мертва, а вот насчет второго я не знаю. Если Линда тоже умерла, значит, Марвел, скорее всего, от нас отколется. Пришло время, когда каждому пора начать думать о себе, — он опять кашляет и закрывает глаза на пару секунд. Предложение застает меня врасплох.

— Китнисс считает, что я ее предал. Она не знала о моем плане, — говорю я.

— Вот как, — он вздыхает, — но ведь у вас даже есть фора. Она здорова, как бык. Да и ты тоже не покалеченный.

— У вас оружие и припасы…

— У Мирты сотрясение, а я по ощущениям сейчас выплюну свою почку, — продолжает он, — отпусти меня сейчас, и у нас будут равные шансы. Ты ведь не хочешь стать убийцей, я это точно знаю. Вот и прояви свою доброту. Ты же понимаешь, что я не вру. Отпусти меня и иди искать девчонку.

Продолжаю держать копье у его горла, но заметно ослабляю хватку. То, что говорит этот псих, действительно, является правдой. У нас будет пару дней форы, мы сможем добыть оружие и пищу. Мы сможем стать командой и даже первыми напасть на них. Отодвигаю копье еще на пару сантиметров. Я не смогу его убить…

— Где вы будете все это время? — спрашиваю я.

— У Рога, — быстро отвечает он, — я не оставлю припасы.

Еще пару секунд колеблюсь, взвешиваю все за и против, а потом отвожу копье и бросаю его на землю. Катон поднимается на локтях и постанывает, когда пытается встать на ноги.

— Я уже подумал, что ты реально меня прикончишь, — говорит он, держась рукой за бок. Весь он перекошен и стоит так, будто стоит дунуть и он упадет.

— Сделай одолжение, — говорю я, — заткнись и уходи. Не заставляй меня жалеть о том, что я сделал. Точнее, не сделал.

Он кивает и отворачивается в другую сторону. Тоже отворачиваюсь и смотрю в лес. Где мне искать Китнисс? Да и вообще, станет ли она союзничать со мной? Почему-то я думаю об этом только сейчас, когда Катон уже стоит на ногах и ощупывает свой бок. Берусь за переносицу, она раздулась и пульсирует, а кровь из носа тонкой струйкой стекает на землю. Вытираю ее рукавом, но она начинает течь снова.

— Мне так жаль, Пит, — тихонько говорит Катон. Неужели он извиняется из-за того, что ударил меня? Совсем на него не похоже… — Мне правда стыдно, но я должен, — продолжает он, — так что, прости.

Оборачиваюсь, чтобы спросить у него, за что он извиняется, но еще боковым зрением замечаю огромный меч около своей головы. Успеваю увернуться и отпрыгнуть к дереву, но боль обжигает правую ногу. Эта боль не сравниться с болью от удара в нос или в грудь, она в миллион раз сильнее. Эта боль похожа на удар током. Она просто овладевает моим телом. Мне кажется, что я не смогу больше вымолвить и слова, но на самом деле кричу. Горячая кровь начинает стекать по моей ноге, и я падаю на землю, не в силах устоять. Вижу огромный разрез на штанине выше колена, но мне даже страшно посмотреть, что творится под тканью. Через пять секунд я уже чувствую, что сижу на мокрой из-за крови земле, а Катон возвышается надо мной с мечом в руках. По лезвию стекает кровь. Моя кровь…

Адреналин действует как раз вовремя. Ложусь на землю и отталкиваю его здоровой ногой в низ живота. Сам он плохо стоит на ногах, поэтому падает на землю и охает. У меня есть совсем немного времени, но страх притупляет боль, и я могу встать. Стараясь не наступать на раненную ногу, подхожу к Катону и сильно бью его ногой в то место, куда уже попадало мое копье. Он взвывает от боли и переворачивается на другой бок, а я в это время наклоняюсь и дважды сильно бью его в нос. Голова Катона безвольно повисает, а руки отцепляются от меня. Поднимаюсь и еще несколько раз пинаю его, куда попадет, но никакой реакции нет. Он умер или во временной отключке? Подношу руку к его носу, лицо все разбито и в крови, так что дыхание найти не удается, но пушка не стреляет. Думаю, в любом случае он не жилец. Но это не важно, главное сейчас, убраться как можно дальше от этого места.

Снимаю с себя куртку и туго перевязываю ногу. Нужно бежать туда, где Мирта не оставила зарубки, чтобы, Катон побоялся идти туда сам, если придет в себя. Выбрать такое направление очень просто, и я сразу же начинаю бежать. Каждый раз, наступая на ногу, все тело простреливает адская боль. А куртка уже стала мокрой от крови. Смотрю по сторонам: лес в одной стороне, деревья с зарубками с другой и камни с речкой впереди. Начинаю карабкаться по камням, что дается мне еще сложнее. Да и вдобавок на них еще и остаются капли крови. Перетягиваю ногу еще сильнее, но это вряд ли поможет. Теперь адреналин перестает действовать, и я по-настоящему ощущаю серьезность своего ранения.

Идти дальше становится почти невозможно, но и оставаться здесь нельзя. Падаю на колени около берега речки и впиваюсь пальцами в грязь. Мне хочется кричать от боли, но этого делать нельзя. Мне нужно пересилить себя и уйти еще дальше, но даже думать уже больно о том, что придется наступать на ногу.

Сгребаю немного грязи в ладошку и начинаю лепить куличик, как в детстве. Перемешиваю жижу в руках, и это меня успокаивает, а, когда собираюсь помыть руки, то понимаю, что это вовсе не грязь, а глина. У берега она темно серая, а когда засыхает на камнях, то сливается с ними в один цвет. Идея приходит ко мне в голову совершенно спонтанно, и сразу же принимаюсь за дело. Растираю жидкую глину по одежде, лицу, волосам и даю ей подсохнуть. Следующий слой обычной грязи и мха, потом еще глины и травы, и я становлюсь почти незаметным в этом окружении.

Встаю, чтобы найти более укромное место, но у меня кружится голова, и я совсем не могу наступить на ногу, которая уже онемела ниже колена. Удается сделать пару шагов, и я падаю между двух больших камней. Здесь как раз растет мох и трава. Прикладываю руки к камням и почти сливаюсь с ними.

Потом набираюсь смелости и смотрю на свою рану сквозь порез в штанине. Сказать, что я ничего ужаснее в жизни не видел, значит — ничего не сказать. Сил в теле совсем не остается, и я ложусь на мягкий мох. Он сделает незаметным мое лицо, а одежду скроет глина, когда подсохнет. Закрываю глаза и сразу же отключаюсь.

Когда открываю глаза, вижу над собой флаг Капитолия и слышу гимн. Мой мозг будто затуманен, но я все равно узнаю погибших. Диадема и Линда. Это значит, что Китнисс смогла сбежать, а Катон не умер. И еще это значит, что теперь на меня ведут охоту трое профи. Возможно, они забудут о Китнисс хотя бы ненадолго. Да, надеюсь, что так и будет, потому что нет ни малейшей вероятности, что я когда-нибудь сдвинусь с этого места.

Я потерял столько крови, что теперь не могу различить, когда сплю, а когда нет. У меня нет ни оружия, ни еды, ни воды. Утром я пью росу с растений, которые растут вокруг, а днем хватает сил доползти до воды, чтобы напиться и покрыть свое тело очередной порцией глины. Одежду она прикрывает паршиво, поэтому нарываю мха и укрываюсь им, как одеялом. К вечеру мои дела совсем плохи. Уже не могу пошевелить ногой и даже не просыпаюсь от гимна, поэтому не знаю о погибших.

Во всем моем теле теперь существует только одно чувство — боль. Она разносится все с новой и новой силой. Нога теперь больно пульсирует и немеет. Это даже хуже, чем просто боль. Когда я открываю глаза, то не могу разобрать, какое сейчас время суток. Мне снятся кошмары, но я не запоминаю их. Будто нахожусь в постоянном трансе. Во рту все пересыхает, а в животе настолько пусто, что кажется, что он касается позвоночника. А самое ужасное то, что я даже не знаю, сколько времени тут нахожусь.

К счастью, в следующий раз просыпаюсь утром и опять могу выпить росы с растений. Пару капель воды, кажется, спасают мою жизнь. Мне противно от мысли, что сейчас я настолько беспомощный и бесполезный, что лучше бы мне было умереть. Лучше бы тогда Катон не промахнулся, и мой труп уже везли домой. Хотя, судя по самочувствию, это случится уже очень скоро.

Интересно, моя мать разрешит отцу потратить деньги, чтобы купить мне участок земли на кладбище или меня похоронят на заднем дворе под деревьями? Всегда любил сидеть там, особенно летом. Ветки деревьев создавали тенек, птички пели свои песенки, мне даже удавалось иногда украсть яблоко. Я любил такие дни, правда, мать всегда орала на меня и называла трутнем. А я все равно продолжал сбегать в свой сад и сидеть там часами. Неужели мне придется теперь целый век провести там?

Настолько привыкаю к мыслям о скорой смерти, что они не пугают, а радуют. Ведь никто не знает, что будет после того, как ты перестанешь дышать, и твое сердце остановится. Пустота? Новая жизнь? Что бы это ни было, сейчас оно тянет меня к себе. И, наверное, это нормально. Я ведь лежу тут уже неизвестно сколько дней и вот-вот умру.

Как жаль, что не могу попрощаться с Китнисс. Если подумать, то со всеми своими родными я уже распрощался, а с ней нет. Последний раз, когда мы виделись, я толкал ее в лес и кричал, чтобы она быстрее уносила от туда ноги. А вдруг она уже умерла, а я даже и не знаю об этом. Лежу тут, истекаю кровью, а ее чистый и переодетый труп уже везут домой. Нет! Даже думать об этом не хочу! Она не может умереть, она должна вернуться! Вот бы узнать, жива она или нет… Жаль, что нельзя ни у кого спросить…

Отключаюсь в очередной раз, когда наступают сумерки, и опять пропускаю объявление о погибших. У меня нет сил даже шевелить пальцами. Боль в бедре усиливается и разрастается на всю ногу. Мох, которым я укрыл одежду, будто пустил корни, и теперь я не могу шевельнуться. Очень хочу пить и есть, и мой мозг из-за потери крови будто в тумане. Не могу долго думать о чем-то одном, потому что мысли путаются. Перед глазами стоит постоянная пелена, и мое тело, оно будто стало чужим. Будто меня заточили в тело другого человека, и я не могу выбраться. И еще не могу долго находиться в сознании. Вырубаюсь через каждые пять минут, а когда просыпаюсь, то не могу понять, сколько времени проспал.

Просыпаюсь утром и понимаю, что опять пропустил вечернее объявление. Теперь даже не знаю, сколько трибутов осталось в живых. Я не слышал пушку ни разу, но это не значит, что она не стреляла. Меня тошнит от постоянного чувства голода. Еще никогда в жизни не чувствовал себя так плохо. Может, из меня вытекла вся кровь? Но тогда, почему я жив… Или я уже мертв?

Мне стоит больших усилий открыть глаза и посмотреть вокруг. Голова просто чугунная и неподъемная. Приподнимаю ее на пару сантиметров, но уже через секунду роняю обратно. Слишком сложно. Неужели нельзя просто умереть?!

Интересно, как сейчас ведут себя все мои близкие и родные. Ну мать, наверное, работает целыми днями, а братья? А отец? Они тоже решили поскорее смириться с мыслью о моей смерти? Говорят ли они обо мне? Смотрят ли Игры? Считают ли предателем или убийцей? Оставляют ли у себя в душах надежду на то, что я вернусь?

Опять отключаюсь, и впервые за долгое время мне снится сон, хотя, скорее, это мое воспоминание.

Был день моего рождения. У нас в семье не принято дарить подарки или отмечать праздники, потому что это пустая трата денег (по словам мамы). Но тот день я запомнил навсегда. Утром я встал как обычно рано и пошел на кухню, но там было пусто. В комнате братьев тоже не было. В спальню родителей мне ходить запрещалось, но я решил рискнуть и проверить, но там тоже было пусто. Тогда я решил пойти в свой сад и порисовать палкой на земле. И когда я вышел во двор, то увидел братьев и отца. Они хором закричали мне: «С днем рождения!» и кинулись обнимать. Мне было так приятно, что они не забыли, но даже это оказалось не все. Меня ждали подарки. И даже не один, а несколько. Средний брат украл из кладовки для меня пакетик изюма и кураги, старший где-то раздобыл новенький альбом для рисования, а отец испек ночью печенье. Такие маленькие подарки, но для меня они были бесценны. Потом ночью я поровну разделил все сладости между братьями, и мы вместе принялись их есть. Это был мой лучший день рождения.

Такие воспоминания грели мое сердце, и я старался сохранить их в своей памяти в мельчайших деталях. Смех братьев, добрые глаза отца, веселые перешептывания моих друзей в школьной столовой, песенку маленькой Китнисс, ее неподдельную улыбку каждый раз, когда она была с Гейлом. Я прокручивал все это в голове раз за разом, будто, если я забуду, то сразу же умру.

От радостных воспоминаний меня оторвал грохот. Он был настолько громким, что я смог очнуться. Взрывы раздавались один за другим в течение нескольких секунд. Сразу понимаю, что это: бомбы, которые оберегали припасы, активировались. А это значит, что кто-то подорвался на них. Значит, какой-то трибут погиб. Возможно, это рыжеволосая девушка, которая уже воровала припасы однажды. Но пушка не стреляет.

Широко раскрываю глаза и прислушиваюсь. Через пару минут вдалеке раздаются крики, а потом стреляет пушка. Кто же это? Мог ли Пол навредить профи и подорвать припасы, а за это они его убили? Вполне возможно. Но как он смог взорвать сразу все бомбы? Может, он подговорил кого-нибудь пожертвовать собой? Мне вообще все равно, главное, чтобы это была не Китнисс. К сожалению, узнаю это только вечером. Только надо постараться не отключится опять.

Пробую шевелить руками. Они плохо двигаются, но все-таки я могу пару раз сжать и разжать кулаки, а потом пробую пошевелить здоровой ногой. Раненая совершенно не слушается. Голову я тоже поднимаю с большим трудом и слегка кручу ею по сторонам. Ничего не изменилось с того момента, как я сюда пришел. Справа речка, слева лес, и огромные валуны со всех сторон.

Но тут мое внимание привлекает кое-что странное. Большой кусок мха разместился в десяти сантиметрах от моей руки, а на нем аккуратной горкой лежат красноватые ягоды. Моргаю пару раз, думая, что это галлюцинации, но ничего не изменяется. Собираю все силы и подвигаю руку ближе к ягодам, потом беру одну, подношу ее к лицу и разглядываю. Кто здесь станет мне помогать? Никто. А это значит, что в этом есть какой-то подвох. Возможно, эти ягоды отравленные или ядовитые. Поэтому я пересиливаю свое желание есть, и бросаю ягоду обратно в кучу.

— Ты что, хочешь умереть с голоду? — раздается тихий женский голос справа от меня. Поднимаю голову, но никого не вижу.

— Кто это? — хрипя и задыхаясь, еле шепчу я.

— У тебя есть оружие? — в ответ усмехаюсь и шепчу что-то похожее на «нет».

А потом слышу шаги. Острожные и медленные. Опять приподнимаю голову и с интересом смотрю за деревья. Единственное, что вижу — рыжие волосы. Нахожу силы даже на улыбку и роняю голову обратно на землю.

— Это ты… — хриплю я.

— Ждал кого-то еще? — девушка медленно подходит ко мне и присаживается на колени.

— Ага, — я откашливаюсь, — смерть с косой.

— Ну, косы у меня нет, зато я принесла ягоды. Они съедобные, — в доказательство этому она берет несколько ягод из кучки рядом со мной и ест. — Видишь? Обычные ягоды.

— Спасибо, — выдавливаю еще одну улыбку. — Только зачем?

— Еще бы день, и ты умер от голода, а у меня перед тобой должок, — девушка усаживается по-турецки и откидывает волосы за спину, — помочь?

Едва заметно киваю, и она помогает мне приподнять голову, подложив большой кусок мокрого, но мягкого мха.

— Давно ты тут? — спрашивает она, наблюдая за тем, как я ем ягоды. — Я уже третий день за тобой наблюдаю.

— Не знаю. Я все время в отключке. Проваливаюсь в сон, а потом просыпаюсь, даже не зная, сколько проспал.

— Плоховато, — она сдвигает брови, — ты ранен?

— Да. В ногу. Мечом.

— Так это твоя кровь по всему лесу? — она взволнованно смотрит на меня, а я киваю в ответ.

— Пытался сделать перевязку или что-нибудь вроде этого?

— Не поможет. Я видел эту рану. Еще удивительно, как до сих пор жив.

— Так значит, ты совсем не знаешь, что тут творилось все это время? — она вопросительно вздергивает брови. Улыбаюсь. У нее все эмоции на лице написаны, можно даже ничего не говорить. Вся в веснушках, худенькая и высокая, но выглядит совершенно здоровой, сытой и даже выспавшейся.

— Китнисс жива? — задаю единственный интересующий меня вопрос.

— Жива, — она машет рукой, будто я спросил глупость. — А еще парень из первого, оба из второго, я, оба из одинадцатого и ты.

— Ну и какие новости? — ожидающе смотрю на нее.

— Ты слышал взрыв? — киваю в ответ, — ну так вот, я думаю, что это Китнисс его устроила. Я нашла ее стрелу в обломках. А Катон, он так разозлился, что убил того маленького мальчика…

— Пола, — уточнил я. — Подожди, у Китнисс есть лук?

— Ну да, она его забрала у девушки из первого, когда та умерла. А девочка, которая с Катоном, Мирта, кажется, она почти не может ходить. Я слышала, как они говорили про сотрясение, но точно не знаю, что с ней.

— Да, она упала.

— А Катон тоже сейчас большую часть своего времени проводит в палатке. Вчера я слышала, как он сказал, что это ты его ударил.

— Вроде того, — отвечаю я. — А парень из первого с ними?

— Да, но они все время ругаются. Думаю, скоро их союз распадется, — она задумчиво поднимает глаза к небу, чтобы вспомнить еще информацию, и стучит пальцем по кончику носа.

Задумываюсь над услышанным. У Китнисс есть лук — это огромный плюс. Катон с Миртой не смогут сражаться — тоже плюс. А вот Марвел это один огромный минус. Он может все испортить.

— Ах да, девочка из одиннадцатого, она сейчас с Китнисс.

— Правда? — почему-то эта новость меня радует.

— Да, — она тоже улыбается, — а вот парень из одиннадцатого меня пугает. Я его ни разу не видела! Однажды я решила разведать обстановку в этом поле и наткнулась на колоски, я думала, они съедобные, ну решила, что это то растение, из которого делают хлеб. Так вот, я собрала немного, а дальше не пошла. Страшновато там. И эти колоски оказались ядовитыми! Я выбросила их около одного дерева, а на следующий день нашла в пяти метрах от туда мертвую белку! Представляешь? Теперь я абы что не ем, — она посмотрела на меня сочувствующим взглядом. — Если хочешь, я буду приносить тебе ягоды время от времени.

— Нет, нет! — нельзя подвергать ее опасности, — это пустая трата времени. С такой раной я долго не протяну, так что не переживай. Ты и так сделала для меня очень много.

— Ты тоже для меня много сделал, — она вдруг нахмурилась. — Может, спонсоры пришлют тебе лекарство?

— Все может быть, — стараюсь искренне улыбнуться, но получается паршиво. Не могу же я сказать ей, что запретил Хеймитчу присылать мне хоть что-нибудь, но зато обеспечить Китнисс всем необходимым.

Наш разговор прерывает громкий крик где-то вдалеке.

— Мне пора идти, — у девушки сразу изменяется лицо, она очень испугалась. — Я могу тебе еще чем-нибудь помочь?

— Нет, все отлично, иди.

— Возможно, еще увидимся.

— Возможно, — стараюсь улыбнулся в ответ. — Спасибо тебе и… удачи.

Она кивает в ответ и убегает туда же, откуда пришла. И тут я вспоминаю, что даже не узнал ее имени! Хочу крикнуть ей вслед, но вовремя опоминаюсь. Это же может привлечь внимание… Остается только надеяться, что мы увидимся еще раз.

Нахожусь в сознании еще совсем недолго, а потом опять проваливаюсь в пучину собственных воспоминаний. Если подумать, то моя жизнь была не такой уж и плохой. Меня всегда окружали друзья, дома всегда была еда, родственники любили и уважали (за исключением нескольких), а теперь я лежу где-то в лесу и жду смерти. А раньше ничего этого не ценил. Точнее, никогда не задумывался об этом. И какая ирония, что начинаешь понимать это, когда уже ничего не вернуть. Хоть мой разум и затуманен, я все равно понимаю, что не вернусь домой никогда.

Находясь то ли в полусознании, то ли в дремоте, слышу грохот пушки. Дважды. Причем с отрывом в пару минут. Где-то наверняка идет сражение, и профи одерживают победу. Только вот осталось не так много людей, чтобы можно было думать об этом спокойно.

И чем дольше я пытаюсь не думать о плохом, тем сильнее мне вспоминаются слова той рыжей девушки: «Девочка из одиннадцатого сейчас с Китнисс». Они вдвоем. Два выстрела пушки…

Нет! Не хочу об этом думать! Трясу головой, будто эти мысли могут высыпаться из нее. В любом случае, я не узнаю, кто это был, до ночи.

И сейчас очередная отключка идет мне на пользу, потому что, когда я просыпаюсь, как раз играет гимн. Моргаю несколько раз и более-менее возвращаю себе приличное зрение. Первым на экране возникает фото с лицом Марвела. От удивления даже приподнимаю голову, но ничего не меняется. Первый погибший, действительно, профи из первого дистрикта. Он ненавидел меня больше, чем все остальные, но я все равно не могу сказать, что рад. Следующее фото — девочка из одиннадцатого — Рута. Но что произошло? И что тогда сейчас с Китнисс? Ранена? При смерти? Цела и невредима? Она убила Марвела? И почему тогда не смогла спасти Руту?

Задаю себе немые вопросы, на которые уже никогда не получу ответа. Попусту переживаю, ведь не смогу помочь в любом случае. Беспомощность раздражает, но ничего уже не поделаешь. Сейчас я чувствую себя намного хуже, чем раньше. Не уверен, что может быть еще хуже. Даже то, что я немного поел, не помогает.

Засыпаю, а когда открываю глаза, то понимаю, что ошибался вчера ночью. Хуже быть может. Например, сейчас мне намного хуже. От стараний пошевелить ногой все мое тело будто простреливает зарядом тока. Бедро страшно пульсирует. И если раньше нога немела, то теперь я чувствую каждый пораненный миллиметр, каждую больную клеточку. Ощущаю всю эту боль в полном количестве, а потом другую ногу сводит судорога, и я отключаюсь.

В сознание меня приводит рев труб. Такой звук и мертвого поднимет, ни то что выведет из обморока.

Не сразу понимаю, что это значит, а потом все-таки вспоминаю. Обычно под конец Игр с едой или припасами у всех напряженка. И тогда распорядители приглашают всех трибутов на пир у Рога Изобилия. Как правило, это никакой не подарок, а очередной повод собрать нас вместе, чтобы поглазеть на резню.

Уже собираюсь закрыть глаза, когда ведущий Клавдий Темплсмит объявляет об изменениях в правилах. А какие на Играх правила? Не сходить с дисков до старта и, благодаря одному сумасшедшему парню, пару лет назад ввели еще одно правило: запрет на каннибализм. А в остальном — делай что хочешь. Прислушиваюсь.

«Если последними выжившими оказываются два трибута из одного дистрикта, оба они будут объявлены победителями!». Темплсмит повторяет это правило еще раз, а потом замолкает.

До меня не сразу доходит, что значит эта новость. В этом году могут победить двое. Если они из одного дистрикта. Они могут оба остаться в живых. Мы можем оба остаться в живых.

Прежде чем эта мысль окончательно укладывается в моей голове, с губ срывается полу-хрип, и я резко поднимаюсь в сидячее положение. Конечно же, ничего не выходит, и я падаю обратно, испытывая дикую боль по всему телу.

— Китнисс, — шепчу я, — мы сможем вернуться домой, — будто бы в надежде, что она меня услышит.

Комментарий к Глава 20. Новые правила

Мы с вами уже активно движемся к финалу, просто невозможно!

Как вам история на данный момент?

Говорят, если поставить работе “Нравится”, то нога у Пита будет болеть поменьше, а продолжение выйдет еще быстрее)

Смесь эндорфинов с адреналином действуют совсем недолго, так что уже через пару минут понимаю, что не сможем. Точнее Китнисс сможет, а я нет. Для того, чтобы остаться единственной парой на арене, нам нужно убить Мирту и Катона, а еще Цепа и рыжеволосую девушку. Последнее меня пугает больше всего. Я никогда не смогу ее убить.

Но если ее я не смогу убить, потому что мы стали вроде как друзьями по несчастью, то на остальных противников у меня просто не хватит сил. Даже учитывая, что у Мирты сотрясение, думаю, она сможет безошибочно попасть ножом мне прямо в голову. Да и вообще, о каком сражении может идти речь, когда я даже не могу сесть или поднять руку?

Теперь главное, надеяться на то, что Китнисс не захочет меня спасать. Потому что то, что она найдет, вряд ли ей понравится. Сомневаюсь, что это вообще кому-то понравится. Беспомощный, слабый, раненный, бесполезный. Мне уже давно пора умереть, ни то что тешить себя мыслями о доме. Но я все-таки никак не умираю. Почему?

Может быть, судьба дает мне шанс? Простой пекарь из захолустного дистрикта, да я нож-то в руках держал до Игр, только чтобы нарезать хлеб, но все-таки я еще жив. Получил 8 баллов, попал к профи, дурачил их, пережил многих, сражался с Марвелом, потом с Катоном, выжил, не истек кровью от жуткого ранения, не умер от голода и жажды, а теперь получил шанс впервые за историю Панема вернуться домой вдвоем, да еще и вместе с любимой. Неужели все это просто череда случайных событий, и нет никакого вселенского предназначения?

Ну да, сдалась бы моя жизнь вселенной, размечтался. Качаю головой, насколько хватает сил, чтобы выбросить эту ерунду из своих мыслей. Мой срок подходит к концу, а все это — предсмертные бредни только и всего.

Стоит прикрыть глаза, и я опять сплю, ну или теряю сознание, теперь разобрать невозможно.

Сегодня мне сняться жуткие кошмары, в которых мои родные и друзья то сгорают в лесу, то погибают в драке, то их раздирают в клочья огромные медведи из прошлых Голодных Игр. Просыпаюсь в холодном поту и понимаю, что теперь мне с каждым днем будет становиться все хуже и хуже. Одновременно очень жарко, и пробивает озноб. Развлекаю себя мыслями о смерти и спорами с собой. Например, готов поспорить, что мне осталось заснуть меньше пяти раз перед тем, как умру. Еще я больше никогда не поем. Никогда больше не встану на ноги. Никогда не увижу лица Китнисс. Никогда не поцелую ее. Никогда не посмеюсь с братьями. Никогда не буду пить крепкий чай из трав с отцом. Никогда больше не услышу похвалы от мамы. Знаю, что нет ничего вечного. Всему всегда приходит конец. И мой настолько близок, что можно дотянуться до него рукой.

Новый день приносит новое разочарование. Теперь я не могу спать. Если раньше хватало только подумать об отключке, как я мгновенно парил в мире снов, то сейчас, даже прилагая большие усилия, ничего не выходит. Поэтому просто лежу и смотрю затуманенными глазами в небо. Оно здесь всегда голубое и чистое. У нас в дистрикте небо серое. Да и сам воздух серый. Все вокруг серое из-за угольной пыли.

Интересно, люди, правда, попадают на небо после смерти? Может, я смогу и дальше продолжать помогать Китнисс, только теперь уже от меня будет хоть немного пользы? Вот попаду на небо и обрушу на голову Катона молнию. Было бы неплохо.

В одно мгновение слышу пение птиц и шелест листьев, а через секунду рядом со мной раздается какое-то шипение. Закрываю глаза и стараюсь не дышать. Если это какой-то зверь, то он обязательно учует мой запах, тогда моя тихая смерть между камней уже окажется пределом мечтаний. А если это человек, то есть шанс спастись.

Продолжаю лежать в полном оцепенении, пока шипение не превращается в нечто знакомое для меня. «Пит! Пит!». Вот что я слышу. Прислушиваюсь еще больше и распознаю голос. Где-то рядом, совсем близко. Такой ласковый и мелодичный, будто птичка поет свою песню, только немного осипший. Я слышал этот голос не так часто раньше, но после того, как Эффи Бряк вытащила мое имя на Жатве, у меня появилась привилегия слышать его каждый день. Мой самый любимый звук на свете.

Китнисс. Она все же пришла за мной. Решила объединиться в команду. Только зря она это сделала. Теперь у меня есть выбор: продолжить лежать здесь, чтобы Китнисс не смогла меня найти и попыталась спастись сама или подать ей знак и попытаться выжить. Как это эгоистично, повесить на нее такую ответственность, такую обузу. Ей не выходить меня, это не под силу никому, последние дни у меня озноб и, как я сам считаю, бред, а это значит лишь одно — инфекция. Прибавим к инфекции потерю крови, истощение, невозможность использовать одну ногу и получим самого худшего напарника из возможных.

Но это же Китнисс… Она хочет найти меня. У меня есть шанс сказать ей о чувствах, побыть еще немного вместе. Помереть в камнях всегда успею.

Не так часто в жизни я ставлю свои интересы на первый план. Когда же еще порадовать себя, как не перед смертью? Возможно, уже завтра я об этом пожалею, но сегодня собираюсь с силами и как можно громче произношу:

— Пришла добить меня, солнышко?

Китнисс начинает выискивать меня вдоль берега.

— Пит? Ты здесь?

— Эй, не наступи на меня, — еле шепчу, но она безошибочно оборачивается на мой голос.

И наконец-то я вижу ее. Слегка потрепанная, сильно похудевшая, удивленная, но такая чудесная. Так счастлив ее увидеть, что даже улыбаюсь.

— Закрой глаза, — все так же удивленно говорит она. Послушно выполняю просьбу, и она ахает, когда мое лицо опять становиться неподвижным.

— Смотрю, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов, — опять открываю глаза и вижу ее улыбку. Можно по пальцам пересчитать разы, когда она улыбалась мне так искренне. Поэтому пытаюсь запомнить ее в мельчайших деталях.

— Да уж, пригодилось перед смертью, — говорю я.

— Ты не умрешь, — быстро отвечает Китнисс и слегка хмурится. От этого между бровей у нее возникает морщинка.

— Кто тебе сказал? — не могу убрать со своего лица улыбку. Наверное, выгляжу сейчас как идиот. Говорю о том, что умру, но счастливо улыбаюсь.

— Я тебе говорю. Теперь мы одна команда. Слышал новость?

— Слышал, — отвечаю я, — спасибо, что нашла мои останки.

Она садится рядом со мной, достает из рюкзака бутыль с водой и прислоняет к моим губам. Пью пару глотков, и, кажется, мозг начинает работать лучше.

— Катон ударил тебя кинжалом? — спрашивает она, продолжая разглядывать мою одежду, поросшую мхом.

— Да. В правую ногу. Выше колена.

— Мы сейчас спустимся к ручью, чтобы смыть с тебя всю это грязь и осмотреть раны, — она запихивает бутылку обратно в рюкзак. Мне так хочется увидеть ее улыбку еще раз, поэтому говорю:

— Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать, — она послушно подставляет свое ухо к моим губам, и я еле слышно шепчу:

— Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь поцеловать меня, не стесняйся.

— Спасибо, буду иметь в виду, — она отдергивает голову, смотрит на меня как на последнего дурака и смеется. Слышу этот смех и сердце наполняется теплом. Не зря я выдал себя, пусть это будут последние дни или часы моей жизни, но они будут прекрасны.

Хотя через минуту уже начинаю сомневаться, что что-то может быть прекрасным, потому что начинается настоящая пытка. Китнисс пытается поднять меня на ноги или хотя бы сдвинуть с места, но на любое мое движение тело отвечает жуткой болью. Пытаюсь не сопротивляться, но это все равно ей мало чем помогает. Потом она решает катить меня до ручья, но быстро отметает эту идею и решает, что лучше оставаться у берега.

Девушка обливает меня холодной водой, достает жала из укусов, прикладывает какую-то траву, дает мне таблетки, наверное, жаропонижающие и предлагает еду. Отказываюсь, потому что от одной мысли меня уже начинает тошнить. От остальных процедур становится значительно лучше.

— Пит, ты должен что-нибудь поесть, — настаивает Китнисс, но я продолжаю отказываться.

Но у нее все равно получается скормить мне пару кусочков сушеного яблока. Чувствую себя ужасно уставшим и уверен, что сейчас у меня получится уснуть. А Китнисс говорит, что вначале ей нужно посмотреть на мою рану, а потом я смогу поспать.

Она стягивает с меня сапоги, носки и штаны и при виде раны ее глаза невольно расширяются. Тоже смотрю на свою ногу.

Рану можно описать тремя словами: огромная, ужасная, смертельная. Хотя, наверное, можно просто сказать, что с такими ранами не живут. Вот и все.

— Ужасно, да? — риторический вопрос.

— Так себе, — она пытается казаться равнодушной, чтобы не пугать меня. — Видел бы ты, в каком состоянии маме приносят людей с шахт.

После нескольких минут раздумий, она решает, что рану нужно промыть. Ничего не имею против. Хуже все равно не будет, так что пусть делает, что угодно.

Моя спасительница выглядит растерянной и сейчас, похоже, жалеет, что пошла меня искать. А я жалею, что не промолчал тогда и подвергаю ее жизнь риску. Что, если кто-то из оставшихся выследит нас из-за моих охов и стонов?

Китнисс садится на камень рядом со мной.

— Подождем, пока рана немного подсохнет и тогда…

— И тогда ты меня залатаешь?

— Вот именно, — она достает из рюкзака пакетик с сушеными грушами и запихивает горстку мне в рот.

Потом она идет к ручью, чтобы постирать мои вещи, а я пытаюсь придумать способ, как ей помочь. Очень сложно помогать человеку, когда ты не можешь самостоятельно ходить, есть, пить. Да и вообще ничего не можешь. Сейчас я могу только не мешать ей, и, возможно, когда она поймет, что спасти меня невозможно, смогу уговорить ее продолжать пытаться победить без меня. Больше у меня в голове ни одной мысли нет. Хеймитч на этот счет мне ничего не посоветовал.

— Придется поэкспериментировать, — говорит она и достает из сумки какие-то листья.

— А как насчет поцелуя? — говорю, улыбаясь, а она смеется в ответ. — Что такого? — Китнисс осматривает меня с ног до головы и останавливается на огромной воспаленной ране.

— Я… я ничего не могу. Не то, что моя мама. Делаю, сама не знаю что, и не выношу вида гноя, — при этом она начинает морщиться и стонать. Вспоминаю те травки, которые по совету миссис Эвердин дает при болезни отец. Наверное, она и вправду хороший лекарь.

— А как же ты охотишься? — спрашиваю я.

— Убивать зверей гораздо легче, чем это. Хотя тебя я, кажется, тоже убиваю, — она невинно разводит руками.

— А побыстрей убивать нельзя?

— Нет. Заткнись и жуй груши.

Улыбаюсь в ответ, пока моя напарница уже начинает воевать с раной. Через полчаса уже сбиваюсь со счета, сколько раз она прикладывала к ноге листья и смывала их. Когда результат устраивает девушку, она мажет ногу мазью и накладывает повязку. Не могу сказать, что становится легче, потому что рана по-прежнему больно пульсирует, но, в общем, чувствую себя прекрасно. Китнисс заботится обо мне, я поел и выпил воды. Даже сидя возле Рога, будучи абсолютно здоровым, мне не было так хорошо и спокойно.

Теперь нога выглядит прилично и не так страшно. Но Китнисс задумывается о чем-то, и, когда я хочу спросить ее, что не так, она отдает мне в руки маленький рюкзачок.

— Возьми, прикройся. Надо постирать твои трусы.

Невольно начинаю улыбаться.

— Я не против, если ты увидишь меня голым.

— Значит, ты такой же, как мама и Прим, — серьезно отвечает она, — а я против, ясно?

Киваю, и она отворачивается. Мне хватает сил, чтобы самому стянуть с себя трусы и кинуть их на берег ручья.

— Кто бы подумал, что особа, убивающая одним выстрелом, так щепетильна, — мне видно сбоку как она слегка улыбается. — Все-таки зря я тогда не дал тебе мыть Хеймитча, — девушка морщит нос и становится какой-то по-детски забавной.

— Он тебе что-нибудь присылал?

— Ничего, — отвечаю слишком быстро. Если бы он потратил на меня деньги, я бы даже с того света его достал. Думаю, что он и сам понимает, кто истинный победитель. Сильная духом, умная, и, даже не обладая большой силой, способная вернуться с арены. Но она об этом знать не должна, поэтому добавляю в голос нотки ревности и спрашиваю. — А что, тебе присылал?

— Да, лекарство от ожогов, — она оборачивается и виновато смотрит на мою ногу, — и еще хлеб.

— Я всегда знал, что ты его любимица.

— Любимица? Да он меня на дух не переносит! — она усмехается.

Как бы хотелось ей рассказать, что Хеймитч ночами не спал и придумывал план ее спасения. И раз он все-таки присылал ей что-то, значит, сдерживается от пьянства. Ради нее. Ради нашего плана.

Хочется рассказать все это, но взамен просто говорю, что он не переносит ее, потому что они слишком похожи. Она сперва морщит лоб, желая возразить, но потом опять напускает на себя серьезный вид.

Так устаю, что глаза сами закрываются, поэтому Китнисс разрешает мне поспать.

И сейчас я не проваливаюсь в обморок, а засыпаю. По сравнению с обычными отключками, сон — это просто блаженство. Никаких сновидений нет, зато я осознаю, что, когда проснусь, снова увижу Китнисс. Возможно, мне опять удастся ее рассмешить и увидеть улыбку.

Через некоторое время чувствую, как она слегка дотрагивается до моего плеча. Открываю глаза и улыбаюсь. Но вместо слов приветствия она говорит, что пора уходить.

— Уходить? Куда уходить?

— Здесь оставаться нельзя, — она права, мы находимся на полностью открытой местности, так еще и в углублении. Да, тут есть вода и, возможно, съедобные ягоды, но, если кто-то увидит нас, нам не убежать.

Китнисс предлагает идти ниже по ручью и найти укрытие. Соглашаюсь, и она помогает мне одеться, а потом тянет вперед за руки, чтобы я мог встать. Больная нога совсем немного касается земли, и по всему телу разносится такая боль, что в глазах темнеет.

Напарница подбадривает меня, но и сама понимает, что идти я не смогу, поэтому усаживает меня на камень и идет осматривать окрестности. В это время думаю о том, что без меня ей было бы куда лучше.

— Я нашла приличную пещеру, — обреченно говорит она, — и она совсем недалеко отсюда.

Опять киваю и сам поднимаюсь с камня. Это сложнее, чем казалось, но уже что-то, ведь утром я еще не мог даже пошевелить руками.

Пещера и вправду выглядит прилично. Китнисс устилает дно еловыми иголками, а сверху кладет спальный мешок. Опираясь на ее плечо, спускаюсь внутрь и, когда сажусь на пол, облегченно вздыхаю. От ходьбы рана начинает пульсировать с новой силой.

Вот бы мне сейчас обезболивающее или что-то от инфекции, но эти блага остались где-то в далеком прошлом.

Китнисс помогает мне залезть в спальник, а сама идет маскировать вход.

Уже через пять минут становится понятно, что у нее ничего не выходит. Она злится и срывает все ветки с пещеры.

— Китнисс, — зову ее, и она мгновенно подходит и убирает с моего лба волосы, — спасибо, что нашла меня, Китнисс.

— Ты бы тоже нашел меня, если бы мог…

— Послушай, — говорю твердо и беру ее за руку. — Если я не вернусь…

Она прерывает меня на полуслове, не дав сказать, что я хочу, чтобы она передала всей моей семье, что я их любил и Гейлу, что старался выполнить его просьбу до последнего вздоха.

— Не говори так! Я что зря выкачивала весь этот гной? — она морщит носик и опять становится по-детски забавной. Вот такой ее и запомню. Храброй, сильной, но в это же время милой и смешной.

— Нет. Ну, если вдруг… — она опять перебивает меня.

— Никаких вдруг. Это не обсуждается, — она кладет мне пальцы на губы и делает строгое выражение лица, будто моя рана и инфекция послушно выполнят указ.

— Но я… — в этот раз она не просто перебивает меня, а целует. Даже дергаюсь от неожиданности, но через мгновенье уже растворяюсь в ее губах. Они у нее мягкие и слегка прохладные. Или это я слишком горячий, но, в любом случае, от этого поцелуя мне становится до невозможности хорошо. Он исцеляет лучше любой мази. Мне хочется целовать Китнисс вечно, но она первая отстраняется.

— Ты не умрешь, — ласково говорит она. — Я тебе запрещаю. Ясно?

— Ясно, — шепчу, не веря всему происходящему. Эй, дурацкая инфекция, ты вообще видела, что только что произошло? Ослушаться теперь просто без вариантов.

В этот момент хочется поверить в то, что мы сможем вернуться домой. Сможем жить в деревне победителей и пытаться забыть весь этот кошмар. Я буду работать в пекарне, а она… Она будет охотиться, если захочет. И мы будем счастливы. Несчастные влюбленные из дистрикта 12 станут счастливыми.

Засыпаю с этими мыслями в голове, и не хочу думать ни о чем другом. Снова хочу жить, потому что теперь в моей жизни есть она.

Через некоторое время чувствую, как Китнисс опять меня целует. От этого, наверное, слишком быстро раскрываю глаза, а она невинно отстраняется и показывает мне маленькую, железную баночку у нее в руках.

— Пит, смотри, что Хеймитч прислал тебе.

— Мне? — приподнимаюсь на локтях. — Неужели лекарство?

Китнисс разочарованно машет головой и снимает крышку.

— Нет, — она садится на пол около меня, — бульон.

— Бульон? Ему что там, деньги девать некуда? — не удерживаюсь и говорю вслух.

— Тише, Пит, — Китнисс хмурит брови. Она защищает Хеймитча или мне показалось? — тебе нужно набраться сил. Ты Бог знает сколько времени там пролежал без еды и воды. Так что давай, не возмущайся…

— Но я не хочу есть, — прикладываю руку к животу, потому что от мысли о еде по-прежнему тошнит.

Китнисс делает вид, что ничего не слышит и зачерпывает ложкой немного бульона. Машу головой и чувствую себя при этом маленьким капризным ребенком.

— Пи-и-т, — она закатывает глаза, — не заставляй меня кормить тебя насильно!

Опять отрицательно киваю, потому что в самом деле боюсь, что меня стошнит, но она не отстает. И в итоге скармливает мне пол баночки уговорами, угрозами и где-то даже поцелуями. Вторую половину еле осиливаю и после этого сразу же засыпаю.

Мне снится чудесный сон. Иду по лесу ранним утром. Моя нога совсем не болит, да и вообще у меня ничего не болит. Вокруг на деревьях сидят птички и поют свои незатейливые песенки. Подхожу к одному дереву и вглядываюсь в ветки. Сразу понимаю, что это за птички — сойки-пересмешницы. А потом вижу, что впереди меня огромная поляна, а у кромки леса стоит Эвелин. Ее рыжие волосы развивает ветер, а она стоит, смотрит на меня, улыбается и плетет венок из одуванчиков. Подхожу к ней и тоже улыбаюсь. Потом прочищаю горло и едва слышно говорю ей: «Спой» и показываю на птиц. Она надевает веночек мне на голову, кивает и начинает петь. Слов мне почти не слышно, зато мелодия, которая получается, успокаивает. Закрываю глаза, чтобы услышать слова, но просыпаюсь.

Меня окружает темная пещера, но через небольшой вход ярко светит солнце. Осматриваю пещеру в поисках Китнисс, но понимаю, что ее здесь нет. Вначале мной овладевает паника, но потом, подумав, понимаю, что она просто могла пойти за водой или на охоту. Опять закрываю глаза и сосредотачиваюсь на своих ощущениях.

Нога болит и пульсирует все также сильно, немного болит голова и опять мутно в глазах, на лбу лежит почти сухой бинт, видимо, ночью Китнисс пыталась сбить мою температуру. Потягиваюсь всем телом, лежа на полу, и понимаю, что болит буквально каждая мышца. Неважнецкий из меня боец теперь. Скорее буду мешать, чем помогу.

Проходит целая вечность, прежде чем у входа показывается такой знакомый силуэт. Моя любимая несет в руках ягоды, они похожи на те, которыми кормила меня девушка из пятого.

— Я волновался, — говорю, пытаясь хотя бы сесть, — проснулся, а тебя нет.

Китнисс усмехается и укладывает меня обратно на пол.

— Волновался за меня? Ты свою ногу давно видел? — будто слыша наш разговор, рана начинает пульсировать еще сильнее.

— Ну, мало ли. Я подумал, вдруг на тебя напали. Катон с Миртой часто рыскают по ночам.

— Мирта? Кто это?

— Девушка из второго дистрикта, — объясняю, и Китнисс кивает, наверное, она тоже ее знает или видела. — Она ведь еще жива?

— Да, — она усаживается на пол, — остались только они, мы, Цеп и Лиса.

Не успеваю спросить насчет Лисы, как Китнисс поясняет, что называет так девушку из пятого. Заставляю себя вспомнить ее и соглашаюсь с прозвищем. Она и вправду похожа на Лису.

— Как ты себя чувствуешь? — лицо сразу же становится серьезным.

— Лучше, чем вчера, — даже не хочу вспоминать, какого мне было, пока я лежал там у берега, обросший мхом и покрытый глиной. — По сравнения с грязью, здесь просто рай. Чистая одежда, спальный мешок, лекарства и ты, — улыбаюсь ей, а она в ответ гладит меня по щеке. Целую ее руку и удивляюсь тому, какая у нее гладкая и нежная кожа.

Потом она заставляет меня съесть ягоды, почти не сопротивляюсь.

Выглядит Китнисс жутко уставшей. Вероятно, всю ночь не спала. Не хватало еще, чтобы из-за меня ей приходилось жертвовать своим здоровьем. Предлагаю ей поспать пару часов, она вначале немного сомневается, но в итоге соглашается, при условии, что я во все глаза буду следить за обстановкой на улице и чуть что разбужу ее.

Напарница расстилает спальный мешок около меня и на всякий случай обнимает лук. Убираю с ее лба прядь волос, и она закрывает глаза. Продолжаю гладить ее по голове, пока она не засыпает.

Стараюсь внимательней смотреть на вход, но прелестная девушка рядом все равно привлекает мое внимание сильнее. Такая спокойная, расслабленная, выглядит даже младше своего возраста. Каштановые кудри выбиваются из косички и падают ей на лицо, а скулы иногда вздрагивают, будто она пугается. Вспоминаю, как она кричала, пока мы жили в Капитолии, и беру ее за руку. Она крепко сжимает мою ладонь и успокаивается. Радуюсь тому, что хоть чем-то оказываюсь полезным.

Чем дольше она спит, тем жарче становится на улице. Китнисс начинает ворочаться и просыпается, когда солнце печет в полную силу. Явно проделки распорядителей.

Улыбаюсь ей, пока она сонно потирает глаза.

— Пит, ты должен был разбудить меня через пару часов! — снова это выражение лица и недовольное бурчание. Поражаюсь тому, как в любимом человеке даже такое может умилять.

— Зачем? Тут все по-прежнему. И потом, мне нравится смотреть, как ты спишь. Во сне ты не хмуришься, хмурый вид тебе не идет.

В ответ на это она сердито сдвигает брови, и я не удерживаюсь, чтобы не засмеяться. А уже через секунду она тоже улыбается, но совсем не долго. Ровно до того момента, пока не вспоминает, что я умираю. Китнисс заставляет меня выпить таблетки и запить их целой бутылкой воды. Послушно выполняю приказы, и она решает посмотреть на мою ногу. По жестам видно, что ей совсем не хочется смотреть на рану еще раз, но она пересиливает себя и стягивает бинты.

Глаза расширяются сильнее вчерашнего, потом она смотрит на меня и пытается напустить на себя беспечный вид. Поднимаю голову и вижу, что она не зря хочет меня успокоить. Бедро раздулось и покраснело, а от всего разреза по ноге тянутся красные прожилки. В голове всплывает ужасное словосочетание: «заражение крови». Охаю и опускаю голову на землю. Я умру. Скорее всего, через день-два совсем не смогу двигаться. Недолгое счастье, конечно, лучше, чем ничего, но мне бесконечно не хочется расставаться с Китнисс.

Девушка бормочет что-то про то, что опухоль увеличилась, зато гноя нет. А я, наверное, слишком грубо отвечаю ей, что знаю о своем диагнозе, и что не стоит вводить меня в заблуждение. Теперь на ее лице читается жалость и страх.

— Тебе только нужно пережить остальных, — говорит она и берет меня за руку, — а в Капитолии тебя мигом вылечат!

— Хороший план, — соглашаюсь, хотя понимаю, что даже продержаться неделю для меня почти невозможно.

Китнисс опять уходит, чтобы приготовить еды, а я начинаю раздумывать над очередным планом.

Есть ли вероятность того, что у меня получится уговорить ее оставить меня здесь, а самой попробовать победить, когда мне станет совсем плохо? Почему-то мне кажется, что шансы настолько малы, что скорее уж я сам вылечусь, встану на ноги и пойду наваляю Катону за то, что он оказался последним предателем.

Проходит немало времени, прежде чем Китнисс возвращается в пещеру. Она мочит бинт и накладывает мне его на лоб. Он помогает первые пять секунд, а потом становится горячим. Китнисс ложится рядом и крепко сжимает мою ладонь. В ее глазах столько тревоги и беспокойства, всеми силами хочу успокоить ее, но в голову не лезет ни одной утешительной фразы.

— Может, ты чего-то хочешь? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю, а потом решаю, что надо хоть как-то отвлечь нас обоих. — Хотя… да. Расскажи мне что-нибудь.

Китнисс задумывается, моя просьба вводит ее в какой-то транс. И она отвлекается от своих мыслей только через пару минут.

— Что-нибудь веселое, — продолжаю я, — расскажи о своем самом счастливом дне.

Она тяжело вздыхает и опять уходит с головой в раздумья.

— Я тебе уже рассказывала, как добыла козу для Прим? — хочу сказать ей, что она мне вообще ничего никогда не рассказывала, но вместе этого просто качаю головой.

И она начинает рассказывать мне о том, как достала деньги, продав мамину брошь, и хотела купить ткани для платья или сладостей, но вместо этого увидела почти мертвую козу около дома козовода. Она вспомнила, насколько Прим любит животных и решила, что это лучший подарок на день рождения. Только вот беда — козу подрал какой-то зверь, и у нее началось заражение крови. Шансов выжить почти нет, но она вовремя вспомнила, что ее мама лекарь, и она, возможно, сможет вылечить беднягу. И Китнисс решила рискнуть. Прим, увидев подарок, была безумно рада, а мама сказала, что постарается помочь. Потом она стала рассказывать, как Прим с мамой прикладывали к ране травы и поили ее отварами.

— Прямо, как ты меня, — говорю, но она несогласно машет головой.

— Мне до них далеко. Они творят чудеса. Та животина не умерла бы, даже если бы захотела.

Китнисс бросает взгляд на мою ногу и поджимает губы.

«Да, любимая, ты совершенно права, мне крышка, как бы сильно я ни мечтал остаться с тобой», — думаю я, но вслух произношу:

— Ничего. Я ведь не хочу. Рассказывай дальше.

— Да я уже почти закончила. Козу назвали Леди. Помню, что еще в ту ночь Прим легла вместе с ней на подстилку, а коза лизнула ее в лицо, будто пожелала спокойной ночи. Она сразу влюбилась в нее.

— Понимаю, почему этот день был для тебя счастливым, — представляю, как та малютка, которую выбрали на Жатве, улыбалась и прижимала к себе козу. Китнисс ради нее на все готова, и, если Прим счастлива, Китнисс счастлива тоже.

— Еще бы. Я знала, что коза для нас настоящая находка, — серьезно отвечает Китнисс. Наверное, хочет сгладить всю эту милую историю своими прагматичными выводами.

— Конечно, — усмехаюсь я. — Именно это я и имел в виду. Какое значение имеет радость твоей сестры? Сестры, которую ты так любила, что пошла вместо нее на Игры.

— Коза действительно себя окупила. И не один раз, — продолжает тем же тоном Китнисс.

— Ну как же. Иначе бы она и не посмела. После того, как ты спасла ей жизнь. Я тоже постараюсь себя окупить…

— Правда? — Китнисс легонько толкает меня в плечо. — Напомни-ка, сколько ты мне стоил?

— Кучу хлопот, — усмехаюсь я, хотя на самом деле так и есть. — Не беспокойся, я все верну.

— Ты мелешь чепуху, у тебя, наверное, бред, — она улыбается и ощупывает мой лоб. Как только пальцы прикасаются к моей коже, она пылает, и ее ладонь кажется ледышкой. — Нет, жар немного спал, — говорит девушка и сразу же начинает бегать по пещере глазами, чтобы как-то перевести тему.

Звук труб заставляет нас обоих вздрогнуть. Китнисс срывается с места и бежит ко входу в пещеру. Тоже начинаю прислушиваться. Но в этот раз ничего полезного нам не объявляют. Просто Темплсмит приглашает всех на пир у Рога Изобилия завтра на рассвете. Очередная ловушка…

Китнисс уже разворачивается, чтобы идти на свое место, как Клавдий, будто читая наши мысли, продолжает:

— А теперь самое главное. Полагаю, некоторые из вас уже решили отказаться от приглашения. Так вот, пир будет необычным. Каждый из вас крайне нуждается в какой-то вещи, — тут он попадает в точку. Для того, чтобы выжить, мне нужно лекарство. — И каждый из вас найдет эту вещь в рюкзаке с номером своего дистрикта. Советую хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Другого шанса не будет.

Последнюю фразу он выговаривает особенно четко, как бы показывая, насколько мы от них зависим.

Черт. Насколько же глупо я поступил, когда поддался соблазну и дал Китнисс себя найти! Не знаю, как, но я обязан отговорить ее.

Наши взгляды встречаются, и мне хватает полсекунды, чтобы понять, что выбор она уже сделала.

Китнисс замирает на месте и смотрит в никуда. Этим взглядом все сказано, в голове уже выстраивается план по краже рюкзака с номером 12.

— Нет, — говорю я, дотрагиваясь до ее плеча, — ты не должна рисковать ради меня!

— С чего ты взял, что я собираюсь? — девушка делает вид, что удивляется моему вопросу, но при этом старается не смотреть мне в глаза, они бегают из угла в угол.

— Значит, ты не пойдешь.

— Конечно, не пойду, — она отмахивается рукой, будто я сморозил глупость. — Даже не сомневайся. Что я, сумасшедшая, лезть в драку против Катона, Мирты и Цепа? Пусть они перебьют друг друга, и тогда будем думать, что делать дальше.

Глубоко и специально громко вздыхаю.

— Ты совсем не умеешь хитрить, Китнисс. Не знаю, как тебе удавалось до сих пор выжить. «Я знала, что коза для нас настоящая находка. Жар немного спал. Конечно, не пойду», — передразниваю ее. — Никогда не берись играть на деньги. Проиграешься в пух.

— Вот так! — она хлопает руками по полу. — Что ж, я пойду. И меня не остановить.

— Я пойду за тобой. Сколько смогу. До Рога Изобилия не дотяну, но буду орать твое имя, пока кто-нибудь не придет и не прикончит меня!

— Ты с этой ногой и десяти шагов не сделаешь.

— Тогда буду ползти. Если идешь ты, я иду тоже.

Понимаю, что эта угроза звучит глупо и смешно, но я в отчаянии. Удивительно, но дурацкое заявление производит на Китнисс нужное влияние.

— И что ты прикажешь делать? — в ее голосе звучит тревога. — Сидеть и смотреть, как ты умираешь?

— Я не умру, — говорю я твердо. — Обещаю. Если ты обещаешь не ходить.

Я не должен давать подобные обещания, потому что не смогу гарантировать их исполнение. Но кто обижается на мертвого парня, который просто хотел защитить свою любимую? Китнисс закатывает глаза и прижимает ладошку ко лбу.

— Тогда дай слово во всем мне подчинятся. Пить воду, будить меня, когда я скажу, и съешь весь суп, каким бы противным он не был!

При мысли о еде у меня скручивает живот, но отступать, когда она почти согласилась, нельзя.

— Даю слово. Суп готов?

— Сейчас принесу.

Что-то мне не сильно все это нравится. Китнисс так быстро отказалась от своей идеи ради того, чтобы я вовремя ел и пил воду? Никогда не поверю. Единственное, что остается, это не спать всю ночь и поймать ее за руку, если вдруг она решить все-таки идти. А потом разберусь на месте.

Как раз в момент моих раздумий возвращается Китнисс с баночкой. Нюхаю содержимое — пахнет приятно. Похоже на настоящий суп. Теперь надо убедить Китнисс, что я буду все время слушаться ее беспрекословно, поэтому беру ложку и ем. На вкус суп очень даже ничего, мне даже нравится, если не считать того, что мой желудок размером с грецкий орех не хочет ничего переваривать.

Доедаю и хвалю Китнисс, но она не верит и еще раз щупает мой лоб. Неужели думает, что у меня на самом деле бред? В любом случае мне придется пить таблетки, ведь теперь я послушный мальчик.

И пока я пью воду, пытаясь избавиться от привкуса лекарств во рту, Китнисс уже возвращается с новой едой, усаживается напротив меня и протягивает ложку и банку.

— Вот тебе десерт. Я нашла немного ягод дальше по ручью.

Как раз вовремя, может, они помогут избавиться мне от горечи таблеток. Беру у нее ягоды и кладу в рот целую ложку, сразу же чувствуя приторную сладость. За этой сладостью даже сложно разобрать вкус. Покашливаю и пытаюсь понять, что это вообще за ягоды такие. Похожи по виду на те, что приносила Лиса, пока я лежал в камнях, но вкус совершенно другой, но при этом знакомый. Беру еще пару ягод в рот, но никак не могу вспомнить, откуда знаю этот до ужаса сладкий привкус.

— Что-то очень уж сладко…

— Конечно. Это сахарные ягоды. Мама варит из них джем. Ты что, никогда их не ел? — она заталкивает мне в рот еще одну ложку.

Судорожно начинаю перебирать названия ягод, которые моя мама покупает для пирогов, но не могу вспомнить никаких сахарных.

— Нет. Хотя вкус знакомый… Сахарные ягоды говоришь?

— Ну, на рынке они редко бывают. Растут только в лесу.

Она не обращает внимания на то, что я не успеваю проглатывать предыдущую ложку, как уже запихивает в меня новую порцию.

— Сладкие, как сироп, — раздумываю я вслух, но тут меня и осеняет. — Сироп!

Теперь понимаю, почему вкус казался мне знакомым! Это успокоительный сироп. Иногда его добавляют детям в чай, чтобы они легче засыпали. В моем случае, чтобы кошмары не мучили. Никогда он мне не помогал, но мать всегда настаивала, чтобы я не прекращал его принимать…

Собираюсь выплюнуть всю отраву на пол, но Китнисс зажимает мне рот ладонью так сильно, что приходится проглотить. Уже через пару секунд чувствую, как все мое тело тяжелеет и становится неподвижным. Слишком поздно пытаться вызвать рвоту. Оборачиваюсь и смотрю ей в глаза. У нее на лице раскаяние, а у меня мысли летят с бешеной скоростью.

Интересно, она хотя бы понимает, что, если ее убьют из-за меня, это убьет меня морально, а потом и физически? Даже если каким-то чудом у меня получится пережить всех трибутов, я не смогу больше жить полноценно. В Капитолии меня приведут в порядок, но по возвращению домой я, наверное, сопьюсь, как Хеймитч или еще что похуже. Она хотя бы понимает, что, не давая мне выбора, убивает мою последнюю надежду на счастье?

Побочный эффект этого сиропа — ощущение пустоты. В маленьких количествах он мне не помогал, а Китнисс, наверное, вкатила в ягоды лошадиную дозу. Не вижу и не слышу ничего вокруг. Просто проваливаюсь в пустоту.

Эта ночь становится самой ужасной в моей жизни. Помимо того, что я чувствую себя намного хуже, чем раньше, ведь заражение идет полным ходом, так еще и не могу повлиять на решение Китнисс. Сироп обездвиживает меня и делает заложником собственного тела. Это ужасное ощущение сна наяву не прекращается ни на секунду, и я перестаю бороться. Туман заволакивает меня и поглощает в себя с головой. Так я хотя бы не чувствую боли.

Когда я был маленьким, очень часто будил весь дом своими криками во сне. Причем просыпался и не помнил, что мне снилось, просто знал, что это было ужасно. Вот тогда моя мать и решила давать мне этот сироп. Я принимал по чайной ложке каждый день перед сном и к тому времени, как доходил от кухни до спальни, уже почти не ощущал своего тела. Сироп, конечно, помогает заснуть, а если быть точнее — он не оставляет тебе выбора. Под его действием ты не можешь шевелиться или говорить. Но он не избавляет от кошмаров. А иногда даже делает их куда ярче и страшнее, ведь ты не можешь проснуться или закричать. Так вот сегодняшняя ночь не стала исключением. И тема всех кошмаров — смерть Китнисс. Уже даже сбиваюсь со счета, сколько раз предо мной вставала картинка, где она лежит на земле и не шевелится, а я ничего не могу сделать, потому что сироп не дает мне даже шевельнуть пальцем.

Картинки нескончаемым потоком проносятся в моей голове: вот на нее летит Катон с огромным мечом, вот Марвел, будто восстал из мертвых, швыряет в нее копье, вот Цеп превратился в огромного медведя и несется на нее, рыча и оголяя огромные клыки. Мне даже приснилось как та девушка, Лиса, кормит ее ядовитыми ягодами. Единственное, что радует меня с каждым новым кошмаром это то, что со временем действие сиропа становится все слабее и слабее. Я уже начинаю различать некоторые звуки за стенами пещеры. Это стук. Будто целая армия солдат бегут друг за другом по крыше пещеры. Цепляюсь за этот звук, будто за последнюю ниточку, связывающую меня с реальностью, и совсем скоро выкарабкиваюсь из слащавого дурмана успокоительного.

Глаза уже открыты, но все еще плохо вижу. Проходит не меньше пяти минут, прежде чем я могу сфокусироваться на огромном камне у входа в пещеру. Пробую сжать руки в кулаки — получается, потом приподнимаю голову — тоже получается, а потом случается самое удивительное.

Сгибаю раненую ногу в колене и подтягиваю ее к себе, не испытав при этом почти никакой боли. Может, я все еще сплю? Опять закрываю и открываю глаза, но все осталось неизменным. Провожу руками по каменному полу и нащупываю что-то мокрое. Пальцы вязнут в какой-то жидкости. Подношу руку ближе к лицу и ужасаюсь — кровь! Дальше происходит еще более невозможная вещь — я самостоятельно сажусь и отползаю на несколько шагов дальше от кровавой лужи. Мозги еще не совсем отошли от сиропа, поэтому не сразу понимаю, что происходит. Вспоминаю все, что произошло до того момента, как я заснул.

Клавдий Темплсмит объявил о пире у Рога Изобилия. Китнисс собралась идти туда, чтобы добыть для меня лекарство. Я не хотел отпускать ее, но она накормила меня ягодами с сильным успокоительным, и я отрубился. А теперь, когда я проснулся, могу согнуть ногу. Значит, она принесла лекарство. А кровь на полу означает то, что ее ранили!

Быстро оборачиваюсь, и вижу Китнисс, лежащую в целой луже крови, которая до сих пор стекает с пореза прямо над бровью. Ползу к ней и аккуратно дотрагиваюсь до плеча.

— Китнисс! — шепчу я, — ты меня слышишь?

Но ответа не следует. Что же делать?! Вдруг она умирает! Начинаю легко трясти ее, и она сжимает кулак на правой руке и дергает плечом.

Отлично, просто отлично! Из-за меня она рисковала жизнью, а теперь ранена и истекает кровью. Что-то больно колет в грудь. А ведь могло быть и хуже… Эта рана могла оказаться для нее смертельной, и сейчас бы мы оба были мертвы. Беру себе на заметку больше никогда не разрешать ей решать за нас обоих.

Недолго думая, беру ее рюкзак и нахожу там аптечку, аккуратно промываю лицо и руки от крови и перебинтовываю рану. На белой повязке почти сразу же выступает кровь, но, к сожалению, не знаю, чем помочь еще. Помню, как однажды брат разбил лоб, лазая по деревьям, крови было просто море, а я был совсем еще ребенком и страшно перепугался. Отец сказал тогда, что от такой раны не умирают, а крови много, потому что в этом месте много сосудов. Значит, жить Китнисс точно будет, если я не прибью ее после пробуждения.

Нахожу в рюкзаке пару кусков мяса и осознаю, что впервые за долгое время кошмарно голоден. Мясо оказывается очень вкусным, и я успеваю съесть целых три куска, прежде чем вспоминаю, что не один.

Китнисс не просыпается, и я ее не тревожу. Шрам на моей ноге почти затянулся, оставив тонкую красную полоску. Рядом с Китнисс нахожу шприц, видимо, она сама вколола мне лекарство. И опять спасла мне жизнь.

Аккуратно встаю на ноги и медленно хожу по пещере, а потом выглядываю наружу. Там идет дождь, а точнее ливень. Вода стекает сплошной стеной и не дает различить даже очертания ближайших деревьев. Высоко в небе начинает светиться герб и играет гимн. Приглядываюсь и вижу знакомое лицо. Сначала верю своим глазам, но потом понимаю, что не ошибаюсь. Мирта погибла. Вероятно, кто-то убил на ее на пиру. И самое ужасное не то, что мне становится ее жалко, а то, что это могла сделать Китнисс. Ей пришлось убить ради меня. Вот что ужасно на самом деле.

Пытаюсь отделаться от подобных мыслей, но ничего не выходит. Что теперь делает Катон? Как скоро он придет, чтобы отомстить? Будем ли мы готовы сразиться? Если Мирта пришла на Пир одна, значит, он еще не восстановился после нашей последней встречи. Или он пришел, но дал ей погибнуть? Так хочется разбудить Китнисс и расспросить ее обо всем, но я этого не делаю. Ей нужны силы, она ведь потеряла много крови.

Еще немного хожу по пещере, а потом ложусь на пол и, к своему удивлению, засыпаю. А когда просыпаюсь, уже наступает день. Дождь не прекращается и не идет слабее. Неужели распорядители хотят нас затопить?

Китнисс продолжает спать около меня. Дотрагиваюсь до ее повязки — подсохла за ночь. Значит, кровь больше не идет. Ну хоть одна хорошая новость. Потом беру ее за руку и тихо шепчу: «Китнисс», но она даже не шевелится, и я оставляю ее в покое.

Остаток дня наблюдаю за потоками воды, стекающими по стенам, и стараюсь не думать ни о чем плохом.

На арене наступает вечер. Весь день прислушиваюсь к звукам за стенами пещеры, но это почти невозможно из-за шума дождя. Единственное, что могу сказать с уверенностью это то, что пушка сегодня не стреляла. Это значит, что Катон, Цеп и Лиса все еще живы. Мне очень хочется узнать, что случилось там, на пиру у Рога. Как погибла Мирта, и как отреагировал на это Катон.

Я, наверное, последний идиот, но мне до безумия жаль этих двоих. Ведь они тоже, скорее всего, были очень рады, что смогут вернуться домой вместе. А теперь Катон будет мстить тому, кто убил его возлюбленную. И я его ни в чем не обвиняю, потому что сам поступил бы так же. Это меня пугает, ведь если Мирту убила Китнисс — Катон придет мстить нам. Говорю «нам», потому что теперь мы единое целое. Особенно после того, как она спасла мне жизнь.

Все то время, что Китнисс спит, я сижу рядом с ней, чтобы не пропустить момент, когда она проснется. И наконец-то чувствую, как она начинает ерзать.

— Китнисс, Китнисс, ты меня слышишь?

Она резко открывает глаза и начинает осматривать все вокруг, будто не понимает, где находится, а потом задерживает взгляд на мне и долго и упорно вглядывается в мои глаза.

— Пит, — еле слышно произносит Китнисс и слабо улыбается.

— Привет. Рад снова видеть твои глаза.

— Я долго была без сознания? — она дотрагивается пальцем до повязки и тихо ахает.

— Точно не знаю. Я проснулся вчера вечером, а ты лежишь рядом в жуткой луже крови. Сейчас кровотечение, кажется, прекратилось, но я бы на твоем месте не пытался вставать.

Достаю из ее рюкзака бутылку с водой и подношу к ее губам.

— Ты идешь на поправку, — замечает она.

— Еще как. Штука, которую ты мне вколола, знает свое дело. Опухоль почти спала, и я могу ходить. Правда, пока не без усилий, но в любом случае намного лучше, чем было до этого. Я уже даже забыл, когда в последний раз сам ходил куда-то.

Она кивает, выслушивая мою историю, а потом опять включает «заботливую мамочку».

— Ты ел?

— Угу. Слопал три куска гусятины и только потом понял, что надо экономить. Не волнуйся, теперь я на диете.

— Все в порядке. Тебе надо есть. Я скоро пойду охотиться, — она опять дотрагивается до повязки, только в этот раз проводит пальцем вдоль лба и щурится в тех местах, где особенно больно.

— Только не слишком скоро, ладно? — убираю ее руку от повязки и целую пальцы. — Теперь моя очередь о тебе заботиться.

Напарница улыбается и не возражает, поэтому я кормлю ее гусятиной и изюмом, потом даю воды и растираю замерзшие ноги. Она дрожит, поэтому кутаю ее в свою куртку и ложусь рядом. И где там остались те злость и желание отчитать Китнисс за безрассудное поведение? Видимо, где-то в другом мире, где я не плавлюсь как сливочное масло на солнце от одной ее улыбки.

— Интересно, для чего это все устроили? Грозу, дождь. Точнее, для кого? — спрашиваю я, накручивая локон каштановых волос на палец.

— Для Катона и Цепа, — отвечает она, не задумываясь. — У Лисы наверняка есть, где спрятаться. А Мирта… она собиралась меня мучить, но тут… — она останавливается. По ее взгляду видно, что она совсем не хочет вспоминать ту историю, поэтому я решаю показать ей, что не вижу в этом ничего страшного, хотя на самом деле чувствую огромную вину за то, что ей пришлось убивать ради меня.

— Я знаю, что Мирта погибла. Ты ее убила?

— Нет. Цеп проломил ей голову камнем.

У меня будто камень с души падает. Мстить будут не нам. Есть еще немного времени перед финальной битвой, а вот с кем она состоится: с Цепом, Катоном или, ни дай Бог, с Лисой, — покажет время. Не очень-то нормально мечтать, чтоб они просто убили друг друга, да? Все равно мечтаю, хотя и понимаю, что сухими из воды мы не выйдем. Но это будет точно не сегодня.

— Хорошо, что ты ему не попалась, — у меня перед глазами встает образ из недавнего кошмара: Цеп становится огромным медведем и несется на Китнисс.

— Я попалась. Он меня отпустил.

По моему взгляду Китнисс понимает, что без объяснений тут не обойтись, и начинает рассказывать свою историю почти с первого дня на арене.

Вначале она перестала доверять мне, потому что видела, как профи разгуливали по лесу и убили девушку возле костра. Точнее она думала, что я ее убил, но я объясняю, что все не так. А потом следовал рассказ о Руте. Она увидела ее в ту ночь, когда Катон со своей компанией загнали ее на дерево. Именно эта малышка подала Китнисс идею скинуть на нас улей, но она даже подумать не могла, что осы нанесут ей такой вред. После того, как улей был сброшен, она почти ничего не понимала, но помнила, как я кричал ей уходить. Вот тогда она и задумалась над тем, что я, возможно, не такой уж и предатель. Потом она подробно расписала мне, как взорвала припасы и оглохла от взрыва на одно ухо. А когда Китнисс рассказывала о том, как погибла Рута, на ее глазах выступили слезы, я собирался успокоить ее, но она жестом показала мне, чтобы я дал ей закончить.

Китнисс сказала, что убила Марвела, но он успел убить Руту. Мне было совсем не жалко его, ведь он ненавидел меня больше всех остальных. Ну а дальше она сразу перенеслась к пиру. Оказалось, что Цеп услышал, как Мирта говорила что-то о Руте, и решил, что это она убила малышку с его дистрикта, поэтому и проломил ей череп. Ну а Китнисс он не тронул, потому что она успела рассказать ему, что убила Марвела и оставалась с Рутой последние минуты ее жизни.

— Он отпустил тебя, потому что не хотел оставаться в долгу? — наконец спрашиваю я.

— Да. Ты, возможно, не поймешь. У тебя было всегда всего вдоволь. Если бы ты жил в Шлаке, мне бы не пришлось тебе объяснять.

Меня задевает ее замечание.

— Да и не пытайся. Что уж там. Куда мне понять своим умишком.

— Это как с тем хлебом. Наверное, я всегда буду помнить, что тебе должна, — она смотрит на меня взглядом полным благодарности, а я только лишь удивляюсь, что девушка не возненавидела меня за этот жалкий поступок, а считает себя должницей! Возможно, моего умишка в самом деле не хватает, чтобы это понять.

— Ну, думаю, теперь-то уж о нем можно забыть. После того, как ты воскресила меня из мертвых, — но она будто не замечает того, что я ей сказал, и продолжает раздумывать над тем днем.

— Ты ведь даже не знал меня. Мы никогда не разговаривали… И вообще, первый долг всегда самый трудный. Я бы ничего не смогла сделать, меня бы вообще тут не было, если бы тогда ты мне не помог. И с чего бы?

— Сама знаешь с чего… — она улыбается в ответ и сжимает мою руку.

— Так значит, Цеп и Катон, да? — перевожу тему, потому что начинаю краснеть, а от такого взгляда Китнисс сердце колотится как бешеное. — Наверное, будет нескромно надеяться, что они одновременно прикончат друг друга?

Китнисс от моей шутки только мрачнеет.

— Мне кажется, Цеп — славный парень. В дистрикте-12 он мог бы быть нашим другом.

— Если так, пусть лучше его убьет Катон.

Звучит ужасно, но Китнисс кивает в ответ, ведь она морально не сможет убить его, а физически нам даже вдвоем не хватит на это силы.

А потом я поворачиваюсь к ней, чтобы сказать, что все лучше, чем звучит со стороны, ведь мы вместе и можем вернуться домой, но замечаю тоненькие ручейки слез на ее щеках.

— Что с тобой? Очень больно?

— Я хочу домой, Пит, — она смотрит на меня, а из глаз у нее текут слезы. Я целую ее в лоб и говорю:

— Ты поедешь домой. Обещаю.

— Я хочу прямо сейчас…

— Знаешь что, — говорю я, заправляя прядь выбившихся волос ей за ухо, — ты сейчас заснешь, и тебе приснится дом. А потом оглянуться не успеешь, как будешь там на самом деле. Идет?

— Идет. Разбуди меня, если надо будет покараулить.

— Не беспокойся. Я хорошо отдохнул благодаря тебе и Хеймитчу. Так что теперь твоя очередь отдыхать. И потом, кто знает, сколько еще это продлится?

Она кивает, закрывает глаза и уже через пять минут засыпает. Сижу около нее и внимательно смотрю на проход в пещере. Из-за дождя ничего не видно и не слышно, и это играет нам на руку. Ведь, если мы не видим выход, значит, кто-то может не заметить вход.

Мне теперь очень спокойно. Я почти здоров и смогу защитить Китнисс, если понадобится. Она спит возле меня, свернувшись калачиком. Катон сейчас, скорее всего, разыскивает Цепа. По крайней мере, я на это надеюсь. Да и вообще из-за дождя мне как-то спокойно. С детства я дождь люблю, у меня всегда возникает чувство, что пока с неба льется вода — не случится ничего плохого.

Глажу Китнисс по плечу и замечаю какой-то клочок бумаги, торчащий из кармана моей куртки. Достаю его. Это записки Эвелин. Они помялись, намокли и испачкались от глины, но слова на них все равно можно разобрать. Она выводила их аккуратным почерком, вкладывая в каждую букву всю свою душу. Провожу пальцем по бумаге, чувствуя, насколько сильна моя связь с Эвелин. Она стала мне по-настоящему близким человеком. Эта записка разжигает во мне еще большее желание вернуться домой, увидеть ее. Она, наверное, смотрит Игры и переживает за меня. Я точно знаю, что где-то в пещере должна быть спрятана камера, поэтому я просто поднимаю голову к потолку, прижимаю записку к груди и тихо говорю: «Спасибо за это. Я теперь тоже чувствую себя живым».

Если она увидит, ей будет очень приятно, а если не увидит, то все равно никто не поймет, что это за бумажка, и кто ее мне дал.

Укладываю записки обратно в кармашек и продолжаю смотреть на дождь.

Мы с Китнисс должны вернуться домой. Мы обязаны победить ради тех людей, которым будет без нас тяжело. Мы должны сделать это друг для друга, и мы сделаем! Я приложу к этому все свои усилия.

Осталось победить трех человек, и тогда мы свободны. Если не вникать в детали, звучит обнадеживающе, а стоит только задуматься, как все мечты потихоньку рушатся. Даже не могу понять, кого из наших противников будет сложнее всего убить. Катона, с которым я уже дрался и чуть не умер после этого? Или же Цепа, которому Китнисс обязана жизнью? Он не убил ее, и из-за этого она чувствует свой долг перед ним. Она даже сказала, что мы могли бы стать друзьями, если бы жили в одном дистрикте. Поэтому Китнисс вряд ли сможет убить его. А я, даже приложив все свои усилия, не справлюсь с ним сам. И последний наш соперник — Лиса. Не скажу, что она опасный боец, но вот только ее не смогу убить я. Даже думать об этом не хочется. Ведь она рисковала жизнью ради того, чтобы накормить меня. Кто знает, что случилось бы со мной тогда, если бы она не принесла мне ягоды…

Ужасный расклад, но Китнисс так хочет домой, что я из кожи вон вылезу, но сделаю все ради этого. Тем более, если подумать, то меня с Цепом ничего не связывает, разве что благодарность за то, что сохранил жизнь моей любимой. А Китнисс ничего не связывает с Лисой. И уж тем более у нас обоих рука не дрогнет над Катоном. Вот так мы и сможем победить. Я против Цепа, Китнисс против Лисы, и мы вдвоем против Катона…

Самый идиотский план из всех, которые я когда-либо слышал. Эх, сюда бы Хеймитча…

Китнисс шевелится, и я уже думаю, что она проснулась, но ей, скорее всего, просто приснился сон. Понимаю, что этот сон совсем не страшный, потому что она улыбается. Век бы сидел и смотрел на то, как она спит, только вот окровавленная повязка весь вид портит. Она будто напоминает мне, какой ценой Китнисс далось мое спасение. Да я теперь просто обязан сделать все, абсолютно все, чтобы вернуть ее в двенадцатый. С первого дня на арене мне везло. Остается надеяться, что удача и сейчас на моей стороне.

Потом наступают длительные часы ожидания. Смотрю на проход в пещере и от нечего делать считаю капли, которые капают с потолка. Китнисс спит, как убитая, и я иногда засматриваюсь на нее, забывая, что должен следить за обстановкой на улице.

«Да и как за таким ливнем что-то можно увидеть?» — придумываю сам себе отговорку и чаще смотрю на милое спящее личико, чем на выход. Понимаю, что нельзя поддаваться соблазну и тревожить девушку, но все равно не могу сдержаться и то провожу рукой по ее щеке, то накручиваю на палец прядь волос, то ловлю себя на мысли, что слишком приблизился и вот-вот поцелую ее. Китнисс вызывает во мне желания, которые раньше были неизвестны. Хочется укрыть ее от всего мира, прижать к себе так сильно, чтобы стать одним целым, и никогда не отпускать. Я знаю ее много лет, но именно такая: расслабленная, спокойная, теплая и бесконечно близкая, она просто покоряет меня и завладевает всем вниманием.

Иногда отвлекаю себя тем, что мечтаю о будущем. О нашем с Китнисс будущем, конечно же. Вот мы победим и вернемся в дистрикт. Нам выделят два дома в деревне победителей и кучу денег (поговаривают, что Хеймитч никогда не работал, но не было и дня, чтобы он не нашел денег на выпивку). Миссис Эвердин и Прим, скорее всего, переедут вместе с Китнисс, а вот моя мать вряд ли бросит пекарню. Возможно, отец или братья захотят перебраться в новое жилье, но это попахивает грандиозным скандалом, который закатит мама. А главное, что Китнисс будет жить совсем рядом. Мы будем постоянно общаться, и ходить друг к другу в гости, а когда-нибудь она, возможно, переедет ко мне. Я буду печь, а она, если захочет сама, будет приносить из леса дичь. И единственным напоминанием об Играх будет то, что нам придется стать менторами. Но это все-таки к лучшему. Кто знает, может, правило о двух выживших трибутах оставят, и мы сможем вытаскивать с арены всех бедных детишек нашего дистрикта. Маловероятно, конечно, но мне хочется, чтобы было так.

За моими размышлениями проходят долгие часы в одиночестве. Уже наступает вечер следующего дня, и мне безумно хочется есть, поэтому я бужу Китнисс. Она выглядит лучше и уже может самостоятельно сесть.

Мы раскладываем все наши оставшиеся припасы, делим их поровну и доедаем все до последней крошки. Китнисс говорит, что, если бы мясо пролежало еще один день, оно бы испортилось, поэтому нам в любом случае пришлось бы доесть его сегодня. После этого ужина мы выпиваем по целой бутылке воды (хорошо, что теперь воды на арене, хоть отбавляй) и садимся на спальный мешок.

— Завтра идем на охоту, — говорит Китнисс, поглаживая лук.

— От меня толку мало, я никогда не охотился.

Вечно от меня нет никакого толка. Китнисс без лишних размышлений говорит, что я могу собрать ягод или растений и приготовить убитую ею дичь. Конечно же, соглашаюсь.

— Хорошо бы тут рос какой-нибудь хлебный кустарник, — раздумываю вслух.

— Тот хлеб, который мне прислали из Дистрикта-11, был еще теплый, — Китнисс мечтательно вздыхает. И протягивает мне веточку мяты, уверяя, что она поможет справиться с голодом.

— А куда пошел Цеп? — спрашивает она. — Что там, на той стороне арены?

— Поле. Трава мне по плечи, и нигде ни тропинки. Целое разноцветное море. Может, там и съедобные злаки есть.

— Уверена, что есть. И Цеп знает, как их отличить. Вы туда ходили?

— Нет, — я машу головой и вспоминаю, что даже Катон боялся туда идти. — Туда никто не хотел соваться. Жутко. Мало ли что… Вдруг там змеи или бешеные животные, или трясина.

— Вот на том поле, должно быть, и хлебные кусты растут, — с улыбкой говорит Китнисс. — Что-что, а на голодающего Цеп совсем не похож. Наоборот, отъелся.

Представляю себе Цепа таким, каким запомнил его в тренировочном зале, и прибавляю еще несколько килограммов веса. Жутковато.

— Или у него очень щедрые спонсоры, — продолжаю раздумывать я. — Я уж и не знаю, чем заслужить, чтобы Хеймитч нам хоть хлеба прислал…

Он, наверное, ждет, что мы сейчас ринемся в бой против Цепа и Катона и устроим масштабную бойню, и тогда, возможно, он пришлет нам пару носков или баночку супа. Жаль его разочаровывать, но у нас, к счастью, еще остались мозги. Пока есть такой замечательный шанс отсидеться, глупо его не использовать.

— Наверное, он сильно поиздержался, помогая мне усыпить тебя, — что я опять слышу? Она уже в который раз ищет ему оправдание!

— Кстати, — спокойно говорю я, переплетая наши пальцы. — Не вздумай устроить что-нибудь подобное еще раз.

— А то что будет?

— А то… а то… — в голову не лезет ни одной разумной угрозы. — Вот подожди только, придумаю.

— В чем проблема?

— В том, что мы оба живы. Поэтому тебе кажется, что ты поступила правильно.

— Я действительно поступила правильно, — нежным голоском отвечает она, но меня это только злит.

— Нет! Не делай так, Китнисс! — я крепко сжимаю ее руку и смотрю в глаза. — Не умирай ради меня. Я этого не хочу. Ясно?

Она отводит глаза и смотрит в пол.

— А может, я сделала это ради себя. Тебе не приходило в голову? Может, ты не один… кто беспокоится… кто боится, — она путается в собственных словах, и я абсолютно не понимаю о чем она.

— Боится чего, Китнисс?

— Хеймитч просил не касаться этой темы, — что за ерунда? Когда это она начала его слушать? И что еще за темы такие, о которых нельзя говорить со мной?

— Тогда мне придется догадываться самому, — притягиваю ее поближе к себе. Она смотрит мне в глаза и улыбается, я целую ее.

Впервые целую ее сам. Впервые при этом меня не знобит и не бросает в жар. Впервые я могу насладиться поцелуем на всю катушку.

Китнисс не сопротивляется и обвивает мою шею руками, а я в который раз удивляюсь, насколько у нее мягкие губы. Нежные руки прижимают меня все сильнее, запутываясь в волосах, а я крепко обхватываю ее за талию. Поцелуй обжигает, он не утоляет желание, а только распаляет его. Дыхание сбивается, контролировать себя становится все сложнее. Втягиваю носом воздух, наполненный сладким запахом любимой, и с огромным нежеланием прерываю поцелуй. Такого у меня никогда не было, это словно гореть и тонуть одновременно. Эх, если бы не чертовы камеры на каждом сантиметре арены…

— Кажется, у тебя опять кровь, — произношу я, пытаясь объяснить свои действия, и дотрагиваюсь до повязки Китнисс. Ее щеки румяные, а губы припухлые, и мне стоит невероятных усилий отстраниться еще дальше. — Иди ложись. И вообще уже пора спать.

Этой ночью мы решаем дежурить по очереди. Китнисс вызывается следить за входом первой, уверяя меня, что отлично выспалась. Соглашаюсь при условии, что она тоже залезет в спальный мешок. К моему огромному удивлению, она без лишних раздумий соглашается. В пещере жутко холодно и сыро. Мы сплетаем наши тела, чтобы хоть как-то согреться. Китнисс надевает очки ночного видения, а я пытаюсь заснуть. Стук капель успокаивает, и через пару минут уже погружаюсь в мир снов.

Не знаю, сколько проходит времени с момента, как я заснул, когда Китнисс будит меня. Выглядит она совсем уставшей, и я перенимаю у нее эстафету. Дождь не прекращается ни на одну секунду, я уже начинаю думать о том, что, если ручей выйдет из своих берегов, мы окажемся в этой пещере, как в ловушке. А что, распорядители могут и такое устроить. Помнится мне, как лет пять тому назад они разрушили дамбу, около которой собрались все профи. Никто из трибутов не умел толком плавать, кроме девушки из четвертого дистрикта. Если подумать, то ей просто повезло. Она не умела добывать себе еду, у нее не было оружия или даже места, где можно спрятаться, да и вдобавок к этому она немного тронулась мозгами, после того как парня с ее дистрикта убили у нее на глазах. Каково было удивление всех распорядителей, когда победительницей оказалась маленькая, слабенькая девчушка, на которую даже никто не делал ставки. Можно сказать, они сами не ожидали такого исхода. С тех пор таких глобальных бедствий не устраивали, но зато они каждый раз «балуют» трибутов какими-нибудь чудо-животными. Или, например, поливают их кислотным дождем, или отравляют всю воду в реках. В общем с фантазией у них все в порядке. Даже подумать страшно, что они придумали для нас.

Близится рассвет, и Китнисс просыпается. Мы оба хотим есть, но вместо этого выпиваем еще воды. Предлагаю ей пойти добыть еды, хотя сам понимаю, что глупо это делать. Мы прижимаемся друг к другу скорее из-за желания согреться, чем от нежных чувств. Пытаемся спать по очереди, но, когда просыпаемся, чувствуем себя еще хуже. День уже клонится к вечеру, и я понимаю, что долго мы так не протянем. Мне-то хорошо известно, что происходит с человеком, когда он долго ничего не ест, и я боюсь за Китнисс. Мне абсолютно не хочется наблюдать за ее мучениями. Но если Хеймитч не поможет нам, если он не насобирает денег и не пришлет хотя бы по булочке хлеба, плохих последствий не избежать.

Смотрю на Китнисс, она жмется ко мне, а свободной рукой рисует на полу что-то грязью. Наверное, пытается успокоиться. Целую ее в висок и прижимаю еще крепче к себе, а она в ответ поднимает на меня глаза и пытается улыбнуться. Получается настолько неправдоподобно, что ее лицо скорее становится испуганным. Она и сама это понимает, опускает глаза вниз и продолжает размазывать грязь.

Уже хочу предложить ей лечь спать, как она вдруг начинает со мной говорить.

— Слушай, Пит. На интервью ты сказал, что любил меня всегда. А когда началось это «всегда»? — она вводит меня в ступор этим вопросом, но я охотно поддерживаю разговор, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Э-э, дай подумать, — говорю я, хотя тут и думать не надо. — Кажется, с первого дня в школе. Нам было по пять лет. На тебе было красное в клетку платье, и на голове две косички, а не одна, как сейчас. Отец показал мне тебя, когда мы стояли во дворе, — она оборачивается и вопросительно на меня смотрит.

— Показал отец? Почему?

Неужели мама Китнисс никогда не говорила ей об этом?

— Он сказал: «Видишь ту девочку? Я хотел жениться на ее маме, но она сбежала с шахтером».

— Да ну, ты все выдумываешь! — она толкает меня рукой в плечо.

— Вовсе нет, так и было! Я еще спросил отца: «Зачем она сбежала с шахтером, если могла выйти за тебя?». А отец ответил: «Потому что, когда он поет, даже птицы замолкают и слушают».

— Это правда. Про птиц. Точнее было правдой…

Китнисс опускает голову, явно расстроенная мыслями об отце. И я продолжаю историю, чтобы ее отвлечь.

— А потом в тот же день на уроке музыки учительница спросила, кто знает «Песнь долины», и ты сразу подняла руку. Учительница поставила тебя на стульчик и попросила спеть. И я готов поклясться, что пока ты пела, все птицы за окном умолкли.

— Да ладно, перестань, — смеется она. А я рад, что у меня вышло ее развеселить.

— Нет, это так. А когда ты закончила, я понял, что буду любить тебя до конца жизни. А следующие одиннадцать лет я собирался с духом, чтобы заговорить с тобой…

— Так и не собрался, — добавляет она.

— Не собрался, — вздыхаю я. — Можно сказать, что мне крупно повезло, что на Жатве вытащили мое имя.

Никогда не думал об этом, но ведь это отчасти, правда. Удача была на моей стороне с того самого дня, как бы странно это не звучало.

Китнисс улыбается и краснеет.

— У тебя… очень хорошая память.

— Я помню все, что связанно с тобой. Это ты никогда не обращала на меня никакого внимания.

— Зато теперь обращаю, — улыбается она.

— Ну, здесь у меня мало конкурентов, — я заправляю прядь волос ей за ухо.

— У тебя везде мало конкурентов, — шепчет она и тянется к моим губам. Прижимаю ее к себе, но в ту же секунду какой-то звук за стенами пещеры заставляет нас вскочить на ноги. Готовлюсь к худшему и выбегаю под дождь. Но, к моему удивлению, никто не собирается на нас нападать. Оглядываюсь по сторонам и замечаю немного дальше от пещеры большую корзину, спущенную на парашюте. Поднимаю ее и обнаруживаю внутри еду! Свежие булочки, козий сыр, яблоки и огромную тарелку с тушеной бараниной и диким рисом. Поднимаю голову к небу и радостным голосом шепчу: «Спасибо, Хеймитч». В следующую секунду уже стою в пещере и протягиваю корзинку Китнисс. Она радостно пищит и хлопает в ладоши. Меня смешит ее реакция, а еще я безумно рад. Теперь мы не умрем с голоду еще, как минимум, дней пять. А потом дождь, может, закончится. Хеймитч подарил нам шанс на спасение! Надо не забыть его поблагодарить еще и за это по возвращению в Капитолий. Хм, мысль о возвращении домой, о том, что мы победим на Голодных Играх, становится настолько привычной, что я даже немного удивляюсь.

Не я ли пару дней назад молился о скорейшей смерти и планировал разить Катона молниями с небес? Улыбаюсь этой мысли и приступаю к долгожданной еде.

Комментарий к Глава 22. Пир

Не забывайте подписаться на работу, чтобы получать оповещения о новых главах! Финал уже совсем скоро.

Мы решаем, что нужно начать с маленьких порций, чтобы не затошнило. Режу пополам яблоко (да, да, ножи, вилки и тарелки прилетели вместе с едой, и я прямо представляю, как Хеймитч собирает нам эту посылку, а Эффи заставляет его разориться на кухонные приборы). Потом мы съедаем по булочке и по крошечной порции баранины. Предлагаю подождать часок, а потом съесть еще, Китнисс соглашается, и мы залазим обратно в спальник.

— Значит, с пяти лет ты совсем не обращал внимания на других девочек? — продолжает Китнисс.

— Ничего подобного. Я обращал внимания на всех девочек, но ты всегда была для меня самой лучшей.

— Представляю, как обрадовались твои родители, когда узнали, что ты любишь девчонку из Шлака.

Рисую у себя в голове эту картину. Отец, наверняка не будет против, а, может, даже обрадуется, а вот мама… У нее явно не возникнет радостных чувств. Но потом я вспоминаю, что по возвращению домой я и Китнисс переедем в новые дома. Говорю ей об этом, а она вдруг начинает смеяться.

— Представляешь, нашим единственным соседом будет Хеймитч.

Тоже смеюсь, представляя эту картину, и мы начинаем шутить над тем, как будем устраивать пикники и ходить друг к другу на чай.

Через полчаса решаем поесть еще. Китнисс раскладывает баранину на тарелки, и тогда начинает играть гимн. Выглядываю в щель между камней просто ради интереса. Сегодня пушка ни разу не стреляла. Но, разглядев сквозь потоки воды герб, в который раз не верю тому, что вижу. Высоко-высоко в небе на всю арену сияет фотография Цепа.

— Китнисс, — зову ее я.

— Что? Съедим еще одну булочку пополам? — она не обращает на меня никакого внимания. Тогда зову ею чуть громче и настырней.

— Я разрежу булочку, а сыр оставим на завтра, — зову ее еще раз и она наконец-то отвлекается от еды. — Что?

— Цеп погиб, — говорю ей, глубоко вздохнув.

Она бросает свое занятие и подлетает к выходу, отталкивая меня.

— Ты уверен? Что там вообще можно увидеть? — она присматривается и понимает, что я не ошибся. Потом Китнисс разворачивается спиной к стене и сползает на пол. Сажусь с ней рядом и глажу ее руку. Как я и думал, Катон бросил все силы на то, чтобы отомстить.

Такого пустого взгляда у Китнисс я не видел уже давно. Точнее не так. Я никогда не видел у нее такого пустого взгляда. Мне нужно срочно ее чем-то отвлечь, и я не придумываю ничего лучше, как вручить ей тарелку с едой. Она кивает и начинает жевать кусочки баранины, продолжая всматриваться в пустоту.

— Все в порядке? — задаю ей, наверное, самый глупый вопрос, который можно задать.

— Просто… если не победим мы, я хотела, чтобы победил он, — прижимаю ее к себе и целую в лоб.

— Но с другой стороны, мы теперь на один шаг ближе к дому, — она ничего не отвечает и опять кивает.

— И Катон начнет охоту на нас, — так не хочу об этом думать, но что поделаешь. Она права.

— И он забрал у Цепа то, что ему необходимо, — добавляю я.

— Я думаю, Катон ранен. Цеп не сдался бы без битвы.

Надеюсь, что так и есть. И чем сильнее, тем лучше. А еще лучше, если его травма от нашей прошлой драки тоже еще не прошла.

— Интересно, как там поживает Лиса? — размышляю вслух.

— Ну с ней, я думаю, все отлично, — закатывает глаза Китнисс. Интересно, что про нее Лиса сказала тогда у реки примерно то же самое и в таком же контексте. — Пожалуй, легче справиться с Катоном, чем с ней.

— Надеюсь, они справятся друг с другом сами, а мы поедем домой… — звучит жестоко, но это самый оптимальным вариант, — и все равно, теперь надо дежурить повнимательней.

— Да. С сегодняшнего дня будем начеку.

Мы молча принимаемся за еду. А потом я вызываюсь дежурить первым, чтобы дать Китнисс отдохнуть. Смерть Цепа для нее оказалась большим ударом.

Надеваю очки и обнимаю Китнисс, а она прижимается ко мне всем телом. Не разрешаю себе смотреть на нее и направляю все внимание на выход. Проходит часа четыре. Начинаю задремывать и бужу Китнисс. Она говорит, что отлично выспалась, и снимает с меня очки. Но вместо сна я погружаюсь в свои мысли.

Теперь у нас осталось только два противника. К одному из них я очень привязался, а второй, наверняка, узнал о моем обмане и теперь ненавидит меня, возможно, даже сильнее, чем Китнисс. Почему же я всегда умудряюсь попадать в такие ситуации? И может ли Лиса, на самом деле, быть нашим противником? Мечтает ли она о нашей смерти? Продумывает ли план нашего убийства? Вряд ли… А вот с Катоном шутки плохо. Может, в самом деле, они найдут друг друга раньше, чем нас, и мы победим без особой борьбы? Не хотелось бы мне кого-то убивать, и тем более я не хочу, чтобы Китнисс убивала ради меня. Наверное, эти мысли не для арены, но я рад, что остался самим собой. Отец будет мной гордиться, ведь я не стал пешкой в руках Капитолия.

С этими мыслями потихоньку погружаюсь в сон.

Утром просыпаюсь от странного и непривычного звука тишины. По стенам пещеры больше не стучит дождь, он совсем прекратился. Тишина даже немного угнетает, будто таит в себе больше опасностей, чем шум дождя. И, как по волшебству, светит яркое солнце. Наверное, даже слишком яркое для раннего утра. Просыпаюсь почему-то абсолютно не выспавшимся и не успеваю открыть глаза, как они снова закрываются, и я засыпаю опять.

Через некоторое время Китнисс легонько дотрагивается до моего плеча, чтобы разбудить. Притягиваю ее к себе и целую, но сегодня она явно не настроена на нежности, поэтому быстро отстраняется и говорит, что нельзя тратить время впустую. Я и сам понимаю это, но почему-то ко мне в голову закрадываются мысли о Гейле. Не из-за него ли Китнисс не хочет больше нежничать? И чтобы как-то отвлечься, вызываюсь приготовить нам завтрак.

Пока занимаюсь едой, Китнисс складывает все наши припасы в рюкзак. Ясное дело, что больше она не хочет здесь задерживаться, а вот я уходить совсем не хочу, потому что знаю, что, как только мы выйдем в лес, не будет времени на разговоры и объятия. Нам нужно будет охотиться и защищаться. А если Катон на самом деле ранен, то лучше нам самим выследить его и… Не хочу я об этом думать. Каким бы мерзавцем он ни был, убивать его совсем не хочется. А, если сказать точнее, я сомневаюсь, что мне хватит духу. Ведь уже был шанс. Отлично помню, как он валялся на земле, и я подставил к его горлу копье. Только одно мое движение отделяло его от смерти, и что я сделал? Отпустил его и чуть не умер из-за этого сам. Наверное, я должен хотеть ему отомстить за все те мучения, что мне пришлось пережить, но от одной мысли об убийстве мне становиться тошно.

Китнисс заканчивает собирать наши вещи и садится около меня по-турецки. Кладу на две тарелки поровну риса и мяса и еще столько же оставляю в корзине, но она говорит, что ни к чему экономить, ведь мы будем охотиться. Теперь у нас будет еда, а подарок от спонсоров нужно доесть. Молча раскладываю оставшуюся еду на наши тарелки и протягиваю ей одну. Еда и впрямь вкусная, и, если я не ошибаюсь, именно это блюдо Китнисс назвала самым лучшим в Капитолии на интервью у Цезаря.

Мы вдвоем с жадностью едим баранину, и, в конце концов, Китнисс не удерживается и собирает подливу пальцем.

— Что подумает Эффи Бряк о наших манерах?! — она еще раз проводит пальцем по тарелке и сует его в рот.

— Эй, Эффи смотри! — решаю подыграть ей и швыряю вилку за спину. Китнисс смеется, а я облизываю тарелку языком. — Мы скучаем по тебе, Эффи!

Она смеется еще сильнее и закрывает мне рот ладонью.

— Перестань! Вдруг Катон как раз проходит мимо нашей пещеры.

Притягиваю ее ближе к себе.

— Что мне какой-то Катон? Ты меня защитишь.

— Ну, хватит, — сквозь смех проговаривает она, выпутываясь из моих объятий, а я успеваю поцеловать ее еще раз.

Но как только мы выходим из пещеры, сразу становимся серьезными. Китнисс проверяет свои силки, а я набираю воды из речки. Через пару минут она возвращается без добычи. Да и не удивительно, ни один зверь не бегал здесь, пока лил этот дождь.

— Нам лучше вернуться туда, где я охотилась раньше, — говорит она.

— Решать тебе. Говори, что я должен делать.

— Смотри в оба. Ступай по камням, пока можно, зачем оставлять лишнее следы? И тебе придется слушать за нас двоих, — она показывает на свое ухо, и я только сейчас вспоминаю, что она оглохла на одно ухо из-за взрыва. Киваю в знак согласия и стараюсь прислушиваться ко всем звукам.

Китнисс идет первая, я шагаю за ней, вооружившись ножом. Со временем огромные валуны сменяются мелкими камешками, а потом и вовсе остаются позади, оставляя вместо себя покров из еловых иголок. Внимательно гляжу по сторонам и стараюсь прислушиваться к каждому шороху, как вдруг Китнисс останавливается на месте, и я, заглядевшись, не успеваю остановиться и толкаю ее в спину.

— В чем дело?

— Постарайся идти потише, — разражено говорит она. — О Катоне я уже не говорю — ты распугаешь всех кроликов на десять миль вокруг.

— Да? Прости. Я постараюсь.

Она кивает и продолжает идти вперед. Теперь я и сам замечаю, что создаю слишком много шума, и как ни стараюсь шагать потише, все равно ничего не выходит. Китнисс опять останавливается.

— Может, снимешь ботинки? — предлагает она.

— Как? Здесь?

— Ну да. Я тоже сниму. Так мы будет создавать меньше шума.

Неохотно, но все же соглашаюсь. Мы разуваемся и снимаем носки, а потом продолжаем идти в неизвестном мне направлении. С каждым моим шагом Китнисс хмурится все сильнее и сильнее, и, когда ее выражение лица подсказывает мне, что еще секунда, и она не выдержит и пристрелит меня из лука, предлагаю разделиться.

— Я лучше буду собирать ягоды, иначе сейчас я только мешаю тебе.

— Ты же не виноват, что у тебя болит нога.

— Не виноват, но лучше тебе идти дальше без меня. Покажи мне съедобные растения, и я буду их собирать.

— А если придет Катон?

— Ну, к Катону мне не привыкать. Я с ним уже дрался.

Она закатывает глаза.

— Почему бы тебе не залезть на дерево и не следить, чтобы все было спокойно, пока я буду охотиться?

— Почему бы тебе не показать мне растения и не пойти добывать нам мясо? — копирую ее я.

Китнисс глубоко вздыхает и показывает, где можно насобирать кореньев и ягод. А перед уходом учит меня сигналу, которым они обменивались с Рутой. Свист я осваиваю быстро. Мы договариваемся пересвистываться время от времени, чтобы знать, что каждый из нас в порядке.

Провожаю ее взглядом, и начинаю искать нам еду. Ухожу все дальше и дальше и, наконец, замечаю около ручья целое скопление кустиков со спелыми черными ягодами. Собираю все с первого куста и отношу обратно к месту, где мы оставили свои вещи, потом снова иду к реке. И тут слышу, как Китнисс зовет меня. Причем очень громко. Она не стала бы кричать, если бы не случилось что-то плохое. Молниеносно поднимаюсь на ноги и бегу обратно к нашему месту, и, когда выбегаю на полянку, еле успеваю увернуться от стрелы. К счастью, она попадает в дерево около меня, а у меня от шока случается ступор. Так и стою с ягодами на вытянутой ладошке, даже не дышу.

— Почему ты ушел? — набрасывается она на меня. — Ты должен быть здесь, а не бродить по лесу!

— Я нашел ягоды у ручья, — отвечаю, но Китнисс меня будто не слышит.

— Почему ты не отвечал, когда я свистела?

— Я не слышал. Вода слишком шумела.

— Я думала, Катон убил тебя! — срывается она на крик.

— Все хорошо, — подхожу и обнимаю ее, но она никак не реагирует. — Ну же, успокойся, Китнисс.

Она отталкивает меня и глубоко вздыхает.

— Когда двое договариваются о сигнале, они не должны уходить слишком далеко. Если на сигнал не отвечаю, значит — беда. Неужели непонятно?

— Понятно, — спокойно отвечаю я.

— Так было с Рутой, а потом я смотрела, как она умирает!

Становится понятно, отчего реакция Китнисс оказалась настолько буйной. Сразу начинаю чувствовать себя жутко виноватым и не знаю, что сделать, чтобы она меня простила. Начинаю оправдываться, но напарница, похоже, не хочет меня слушать. Отворачивается и идет к рюкзаку.

— Ты ел без меня! — опять начинает она.

— Ел? — удивляюсь я. — Нет. Ничего я не ел.

— В таком случае сыр съело яблоко.

— Я не знаю, что съело сыр, — так же спокойно продолжаю я. — Я его не ел. Я собирал ягоды у ручья. Вот, возьми, попробуй, — протягиваю ей все ту же горстку, сжатую в ладошке, она берет одну и начинает разглядывать.

Одного взгляда мне хватает, чтобы понять, что с ягодами я ей тоже не угодил.

Китнисс приседает, чтобы рассмотреть всю горсть, которую я насобирал, и тут стреляет пушка. Она быстро оборачивается, будто думая, что это умер я, но я развожу руками, показывая, что все в порядке, и тут недалеко от нас появляется планолет. Приглядываюсь внимательней и замечаю копну рыжих волос. Клешни поднимаются выше над деревьями, и я наблюдаю за трупом той самой девушки, что накормила меня, пока я не мог добыть себе еду сам. Ее волосы развивает ветер, и я вспоминаю, как она старалась пригладить их, но они все равно торчали во все стороны. Через пару секунд ее худое тело поднимают на борт, и она исчезает навсегда. Возможно, мне бы и было ее жаль, только вот следующая моя мысль заставляет действовать мгновенно. Если она мертва, значит, кто-то ее убил. Кроме нас на арене остался только Катон. Хватаю Китнисс за руку и толкаю ее к дереву.

— Забирайся! Живо. Я следом. Сверху будет легче обороняться.

Но она даже и не думает двигаться. Стоит и спокойно смотрит на меня.

— Нет, Пит. Ее убил не Катон. Ее убил ты.

Ее обвинение просто выбивает меня из колеи. Почему она так решила? Неужели из-за дурацких ягод она будет теперь во всем винить меня?!

— Что? Да я же был в другой стороне! Как я мог ее убить?

Вместо ответа она указывает на кучку черных ягод, разложенных на куске пленки.

Сначала я ничего не понимаю, и Китнисс начинает рассказывать мне, как Лиса понемножку воровала из запасов профи и как, скорее всего, украла у нас ягоды, решив, что они съедобные, раз мы нарвали их себе.

И когда, наконец, я понимаю, что Китнисс однозначно права, мне становится не по себе. Ведь и вправду получается, что ее убил я. Она спасла меня от голодной смерти, а я ее убил. Теперь она мертва всего лишь потому, что доверилась мне. А я даже не узнал ее имени…

Решаю не рассказывать об этом Китнисс, подумав, что так будет лучше.

— Интересно, как она нас нашла? Это, наверное, потому что я так шумел.

Даже тут виноват я.

— Она очень умная. Вернее, была умной. Пока ты ее не перехитрил.

— Я не хитрил. И вообще как-то нечестно получается. Ведь мы бы сами умерли, если бы она не съела ягоды первой, — но я тут же исправляюсь, вспомнив, как Китнисс с критичным видом разглядывала ягоду. — То есть, нет, конечно. Ты же их узнала, правда? — она кивает.

— У нас их называют морником.

— Даже название жуткое. Прости, Китнисс. Я, правда, думал, что это те самые, которые собирала ты у пещеры.

— Не извиняйся. Теперь мы на шаг ближе к дому. Так ведь? — киваю, вспоминая, как сказал ей тоже самое, после смерти Цепа.

— Я выброшу остальные, — уже берусь за конец пленки, чтобы стряхнуть их на землю, но Китнисс меня останавливает.

— Они обманули Лису, может, и с Катоном сработают, — девушка достает из рюкзака маленький кожаный мешочек и пересыпает туда ягоды. — Если будет нас преследовать, мы бросим мешочек, будто случайно, а он, глядишь, и попробует.

— И тогда здравствуй, дистрикт-12, — пытаюсь улыбнуться, хотя на душе становится жутко паршиво.

— Точно, — говорит она и прикрепляет мешочек к поясу.

— Теперь он знает, где мы, если был не очень далеко отсюда. Видел планолет, думает, что мы убили Лису, и придет, — она кивает, соглашаясь.

— Тогда давай разводить костер прямо здесь.

— Ты готова с ним встретиться?

— Я готова поесть. Лучшего шанса спокойно приготовить еду не будет. Если Катон узнал, где мы, тут ничего не поделаешь. А еще он знает, что нас двое, и уверен, что мы специально охотились на Лису. Значит, ты выздоровел. А раз мы развели костер, то не только не боимся его, наоборот, устроили западню. Ты бы пришел в таком случае?

— Скорее всего, нет, — соглашаюсь я.

Берусь разводить костер, а Китнисс готовит еду. И уже через полчаса все готово: мясо и коренья пожарены, костер потушен, вещи собраны.

— Надо подняться выше на лесистый холм и найти подходящее дерево для ночевки.

— Я не умею лазать по деревьям, как ты, да еще с больной ногой. К тому же я не смогу заснуть в пятидесяти ярдах над землей.

— Внизу ночевать опасно.

— Может, вернемся в пещеру? — предлагаю я, заранее зная, что услышу отказ. — Там вода рядом и обороняться легче.

Китнисс глубоко вздыхает и задумывается, а я уже начинаю перебирать в голове достоинства пещеры, но тут она подходит ко мне, обвивает шею руками и целует. Надо же, когда я не топаю и не собираю ядовитые ягоды, она ведет себя гораздо нежнее. Впрочем, неудивительно.

— Почему бы и нет. Давай вернемся, — прямо вздыхаю от облегчения.

— Я и не надеялся, что ты так легко согласишься.

Она улыбается, и я еще раз целую ее долгим и нежным поцелуем. Только в этот момент понимаю, как же мне не хватало этого целый день.

Обратно идем, держась за руки, будто гуляем в каком-то парке, а не на арене. Китнисс предлагает идти по дну ручья, чтобы наловить рыбы, и я соглашаюсь. Даже притом, что мы идет под уклон, подгоняемые течением, дорога отнимает все силы. К пещере мы возвращаемся уже ночью, быстро ужинаем и отправляемся спать. Китнисс говорит, что будет дежурить первой, а у меня нет сил спорить, поэтому я забираюсь в спальник и засыпаю. А когда снова открываю глаза, уже опять светит солнце.

— Я проспал всю ночь. Это нечестно, Китнисс. Почему ты меня не разбудила? — но она похоже не переживает на этот счет, потягивается и заползает в мешок.

— Посплю теперь. Разбуди, если будет что-нибудь интересное.

Киваю, но весь день ничего интересного не происходит. Китнисс сама просыпается под вечер и сонно потирает глаза.

— Наш друг не показывался?

— Нет, — отвечаю я. — Его ненавязчивость начинает меня беспокоить.

В глубине души надеюсь, что в схватке с Цепом наш противник пострадал настолько, что валяется где-то под деревом и истекает кровью, как я тогда в окружении мха и камней.

— Интересно, сколько еще будут ждать распорядители, пока не сгонят нас вместе?

— Лиса погибла сутки назад. Зрители уже наверняка сделали ставки и заскучали.

— Да, у меня предчувствие, что это будет сегодня. Знать бы еще, как они это сделают…

Мне лично совсем неинтересно, что они придумали. Поэтому не хочется даже задумываться над этим. Даже без особого воображения я отчетливо помню все те ужасы, которые приходилось переживать трибутам на прошлых Играх. А с появлением нового распорядителя, Сенеки Крейна, финальные «забавы» стали еще изощренней. Так что для нас он наверняка приготовил что-то особенное. Учитывая изменения правил, щедрый пир у Рога и прочие несвойственные обычным Играм моменты, даже не стоит надеяться, что во время финала нас оставят в покое.

— Что ж, пока ничего не происходит, нет смысла терять день охоты. Только вначале нужно как следует подкрепиться. Мало ли, что может случиться по дороге, — рассуждает Китнисс и достает из рюкзака мясо и коренья.

Мы наедаемся и решаем пойти к ручью, чтобы хотя бы немного обмыться и почистить одежду. Собираю все наши вещи в рюкзак, и мы покидаем пещеру. Китнисс похлопывает рукой по каменной стене, будто благодаря и прощаясь с ней.

Лук она держит наготове, а я проверяю нож, который весит за поясом. И мне почему-то так спокойно сегодня идти по этим камням. Я, наконец, понимаю, что это Катон должен бояться нас, а не мы его. И он боится, судя по последним нескольким дням.

Когда мы подходим к реке, точнее к тому, что от нее осталось, у меня замирает сердце. Там не просто нет воды, там даже грязь засохла. Раскрываю рюкзак, проверяя наши запасы: две полные бутыли и наполовину полный бурдюк. При такой жаре мы вдвоем быстро все выпьем.

Сажусь на выступ около высохшей реки и понимаю, что Китнисс была права. Это случится сегодня. Сегодня начало конца.

Китнисс садится рядом со мной и прижимает руку к горлу.

— Без воды нам долго не протянуть, — тихо говорит она. — Этого хватит до вечера или до завтра, если экономить, — соглашаюсь с ней.

— Есть идеи? — она отрицательно машет головой, продолжая держаться за горло, будто уже сейчас мучается от жажды.

— А у тебя? — я киваю.

— Озеро. Они сгоняют нас к озеру.

— Может, есть еще пруды или родники…

— Надо проверить, — говорю я, хотя нам обоим известно, что куда бы мы ни пошли, воды там не будет.

Мы отправляемся к месту, где после пожара профи обнаружили ее и загнали на дерево, но и там земля сухая, будто никогда воды и не было.

— Ты прав, — вздыхает Китнисс. — Они собирают нас у озера. Пойдем сразу или подождем, пока закончится вода?

— Лучше сразу. Сейчас мы сытые и отдохнувшие. Пусть скорее все закончится, — меня пугает свое собственное равнодушие в голосе, но в то же время лучше вести себя спокойно, чем устраивать панику. Китнисс и так волнуется, по ней это сразу видно. Поэтому я подхожу к ней и кладу руку на плечо. — Двое против одного. Легче легкого.

Она вроде бы немного ободряется и обнимает меня.

— Следующий раз обедать будем в Капитолии.

— Точно, — целую ее в лоб и через пару минут мы отправляемся к Рогу. На встречу с Катоном. На нашу последнюю встречу.

Китнисс останавливается у дерева, около которого валяется оболочка осиного гнезда. Она пинает ее ногой, и та рассыпается под сапогом. Китнисс смотрит на дерево, а я вспоминаю ту ночь. Наверное, одну из худших ночей в моей жизни. Я-то тогда был в относительной безопасности, а вот Китнисс сидела на дереве, как потом выяснилось с огромным ожогом на ноге, а внизу ее караулила банда профи. И это именно я не смог уберечь ее от этого. Не смог сбить убийц со следа. И ее жизнь висела на волоске. Хорошо хоть Рута подала идею с осами. Малышка сделала то, что должен был сделать я, а я даже ни разу не разговаривал с ней. Только видел несколько раз в тренировочном зале, и все, а при этом стольким ей обязан.

У Китнисс это место тоже не вызывает никаких приятных воспоминаний, поэтому мы выпиваем немного воды и идем дальше, не проронив за всю дорогу ни слова. Лично мне кажется, что стоит издать хоть один звук, и все это пугающее спокойствие сменится ужасом и паникой. Не знаю, чувствует ли Китнисс то же самое, но она тоже молчит. И вибрацию от этой тишины можно практически пощупать руками, словно натянутую струну, которая вот-вот лопнет.

На площадку около Рога мы выходим уже вечером. Достаю нож, Китнисс заряжает лук, только вот делаем мы это зря. Кроме нас тут никого и ничего нет. Мы молча оглядываемся и идем к озеру, чтобы пополнить запасы воды.

— Надеюсь, он появится до темноты. У нас только одни очки, — прерывает тишину Китнисс.

— Возможно, именно на это он и рассчитывает, — говорю я. — Что будем делать? Вернемся в пещеры? Или останемся здесь?

— Либо так, либо найдем дерево. Давай подождем еще полчаса, а потом уходим.

Мы садимся у берега на выступ, и я вспоминаю это место. Возникает ощущение, будто я не был здесь миллион лет, и за это время все изменилось до неузнаваемости. Вроде бы все то же самое: тот же Рог, тот же лес, но в это же время здесь пусто. Раньше всю середину поля украшали припасы, вокруг них был разбит лагерь — стояли палатки и горел костер. С другой стороны была одинокая палатка Мирты. И именно с этого обрыва Катон сбросил ее в ту ночь, когда она напилась. Сейчас почти все люди, которые здесь жили, развлекались, плакали, строили планы, мертвы. Линда — девушка из четвертого, оплакивающая парня из своего дистрикта каждую ночь, с короткими черными волосами и небесно-голубыми глазами. Марвел — парень, который отправился на Игры не за победой, а за тем, чтобы умереть так, как этого все от него ждали. Диадема, с ее вечными капризами и нытьем, но при этом сильным, почти мужественным характером. Мирта… От чего-то ее мне особенно жаль. Их с Катоном история так похожа на нашу. Они могли бы вернуться домой вместо нас, но судьба распорядилась иначе. Теперь либо мы, либо Катон — единственный выживший профи.

Оглядываюсь, чтобы посмотреть на Китнисс. Она сидит совсем близко и смотрит куда-то вдаль. Беру ее за руку и поглаживаю пальцами ладонь, а она начинает напевать мелодию. Простую и незатейливую, но такую красивую, что все птицы вмиг замолкают и слушают ее, а в следующую секунду начинают петь эту же мелодию, повторяя ее друг за дружкой, создавая уже целую песню.

— Точь-в-точь как с твоим отцом, — девушка грустно улыбается в ответ.

— Это песня Руты. Я ее им просто напомнила.

Подсаживаюсь ближе к Китнисс и обнимаю ее вокруг талии, а она откидывается на мое плечо и закрывает глаза, наслаждаясь мелодией. На какое-то время в душе становится тепло и спокойно, но жизнь решает напомнить, что мы находимся на Голодных Играх, а не в парке около дома.

Душераздирающий крик прерывает всю тишину вокруг. Мы разом вскакиваем на ноги и оглядываемся. Справа от нас из леса, размахивая руками, выбегает Катон.

Ну вот и началось.

Китнисс в ту же секунду пускает в него стрелу, и та попадает прямо в грудь, но каким-то чудесным образом отскакивает в сторону.

— На нем кольчуга! — кричит она.

Так вот что было в его рюкзаке на пиру! Мирта отдала собственную жизнь ради того, чтобы защитить Катона от его единственного настоящего противника. От Китнисс.

Обхватываю свой нож двумя руками. Даже с этой кольчугой у нас больше преимуществ, потому что он полностью обезоружен. Становлюсь перед Китнисс, заслоняя ее собой, когда Катон проносится мимо нас, даже не обращая никакого внимания. Лицо у него багровое, он тяжело дышит и еле перебирает ногами. Он явно бежал не к нам, а убегал от кого-то. Только вот от кого? Ответ возникает сам собой, когда из-за деревьев выскакивает гигантское чудовище, а за ним выбегают еще с полдюжины подобных существ, и все они несутся на нас.

Оборачиваюсь и толкаю Китнисс в рюкзак, но она и без моей помощи уже бежит со всех ног к Рогу.

— Быстрее!!! — кричу я скорее себе и стараюсь бежать настолько быстро, насколько это возможно.

Только вот с моей ногой это едва ли удается. Китнисс уже подбегает к Рогу, оборачивается и целится в монстра за моей спиной. Боковым зрением вижу, что в паре метров от меня на задних лапах стоит существо похожее на огромного волка и подманивает своих сородичей передней лапой, будто рукой. Переродки. Ужас захлестывает меня с головой, и я бегу вперед еще быстрее.

Китнисс продолжает стоять на земле и пускать стрелы то в одного, то в другого переродка, когда один почти настигает меня. Чувствую его дыхание и зверский рык прямо за спиной.

— Наверх, Китнисс! Быстро! — к моему удивлению, она, не задумываясь, слушается и через пару секунд оказывается наверху. Подбегаю к самому краю Рога на несколько секунд позже и тоже начинаю карабкаться в безопасное место.

Китнисс помогает мне забраться к ней и снова заряжает лук. Оборачиваюсь и вижу Катона. Он лежит на самой верхушке Рога, быстро вдыхая воздух и корчась от судорог. Мы встречаемся с ним взглядом, и я вижу в его глазах совсем не ненависть и злобу, как ожидал, а настоящий, неподдельный страх.

— Они карабкаются за нами? — кричит он мне, и я смотрю вниз для того, чтобы ответить. И то, что я вижу, приводит меня в еще больший ужас. Около двух десятков огромных, мохнатых монстров стоят на задних лапах и издают какие-то звуки, переглядываясь друг с другом, будто ведут беседу. У всех густая шерсть, только у каждого своего цвета, начиная с совсем светлого, заканчивая угольно-черным.

— Что?! Что он спрашивает? — кричит мне Китнисс.

— Спрашивает, лезут ли они за нами.

Оборачиваюсь к Катону и отрицательно машу головой, в ответ на это он глубоко вздыхает и перекрещивается. Китнисс позади меня взвизгивает и пускает стрелу в стоящего на земле переродка. Не понимаю, зачем она попусту тратит стрелы, и начинаю трясти ее за плечо.

— В чем дело, Китнисс?

— Это они, они все, другие. Рута, Лиса, и… все остальные трибуты… — еле слышно произносит она. Не понимаю, о чем она говорит, и перегибаюсь через край, чтобы еще раз взглянуть на огромных монстров. Прямо подо мной на задних лапах будто на ногах стоит небольшой переродок с темно-коричневой кучерявой шерстью и пронзительными голубыми глазами. На шее у него красуется ошейник из проволоки с прикрепленным значком. Внимательно всматриваюсь и вижу, что на круглом значке сияет цифра 3. А потом переродок оскаливается, приседает и прыгает так высоко, что я едва ли успеваю отойти от края, чтобы не угодить ему в пасть. Уже приземляясь на землю, огромное животное смотрит на меня безумно презренным взглядом, и я узнаю этот взгляд. В голову мне ударяет кровь, и приходится приложить все свои усилия, чтобы устоять на ногах. Китнисс хватает меня за плечо, а я, не прекращая, смотрю в голубые глаза. До боли знакомые голубые глаза. Китнисс опять трясет меня за плечо, а я наклоняюсь к краю Рога и тихонько произношу:

— Пол?

Переродок оскаливается и прыгает еще раз, тогда я начинаю осматриваться вокруг и узнаю других погибших трибутов. Лиса, Рута, Марвел, Цеп, Пол — все они теперь мечтают о нашей смерти.

— Что с ними сделали? — спрашиваю у Китнисс. — Это ведь… не на самом деле их глаза?

Китнисс пожимает плечами и поворачивается спиной ко мне, чтобы посмотреть на Катона, а я покрепче хватаю свой нож. В следующую секунду ногу прожигает боль. Я уже испытывал подобные ощущения, когда Катон пырнул меня мечом, и вот сейчас опять чувствую ту же самую боль, только в этот раз она куда сильнее. Острые, как бритва, когти переродка впиваются в мою ногу чуть ниже колена и тащат вниз. К остальным зверям. И если бы не Китнисс, я бы уже оказался в их лапах, но она продолжает держать меня за руку.

— Убей его! Убей! — кричит она, и я собираю последние силы, чтобы воткнуть нож в шею Полу, точнее переродку Полу. Хватка ослабевает, зверь падает на землю, а Китнисс затаскивает меня обратно на Рог.

Адреналин делает свое дело, почти притупляя боль. Глубоко вдыхаю, а потом следую примеру Китнисс и ползу за ней на верх Рога. Туда, где все еще продолжает лежать Катон.

Китнисс останавливается в паре метров от нашего противника и смотрит вниз. Огромный зверь, самый большой из всех, прыгает и почти достает до нас, но Китнисс пускает ему стрелу в голову и тот падает на землю, прижимая своим телом переродка, похожего на Лису. Откидываюсь на гладкую поверхность Рога и зажмуриваю глаза от боли. Теперь она возвращается ко мне с новой силой. С губ срывается еле слышный стон, когда какая-то неведомая сила дергает меня за плечи куртки и поднимает на ноги. Сразу же оступаюсь из-за раны и получаю коленом в живот. Теперь уже понимаю, что это Катон наконец-то нашел в себе силы для борьбы. Да какая тут борьба, когда я обмяк, как тряпка, и вешу на волоске от смерти. Китнисс кричит мне что-то, но я не различаю слов, слышу только злобный шепот Катона.

— Вот мы и встретились, женишок, — а в следующее мгновение он обхватывает мою шею руками так, что я не могу дышать.

Китнисс заряжает лук и целится. У меня мутнеет в глазах. Еще немного, и я задохнусь. Катон смеется прямо в ухо, его совсем не пугает тот факт, что напротив стоит девушка, готовая убить его, ведь он защищен от ее оружия.

— Стреляй, и он полетит вместе со мной! — кричит он и еще сильнее сжимает мою шею.

Неужели я умру вот так? Именно сейчас, когда мы так близко подошли к финалу? Не от смертельно ранения, голода, ядовитых ягод, а от рук человека, благодаря которому я смог задержаться тут так долго? Другого выхода нет. Если Китнисс выстрелит в него, мы упадем с Рога вместе. Если не выстрелит — я задохнусь, а потом ей в одиночку придется сразиться с Катоном. Очевидно, что тут даже не о чем думать.

Собственных сил у меня едва остается для того, чтобы открывать и закрывать глаза. По ощущениям голова вот-вот взорвется от давления. Руки противника сжаты каменной хваткой, я не смогу ударить его или даже укусить. Жалко, что Цеп перед смертью не переломал ему его мерзкие руки. Китнисс должна выстрелить Катону в голову прямо сейчас, иначе шанс будет упущен.

Мерзкие руки…

Китнисс…

Идея приходит ко мне чертовски вовремя, как раз за несколько секунд до потери сознания, и я, не медля, провожу рукой по окровавленной штанине, а потом рисую собственной кровью на руке Катона крестик. Китнисс понимает все гораздо быстрее, чем я ожидал. Стрела со свистом пролетает мимо моего подбородка и вонзается точно в середину метки. Катон отдергивает руку, а дальше мне остается только подтолкнуть его к краю, что я и делаю. Последнее, что вижу, это глаза моего противника, наполненные страхом.

Китнисс оттаскивает меня дальше от края, и я слышу крик. Такого крика в своей жизни я еще не слышал. Переродки настигают Катона очень быстро. Теперь они отомстят ему за каждую смерть, за каждую пролитую каплю крови, за каждую слезинку, пророненную по его вине.

Начинаю глубоко дышать, пытаясь восстановить дыхание, и крепко прижимаю к себе Китнисс. Теперь мы будем вместе. Теперь никто и ничто нас не разлучит. Она тоже обхватывает меня двумя руками и утыкается носом в грудь, то ли так же тяжело дыша, как и я, то ли плача. Не могу понять этого, потому что все вокруг занял один единственный звук — крик Катона. Пронзительный и душераздирающий. Он будто в каждом сантиметре воздуха.

Теперь его кольчуга причиняет сплошные муки, потому что не дает спокойно умереть. Он сражается, потому что вперемешку с его криками слышны предсмертные вопли переродков. Его не хватит надолго, и это всем понятно, только вот, готов поспорить, что в Капитолии сейчас ни один человек не отвернется от экрана, ни один зритель не обвинит распорядителей в жестокости. И только в дистриктах все будут молиться о скорейшей смерти бедного парня, у которого были все шансы, чтобы победить.

Примерно через час мы слышим, как Катон падает, а его нож со звоном ударяется о железный Рог. Он еще жив, и переродки тащат его внутрь Рога. Крики на миг прекращаются, а потом возобновляются с новой силой. Теперь этот звук эхом разносится по всей поляне. Утыкаюсь носом в волосы Китнисс, и она прижимается ко мне всем телом. Так хочу ее укрыть от этого кошмара, отправить в Капитолий прямо сейчас, сделать, что угодно, только бы она не слышала всего этого, но официально мы еще не победили. Катон должен умереть, а сейчас, я думаю, он и сам бы рад, только зрители вряд ли останутся довольными, если финал получится незапоминающимся. Переродки запрограммированы причинять ему муки, а не убить. Только вот его муки передаются и нам. Внутри все сжимается с каждым его воплем.

Уже играет гимн, но фото Катона так и не показывают на небе, пушка еще не стреляла. Китнисс уговаривает меня сделать перевязку. Задираю штанину и вижу, что раны от когтей этих монстров куда хуже раны от меча.

— Нужно наложить жгут, по-другому кровь не остановится, — говорит она.

— Хорошо. Делай, что считаешь нужным, — пытаюсь выдавить подобие улыбки, но сил у меня едва ли хватает, чтобы просто сказать ей это. Вокруг нас целая лужа моей крови, и она не прекращает вытекать из трех глубоких рваных ран. Откидываюсь назад и крепко прикусываю губу, чтобы не закричать от боли, пока Китнисс перевязывает мне ногу. Не хватало еще к крикам Катона прибавить свои собственные. У меня получается вытерпеть процедуру, хотя рот наполняется соленой кровью из губы.

Температуру снижают еще сильнее. Китнисс дрожит, и я предлагаю ей залезть в мою куртку. Так становится теплее. По крайней мере ей. А я вообще уже не чувствую своего тела из-за потерянной крови. Знакомое чувство головокружения и ощущение нереальности происходящего снова возвращаются. Давно не виделись, старые друзья.

Убираю прядь волос, прилипшую ко лбу Китнисс. Она поднимает на меня свои глаза. В них столько тревоги и страха. Она снова боится, что я умру. Я тоже боюсь умереть. Только не сейчас, господи, только не сейчас. Мы вынесли весь этот ад не просто так и заслужили прекращения пытки. К сожалению, распорядители Игр так не считают.

Силы совсем меня покидают, веки становятся до невозможности тяжелыми, и я закрываю глаза.

— Не спи, — очень тихо, но настойчиво говорит Китнисс, и я ее слушаюсь.

Через некоторое время она всхлипывает сквозь сон, и по ее щекам начинают стекать слезы.

— Китнисс, — шепчу я, но она не просыпается. — Ну перестань. Не надо плакать.

Она слышит мой голос и успокаивается, а я цепляюсь за это, как последнюю ниточку, отделяющую меня от смерти, и начинаю шепотом рассказывать ей всевозможные истории и глупости, какие только приходят в голову. Она не просыпается, но слышит. Я это точно знаю.

Крики Катона не прекращаются ни на секунду. Они уже сводят меня с ума. Не хочу, чтобы ему мстили переродки, мне вообще все равно, кто он и что делал при жизни, я просто хочу, чтобы все закончилось.

— Почему они просто его не убьют? — спрашивает Китнисс, которая, как оказывается, уже не спит.

— Ты знаешь почему, — отвечаю я и прижимаю ее к себе еще сильнее.

Через пару часов она снова засыпает. Ей снятся плохие сны, потому что она хмурится и дергается. Но я не бужу напарницу, потому что в реальности сейчас куда хуже, чем в мире снов. Эта ночь кажется бесконечной, и я радуюсь восходящему солнцу, будто бы новый день избавит нас от всех мучений.

— Солнце встает, — шепчу я Китнисс, и она открывает глаза.

— Он еще жив? — спрашивает она и прижимает ухо к Рогу. В ответ раздается жалобный стон.

— Кажется, он сейчас не так глубоко внутри. Может, ты сможешь его пристрелить? — сейчас эта фраза не звучит так ужасающе, как звучала бы раньше. Застрелить его — самое лучшее, что мы может для сделать для нас троих.

— Не могу. Последняя стрела в жгуте.

— Вытащи ее, — она кивает в ответ.

Расстегиваю куртку, и Китнисс, дрожащими руками, начинает распутывать узлы. Боли я не чувствую. Вообще ничего не чувствую ниже колена. Поэтому даже не знаю, кровоточит ли рана до сих пор, или у Китнисс получилось меня спасти в очередной раз. Она достает стрелу, берет лук и подходит к самому краю, а я держу ее настолько крепко, насколько могу. Напарница прицеливается и пускает стрелу вниз.

— Попала? — ответом мне служит пушечный выстрел. Перегибаюсь через край и вижу изорванное тело Катона. Быстро отворачиваюсь, но уже поздно. Этот образ останется со мной навсегда.

— Выходит, мы победили, Китнисс, — говорю я без всякой радости в голосе.

— Да здравствуем мы, — отвечает таким же тоном она.

Падаю на пол и смотрю, как над нами зависает планолет и забирает тело Катона. Китнисс плачет и садится около меня. Обнимаю ее за плечи и напоминаю себе, что умирать сейчас нельзя. Осталось потерпеть совсем немного.

Проходит пару минут и Китнисс уже кричит в небо:

— Эй! В чем дело?

Но ничего не происходит.

— Может, надо спуститься? — раздумываю я вслух.

— У тебя получится?

— Постараюсь…

Мы скатываемся с верхушки Рога и падаем на мокрую от росы траву. Китнисс поднимается первая и разминает ноги, а потом помогает встать мне. Так мы ковыляем до самого озера, а там она отпускает меня, и я без сил плюхаюсь около берега.

— Чего им еще нужно?

— Не знаю.

Она смотрит на мою ногу и говорит, что нужно найти еще одну стрелу, чтобы вставить в жгут. Мне все равно, что она будет делать со мной, поэтому просто ложусь на рюкзак, как на подушку и наблюдаю за своей спасительницей. Сколько жизней я должен прожить, чтобы отплатить ей за все свои долги? Наверное, не меньше сотни.

— Нашла, — говорит она через пару минут и размахивает стрелой, которая отскочила от кольчуги Катона.

Опять сажусь и задираю штанину, и тут громогласный голос Клавдия Темплсмита снова раздается над ареной:

Никаких снов, никаких воспоминаний, ничего, что могло бы подсказать мне, что происходит. Только белая пустота.

— Может, я все-таки умер? — думаю я, но что-то подсказывает, что это не так. Все последние несколько раз, когда я умирал (за последние пару недель это происходило как-то слишком часто), ощущения были совсем иными.

Не знаю, сколько проходит времени после того, как нас подняли на борт, когда я впервые открываю глаза.

Вокруг стоят разные медицинские приборы, комната выглядит слишком чистой и светлой после привычной обстановки на Арене. Чуть ниже груди у меня обвязана прочная широкая лента, которая не дает даже приподняться. Руки тоже привязаны, а ног я и вовсе не чувствую. Сразу возникает ощущение западни, кажется, что это очередное испытание, и сейчас в комнату вбегут переродки, но ничего не происходит.

Внимательней вглядываюсь в окружающие меня предметы: напротив койки находится дверь без ручек (очевидно, она открывается только снаружи, чтобы никто, то есть я, не мог сбежать), провода из странных приборов тянутся к моей левой руке, к правой присоединена маленькая коробочка, которая мигает и издает неприятный пищащий звук.

Приподнимаю голову, но лента сковывает движения, так что даже не пытаюсь с этим бороться. Впрочем, сил на какую-либо борьбу все равно нет. Лежу спокойно и слежу на одном из приборов за тем, как медленно стучит мое сердце. Наверное, мне дали какое-то лекарство, чтобы замедлить ток крови. Ведь у меня была жуткая кровоточащая рана на ноге.

Сейчас я не чувствую никакой боли. Да что там боли, я вообще ног не чувствую! А Китнисс? Что с ней? Тогда в планолете она крепко сжимала мою руку, а потом вдруг отпустила. Что с ней сделали? Сам чувствую, как учащается мой пульс, и прибор на руке начинает противно пищать.

Через пару секунд дверь открывается, и в комнату входит мужчина лет тридцати с черными волосами зализанными назад и в чистом белом халате. Он взволнован.

— Вам больно, мистер Мелларк? — спрашивает незнакомец и подходит ближе к моей кровати, чтобы выключить прибор.

— Нет, — отвечаю я хриплым голосом. — Кто вы, и где Китнисс? — доктор улыбается и садится на табурет, около моей кровати. Меня раздражает его беспечность.

— Меня зовут доктор Грин. Но вы можете называть меня Сэм, если хотите.

— Где Китнисс? — не совсем вежливо, но сейчас манеры не в приоритете.

— Все в порядке. Она еще не приходила в себя после снотворного, но все ее жизненные показатели в норме. Мы восстановили ее слух. И очень скоро ее выпишут, как и вас, Пит. Я могу звать вас так? — я киваю в знак согласия.

— Почему я не чувствую своих ног? — спрашиваю я.

— Пит, — он заминается и опускает глаза в пол. — Ваш ментор — мистер Эбернети, сказал, чтобы ему сообщили, когда вы придете в себя, чтобы все объяснить. Очень скоро он будет здесь и ответит на все ваши вопросы. Вы хотите есть? Я мог бы… — перебиваю его, не дав закончить.

— Что с моими ногами?! — говорю настолько громко, насколько могу, и тут дверь открывается снова. Помятый, не выспавшийся, с запутанными волосами и в грязной футболке, но все-таки такой близкий, даже почти родной Хеймитч стоит в проходе. И я искренне счастлив видеть его.

— Почему вы не позвали меня сразу? — недовольно бросает он Сэму. — Я же сказал, чтобы мне сообщили в ту же секунду!

Доктор извиняется, объясняет, что сам только что пришел, и что со мной все в порядке, но Хеймитч все равно сохраняет свой хмурый вид и выгоняет его, чтобы, наконец, поговорить со мной.

— Хеймитч, я… — он шикает на меня, подвигает табурет к изголовью моей кровати и небрежно, как впрочем, и всегда, усаживается и начинает изучать глазами все трубки, которые тянутся от моих рук.

— Пообещай не перебивать, — говорит он в приказном тоне, но совсем не грубо.

— Ладно, — будто у меня есть выбор, — обещаю.

Он глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, а я уже начинаю нервничать. Что же такое произошло, что сам Хеймитч, который всегда говорит все прямо, не задумываясь о последствиях, не может подобрать нужных слов?

— Ну, во-первых, ты молодчина, Пит. Я думал, что тебе и половину плана не удастся выполнить, а ты не только спас Китнисс, но и сам вернулся. Я чертовски рад видеть тебя, парень!

— Это все Китнисс, — улыбаюсь я, — если бы не она… — он опять шикает.

— Молчи и не сбивай меня с мысли, — замолкаю, и он опять глубоко вздыхает. — Пит, сейчас я расскажу тебе кое-что нехорошее, но ты при этом должен помнить, что за нами следят камеры. И, если ты попытаешься сделать что-то, что может тебе навредить, по одной из трубок тебе в кровь впрыснут лошадиную дозу снотворного, а, когда ты снова проснешься, я не стану объяснять тебе все сначала, ясно?

— Яснее некуда, — напрягаюсь и слышу, как дурацкий прибор снова пищит, выдавая мое волнение.

— Так вот, если у тебя нет провалов в памяти, то ты не должен был забыть, в какой кусок мяса эти чертовы твари превратили твою ногу. Китнисс наложила жгут, чтобы спасти тебя от сильной потери крови. И она, несомненно, спасла. Но не твою ногу.

Хеймитч замолкает, а я, кажется, перестаю дышать, понимая, куда он клонит.

— Что… — я даже не знаю, как подобрать слова, но стараюсь вести себя спокойнее, потому что Хеймитч явно не врет насчет снотворного, — что… это значит?

— После того, как она наложила жгут, прошла целая ночь. Это слишком долго, Пит. Ткани начали отмирать. Я не врач, поэтому говорю так, как понял сам. В общем, ногу пришлось ампутировать. По-другому мы не могли. Ты бы погиб иначе. У врачей просто не оставалось выхода. Эй, парень, ты меня слышишь? — он легко сжимает мое плечо, и я киваю, хотя сам сейчас всеми силами пытаюсь проснуться, хотя и понимаю, что не сплю.

Такого просто не может быть. Мою ногу ампутировали…

— Как я буду ходить? — сдавленным голосом спрашиваю я.

— Насчет этого не переживай. В Капитолии помимо раскрашенных идиотов живут и очень умные люди. Специально для тебя создали протез, его уже установили. Через пару месяцев ты привыкнешь и даже не будешь замечать разницы. Скоро действие лекарства закончится, и ты начнешь чувствовать ноги, точнее ногу. Вот тогда придут врачи и расскажут тебе, как пользоваться этой штуковиной. А сейчас ты должен заснуть, меня и так здесь не должно было быть. Есть вопросы? — он поднимает на меня свои глаза.

Вопросов столько, что мы не уложимся и в несколько часов, поэтому я просто говорю:

— Да. Как у тебя дела?

Он усмехается, устало потирает свои глаза пальцами и как-то по-отцовски треплет меня по волосам. Нет, честное слово, мне это не кажется. Хмурый и вечно пьяный Хеймитч сейчас ведет себя как заботливый родитель, который гордится своим ребенком.

— Ваша недавняя победа принесла мне уйму хлопот! — усмехается он. — Я же теперь единственный ментор во всем Панеме, которому удалось вытащить обоих своих трибутов живыми. Журналисты докучают, Эффи стала еще занудней, в этой дурацкой больнице нет коньяка, а так очень даже неплохо.

Не могу сдержать улыбки.

— А как Китнисс?

— За нее не переживай, я внимательно за всем слежу. Она сейчас спит.

— Когда мы увидимся?

— Пит, распорядителя хотят, чтобы ваша первая встреча после Игр состоялась перед камерами. Поэтому, чем скорее ты поправишься, тем скорее увидишь ее.

— Тогда я буду спать.

— А я пойду и еще раз обыщу столовую. Должно же здесь быть хоть что-то крепче кофе! — Хеймитч закатывает глаза и хлопает меня по руке. — И еще, Пит, — ментор придвигается ближе, будто пытаясь приобнять меня, и еле слышно шепчет. — В Капитолии у тебя появились друзья, они, возможно, скоро посетят тебя, хоть это и против правил. Никому не говори, а то даже слава лучшего ментора Панема не спасет меня от суда, ладно? — киваю, хотя не совсем понимаю, о ком речь. О моей команде подготовки? Надеюсь, нет, не хватает мне сейчас еще мигрени от их трещания.

Он встает с табурета и, покачиваясь, идет к двери.

— Хеймитч, — окликаю его, когда он уже подходит к выходу, — пускай никто не говорит Китнисс о моей ноге. Она будет себя винить, — он кивает.

— Я прослежу.

Дверь ему открывают с другой стороны, и он выходит из палаты, оставляя меня в одиночестве с горой вопросов.

Новость о протезе меня, конечно, шокирует, но, если Хеймитч уверяет, что очень скоро я привыкну к этому, то я не имею никакого права сомневаться. Он не стал бы мне врать и тем более не стал бы хвалить капитолийское изобретение. Честно говоря, мне вообще грех жаловаться на что-то, учитывая последние обстоятельства. Вернулся с того света несколько раз, спасся с Арены так еще и вместе с любимой, подумаешь, нога…

Больше всего меня расстраивает то, что я непонятно сколько времени еще не смогу видеть Китнисс. Мне надо выздороветь как можно быстрее, поэтому я смотрю на дверь, над которой мигает красная кнопка — камера, и вслух прошу снотворного. Через секунду по трубке мне впрыскивают какую-то прозрачную жидкость, и я засыпаю.

Первое, что я чувствую, когда просыпаюсь, — это запах еды. Одна рука у меня свободна, с нее сняли пикающий прибор, а вторая все еще крепко привязана к кровати. Глаза долго не хотят открываться, но, приложив небольшие усилия, все же начинаю усиленно моргать, чтобы привыкнуть к белому свету.

Мою кровать приподняли и подложили мне под шею подушку. Так лежать намного удобнее. На прикроватном столике стоит серебряный поднос с бульоном и пюре из яблок. Оглядываюсь и замечаю, что приборов стало, как минимум, в два раза меньше, и еще я чувствую свои ноги до колен, а ниже они все еще онемевшие. Из-под одеяла буграми торчат обе стопы, как у всех обычных людей. Значит, когда я буду закутываться в одеяло, то смогу хотя бы ненадолго чувствовать себя нормальным человеком.

Всеми силами пытаюсь пошевелить пальцами на ногах, но ничего не выходит. Тогда я протягиваю руку к столику, но до подноса не дотягиваюсь еще сантиметров тридцать. Они что, издеваются?

Опять ищу глазами мигающую лампочку над дверью и машу свободной рукой.

— Извините, меня покормят? — ответа нет, и я откидываюсь головой на подушку, но через минуту дверь плавно открывается. — Ну, слава Богу, а то я думал, что еду оставили здесь, чтобы свести меня с ума, — бурчу я и поправляю подушку.

В палату входит медсестра, и сначала я замечаю инвалидное кресло, заваленное подушками и одеялами, а потом уже обращаю внимание на девушку. Растрепанные рыжие волосы, синяки под глазами, счастливая улыбка до ушей и знакомое до боли лицо. Я часто видел это лицо во сне в последнее время. Кажется, что я пищу от радости, ну, по крайней мере, в душе у меня все кричит. Уже дергаюсь, чтобы встать, но тугой ремень больно впивается в живот.

— Эвелин! — тяну к ней руку, и она, оставив кресло, подбегает и прижимается ко мне, наполовину завалившись на больничную койку. Девушка всхлипывает, и я чувствую, как моей щеки касаются ее слезы. — Ну, тише, тише. Не плачь.

Вот о каких друзьях говорил Хеймитч! Как ему вообще удалось это провернуть?! Добавляю этот пункт в список того, за что нужно отблагодарить нашего ментора.

— Эвелин, это безопасно, тебя не накажут? — шепчу, поглаживая ее свободной рукой по голове.

Целый десяток нарушенных правил, за которые следует самое строгое наказание: я знаю ее имя, очевидно, что мы уже знакомы ранее, да и просто она сейчас рыдает, уткнувшись носом в мою шею. Девушка кивает, отстраняется от меня, и улыбаясь показывает на карман своей белой медицинской формы. Черными нитками там вышито «Мл. сестра Эвелин». Вот как, никто не догадается, потому что она тут под видом медсестры.

— Я так рад тебя видеть, — говорю я, и она радостно кивает в ответ.

— Почему у тебя синяки под глазами? Такое чувство, будто ты вообще не спала сегодня.

Эвелин показывает жестом, чтобы я подождал, и находит блокнот с ручкой в своем кармане.

«Не могла оставить тебя одного с этими садистами». Читаю и смеюсь в ответ.

— И сколько я спал?

«Два дня».

— Два дня? Ну, ничего себе! Ты не спала два дня? — она улыбается и отрицательно машет головой.

«Три дня. Хотела зайти сразу, как ты проснешься».

— А это откуда? — указываю на ее блокнот и халат. — Тебя повысили в должности?

«Хеймитч все организовал. Он как-то узнал, что мы друзья. Тебя выпишут, и я вернусь обратно».

Улыбаюсь и киваю. Друзья. Она считает меня своим другом. Это приятно. И Хеймитч, оказывается, может провернуть любое дельце, когда не заливает глаза.

— Я скучал по тебе. Да и вообще, если честно, я думал, что больше мы не увидимся, — признаюсь я, и она принимается писать в ответ.

«Помнишь записки? Я всегда верила, что ты победишь», — она садится рядом и убирает волосы с моего лба.

— А где они сейчас? Ну, эти записки. Они лежали в кармане куртки.

«Не знаю, твою форму забрали. Она похожа на решето. Больше тебе не нужны записки, теперь все будет хорошо».

— Надеюсь, — говорю, вспоминая о своей ноге.

Эвелин подсовывает мне под шею еще одну подушку и принимается кормить.

— Ты видела Китнисс? — спрашиваю, доедая свой скудный обед.

Она кивает и указывает мне на еду.

— Ты ее кормила? — она опять кивает и достает свой блокнот.

«Она спрашивала про тебя».

— С ней все хорошо? — она кивает и убирает поднос, потом забирает лишнюю подушку и закутывает меня в одеяло.

— И что будет теперь? — спрашиваю я. — Когда придут врачи?

«Я почти ничего не знаю, но слышала, что на все уйдет еще два дня. Врачи придут, как только процедура восстановления будет окончена».

— Что такое процедура восстановления? — она указывает на мои шрамы на руках. — Они могут убрать все шрамы с моей кожи?

«Да. И еще помогут набрать вес».

— Скажи честно, я очень жутко выгляжу? — она в ответ смеется и кивает, потом, порывшись в тумбе около койки, дает мне небольшое зеркало.

Беру его в руку и подношу ближе к лицу. Из отражения на меня смотрит живой мертвец. Волосы длинные, грязные и спутанные, огромные черные круги под глазами. Все лицо в ссадинах, шрамах и синяках. Кожа туго натянута на череп. Единственное, что я могу сказать это: «Ужас».

Эвелин забирает зеркало и крепко сжимает мою руку, заглядывая куда-то глубоко в глаза. А потом отстраняется, берет свой блокнот и пишет еще одну записку.

«Поверь, все будет хорошо. Ты поправишься. А сейчас тебе надо поспать, я позже принесу ужин».

Девушка целует меня в лоб, еще раз поправляет одеяло и направляется к двери, но я останавливаю ее, схватив за руку.

— Эвелин, поспи, пожалуйста. Пусть ужин мне принесет кто-то другой. Ты уже и так многое для меня сделала.

Она отрицательно машет головой и уже принимается что-то снова писать, но я крепче сжимаю ее руку.

— Пожалуйста, Эвелин! Со мной ничего не случится. Хеймитч за всем следит. А ты должна поспать.

Она задерживает свой взгляд на моем лице и все же согласно кивает. Как только дверь закрывается, я получаю очередную порцию снотворного и забываюсь.

Просыпаюсь в полном одиночестве. Обе руки у меня свободны, столик стоит рядом с кроватью, и на нем покоится еще один поднос. Подкладываю подушку под шею, чтобы подняться выше, беру поднос и принимаюсь за еду. Ее все так же мало, но я умудряюсь объесться даже этой крошечной порцией. Как только заканчиваю с ужином и укладываюсь, трубка заполняется лекарством, и комната плывет перед глазами.

Так происходит еще несколько раз. Просыпаюсь, ем, и меня усыпляют снова. Ноги по-прежнему онемевшие, но руки больше ни разу не связывают. До сих пор боюсь сдернуть одеяло, чтобы увидеть новую ногу.

Все меняется одним утром (а может, и вечером, точно не знаю, но по моим предположениям сейчас утро). Первое, что чувствую, когда просыпаюсь — отсутствие ремня вокруг пояса, второе — запах жареного мяса.

Все время я ел разные каши, бульоны и пюре из фруктов, но сейчас на моей тарелке лежат два бифштекса и рис, а на десерт светло-желтое желе из дыни. Не вставая с кровати, съедаю всю еду и принимаюсь ждать очередной порции снотворного, но вместо этого дверь в мою палату открывается, и ко мне заходят два доктора: уже знакомый мне Сэм и женщина лет сорока.

— Здравствуй, Пит, — улыбается мне Сэм.

Приподнимаюсь на кровати.

— Доброе… добрый… а который час? — доктор по-доброму смеется.

— Почти полдень. Мы дали тебе как следует выспаться, сегодня ведь важный день, — он берет под локоть синеволосую женщину. — Позволь представить тебе, Пит, доктора Калхоун. Твоя новая нога — полностью ее заслуга, — он подталкивает ее ко мне и, готов поклясться, если бы не толстый слой косметики на ее лице, она бы была красной, как помидор.

— Называй меня Дебра, — она протягивает мне руку, и я, не раздумывая, ее пожимаю.

— Меня выпишут сегодня? — спрашиваю с надеждой я.

— Да. Нам дали пару часов на то, чтобы научить тебя обращаться с протезом. Потом тебя ждет встреча с твоей командой подготовки. После этого стилисты переоденут вас и подготовят к интервью и заключительной программе, — объясняет Дебра. — С Китнисс ты увидишься только на интервью, — добавляет она, опережая мои мысли.

— Доктор Калхоун приехала к нам из третьего дистрикта, Пит. И могу с уверенностью заявить, что она гений в своем деле! — мистер Грин подходит к кровати и поднимает одеяло, открывая мои ноги, но я боюсь взглянуть вниз. — Нет, ну ты посмотри! — восклицает он. — Это просто невозможно! Это волшебство!

Доктор Калхоун еще больше краснеет под слоем пудры и опускает глаза в пол.

— Я попыталась сделать максимально приближенный к твоей ноге протез. Тебе ведь всего шестнадцать. Не хотелось, чтобы ты ограничивал себя всю свою жизнь.

— Как скоро я смогу ходить? — спрашиваю, бросая взгляд на инвалидное кресло в углу комнаты.

Сэм смеется и похлопывает меня по плечу.

— Через полчаса максимум!

Все-таки любопытство побеждает, и я поднимаюсь на локтях, чтобы увидеть свою ногу.

И то, что вижу, не кажется мне ужасным или пугающим. Возникает чувство, что на мою родную ногу одели железный сапог. Нет, даже не сапог. Этот прибор очень изящный и в точности повторяет все изгибы второй ноги. Сажусь на кровати, чтобы потрогать протез рукой.

Гладкая, немного блестящая сталь. Совсем не холодная. Такой же температуры, как и моя кожа.

— Как вы это сделали? — поднимаю взгляд на Дебру, и, кажется, ее радует моя реакция.

— Это мое самое новое изобретение. Внутри она набита различными датчиками и приборами, но это никак не навредит твоей обычной жизни. Ты сможешь бегать, прыгать и даже плавать! Сталь не ржавеет и еще она очень легкая. По весу она в точности совпадает с весом твоей ноги. Уверяю, через месяц ты не заметишь разницы.

— Я могу встать?

— Сейчас я сделаю тебе укол, чтобы вернуть подвижность твоей второй ноге, и мы научим тебя правильно пользоваться протезом. Всего пара советов, не подумай, что тебя ждет лекция. А сейчас потерпи, будет немного больно.

Грин делает мне укол, и через десять минут я могу шевелить ногой, а еще через пять я уже расхаживаю по комнате, временами теряя равновесии и сильно хромая.

— Привыкнешь, — в один голос уверяют доктора, но все же дают мне трость на первое время.

Проходит меньше часа, и я уже могу приседать, прыгать на двух ногах и очень быстро ходить (бегать еще не получается). Дебра довольна результатом, и заносит какие-то пометки в свой ежедневник. Сэму же это занятие надоело, и он лежит в моей постели, изредка комментируя все происходящее в комнате. Потом врачи удаляются, оставив мне форму, которую мы носили на арене. Будто током прошибает от одного вида этой одежды, но меня быстро успокаивают и напоминают, что именно так трибут-победитель должен выходить к своей команде подготовки. Я быстро одеваюсь и выхожу в коридор.

Хеймитч, Эффи, Порция, Лейси, Саймон и Рамона ждут меня в другом конце коридора, а когда замечают, что я вышел, сразу же бросаются в мою сторону. Порция вместе с Эффи обнимают меня, наверное, не меньше десяти минут, пока Хеймитч не оттаскивает их насильно. Мои стилисты ведут себя тоже очень мило, обнимают, похлопывают, говорят, что всегда в меня верили, и все в этом духе. Сам ментор же сдержанно пожимает мою руку, но его лицо передает все эмоции. Он гордится, он рад, и он, безусловно, доволен собой. Потом Эффи с Хеймитчем уходят, оставляя меня наедине с командой подготовки, которые сразу же хватают меня за руки и тащат в специальное помещение.

Рамона делает мне стрижку, Саймон накладывает на лицо какие-то маски, Лейси занимается ногтями. Все они увлеченно пересказывают мне все события Игр, цитируют мои фразы и описывают эмоции, которые они испытали в той или иной момент. Рамона упоминает Китнисс, и я сразу же цепляюсь за эту тему.

— Вы ее видели? — спрашиваю я.

— Я видел ее утром, — говорит Саймон. — Ей сделали полную регенерацию кожи, как и тебе, — смотрю на свои руки и только сейчас замечаю, что кожа стала идеально гладкой, без единого изъяна, — она сильно похудела, но осталась такой же красоткой, как и до Игр. Весь Капитолий только о ней и говорит. Стоит ли упоминать, что стрижка, как у тебя, стала самой популярной среди всех мужских стрижек, а все девушки, как одна, начали плести себе косы? — он смеется.

— Я слышала, что Хеймитч запретил врачам делать ей пластическую операцию, по увеличению груди, он прямо-таки выбил скальпель из рук хирурга. Совсем из ума выжил, — усмехается Лейси, а я мысленно записываю себе еще один пункт, за который стоит благодарить Хеймитча.

Когда стилисты заканчивают меня мучить, приходит Порция. Мы идем с ней в гардеробную, где накрыт стол. Ем как можно быстрее, потому что безумно хочу увидеть Китнисс. Порция понимает мою спешку и предлагает начать одеваться.

В этот раз на моем костюме нет и намека на огонь: светло-желтая рубашка и классические черные брюки. Смотрю в зеркало и понимаю, что выгляжу очень даже неплохо.

— А где же языки пламени? Или в этот раз мы не будем сочетаться? — спрашиваю я.

— Вы будете отлично смотреться вместе, просто мы решили немного отойти от огненной темы, — отвечает Порция и начинает нахваливать мои поступки на арене. Слушаю ее в пол уха, потому что на самом деле жду не дождусь Хеймитча или Эффи.

И вот, наконец, в комнату забегает Эффи, хватает меня за руку и тащит к какому-то лифту, потом по длинному коридору, и опять к лифту, при этом объясняя, чем сейчас мы будем заниматься, и что я должен делать. Ходить мне уже легче, но на всякий случай я все же несу в руках трость. Она заталкивает меня в очередной лифт, который похож на тот, который поднимал нас на арену, дает последние указания и убегает в неизвестном направлении.

Не слышу даже своих мыслей из-за гула, который создают капитолийцы в зале. Цезарь пытается их успокоить, но ничего не выходит. На сцену выходит команда подготовки Китнисс, а потом моя команда. Цинна с Порцией получают особую долю оваций, но ее все равно не сравнить с этим оглушающим ревом, когда Цезарь приглашает Хеймитча и Эффи. В течение пяти минут люди просто заглушают все микрофоны, а потом я слышу собственное имя, и лифт начинает подниматься.

На другой стороне сцены стоит Китнисс в желтом платье по колено. Она выглядит куда младше своих лет, но это ей безумно идет. Она прямо светится изнутри, как солнышко (Хеймитч будто в воду глядел со своей кличкой).

Начинаю идти к ней, как можно быстрее, а она не ждет меня, а срывается и бежит навстречу. Еле удерживаюсь на ногах, когда она прыгает в мои объятия и начинает целовать все мое лицо. Мы прижимается друг к другу, будто не виделись целый век, целуемся, шепчем друг другу что-то, что разобрать невозможно из-за шума, созданного толпой.

Чувствую себя самым счастливым человеком на свете и хочу, чтобы так было вечно.

Проходит много времени, прежде чем Хеймитч все-таки разнимает наши объятия и отводит нас к маленькому диванчику, на котором мы будем сидеть и смотреть трехчасовой фильм о Голодных Играх.

Цезарь обнимает Китнисс, ждет мне руку, поздравляя нас с победой, потом шутит о нашем десятиминутном поцелуе и предлагает сесть и устроиться поудобней. Китнисс так и делает. Она снимает свои золотые сандалики и усаживается на диван с ногами, а я обнимаю ее вокруг плеч, крепко прижимая к себе. Потом целую в макушку и готовлюсь к тому, чтобы пережить весь этот ужас с самого начала.

Фильм начинается с событий, которые произошли еще до Игр: жатва, выезд на колесницах, интервью. Китнисс крепко сжимает мою ладонь, когда на экране появляется таймер и начинает отсчитывать минуту. Камера пробегает по лицам всех трибутов, но задерживается только на мне. Я машу Китнисс головой, пытаясь отговорить ее бежать к Рогу, потом стреляет пушка, и все срываются со своих мест. В ту секунду все еще были живы, а сейчас двадцать два подростка мертвы, а их родные и близкие убиваются от горя, и, возможно, проклинают нас.

Уже с первых минут становится ясно, что в этом году фильм будет посвящен нашей истории любви, и, к моему удивлению, именно я являюсь главным героем. Китнисс улыбается, когда видит, что я не предал ее, а все время старался защитить, но когда на экране появляется малышка Рута, сидящая на дереве, улыбка пропадает с лица Китнисс. Тот день показывают в мельчайших подробностях. Китнисс придумывает план, объясняет все Руте, они прощаются и расходятся в разные стороны. Потом Китнисс удается взорвать припасы, а Рута попадает в ловушку, и, когда уже кажется, что все позади, и малышку удалось спасти, появляется Марвел. Секундой позже Китнисс попадает ему стрелой в шею, но уже слишком поздно. Рута с копьем в животе падает на землю.

Обнимаю Китнисс сильнее, но пару слезинок все же скатывается с ее глаз. И самое ужасное в этом, что ничего уже нельзя изменить. Никого из них не вернешь.

Моя тогда еще будущая напарница поет Руте песню, пока та не перестает дышать, а потом абсолютно обессиленная садится под деревом и засыпает, даже не стараясь позаботиться о своем укрытии. Ей снятся плохие сны: она вздрагивает и хмурится, а потом и вовсе начинает плакать. И мне становится стыдно из-за того, что я не был с ней в ту минуту, не шепнул ей на ушко, что все будет хорошо и не помог справиться с кошмарами, но потом понимаю, что именно в тот момент я почти мертвый валялся у ручья, и чувство вины немного отступает.

И если до этого момента кажется, что Китнисс даже не вспоминала обо мне, то все меняется после того, как изменяют правила и сообщают об этом трибутам. Когда она слышит эту новость, то невольно выкрикивает мое имя, но, быстро опомнившись, зажимает рот ладонями. К счастью, ее тогда никто не услышал.

Потом показывают то, как Китнисс искала меня по кровавым следам, как ухаживала, после того как нашла и, конечно же, в этом фильме отводят свое время каждому поцелую, каждому разговору в пещере. Схватку Китнисс и Мирты тоже показывают во всех подробностях, и мне становится до безумия страшно за свою любимую, хотя я и знаю, что для нее, в отличие от Мирты, все закончится более-менее нормально.

На прощания Катона с уже почти бездыханным телом его любимой отводят особое время. Они будто показывают зрителям, что на арене были еще одни несчастные влюбленные, и от этого становится тяжело на сердце. Катон стоит на коленях около еще живой Мирты и просит ее остаться с ним, а когда стреляет пушка, он слетает с катушек: роет руками землю, кидает камни в Рог Изобилия, кричит и завывает, как дикий зверь. Потом прилетает планолет, и он до последнего держит свою любимую за руку и обещает ей, что отомстит. Отомстит всем, кто виновен в ее гибели, и в ту же минуту начинает выполнять свое обещание: мастерит оружие, собирает припасы и отправляется на поиски Цепа.

Дальше снова показывают пещеру, наши разговоры о будущем и путь к Рогу. Уже тогда у меня учащается пульс, потому что я знаю, что будет дальше. Переродки. Мучительная смерть Катона. Та ужасная, в самом деле, ужасная ночь. Наша попытка самоубийства. И они показывают все, но к счастью, кошмар, происходящий ночью, сильно обрезают.

Но зато, начиная с того момента, как объявляют об отмене правила, позволявшего двум трибутам из одного дистрикта считаться победителями, не обрезают ни секунды. Зрители шикают друг на друга, чтобы ничего не пропустить, и с замиранием сердца наблюдают за тем, как Китнисс достает из кожаной сумочки ягоды, рассыпает их поровну нам в ладони. И вот уже кажется, что сейчас вся наша история закончится, и все обернется трагедией, но Темплсмит вовремя останавливает нас и объявляет победителями. Толпа опять разрывается в радостных криках и аплодисментах, а я просто не верю тому, что все это было совсем недавно. Совсем недавно я стоял напротив девушки, которую всегда любил, и понимал, что мы оба умрем. Понимал, что не осталось другого выхода. И произошло настоящее чудо. Теперь мы здесь, здоровые, чистые и даже богатые, сидим в обнимку на диванчике и стараемся сохранять хладнокровный вид. Стоит ли это радоваться, если учесть тот факт, что двадцать два человека мертвы? Смотрю на Китнисс и ищу ответа в ее глазах, но вижу только страх. Чего она теперь боится? Ободряюще улыбаюсь ей и целую плечо.

— Все закончилось. Теперь нечего бояться, да? — шепчу ей я.

— Да. Все закончилось, — так же тихо отвечает она и тоже улыбается.

Фильм заканчивают сценой, о существовании которой я даже не догадывался. Китнисс около операционной бьется в стеклянную дверь и кричит мое имя, а я лежу за дверью весь в трубках и приборах, борясь за жизнь.

Звучит гимн Капитолия, и на сцене появляется сам президент Сноу, следом за ним идет маленькая девочка с ярко-розовыми волосами и несет на небольшой подушке корону. Только одну корону. По залу пробегает шепот: на чью же голову ее оденет президент? Но вся интрига рушиться, когда он берет ее в руки и разделяет на две половинки. Невольно начинаю улыбаться, потому что эта затея с половинками будто бы символизирует нас с Китнисс. Мы с ней две половинки одного целого, и стоит нам соединиться, как никакая сила не сможет нас разделить. Вначале он подходит ко мне, торжественно жмет руку, поздравляет с победой и надевает одну половинку короны мне на голову, а, уходя, почти дружески похлопывает по плечу.

Вот тогда я впервые после Игр задумываюсь о своей семье. Они, наверное, сейчас гордятся мной. Думаю, даже мама рада, ведь все-таки я ее сын, и я смог выжить на Голодных играх, и сейчас сам президент жмет мне руку.

Оборачиваюсь и смотрю, как Китнисс получает свою порцию поздравлений от Сноу, но, к моему удивлению, в ее взгляде нет радости, на лице опять виден один только страх. Чего она так боится? Может, она боится возвращаться домой после всего, что произошло? Неужели думает, что сестра и мама осудят ее за эти вынужденные убийства? Или, может, переживает из-за Гейла? Нужно наведаться к ней в комнату после того, как все закончится, и поговорить…

Комментарий к Глава 25. Новая жизнь

Ну что, дорогие читатели, готовы пережить снова признание Китнисс о своих истинных чувствах? Запасаемся платочками, следующая глава последняя.

Зал своими криками заглушает гимн Панема, но я даже рад этому, потому что теперь он будет ассоциироваться только с Играми, с фотографиями погибших трибутов на ночном небе.

Мы стоим на трибунах еще полчаса, и все это время приходится без остановки приветствовать толпу, а когда нам, наконец, разрешают спуститься вниз, Эффи сообщает, что через пять минут начнется банкет, и мы, естественно, главные гости. Времени хватает только на то, чтобы спуститься на лифте на два этажа ниже, пройти по коридору и опять залезть в лифт. В этот раз двери ведут нас прямо в огромных банкетный зал с кучей гостей. Нам снова аплодируют, но в этот раз Китнисс не машет никому рукой, а только крепко обхватывает мою ладонь. Мы на секунду встречаемся с ней глазами, и я опять вижу этот страх.

— Все в порядке? — не выдерживаю я.

Она быстро озирается, будто за ней ведется погоня, и опять смотрит на меня.

— Да, я просто устала. Спать хочу.

Врет. Опять она врет. Во-первых, мы проспали всю последнюю неделю, а во-вторых, по ней сразу видно, когда она пытается солгать. Но я не показываю виду и притягиваю ее немного ближе к себе. Наверное, ей просто не хочется разговаривать о личном перед такой толпой, так что нужно просто дождаться окончания всех мероприятий и поговорить с глазу на глаз.

— Потерпи еще немного. Эффи сказала, что мы просто должны принять поздравления и поблагодарить спонсоров за подарки. Потом позовем Хеймитча и попросим его отвести нас домой. Ну, точнее, на наш двенадцатый этаж, — говорю я как можно уверенней, и, вроде, получается ее немного успокоить.

— Да… Попросим Хеймитча… Домой… — бормочет она себе под нос.

Не успеваю больше сказать ни слова, потому что толпа из людей, желающих пожать нам руку, взять автограф или просто постоять рядом очень быстро растет, и нам приходится все время улыбаться, говорить: «Спасибо» и жать руки незнакомым людям.

— Я почти сам оплатил мазь от ожогов! — кричит мужчина с зеленой бородой.

— Я добавила недостающие деньги для сиропа! — верещит из другого конца зала женщина с высоченной укладкой. У нее на голове будто расположилось гнездо. Даже не гнездо, а многоэтажный дом для птиц.

— Я отдал вашему ментору кругленькую сумму просто так, но уверен, что он потратил деньги с умом, — подхватывает третий.

Китнисс все время озирается и смотрит на Хеймитча, а со временем вообще перестает реагировать на окружающих людей, но мою руку не отпускает. Мне приходится говорить за нас двоих: «Спасибо, мы вам очень благодарны», «Спасибо, вы нам безумно помогли», «Спасибо, мы даже не знаем, что бы делали без вас».

К концу вечера мне уже сложно передвигать ногами, тем более протезом, даже язык и тот еле шевелится. К моему счастью, Эффи говорит, что нам пора отправляться к себе в комнаты, чтобы выспаться перед завтрашним интервью. Хеймитч с Порцией заталкивают нас в лифт, умело жмут кнопки, и очень скоро мы оказываемся на своем этаже.

Хеймитч вцепляется в руку Китнисс так, что ей приходится отпустить мою ладонь. В недоумении смотрю на нашего ментора, но он игнорирует мой взгляд и выпихивает нас в коридор. Дальше все происходит слишком быстро: Порция тащит меня в одну сторону, Хеймитч с Китнисс идут в другую, я не успеваю даже пискнуть, как она толкает меня в комнату и захлопывает дверь. Вцепляюсь в ручку, но на секунду раньше щелкает замок.

Я заперт снаружи.

— Что происходит? — кричу я и начинаю долбиться в дверь.

— Тебе нужно выспаться, Пит. Спокойной ночи, — ласково говорит моя стилистка, будто бы не она только что заперла меня в комнате.

— Какого черта?! — не выдерживаю я. — Мне нужно поговорить с Китнисс!

— Успокойся, — так же спокойно говорит она, — Китнисс тоже должна поспать. У вас будет куча времени дома.

— А нельзя было просто объяснить нам это, а не запирать в комнате, как каких-то маленьких детей? — продолжаю возмущаться я.

— Пит, если бы мы не закрыли вас в комнатах, вы бы все равно пошли друг к другу ночью, а вам нужно поспать.

— Да кто сказал, что нам надо поспать?! Я всю неделю только и делал, что спал!

— Врачи сказали, Хеймитч сказал, я говорю. Достаточно?

— Нет, не достаточно, Порция! Сон — это не объяснение, а полный бред, в который я почему-то должен поверить! — огрызаюсь я и бью ладошкой по двери.

Ответа не следует, а через пару секунд я слышу звук удаляющихся каблуков. Отлично! Что еще за черт?!

Сажусь на край кровати и поглаживаю бархатное одеяло. Должно быть какое-то объяснение. Может быть, Китнисс нездорова, и они пытаются скрыть это от меня? Нет, капитолийские врачи могут вернуть даже с того света, так что болезнь отметается. Или, возможно, Хеймитч узнал плохие новости о… Ничего в голову даже не приходит.

Мы победили в Играх, вернулись почти целые и совсем скоро отправимся домой. Все худшее позади!

Понимаю, что сделать что-либо я все равно не могу, поэтому заставляю себя сходить в душ, чтобы немного абстрагироваться. Теплые струйки стекают по телу и смывают напряжение, но стоит мне вспомнить, с каким страхом озиралась Китнисс в банкетном зале, как напряжение не только возвращается в полном объеме, но еще и начинает расти. Вываливаюсь из душа и осматриваю комнату на предмет какого-нибудь ключа. Ничего не нахожу.

Рядом с тумбочкой все еще есть та самая кнопка для вызова персонала в комнату. Решаю рискнуть и нажимаю на нее. Возможно, мне повезет, и придет Эвелин. Или я смогу прорваться через ничего не ожидающего безгласого.

Через некоторое время слышу шаги и подбегаю к двери, но вместо того, чтобы услышать звук открывающегося замка, слышу злобный голос Хеймитча.

— Чего тебе? — ворчит он.

— Я хочу выйти, — спокойно говорю я.

— Нет, не хочешь. Ты хочешь спать.

— Мне нужно выйти! — опять кричу я.

— Еще один звук, и я позову уже знакомых тебе врачей. Один укол, и ты будешь спать столько, сколько мне будет нужно. Понял?

От злости бью ногой по двери.

— Шел бы ты, — говорю спокойно, но довольно громко.

Хеймитч усмехается в ответ и своей шаркающей походкой удаляется от моей комнаты.

Надеваю какую-то одежду и плюхаюсь на застеленную постель. Мысли безумным круговоротом проносятся в моей голове, но, к собственному удивлению, засыпаю через пару минут.

Уже до боли знакомый голос Эффи заставляет проснуться и встать с кровати, в этот же момент щелкает замок, и дверь открывается.

— Все хорошо? — улыбается наша сопроводительница.

— Лучше не бывает, — зевая, говорю я, все еще продолжая злиться.

— Тогда собирайся на завтрак. У нас сегодня еще один важный-преважный день.

Она вылетает из комнаты и начинает громко раздавать всякие указания каким-то людям. Выхожу в столовую, а там сидит только одна Порция. Стол накрыт на двоих.

— А где все? — спрашиваю я.

— Доброе утро для начала, — она недовольно вздергивает бровь, — все уже позавтракали и отправились готовить к интервью Китнисс. А ты почти готов. Осталось только одеться.

Нет, это уже ненормально. Мы завтракали, обедали и ужинали вместе даже после того, как Хеймитч объявил о том, что я буду готовиться к Играм отдельно от Китнисс. Они специально не дают нам возможности поговорить! Но в чем причина?

Сажусь на стул рядом с Порцией и ем все, что лежит у меня на тарелке, не обращая внимания на вкус.

Потом стилистка берет меня под локоть и ведет в комнату. Там уже висит белоснежный костюм с красной рубашкой, предназначенный для меня.

— Я займусь твоей прической, потом оденешься и пойдешь в холл. Мы решили провести интервью там, — раздает указания Порция, и я послушно выполняю все, что она говорит. Чем раньше я буду готов, тем раньше увижу Китнисс.

Порция вскоре заканчивает и говорит, что довольна результатом. Мне сейчас совершенно безразлично, в какие наряды они меня одевают, поэтому смотрю в зеркало не больше секунды и направляюсь к дверям. В холле установлен маленький диванчик, а вокруг все обставлено белыми и красными розами. Китнисс стоит с Цезарем и Хеймитчем, а, завидев меня, прекращает все разговоры и, ловко уворачиваюсь от рук, подбегает ко мне. На ней розовое воздушное платье, и в нем она выглядит еще младше, чем вчера.

— Я почти тебя не вижу. Хеймитч ни в какую не подпускает нас друг к другу, — быстро говорю я.

— Да, в последнее время он стал очень ответственным, — слишком спокойно говорит Китнисс без всякого удивления или недовольства. Возможно, я, в самом деле, зря нервничаю? Все-таки Хеймитч нам жизни спас, ему можно доверять…

— Что ж, еще немного, и мы поедем домой. Там он не сможет следить за нами все время.

Она согласно кивает, берет меня за руку, и мы идем к диванчику. Рядом с ним уже расположился Цезарь. Он приветствует меня и предлагает начать интервью. Китнисс снова забрасывает ноги на диван, и я обнимаю ее вокруг плеч.

Все начинается с обычных шуток Цезаря, я стараюсь отвечать ему, потому что Китнисс опять волнуется и просто молчит, но на смену шуткам и веселью приходят серьезные вопросы, на которые приходится отвечать вдумчиво.

— Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было… пять лет? — спрашивает ведущий.

— Да, с того самого момента, как я ее увидел, — отвечаю я.

— А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита?

— Э-э, трудно сказать, — тихонько говорит девушка.

— Что до меня, то я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя, — говорит Цезарь и Китнисс согласно кивает.

— Да, думаю, тогда это и случилось. Просто… честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше… Но тогда на дереве все изменилось.

— Как думаешь, почему это произошло? — продолжает спрашивать ведущий.

— Возможно… потому что тогда… у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной, — она заканчивает мысль и облегченно выдыхает.

Слова даются ей тяжело, но то, что я слышу, согревает душу и сердце. Да, хотелось бы услышать все это наедине с ней без камер и ведущих, но уж как есть. Не удерживаюсь и чмокаю ее в висок, от этого Китнисс улыбается.

— Теперь я всегда буду с тобой, и что же мы будем делать? — спрашиваю я.

— Найдем такое место, где мы с тобой будем в безопасности, — говорит она, смотря мне при этом в глаза, и я опять не удерживаюсь и целую ее в губы долгим и нежным поцелуем. Как же хочется так и сидеть целый век, прижимая ее к себе, и ни о чем больше не думать. Но, увы, Цезарь не разделяет подобного желания, поэтому снова начинает задавать вопросы. Он проходится по огненным шарам, осам убийцам, взорванным припасам, ранам и вдруг, прерывая поток вопросов, обращенных к Китнисс, спрашивает меня о моей «новой ноге». Не успеваю ничего сказать или сделать, как она уже задирает мне штанину.

— Новая нога? — кричит девушка. — О нет!

— Тебе не сказали? — тихонько спрашивает Цезарь, а я в ответ одариваю его самым злым взглядом из своего арсенала.

— У меня еще не было времени, — стараюсь спокойно ответить и отрываю Китнисс от своего протеза. В глазах у нее стоят слезы, и она причет лицо у меня на груди.

— Это я виновата. Потому что наложила жгут, — как я и думал, она сразу же винит себя.

— Да, ты виновата, что я остался жив.

— Это правда, — встает на мою сторону Цезарь. — Если бы не ты, он бы истек кровью.

Но Китнисс уже будто ничего не слышит. Она сидит, уткнувшись мне в грудь, и немного всхлипывает. Нам с Цезарем приходится уговаривать ее продолжить интервью, но она только отмахивается от нас руками. Все же минут через пять она успокаивается, извиняется и говорит, что готова продолжить. Цинна поправляет ей макияж, а Цезарь в это время тренирует свою коронную улыбку. Камеры снова включают и направляют на нас, и ведущий сразу же приступает к своей обычной работе: вначале он задает разные несложные вопросы, на которые чаще всего отвечаю я, а те, на которые ответов у меня нет, без особого желания отвечает Китнисс.

Через несколько минут Цезарь снова напускает на себя серьезный вид и придвигается ближе к нам, будто собирается рассказать секрет.

— Китнисс, я понимаю, что тебе тяжело, но я все-таки должен спросить. Когда ты вытащила ягоды… о чем ты думала в тот момент?

Китнисс отвечает не сразу, да это и не удивительно. Это ведь очень сложный вопрос. Лично у меня тогда в голове крутился миллион мыслей, и я даже подумать не мог, что обернется все вот так замечательно. Я был готов умереть. Знал, на что иду. Держал Китнисс за руку и собирался съесть ягоды. А она? Что думала она? Мне самому становится интересно, поэтому я даже задерживаю дыхание и смотрю на свою любимую. Она же крепче сжимает мою руку и говорит:

— Я не знаю… я просто… не могла себе представить, как буду жить без него.

Она смотрит на меня таким искреннем, любящим и нежным взглядом, что мне еле хватает сил удержаться и не поцеловать ее снова. Цезарь видит, что вот-вот мы опять застопорим шоу своими поцелуями, и вовремя задает мне вопрос.

— Пит? Хочешь что-нибудь добавить?

Мне нечего добавить, потому что она ответила именно так, как ответил бы и я сам, поэтому отрицательно машу головой:

— Нет. Я могу только повторить то же самое.

Цезарь заканчивает на этой ноте наше интервью и прощается со зрителями. Со всех сторон слышны смех, слезы и поздравления. Ведущий еще раз жмет мне руку, говорит Китнисс, что она отлично держалась на камерах в этот раз, но она пропускает все мимо ушей и прямиком идет к Хеймитчу.

Разбираю, что он ей отвечает: «Лучше не бывает», и я искренне удивляюсь этому. Как я мог упустить тот момент, когда ее стало интересовать мнение нашего ментора? Такое чувство, что он ей мозги прочистил, пока я валялся в больнице.

Это, конечно, все шуточки, только вот с ней на самом деле что-то странное происходит: вся на нервах, озирается все время, советуется с Хеймитчем и защищает его. Как хорошо, что скоро мы приедем в наш родной дистрикт и начнем жить заново. В новых домах, но, правда, с новыми кошмарами. Зато теперь будем справляться со всем вдвоем. И ее семья больше не будет голодать. Все замечательно. Все наладится. Со временем все наладиться.

Иду в свою комнату, чтобы собрать вещи, но из таковых у меня только отцовская рубашка и брюки, в которых я был на Жатве. Сажусь в кресло и вижу, что в дверном косяке торчит записка. Поднимаюсь и иду за ней быстрым шагом.