Все тело горит. Прилив сил и адреналина, который я чувствовал, когда сделал этот выбор, подходит к концу, и мне все сложнее отбиваться.

Надо мной кто-то кричит. Девушка. Китнисс. Я не хочу смотреть на нее, потому что знаю, что увижу. Шок, страх, чувство вины. Она еще не понимает до конца, что каждый из нашей группы готов был находиться здесь вместо меня, только бы сохранить ее жизнь.

Острый как лезвие коготь одного из монстров задевает мою ногу, я на секунду теряю равновесие и роняю трезубец. Всего пару секунд решают мою жизнь.

Я стараюсь подняться на ноги, чтобы убить еще хотя бы одного переродка, но сил совсем нет. Все мое тело в ранах и порезах, многие из них сильно кровоточат, и вокруг себя я вижу целую лужу крови. Монстры от этого становятся только агрессивней.

Я понимаю, что умру. Сейчас или через минуту, но это неизбежно. Даже если произойдет какое-нибудь чудо, и все переродки исчезнут, как когда-то на арене, я умру от потери крови. Никто в Капитолии не станет меня лечить. Смерть неизбежна.

Так странно понимать это, но, когда эта мысль укрепляется в моей голове, происходит что-то странное: сначала в глазах темнеет, но через секунду каждая клеточка тела наполняется светом. Я замираю, не в силах понять, что со мной. А потом происходит это…

Эпизоды моей жизни проносятся перед глазами, будто бы я смотрю отрывки из фильмов. Самые важные остаются со мной, остальные отсеиваются и забываются. Я невольно погружаюсь в них.

Мгновения…

В них я забываюсь.

— Финник, проснись! — открываю глаза и морщусь от яркого потока света из моего окна. Отец стоит рядом с кроватью и улыбается.

— Нельзя было разбудить меня не таким ужасным способом? — натягиваю одеяло на лицо и отворачиваюсь от окна.

— Просыпайся и не ворчи, — говорит он, стягивая с меня одеяло. — У меня для тебя подарок.

Любопытство берет верх, и я встаю на ноги.

— Какой подарок? — кричу ему вслед.

— Подарок на твой день рождения, конечно, — отвечает он, и я бросаю взгляд на отрывной календарик около моей кровати.

Никогда бы не подумал, что можно забыть о своем дне рождения… Хотя и не удивительно. В последнее время в моей жизни места для праздников совсем нет.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я спускаюсь в гостиную.

Моя младшая сестра, хоть и одета в форму для тренировки, спит на диване, а отец на кухне пытается перевернуть омлет, подбрасывая на сковородке, но роняет его на пол, оборачивается ко мне и говорит что-то вроде: «Сейчас переделаю». Сестра от этого шума просыпается и видит меня.

— Финник, — она улыбается. — С днем рождения, Финник.

Я похожу к ней и целую в щеку.

— Спасибо, малышка, — сажусь на диван, и она кладет свою голову мне на колени.

— Папа разбудил меня ни свет ни заря, а у меня сегодня экзамен по рукопашному бою, — жалуется она, а потом вдруг поднимает на меня взволнованный взгляд. — У тебя же тоже сегодня экзамен!

— Я ведь перестал ходить в академию. Уже как месяц там не появлялся. Не нужно напоминать мне об этом каждый день, — она недовольно морщится.

— Ты что, не слышал, что говорил папа? Жатва через неделю, и если он прав, то… — я прикрываю ее губы своей ладошкой.

— Тсс, все будет хорошо. Я знаю, что делаю, — но она не успокаивается и недовольно машет головой.

— Финник, ну пожалуйста! Я так переживаю за тебя… Даже не так сильно, как за себя.

— А я вот только за тебя переживаю, — говорю я. — Твоя первая Жатва. Нужно быть готовой ко всему.

— Я готова… — грустно говорит она.

— Ну, тогда не переживай, ладно? Я со всем справлюсь. Даже если все будет так, как говорит отец, я вернусь.

— Ради меня? — она улыбается.

— Да, малышка, ради тебя, — она поднимается и обнимает меня вокруг шеи, и я в ответ прижимаю ее еще крепче к себе.

— Пообещай мне, что будешь ходить на тренировки всю эту неделю, — шепчет она и отстраняется. Ее ярко-зеленые глаза блестят, а розовые пухленькие губы дрожат от сдерживаемых слез.

— Ладно. Обещаю, — она радостно улыбается и обнимает меня еще раз, а потом спрыгивает с дивана и бежит к входной двери.

— Я ушла, пап. С днем рождения, Финник.

— Удачи, Эмили. Будь умницей, — она быстро кивнула и убежала на улицу.

На кухне отец в это время разбивал новую партию яиц, скорлупки из одного посыпались прямо на сковородку. Он чертыхнулся.

— Пап, я съем что-нибудь другое. Не мучайся, — он обернулся ко мне и грустно вздохнул.

— Больше ничего нет, Финник…

— Как нет? — я открыл холодильник и увидел в нем одни только пустые полки. — Я же вчера рыбачил.

— Мне пришлось продать всю рыбу. Нужно было заплатить за обучение твоей сестры. Яйца мне дала соседка. Кажется, она заметила, что с деньгами у нас туго… — он хмурится.

— Все наладится, — я постарался искренне улыбнуться и положил руку ему на плечо. — Я буду рыбачить еще дольше. В день Жатвы все захотят купить рыбу.

— Но ты же пообещал сестре…

— Она поймет, пап. Все равно, придет время и ей нужно будет сказать о том, что денег у нас нет. Просто пускай вначале пройдет Жатва, нельзя наваливать на ребенка столько много проблем сразу.

— Ты тоже ребенок, — отец серьезно на меня взглянул. — Твоя мама… она бы не позволила… — я его перебил, не дав договорить.

— Я не ребенок. И мама тут не причем, — в горле, как всегда, образовался комок, при воспоминании о маме.

— Ладно, — отец вздохнул, — мы что-нибудь придумаем, но не сегодня. Сегодня у тебя день рождения. Мне хочется, чтобы ты запомнил этот день.

— И зачем мы сюда пришли? — я посмотрел по сторонам и увидел только десятки старых лодок, которые бились о берег, царапая дно.

— Я же сказал, что тебя ждет сюрприз.

Я снова оглянулся вокруг. Где здесь есть хоть что-нибудь, что напоминает подарок?

Отец наконец-то остановился и улыбнулся мне.

— Иди сюда, сынок. Мне нужно кое-что тебе рассказать для начала, — я послушно подошел к отцу, и он положил ладонь мне на плечо. — Мы с твоей мамой долго думали, что тебе подарить. Она хотела, чтобы свое четырнадцатилетние ты запомнил на всю жизнь. А потом произошло то, что произошло, и я не хочу вспоминать об этом, ты и так все знаешь, — мне пришлось глубоко вздохнуть и часто поморгать, чтобы не дать слезам появится на моих глазах. — Короче говоря, я решил что, что бы там не случилось, ты должен получить этот подарок. Так хотела твоя мама, и не сделать этого, было бы просто осквернением ее памяти, — он замялся. — В общем, вот, — он сделал пару шагов вперед, наклонился и сдернул мешковину с одной из лодок. Она заметно отличалась от остальных — была совершенно новенькой. И у меня отвисла челюсть, когда я понял, что теперь она принадлежит мне.

— Пап, ну зачем? У нас и так нет денег, а она ведь стоит целую кучу!

— Тебе что, не нравится? — он расстроился, и я поспешил ответить.

— Да как такая красавица может не нравиться? Это же совершенно другой уровень! Можно сплести сеть и рыбачить на глубине! А можно подплыть ближе к острову. Я слышал, там целые косяки непуганой рыбы!

Отец улыбнулся.

— Значит, оно того стоило. Мама смогла в точности предугадать твою реакцию, — он счастливо вздохнул, а мне пришлось отвернуться и незаметно смахнуть слезы.

В последнее время в моей жизни почти не было никакой радости. После того, как мама «пропала», в нашей семье стало не до праздников и веселья.

Это случилось слишком неожиданно. Еще утром она готовила нам вкусный завтрак, а вечером позвонили с ее работы и сообщили, что ее не было весь день. А все потому, что она знала правду. Она знала всю изнанку Панема. Ее работа заключалась в том, чтобы организовывать Жатву во всех дистриктах, поэтому она часто выезжала, и то, что она видела за пределами четвертого, не могло не пугать. И мало того, что Капитолий запугивал нас все время, так и главное состязание года — «Голодные Игры» — в большинстве случаев строились на лжи. Результаты подтасовывались, и на арене оказывались то брат с сестрой, то слепой мальчишка, то толпа профессионалов. Мама знала это, поэтому отдала меня и сестру в академию. Она всегда переживала за наши жизни…

Но в итоге ее терпению пришел конец, и она стала почти открыто готовить восстание. Ей хотелось, чтобы если уж Игры проводятся, то пусть они проводятся честно.

В тот день, когда она «пропала», целая толпа людей должна была собраться около Дома Правосудия и потребовать внимания. Они не хотели избивать людей или крушить дистрикт. Их целью было доказать свою правоту. Но мама — главный зачинщик всего этого, пропала. Каждый, кто хорошо знает о Капитолии, уверен, что мама не вернется.

А папа начал переживать за наши с сестрой жизни, ведь для расплаты нас могут забрать на Игры.

Мало того, что мы начали жить в постоянном страхе, так еще отца уволили с работы, и единственный доход у нас от продажи рыбы, которую мы ловим незаконно.

Я присел на берег и подтянул лодку за веревку ближе к себе.

— Мы сможем выкарабкаться, пап. Мы сделаем это ради мамы.

— Ты весь в нее, сынок, — он улыбнулся и потрепал меня по волосам. — Она бы гордилась тобой. Уж поверь мне.

В тот же день мы с отцом рыбачили много часов напролет, и денег от продажи рыбы хватило не только на еду, но и на маленький подарок для Эмили.

Уже засыпая, я понял, что смогу сделать все возможное для того, чтобы в моем доме каждый день была свежая еда, а сестренка почаще улыбалась и радовала меня с отцом. В тот вечер я снова захотел жить.

Уже третий день штормит.

И хоть на берегу сейчас холодно и ветрено, это единственное место, где я чувствую себя в безопасности. В относительной безопасности. Ведь как только я закрываю глаза, мне во всех красках представляются картины арены, убийств, невинных жертв, крови на моих руках. Не моей крови… Тысячи лиц, которые рады, что я смог убить этих бедных детей. Они ревут, бросают мне цветы. Президент надевает мне на голову корону. Цезарь Фликерман пожимает мою руку, поздравляет, восхищается.

Меня тошнит. Выворачивает наружу от этой мерзости. От этой несправедливости. Мне хочется поднять восстание, рассказать каждому всю правду о Капитолии, но исход мне известен… Я закончу, как мама. От этого тошнит еще сильнее.

Трясу головой, в надежде выкинуть Игры из мыслей, но на смену им приходят еще более страшные эпизоды. Отец плачет. Он рад, что я вернулся, но от этой радости ничего не остается, стоит ему только лишь опять подумать о малышке…

«Эмили! — он рвет волосы на голове. — Моя бедная девочка!»

По спине бегут мурашки, и в горле образуется тугой комок, к которому я уже привык.

— Эмили, — шепчу я. — Прости меня…

Но становится только тяжелее. Этот маленький ангел, который не хотел никому причинять вреда, эта куколка с невероятно красивым личиком, которая в темные времена одной улыбкой могла осветить весь дом… Как могло случиться так, что ее больше нет?

Вспоминаю ее волосы — золотые кудри, не иначе. Она часами могла сидеть возле зеркала и расчесывать их. Маленькие пальчики, будто бы игрушечные, могли сплести самую крепкую сеть. Глазки — такие игривые, как у котенка, они сразу выдавали все ее чувства. Чуть что, сразу блестят от слезок. Хочется улыбнуться, но чувство вины, беспомощности, досады слишком сильно гложет.

— Несчастный случай на тренировке, — объяснил мне тогда отец, но в глазах у него читалось совсем другое. Я сразу же понял, о чем он думает, потому что сам подумал о том же.

Если бы я умер на арене, малышка бы не рассталась со своей жизнью.

Я живу сейчас ценой смерти невинного ребенка… Десятка невинных детей.

Подтягиваю ноги поближе к себе и роняю на колени голову. Кажется, засыпаю.

— Ты совсем замерз, — меня будит ласковый женский голосок. — Кто же сидит на берегу в такую погоду?

Я открываю глаза и сразу понимаю, чей это голос.

— Энни…

Девушка откидывает назад свои длинные каштановые волосы, вздыхает и легонько кивает.

— Финник, если ты подхватишь простуду, я не смогу тебя вылечить. Я же не все на свете умею.

— Может быть, я не хочу, чтобы меня лечили, — почти беззвучно говорю я, но она все равно слышит. Ее глаза наполняются болью, кулачки сжимаются. — Ладно, прости. Я не хотел этого говорить, — исправляюсь я. Она кивает, но по лицу видно, что не верит.

— Я тебя везде искала. Думала, что ты не пойдешь к морю в такой шторм. Рыбы сейчас точно не наловишь.

— Я боялся, что доски для нашего корабля могут украсть, — снова вру я, но в это она верит. Ведь именно ее идея была построить небольшой кораблик для нас двоих, чтобы отвлечь меня. После этих слов она улыбается.

— Кому нужны эти доски? — она садится поближе ко мне и кладет свою голову на мое плечо.

— Ну, вдруг кто-то захочет тоже построить свой корабль? — я не сдерживаю улыбки, не в силах представить еще одного человека, который собирается сам, без особых навыков, построить хотя бы лодку.

Энни тоже улыбается и задумчиво смотрит на разбушевавшиеся волны.

— Он же поплывет? — наверное, в сотый раз спрашивает она, но в этот раз не дает мне ответить. — Просто я тут подумала… У каждого корабля есть свой флаг, а у нашего еще нет.

— У нашего корабля даже мачты нет, — бубню я, и получаю в ответ ее хмурый взгляд.

— Это дело одного дня! Если бы ты не ленился, то все шло бы куда быстрее.

— Я был занят…

— Чем же? — от возмущения ее огромные глаза становятся еще больше.

Мне нечего ответить, поэтому я перевожу стрелки:

— Ну а ты что делала? Это ведь наш общий корабль!

Энни обиженно поджимает губы и бросает мне в руки свою сумку, а сама отворачивается.

Я раскрываю серую, сплетенную из мешковины, сумку и рассматриваю содержимое: два яблока, целая куча всяких ниточек и веревочек и большой отрез белой ткани. Он привлекает меня больше всего, я вытряхиваю его из сумки и разворачиваю.

Через секунду я ахаю от удивления. Кусок белой ткани оказывается волшебной картиной, вышитой крестиком. Большую часть «холста» занимает море: спокойное, с золотыми отблесками от солнца. По воде плывет корабль, совсем крошечный, по сравнению с синеватой гладью. А над ним парит ангел. Очаровательный ангел с золотыми кучерявыми волосами и милейшими чертами лица. Я ахаю еще раз, узнавая эти черты.

— Энни, это… Как ты это сделала? — она все еще обиженно смотрит куда-то вдаль. — Ну, ладно, прости. Я не хотел тебя обидеть. Я же не знал, что ты вышивала эту картину.

— Это не картина, — все еще обиженно произносит она. — Это флаг.

— Для нашего корабля? — я провожу пальцем по личику ангела. — Ты это сделала для нашего корабля?

— Да, и уже жалею, потому что у нас не получится построить никакой корабль! — она резко встает на ноги и уже собирается уходить, но я хватаю ее за руку.

— Ну, Энни… Прости пожалуйста. Я, честное слово, не хотел тебя обидеть.

Она останавливается, но все еще не поворачивается ко мне лицом.

— Давай прямо сейчас сделаем мачту и повесим флаг? Ну же, Энни, я не справлюсь без тебя. Ты мне нужна.

Она, наконец, поворачивается.

— И мы будем каждый день хотя бы понемногу его строить. Обещаешь? — в ее глазах уже нет обиды, но говорит она вполне серьезно. В ответ я просто притягиваю ее к себе за руку и крепко обнимаю.

— Спасибо, — шепчу я.

— Какой же ты дурак, — отвечает она и обвивает руками мою шею.

Мы остаемся на берегу, даже когда солнце уже садится. Море немного успокаивается, и становится теплее. Еще через пару часов у нас получается что-то более-менее похожее на мачту, и мы пристраиваем к ней флаг.

Энни улыбается, довольная проделанной работой.

— Ну, все, Финник, — она похлопывает меня по плечу, — теперь я точно от тебя никогда не отстану.

Я недолго молчу, а потом отвечаю:

— Ох, Энни, я сделаю все возможное, чтобы эти твои слова оказались правдой.

Она вначале краснеет, а потом нерешительно обнимает меня. Я тоже обнимаю ее вокруг плеч.

— Я думаю, ты хотел сказать «мы сделаем», — шепчет она и кладет голову мне на плечо, заставляя каждую клеточку моего тела перевернуться.

Я улыбаюсь.

Мне, наверное, впервые искреннее хочется улыбаться за последние полгода.

— НЕЕЕЕЕЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕЕЕТ! — я просыпаюсь от истошного крика и, будто на автомате, мчусь в соседнюю комнату.

Энни извивается в своей постели, хватаясь руками за волосы и рыдая. Я подбегаю к ней и прижимаю ее руки к себе.

— Энни, милая, проснись! — она перестает метаться. — Давай, открывай глаза. Ну же, давай, я тут, с тобой. Тебя никто не тронет.

Она, наконец, открывает глаза и, всхлипывая, обхватывает меня руками и притягивает к себе.

— Господи, это сон. Только сон… Какое счастье, — шепчет она, закапываясь пальцами в мои волосы.

— Да, да. Всего лишь очередной кошмар. Это все не взаправду, — продолжаю я.

— Это не просто очередной кошмар, Финник! Это самое ужасное, что я видела в своей жизни, — она снова начинает плакать, от этого моя щека становится мокрой.

— Хочешь рассказать мне? Станет легче, вот увидишь.

Она недолго молчит, потом нерешительно кивает и, не выпуская меня из объятий, садится повыше.

— Все эти люди: распорядители, стилисты и менторы, все они напали на нас! Ты спрятал меня под тряпками в лодке, а сам не успел. Они… они убили тебя, Финник! — она испуганно заглядывает в мои глаза, продолжая плакать. — Я видела, как они убили тебя. Я сидела и смотрела, как ты умирал, — она отворачивается и прячет лицо в ладошках.

— Тише, Энни, посмотри на меня, — я убираю ее руки от лица. — Видишь? Я жив. Я тут, с тобой. Никто не хочет нашей смерти. После Игр всегда снятся кошмары, ты же знала это. Сколько раз я будил тебя за то время, что мы знакомы? — она немного успокаивается, но слезы все равно продолжают бежать по ее щекам, и тогда я начинаю говорить то, что всегда спасало меня и ее. То единственное, что осталось у нас. То, что у нас никто не отнимет. — Я с тобой. Я не отпущу твою руку. Закрой глаза и тоже не отпускай меня. Только закрой и вспомни, что ты не одна. Мы вместе — это сильнее смерти и страха.

Последнюю строчку она проговаривает вместе со мной.

Проходит не меньше десяти минут, прежде чем она снова может говорить.

— Это вообще когда-нибудь закончится? — ее голос пропитан страхом.

Я глубоко вздыхаю. У меня просто нет права сказать ей правду, но и врать я тоже не могу, поэтому просто говорю:

— В любом случае, я всегда буду рядом.

Она тоже вздыхает.

— Я так и знала…

Через пару часов, когда Энни уже спит, я тихонько прокрадываюсь в свою комнату и тоже засыпаю.

Будят меня несколько женских голосов и запах чего-то вкусного. После такого сна, спать хочется еще сильнее, но голод все же заставляет меня подняться и начать этот день.

После душа я спускаюсь на кухню и вижу там Энни, которая помогает Мегз что-то готовить. Первой меня замечает наш бывший ментор.

— Мы не слышали, как ты встал, мальчик мой, — она улыбается и, честное слово, в доме становится светлее.

Я подхожу к ним и вначале чмокаю старушку в щеку, а потом прижимаю к себе Энни:

— Все хорошо? — шепчу ей я.

— Да… — она вздыхает. — Мегз сказала, что ты совсем исхудал, потому что я морю тебя голодом. Так что сегодня нас ждет вкусный обед.

— Ммм, я уже предвкушаю это, — говорю я и замечаю, с какой лаской на нас смотрит та, благодаря которой мы еще живы.

— Мои дети не должны быть тощими как селедки! — Мегз показывает пальцем на худенькую, хрупкую Энни, а я улыбаюсь, в очередной раз услышав, как она называет нас «своими детьми».

— Я же не виновата, что от природы тощая как селедка! — смеется Энни и выпускает меня из объятий, возвращаясь к готовке.

— Ничего, ничего. Буду почаще к вам заходить и подкармливать. Мои фирменные пирожки твою «природу» мигом переделают!

Я отворачиваюсь и смотрю в окно: солнце светит ярко, но волны слишком высокие для того, чтобы рыбачить. Соседские дети играют с котенком и так заливисто смеются, что я тоже улыбаюсь и представляю, как через несколько лет мы с Энни тоже заведем ребенка.

Но потом перед глазами встает сцена Жатвы. Ребенок двух победителей — лакомый кусочек для Капитолия. Я вздрагиваю и отворачиваюсь от окна, только лишь стоит подумать о том, что мой сын или дочка попадут на арену.

Мегз, которая, кажется, читает мои мысли, замечает мою реакцию и грустно кивает. Она уже говорила, что пока существуют Игры, мне нельзя заводить детей. Плюс она слишком переживает из-за Энни, потому что и без того с детства запуганная девушка теперь устает даже от обычной прогулки до берега или от долгого разговора. Каждую смерть она переносила слишком тяжело. Сама пару раз была на волоске от гибели. Потеряла единственного друга, но в конце чудом спаслась.

Я трясу головой, пытаясь не думать о том, что было бы со мной, если бы она не вернулась.

— Что с тобой? — испуганно шепчет Энни.

— А? Нет, ничего…

Она хмурится. А я в который раз удивляюсь тому, как она может безошибочно распознать мою ложь.

Для этих двух женщин, которые сейчас готовят обед, я — открытая книга. И было бы удивительно, если бы все было иначе. Отберите у нас друг друга, и мы сойдем с ума или умрем. Опытом проверено…

— Ты такой сонный. Все из-за того, что я тебя разбудила? — она виновато заглянула мне в глаза.

— Нет, нет. Просто устал.

— Устал от того, что я достаю тебя целыми днями…

— Перестань, Энни! — я взял ее за руку и приложил ладошку к своей щеке. — Я готов видеть тебя целыми днями и с радостью исполню любой каприз, так что… — я вдруг вспомнил, что собирался сделать еще ночью. — Точно! Пойдем, покажу кое-что.

— Что? — она посмотрела на меня с любопытством.

— Узнаешь, — я чмокнул ее в лоб и повернулся к Мегз. — Я украду у тебя помощницу на пару минут?

— Как будто вам хватит пары минут, — усмехнулась Мегз и вернулась к плите.

— Она слишком хорошо нас знает, — прошептала с улыбкой Энни, когда мы поднимались по лестнице.

— Это точно, — согласился я.

В моей комнате, кроме кровати, стоял одинокий шкаф и маленькая тумбочка. Энни всегда говорила, что обстановка здесь напоминает больничную палату, только все немного разноцветней.

Она по-хозяйски зашла внутрь и уселась на кровать.

— Что ты хотел мне показать?

Я кивнул:

— Вчера ночью я вспомнил, что у меня есть кое-что, что должно успокаивать тебя. Я подумал, что если это будет находиться у тебя в комнате, ты будешь чувствовать себя немного защищенной, — на секунду я остановился. — Пообещай сразу не пугаться.

— Что это такое? — она по-детски улыбнулась. — Маленький монстр, надрессированный меня защищать?

Я не смог сдержать улыбки:

— Почти.

Энни изогнулась на кровати, чтобы увидеть, что же такое я прячу в шкафу. Маленький сверток по размеру напоминал булку хлеба, завернутую в ткань. Она захлопала в ладоши и запищала:

— Ты купил мне подарок?

— Нет, это уже принадлежало тебе.

— Да? — в ней было столько жизни сейчас: глаза горят любопытством, на губах улыбка, руки тянуться ко мне, чтобы забрать коробочку. — И что же это?

Я снял с коробки ткань, и Энни замерла. Мне сразу стало понятно почему — на коробке красовался герб Капитолия. Когда же я вытащил оттуда серебряный парашют, какие присылают трибутам на арену, она взвизгнула, закрыла глаза и прижала ладошки к ушам.

— Убери, Финник! Убери это!

Я, хоть и ожидал подобной реакции, все равно на секунду задумался о том, что парашют действительно стоит выкинуть, но потом все же подошел к Энни и сел рядом.

— Открой глаза, Энни. Я же не причиню тебе вреда, чего ты испугалась? — она никак не отреагировала, поэтому пришлось взять ее руку и насильно оттащить ее от лица. — Я хотел помочь тебе, а не навредить. Неужели ты даже не хочешь узнать, что там внутри?

Она открыла один глаза и испуганно замотала головой из стороны в сторону.

— Выкинь это, Финник. Убери. Убери, пожалуйста.

— Это помогало тебе на арене, почему ты решила, что сейчас не поможет?

Она, наконец, поняла, что лежит внутри.

— Твои записки? — она убрала от лица и вторую руку.

— Да. Но если хочешь, чтобы я выбросил их, я это сделаю.

Она замерла и посмотрела на меня, а потом протянула трясущиеся руки и забрала парашют.

На протяжении всех Игр она собирала каждое мое послание и складывала их в самый первый парашютик. Когда арену затопили, и она оказалась единственной, кто умеет плавать, парашют все равно был с ней. Она держала его так крепко, что забрать его смогли только врачи, когда дали ей снотворное.

Каждое послание там было особенным. Никаких признаний в любви, как думали все капитолийцы, но это было тем, что помогло ей продержаться среди моря крови и убийств так долго.

Энни долго разглядывала каждую бумажку, а потом показала мне одну:

— Моя любимая. Ты говорил мне это сегодня ночью.

Я прочитал ее:

«Я с тобой. Я не отпущу твою руку. Закрой глаза и тоже не отпускай меня. Только закрой и вспомни, что ты не одна. Мы вместе — это сильнее смерти и страха.

Держись.

Навеки твой Финник».

— Ты не обижаешься, что я отдал тебе его сейчас?

— Это спасло меня на арене, а сейчас… успокоило. Почему я должна обижаться, милый мой? — она погладила меня по щеке, а потом сложила все листки обратно. — Ты думаешь, что если я возьму это себе, мои кошмары перестанут быть такими страшными? — я кивнул. — Я думаю по-другому.

— Ну, так расскажи мне, — я взял ее за руку и посмотрел в глаза.

Энни покраснела и посмотрела в пол.

— Уже почти полгода каждую ночь мне снятся кошмары. Каждый раз ты прибегаешь и будишь меня. Вот что помогает мне бороться с этими снами, Финник. Никакие записки тут не помогут, хоть они и значат для меня очень много. Люди говорят, что я сумасшедшая. Я понимаю почему: с самых Игр я ни с кем из жителей дистрикта не говорила. Я не хожу одна никуда, не работаю, не помогаю другим. Если кто-то зовет меня по имени, я стараюсь поскорее сбежать от него, потому что боюсь привязываться к кому-то. Мне будет слишком больно, если потом с этим человеком что-то случится. Но когда рядом ты, — она подняла на меня глаза. — Я чувствую себя в безопасности. Ты — мой ангел хранитель. Единственное, что может помочь мне бороться с кошмарами ночью — это ощущать, что ты рядом. В паре сантиметров от меня. Понимаешь?

Я понял. И не смог сдержать улыбки.

— Ты хочешь переехать ко мне в комнату?

— Нет! — она тоже начала улыбаться. — Я не хочу жить в больничной палате.

— Ну, тогда я начну собирать свои вещи, да?

— Правда? — в ее глазах загорелись огоньки.

Единственный ответ, который мог бы в полной мере показать, что я говорю правду, был поцелуй. Энни тоже охотно ответила мне и обвила своими тоненькими ручками мою шею.

Снизу послышался недовольный голос Мегз:

— И это называется пару минут!

Мы вместе засмеялись и пошли на кухню, в которой уже рядком выстроились разные блюда, которые так и хотелось попробовать.

— Чтобы оба съели двойные порции! Я прослежу! — прокомандовала она и потрепала меня по волосам.

И даже когда я ел, улыбка с моего лица не сошла ни на секунду.

Перед сном я читал Энни все записки, которые находились в парашюте.

Во сне она вскрикивала пару раз, но потом прижималась ко мне всем телом, шептала что-то вроде: «Не отпускай мою руку» и снова засыпала. Меня же за всю ночь не потревожил ни один кошмар.

— Как думаешь, они действительно любят друг друга? — Энни показала пальчиком на экран телевизора, в котором уже битый час показывали «несчастных влюбленных из дистрикта-12». Сегодня было необычное шоу — все капитолийцы выбирали девушке — Китнисс, свадебное платье.

Я пожал плечами.

— Не знаю. А почему тебе интересно?

— Ну… просто посмотри на эту девочку. Разве она счастлива? Ты видишь, чтобы она с нетерпением ждала собственную свадьбу?

— Зато этот парнишка ее явно обожает.

— Она ведь спасла ему жизнь, — теперь Энни пожала своими плечиками.

— Это здесь не причем. Парень этот, как там его? Пит? Он ведь еще на интервью ей в любви признался. А она либо слишком скрытная, либо просто плохая актриса. Да и вдобавок, мне кажется, совсем не о его спасении она думала, когда доставала те ягоды…

— Кто знает… Просто мне их жалко, потому что если они любят друг друга, то это просто ужасно — камеры и журналисты на каждом шагу, все приходится делать напоказ. Готова поспорить, что их ребенка изначально воспитают как профи, а потом бросят на арену.

— Еще бы… Ребенок двух победителей…

Энни грустно вздохнула и уткнулась лбом в мое плечо. Разговоры о детях всегда причиняли ей боль, потому что своих собственных нам заводить было категорически нельзя, по той же причине, что и Питу с Китнисс.

Я погладил ее по волосам и поцеловал в макушку.

— Возможно, все это скоро закончится. Тогда и нам и этим «несчастным влюбленным» можно будет спокойно вздохнуть.

— Думаешь, Мегз права насчет волнений в стране? — она прошептала это почти не слышно, а я в ответ просто кивнул. Слишком опасно обсуждать эту тему в своем доме. Энни тоже это поняла и перевела взгляд на экран телевизора.

— Что за обязательная программа будет сегодня? — спросила она через пару минут. — Мегз обещала прийти, чтобы рассказать нам об этом, но не пришла…

— Не знаю. Может быть в этом году помимо Тура Победителей будет что-то еще? Как-никак, впервые два победителя. Да и, вдобавок, следующие Игры будут юбилейными. Очередная квартальная бойня… — Энни с испуганными глазами кивнула.

— Снова будешь ментором?

— Выбора нет… Мегз без меня будет тяжело. А тебя я к Играм и близко не подпущу, — она снова испуганно кивнула, и я сильнее прижал ее к себе. — Не бойся. Опасности теперь нет никакой. Ты же знаешь, в Капитолии меня любят.

— Поэтому я и боюсь, — прошептала она.

Я вздохнул, но ничего не ответил. Поднимать эту тему снова — сыпать соль на раны. Поэтому мы просто продолжили смотреть передачу и иногда обменивались пустыми фразами по поводу того или иного свадебного платья.

Примерно через полчаса шоу закончилось, Цезарь попросил никого не отходить от телевизоров, и в следующую секунду на экране появилось изображение самого президента. Энни вздрогнула и прижалась ко мне покрепче, я же постарался не показывать своего волнения, чтобы еще больше не пугать ее.

Сноу вначале долго говорил о Темных Временах, а потом подозвал к себе парнишку в белоснежном костюме со шкатулкой в руках. Я почувствовал, как дрожит Энни, и взял ее за руку. Она посмотрела на меня с благодарностью и одними губами прошептала: «Не отпускай». Я кивнул и продолжил слушать речь:

— К двадцатипятилетнему юбилею, в напоминание о том, что бунтовщики сами выбрали путь насилия, каждый дистрикт голосовал за своих трибутов.

— Ужас, правда? — шепчет Энни. — Идти на арену, зная, что это выбор людей, с которыми ты жил.

— Может быть и хуже…

Доказательством моих слов служит дальнейшая речь президента:

— В пятидесятую годовщину в качестве напоминания, что за каждого павшего капитолийца было убито двое восставших, дистрикты предоставили вдвое больше трибутов.

— И кто же тогда победил? — спрашивает Энни.

— Ментор «несчастных влюбленных». Говорят, он был весьма внушителен.

— А что с ним сейчас?

— Спился, насколько я знаю…

— Не осуждай. Может быть, он не нашел другого способа, чтобы избавится от этого кошмара.

— Думаю, так и есть…

У меня вдруг в голове рисуется картинка: мне пришлось убить вдвое больше человек, чем я убил на своих Играх. Вдвое больше горюющих семей, вдвое больше крови на руках… И вправду, лучше напиться и забыться.

Я чувствую, как Энни вся дрожит, и обращаю, наконец, внимание на экран.

— А теперь, в честь третьей по счету Квартальной бойни… — он открывает шкатулку и достает из нее старый листок бумаги. — Дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва проводится среди уже существующих победителей.

Первое, что я делаю, услышав это — прижимаю к себе Энни. Она зажмуривается и закрывает уши руками.

Я сам вдруг понимаю, что весь дрожу.

Энни что-то говорит, но я не разбираю смысла ее слов. Я просто встаю с кровати, иду в нашу общую комнату, достаю из комода пачку снотворного и возвращаюсь вниз.

Как я и ожидал, Энни лежит, сжавшись клубочком, и плачет. Я сажаю ее к себе на колени и протягиваю таблетки.

— Пей.

— Финник, я не хочу… Мегз, она же… я не пойду туда! Финник, меня же убьют! — она кричит так громко, что у меня начинает болеть голова.

— Выпей это сейчас, Энни. Я прошу тебя, — я тоже говорю громче, но она будто меня не слышит.

— Я не смогу туда вернуться! Они отправят нас с тобой! Я точно знаю, Финник! Я не переживу это еще раз! Я не хочу! Сделай что-нибудь, Финник! — ее крики перерастают в истерику, и мне приходится насильно всучить ей две таблетки, а потом крепко прижать к себе.

Через минуту ее рыдания превращаются в редкие всхлипы, и тогда я шепчу ей:

— Я не пущу тебя туда. Ты никогда не вернешься на арену, Энни. Никогда.

Она поднимает на меня уже сонные глаза.

— Правда? — я целую ее в лоб и киваю.

— Клянусь тебе всем, что у меня есть.

Она, наконец, расслабляется и засыпает. Я отношу ее наверх, а потом, даже особо не раздумывая, что делать, бегу в соседний дом к нашему бывшему ментору.

Она должна знать способ, чтобы спасти Энни. Я уверен в этом.

Во всем ее доме горит свет. Мороз обжигает мою кожу, но я не обращаю на это внимания.

Стучу в дверь, и она сразу же открывается. Мегз не выглядит удивленной, затаскивает меня в дом и крепко обнимает. Я утыкаюсь носом в ее макушку и чувствую, что по лицу у меня текут слезы.

Пытаюсь собраться, взять под контроль эмоции, но ничего не получается. Мегз же выглядит вполне спокойной и поглаживает меня по спине, будто бы ожидая, пока я успокоюсь.

Через пару минут я отстраняюсь от нее, и единственный вопрос, который приходит мне в голову это:

— Что мне делать?

Она берет меня за руку и тихонько говорит:

— Пообещать слушаться меня во всем, — я вначале не понимаю, о чем она говорит, но она снова повторяет это с большим упором. — Пообещай. Сделай это сейчас же или я отказываюсь тебе помогать.

Поводов, не доверять ей, нет. Все время, что я ее знаю, она помогала мне всем, чем могла. И в большинстве случаев, ее помощь спасала мне жизнь, поэтому я сразу же уверенно говорю:

— Обещаю.

— Нет, Финник, ты не понимаешь, какое мне нужно обещание! Мне нужно, чтобы ты поклялся, что если я скажу идти — ты пойдешь, скажу молчать — ты будешь молчать, а скажу плюнуть на все и делать то, что ты делаешь — ты поступишь именно так, — в ее голосе была такая серьезность, какой я не слышал от нее никогда. Руки ее до боли сжимали мои, а взгляд прожигал насквозь. Мне даже стало на секунду страшно, но потом я вспомнил, что это всего лишь моя Мегз, которая никогда не причинит мне вреда, и успокоился.

— Да, я понял. Обещаю, что буду тебя во всем слушаться.

— Запомни это свое обещание и соблюдай его каждую секунду. А если когда-нибудь ты нарушишь его, можно будет считать, что ты оскорбил меня и все то хорошее, что я сделала для тебя.

— Я не нарушу обещание. Честное слово.

— Хорошо, — Мегз, наконец-то, отпустила мои руки, и ее лицо стало прежним — добрым и ласковым. — Тогда первое, что ты должен сделать, это убедить Энни, что все под контролем. Можешь сказать ей все, что угодно, но наш план, о котором я тебе сейчас расскажу, она узнать не должна. Я не хочу, чтобы бедная девочка волновалась зря…

— Ладно, когда она проснется, я попрошу ее довериться мне и ни о чем не переживать. Так у тебя уже есть план?

Она кивнула.

— Он появился, как только президент закончил читать свою проклятую карточку… А почему Энни спит?

— Я дал ей снотворного. Две таблетки.

Мегз прошептала что-то вроде «бедная девочка» и указала мне на гостиную.

— Проходи и садись. Я принесу чай. Нам придется многое обсудить.

Я беспрекословно послушался ее и сел напротив журнального столика.

Мои руки продолжали немного трястись, когда Мегз отдавала мне кружку с чаем, но я глубоко вздохнул и почти успокоился.

Мегз сделала глоток из своей кружки, потом поставила ее на столик и посмотрела на меня:

— Надеюсь, ты понимаешь, что Капитолий рассчитывал отомстить твоей матери, убив тебя. Но ты выжил. Хотя никто в это особо не верил… — я не удержался и перебил ее.

— Они ведь убили маму и мою сестру. А через пару лет забрали мою единственную подругу на арену. Отец пропал в тот же год и считается пропавшим до сих пор. Не слишком ли много мести? — Мегз кивнула и спокойно продолжила говорить дальше.

— Убив твою мать, они проучили всех, кто готовил мятеж. Следующим пунктом было сломить твоего отца, но он выдержал и смерть своей младшей дочери, и то, что тебя забрали на арену. Капитолий таких людей не любит, поэтому он и «пропал». Последним членом семьи остался ты, но на Игры они тебя уже отправляли, а никого из родных у тебя не осталось, поэтому они и забрали Энни. Чем же обернулся этот их ход? Да ничем. Энни вернулась домой. К тебе. Теперь вас двое и вы, как и все победители, имеете большое влияние на народ. Такие люди им тоже не нравятся. Я думаю, ты понимаешь, к чему я клоню? Ты ведь понимаешь, чьи имена вытащат на Жатве?

Я кивнул.

— Это и я, и Энни поняли сразу. Но какой с этого толк? Маловероятно, что Энни сможет сделать на арене хоть шажок. А там теперь соберутся победители, а не испуганные дети. Я, конечно, сделаю все возможное, но все время сражаться и защищать кого-то одновременно я не смогу.

— Для этого у вас есть я, дорогой мой.

— Что? Для чего? — на секунду я запутался и не понял смысла сказанного, но когда до меня дошло, я не смог сдержаться и закричал. — НЕТ!

— Самое время вспомнить свое обещание…

— Нет, Мегз! Одно дело подчиняться тебе, а другое — спокойно смириться с тем, что ты жертвуешь своей жизнью.

— Ох, дорогой мой мальчик, ну неужели ты не понимаешь, что для меня лучше умереть, чем похоронить кого-то из вас? Я прожила долгую, но бесполезную жизнь. А теперь мне представился шанс спасти вас. Думаешь, я хоть секунду сомневалась? Нет! Это решение далось мне так легко, будто это и есть весь смысл моей жизни. Теперь, понимая, что я смогу хоть чем-то вам помочь, мне становится радостно. Я счастлива, — она улыбнулась и сделала еще глоточек из своей чашки.

У меня же в горле будто застрял тугой комок. Я пытался вздохнуть глубоко, но он мешал мне. Я собрал все усилия в кулак и еле слышно прошептал:

— Но как же я без тебя? — слезы снова потекли у меня по щекам, но в этот раз я сразу понял, что остановить их у меня не получится.

Я плакал, а Мегз вначале улыбалась, а потом ее лицо будто засветилось от счастья, и она засмеялась.

— Наверное, ты думаешь, что я сошла с ума, да? — она взяла меня за руку и продолжила улыбаться.

— Я никогда бы так не подумал… — опять прошептал я.

— Просто я действительно счастлива, дорогой мой. Мне так жаль, что я не встретила тебя до Игр. Я бы хотела, чтобы у меня был такой сын, как ты, но слишком боялась, что любому моему ребенку уже заранее приготовлено место на арене. Ты замечательный, Финник. И единственное, что я могу для тебя сделать, это отдать свою жизнь за Энни. Возможно, все то, о чем говорят — правда, и вы еще сможете создать с ней настоящую семью с целой кучей детишек. Я хочу этого больше всего на свете.

Она подвинулась поближе ко мне и сказала совсем-совсем тихо:

— Позволь мне сделать это, дорогой мой. Это будет самым достойным завершением моей жизни, — она заглянула мне прямо в глаза и сжала мою ладонь. Я легонечко кивнул и прошептал:

— Я ведь пообещал делать все, что ты мне скажешь.

Мегз снова просияла от счастья и крепко прижала меня к себе.

— Тогда позволь еще одну просьбу, — она погладила меня по спине и замолчала.

— Какую угодно.

— Запомни меня такой, какая я сейчас, — я отстранился от нее и взглянул на черты лица, которые и так никогда не смогу забыть.

— Какой «такой»? Одновременно плачущей и смеющейся? — она улыбнулась и замотала головой.

— Нет, дорогой мой. Счастливой. Возможно, впервые в жизни по-настоящему счастливой.

Она снова заулыбалась и прижалась ко мне. Я тоже обнял ее и уверенно ответил: «Обещаю».

Мегз заплакала.

Я тоже.

Мы обсуждали наш план еще очень долго, и домой я ушел уже глубокой ночью.

Не было в этом плане никаких тонкостей и хитростей. Просто Мегз должна была идти на Игры добровольцем вместо Энни при любом раскладе. Я с болью в сердце осознавал, что так и случится, но решил до последнего надеяться, что ни меня, ни Энни, ни Мегз в этот раз не выберут.

В нашей комнате Энни тихонечко сопела, и я не стал ее будить, а просто лег рядом и заснул.

Утром первым делом она спросила меня:

— Что нам делать?

Я же попросил ее верить мне и думать о Квартальной бойне как можно меньше. Она в ту же секунду сказала, что доверяет мне даже свою жизнь и пообещала, что совсем не будет больше спрашивать об Играх. Я, в свою очередь, пообещал ей, что приложу все свои усилия, чтобы все это время, которое осталось у нас до Жатвы, стало самым счастливым периодом в нашей жизни.

Когда ты занят важным делом, то на переживания и беспокойства времени просто нет. Поэтому нужно продолжать плести сеть и не думать ни о чем.

Не думать о Мегз.

Не думать о проклятых Играх.

Забыть об этой Квартальной Бойне.

О Сойке-Пересмешнице.

О чертовом Капитолии с его разноцветными, точно леденцы в баночке, людишками.

Не думать.

Плести и не думать.

Слеза снова стекает по щеке и капает на руку. От соленых слез болячки, полученные от тумана, неприятно щиплет.

В сотый раз вытираю ладошкой мокрые глаза и продолжаю плести.

Я никогда не умел делать толковые сети. Вот Энни вместе с Мегз могли сплести что угодно, тогда как я попросту тратил за этим занятием время. Сейчас моя сеть кажется мне крепкой. Или это оттого, что слезы продолжают заволакивать глаза?

Моргаю и беру себя в руки. Довольно. Мегз уже мертва.

Ее уже не вернуть…

Снова плачу.

В нескольких метрах от меня кто-то тихонько вскрикивает, и я сразу же тяну руку к трезубцу, но это всего лишь Китнисс. Наверняка ей снится кошмар. Для тех, кто вернулся с Игр это привычное дело. Она сквозь сон проводит ладошкой по песку и успокаивается только тогда, когда находит руку Пита. Он, не просыпаясь, прижимает ее ладонь к своей щеке.

Я улыбаюсь.

Похоже, эти двое действительно нуждаются друг в друге. А до того, как я познакомился с ними, думал, что их «любовь» — это просто очередная выдумка Капитолия.

Парень, конечно, даже перед камерами выглядел правдоподобно, но Китнисс…

Я говорил с их ментором за пару дней до арены, и он согласился со мной, что актриса из нее никакая. А потом все же добавил, что она просто сама еще не понимает, как нуждается в нем.

И я понял, что это правда, когда он чуть не умер. Ее лицо… это было лицо человека, потерявшего в жизни самое дорогое, что у нее было.

Возможно, у меня сейчас именно такое лицо…

Снова пытаюсь отогнать мысли о Мегз, которая сама пошла на смерть со счастливой улыбкой на лице. Точь-в-точь с такой же улыбкой, с какой она приняла решение, что пойдет добровольцем, если имя Энни вытянут на Жатве.

Энни…

Смотрит ли она Игры? Винит ли меня в смерти Мегз? Или в том, что я объединился с Питом и Китнисс?

Мы ведь ничего ей не рассказывали, и она не знает, как эта девчонка с луком и ее милый жених важны для страны. Для повстанцев. Для восстания.

Что если она снова как в прошлый раз забилась где-то в углу своей комнатки и не выходит? Кто поможет ей? Кто скажет, что все в порядке? Что ей не стоит переживать? Что я никогда не отпущу ее, хоть нас и разделяют километры?

Закрываю глаза и вздыхаю.

Ответ — никто.

Сбоку снова кто-то копошится, но теперь я уже знаю, что это Китнисс и даже не открываю глаз. Через секунду Пит тихонько зовет меня по имени:

— Финник, — он внимательно смотрит на меня и, когда я вопросительно поднимаю брови, спрашивает. — Ты спал?

— Нет, — так же тихо отвечаю я, чтобы не разбудить Китнисс. — Просто мне тошно от того, что я вижу вокруг.

— Да уж… Я тебя понимаю, — отвечает Пит и тихонько передвигается поближе ко мне. Китнисс на своем месте скручивается в комочек. — Может, тебя подменить?

— Нет, не надо. Я не хочу спать.

— Просто такой сложный денек выдался… — я перебиваю его.

— Спасибо, Пит. Спать я не буду.

— Ладно, извини, — он хмурится. Явно раздумывает над тем, что сказать дальше. — Я просто хотел сказать… Ты же мне жизнь спас. Дважды. Тут простым «спасибо» не отделаешься.

— Простого «спасибо» вполне хватит. Не переживай по этому поводу. Тем более, второй раз спас тебя не я. Это… она.

— Да, я понимаю, но ты же ведь знал, что она сделает это, так? Так что я твой должник. Правда. Буду обязан тебе жизнью.

— Должником быть очень неприятно. Наверное, ты знаешь, да? Она ведь, — я кивнул в сторону спящей Китнисс, — на прошлых Играх тоже тебя спасла. Как она сражалась за это лекарство… Да уж. Видимо, она тебя очень любит, — Пит улыбается и набирает в ладошки песка.

— С ней мы вроде как квиты. По крайней мере, она так считает.

— Так что же, ты ей еще до Игр жизнь спасал? — такой поворот меня удивляет.

— Не то чтобы спасал… Так пустяки. Но с Китнисс лучше не спорить, — он усмехнулся и взглянул на меня. — И кстати… Хеймитч рассказал мне о твоей… о ней. Мне жаль, что все так получилось. Правда, жаль.

Я кивнул. Последнее, что мне хотелось бы обсуждать с ним, так это мои отношения с Энни.

— Было бы куда хуже, если бы она была здесь.

— Мне ли не знать, — печально улыбнулся он и взглянул на Китнисс, которая испуганно хмурилась сквозь сон.

— Кошмары? — спросил я.

— Да… каждую ночь. До того, как объявили о Квартальной Бойне, ей становилось лучше, а потом опять все началось сначала.

— Ужасно жить, когда кошмары и во сне и наяву, — вдохнул я.

— Так ты поэтому спать не хочешь? У тебя тоже? — я кивнул.

— А у тебя что, нет?

— Я свои кошмары рисую. Так что на мои выставки (если они когда-нибудь состоятся) лучше не приходить, — улыбнулся он.

— Повезло тебе. Уж лучше так, чем каждый вечер бояться закрывать глаза. Только я, к сожалению, рисую хуже соседских детей.

— Да ну, перестань. Бесполезный талант. По-крайней мере здесь, — он обвел руками вокруг себя.

— Не скажи. Можно нарисовать что-то, что будет греть тебя. Возможно, только ты будешь знать, что обозначает этот рисунок, но смотря на него, ты будешь понимать, что сдаваться нельзя.

— Да, можно, — усмехнулся он. — Только вот я холста с собой не прихватил.

Комок в моем горле немного ослаб и позволил мне искренне улыбнуться.

— Я об этом не подумал, — ответил я и увидел, как Пит вычерчивает на песке птицу. Сойку, как на броши Китнисс. — Хотя хорошему художнику и холст не нужен.

Он улыбнулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал и замолчал.

— Да ладно, говори. Кто знает, сколько нам жить осталось? Так и помрем: я заинтригованный, а ты с чувством, что не все сказал, — он снова улыбнулся, но потом его лицо стало серьезным, и он повернулся ко мне.

— А что бы ты нарисовал, если бы умел? Ты ведь явно думал о чем-то, когда говорил мне о картине, которая вселяет надежду, — я не стал отвечать сразу, поэтому он снова заговорил. — Но если не хочешь, не отвечай. Это все равно твое личное.

Я помолчал еще немного, а потом все же ответил. Возможно, не будь мы сейчас на арене, на волоске от смерти, безумно запуганные, но выкроившие пару минут на то, чтобы поговорить, я бы не стал отвечать, но сейчас был именно тот самый редкий случай, когда сказать правду даже лучше. Пускай ее и услышат миллионы…

— Я бы нарисовал последний вечер перед Жатвой, — сказал я, и Пит удивленно поднял брови. — Это был волшебный вечер. Тихое море, крики чаек, смех детей где-то вдалеке, музыка, которая доносится с корабля, розовое закатное небо и… она.

Пит помолчал немного, вглядываясь в мое лицо, а потом отвел взгляд, грустно вздохнул и ответил:

— Я мог бы пообещать, что нарисую тебе такую картину, но мы вряд ли встретимся когда-нибудь, — он замолчал, а потом усмехнулся. — Я даже не уверен, что доживу до конца недели.

— Да уж… Это точно. Но если бы ты пообещал, у тебя был бы стимул победить.

Он улыбнулся и отрицательно помотал головой.

— Все дело в том, что она, — он указал пальцем на все еще спящую Китнисс. — Мой самый большой стимул проиграть, потому что жить без нее, это… Да что я тебе рассказываю? Ты и сам понимаешь.

— К сожалению, понимаю.

Молчание затянулось, и я решил предложить Питу лечь спать, чтобы отдохнуть перед завтрашнем днем, но он заговорил первый.

— Отец всегда говорил мне, что если происходит что-то плохое, то всегда нужно думать о хорошем, чтобы отогнать дурные мысли. Может быть, тебе это поможет? Представь себе картину того вечера. Пусть над нами сейчас и сияет голограммная черная картинка, представь себе, что это именно то самое розовое закатное небо. Тем более и море здесь есть. Попробуй. Все равно хуже не будет.

Я закрыл глаза и представил себе тот вечер, плавно перетекающий в ночь, а потом и в утро. Без лишних разговоров. Без ненужных людей. Только мы вдвоем. И все, что вокруг — пустяки.

“Ты же меня никогда не отпустишь?” — в глазах Энни неуверенность, будто она боится получить не тот ответ, который ожидала.

“Ты ведь и сама знаешь, что никогда.”

” Но почему?”

“Потому что я люблю тебя. А это сильнее и смерти и страха.”

” Да. Сильнее и смерти и страха,” — шепчет она, скорее для самой себя.

Я открываю глаза и то, что вижу вокруг, снова нагоняет тоску, но потом я вспоминаю свои собственные слова и понимаю, что что бы ни случилось, я не буду один. Это успокаивает меня, и я улыбаюсь.

— Помогает? — шепчет Пит, о присутствии которого я уже забыл.

— Немного.

— Ну, тогда я рад, — он улыбается и протягивает мне руку, которую я сразу же с искренним удовольствием пожимаю. — Ты точно не хочешь, чтобы я тебя сменил?

— Нет, нет. Ты спи. Я разбужу вас утром.

— Ладно, — кивает Пит. — Спасибо, Финник.

— И тебе спасибо, — говорю я и наблюдаю за тем, как Пит осторожно ложиться рядом с Китнисс и кладет руку ей на талию. В тот же миг черты ее лица расслабляются и кошмар отступает.

Я отворачиваюсь и смотрю на море, хотя мысли мои сейчас находятся в тысячах километров отсюда. Я закрываю глаза и погружаюсь в воспоминания того вечера.

Уже ранним утром я понимаю, что Энни не станет сидеть, зажавшись в уголочке своей комнаты, а во все глаза и днем и ночью будет смотреть Игры.

Поэтому я поднимаю голову к ближайшему дереву, и с уверенностью в том, что там есть камера, шепчу: «Только держись, милая. Только держись».

Сама идея того, что Энни услышит мои слова, вселяют в меня бешеное желание продолжать бороться за жизнь, поэтому я поднимаюсь со своего места и начинаю этот день.

Возможно, мой последний день на этом свете.

— Я боюсь, что вы не сможете принимать морфлинг и дальше.

Доктор из Тринадцатого просматривает какие-то бумаги из папки, которую завели на меня, как только я сюда прибыл.

Мне не хочется говорить с ним, но приходится. Я едва приоткрываю рот и позволяю словам вылететь скорее по привычке, чем осознанно:

— Почему нет?

— Потому что вы здоровы. Ваши анализы в норме. Тест вы тоже прошли неплохо. Да, я не могу сказать, что с вами все в порядке, но… — я перебиваю его.

— Со мной не все в порядке.

Доктор устало кивает и переводит на меня свой сонный взгляд. Видимо, ему частенько приходится работать с такими психами как я. Особенно в последнее время.

— Мистер Одейр, я ведь и не говорю, что вам придется вернуться к обычной жизни. Нет, вам все еще придется находиться в больничном отсеке под моим наблюдением, но морфлинг вам больше не требуется.

Я молчу.

Морфлинг мне требуется.

Он мне необходим.

— Если хотите, я могу перевести вас в общую палату. Там вы сможете найти себе друзей. Написать заявление? — доктор снова переводит свое внимание на бумажки в папке и начинает что-то усердно писать.

Я пропускаю его вопрос мимо ушей.

— Почему мне тогда не разрешают лететь с Китнисс на планолете? Ведь я же здоров! А если не здоров, так дайте мне этого проклятого морфлинга!

— Мистер Одейр… — доктор начинает потирать переносицу, а потом снимает свои очки. — Сейчас вы находитесь на той ступени выздоровления, которую нельзя приравнять ни к болезни, ни к здравию. А насчет планолета… Я не имею к этому никакого отношения. Так что даже если бы я хотел, чтобы вы летели, меня бы никто не послушал.

— А вы бы хотели, чтобы я летел?

Доктор надевает свои очки, и его взгляд снова становится серьезным и сконцентрированным.

— Нет, — твердо отвечает он. — Я защищаю интересы своих больных, а вы все же относитесь к этой группе. Так что я бы настоятельно рекомендовал вам остаться, — он замокает, а через секунду добавляет. — Но мое мнение по этому вопросу никого не интересует.

— Так почему же вас тогда не волнуют мои интересы?! — мой голос срывается на крик, и мне приходится до боли сжать подлокотник стула, чтобы успокоится.

Доктор снова устало вздыхает.

— Ваши интересы меня волнуют так же сильно, как и интересы любого, кто находится в больничном отсеке.

— Если так, то почему вы не можете меня выслушать?! — я замечаю, как у бедного врача начинает дергаться глаз. Он опять снимает свои очки, откладывает папку с бумагами и обращает на меня все свое внимание.

— Я вас слушаю, мистер Одейр.

— Во-первых, меня зовут Финник…

— Мне известно ваше имя, — перебивает меня он.

— Ну, так и обращайтесь ко мне по имени!

— Хорошо, Финник, продолжайте.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоится, и начинаю говорить снова.

— С самого первого дня, как я здесь появился, со мной обращались как с каким-то душевнобольным. Но на это мне плевать. Теперь вы вдруг прекращаете лечение, а на мои просьбы продолжить его, вы не реагируете. Ладно, пусть так. Но почему мне тогда не дают полностью вернуться к обычной жизни? В этом месте без дозы снотворного или наркотиков я и дня не проживу!

— Я не пойму, чем я могу вам помочь, мистер… эмм… Финник.

— Верните меня к нормальной жизни! Зачеркните все эти ваши записи, которые вы сделали в моей папке, и дайте мне зажить настолько спокойно, насколько это возможно в этом дурацком месте!

Доктор внимательно смотрит на меня, и я даже не позволяю себе моргнуть в это время. Через минуту он легонько кивает и говорит:

— Ладно. Я выпишу вас из больничного отсека. Подам заявку на собственный свободный отсек для вас. Вас внесут в расписание, и вам придется жить, как и всем: работать, есть, говорить, даже умываться по расписанию. Вы каждый день будете видеть свою подругу, мисс Эвердин, которую, кстати говоря, я бы с радостью записал бы в списки больных. Каждый день вам придется говорить с людьми, которые не перестанут вас жалеть ни при каких обстоятельствах. Там не будет врачей, и если вам вдруг станет страшно или очень тоскливо, вам придется самому с этим бороться. И вы будете в курсе всех событий, какими бы ужасными они ни были. Возможно, вас даже заставят активно участвовать в восстании, и вы не сможете отказаться. Вы понимаете это? Скажите мне, что вы хотите этого, и я обещаю, что уже этим вечером вы будете выписаны, — он был взволнован. Карандаш в его руках опасно согнулся, угрожая вот-вот разломиться пополам. Он испепелял меня взглядом и надеялся, что я все же откажусь, но я набрал в грудь побольше воздуха и произнес:

— Это моя жизнь, доктор. И я хочу к ней вернуться.

Через полчаса мне уже было разрешено покинуть больничный отсек, и я со всех ног несся по коридору, в котором должна была быть Китнисс.

Наконец, через пару минут бега, я увидел знакомую длинную косичку, блеснувшую за углом.

— Китнисс! — она обернулась и, увидев меня, испуганно вытаращила глаза. — Китнисс, они меня не пускают! Я был в штабе, сказал, что здоров, но они даже не дают мне полететь в планолете!

Китнисс посмотрела на меня с некоторым недоумением, пару раз приоткрывала рот, чтобы начать говорить, но потом снова его закрыла, а потом хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Точно! Совсем забыла! Дурацкое сотрясение… — она снова посмотрела на меня, но в этот раз улыбнулась. — Бити ведь просил меня передать тебе, чтобы ты зашел к нему в отдел спецвооружения. Он сделал для тебя новый трезубец.

Эта новость затмила все мои прочие мысли. Я сжал веревочку в руках покрепче, уже предвкушая, как на месте этой тряпки окажется любимое оружие.

— Правда? И какой он?

— Не знаю, но если из того же разряда, что и мой лук со стрелами, то он тебе точно понравится. Только тебе придется с ним немного потренироваться, прежде чем…

— Да-да, конечно. Я прямо сейчас спущусь туда.

Китнисс вначале кивнула, соглашаясь, а потом окинула меня взглядом и улыбнулась:

— Э-э… может, лучше сначала одеть штаны?

Я посмотрел вниз на свои голые ноги, только сейчас понимая, что выбежал из своей палаты в больничном халате и именно в нем заявился в штаб с просьбой взять меня с собой. Мне самому стало смешно от этого, и я кокетливо посмотрел на Китнисс, а потом и вовсе сбросил халат, оставшись в одном нижнем белье.

— Зачем? — я забросил халат на плечо. — Мой вид тебя возбуждает?

Китнисс засмеялась и мгновенно от этого преобразилась. Верзила охранник, стоявший рядом с ней, покраснел и отвернулся.

— Я ведь всего лишь человек, Одейр, — проговорила сквозь смех она и направилась к лифтам.

Теперь я тоже засмеялся, набросил халат обратно на плечи и пошел к Бити.

К трезубцу я привыкал всего несколько минут, но, не смотря на это, все равно продолжал каждый день приходить в отдел спецвооружения и тренироваться на искусственном поле боя, созданном Бити.

Все это время вокруг действительно происходили страшные вещи и события, от которых мне хотелось зажмуриться и закрыть уши ладошками, как делала это Энни, но я старался держаться.

Сегодня же все мои эмоции выходили из под контроля, и это даже заметила девушка — Алисия, которая обычно помогала Бити, а когда я приходил тренироваться — с любопытством наблюдала за мной.

— Финник, сходи в больничный отсек. Серьезно тебе говорю, ты сегодня прямо сам не свой. Просто объясни врачам, какой сегодня день, и они тебе выдадут какое-нибудь успокоительное.

— Я туда раз в два дня хожу, так что все в порядке. Правда, Алисия. Не переживай.

Но она все равно недовольно помотала головой:

— И все же, я думаю, тебе нужно туда сходить. Вся ночь впереди, и никто не знаешь, что может слу… — она замолчала и посмотрела на мои руки, в которых я сжимал трезубец, наверное, слишком сильно. Хватку я ослабил, но свою мысль она так и не закончила, а всего лишь быстро проговорила:

— Просто сходи в больничный отсек и все.

Я закончил тренировку куда раньше, чем обычно, потому что сегодня нам еще предстояло снять отвлекающий ролик с участием Китнисс и, возможно, моим тоже.

На полпути к своему отсеку я все же решил зайти к моему старому знакомому врачу и в сотый раз попросить у него немного морфлинга.

Он увидел меня издалека и сразу же отложил все свои бумаги в сторону.

— Что-то не так, Финник? Вроде бы сегодня вы не должны были приходить…

— Да… точнее нет. Все нормально. Ну, почти все. Короче говоря… Хотя, кого я обманываю… — я глубоко вдохнул. — Док, мне нужен морфлинг.

Он ничуть не удивился.

— Зачем он вам сегодня?

— Сегодня… особый день. Ну, точнее, особый день будет завтра, но сегодня я все равно весь на нервах.

— Ах да! Спасательная операция. Как я мог забыть, — он понимающе кивнул.

— Вы в курсе?

— Все доктора в курсе. Никто ведь не знает, в каком состоянии они вернутся, и в каком состоянии будут находиться бывшие пленники. Так что нас решили оповестить заранее, чтобы мы были готовы.

Он замолчал, будто потеряв нить разговора, явно задумавшись о возможных ранениях, которые ему придется лечить, поэтому я тихонько кашлянул.

— Простите, — он снова сосредоточился на мне. — Морфлинг? О, боюсь, мне придется снова вам отказать. Я все понимаю, там ваши друзья, и… — я перебил его.

— Там моя девушка. И жених моей подруги. А еще победительница из седьмого, знаете ее? Так вот мы уже сто лет друг друга знаем. Они мне больше, чем друзья.

— Да-да, я все понимаю, но… Финник, вы же знаете, что я не смогу дать вам морфлинг. Я бы с радостью выдал его каждому желающему на время восстания, но его у нас слишком мало. А ваши друзья могут вернуться в критическом состоянии. Вы ведь и сами понимаете, что им он будет нужней, даже если физически они будут здоровы.

Впервые я был абсолютно с ним согласен.

— Да… вы правы, док.

— Но и вам я тоже хочу помочь, — он встал со стула и потянулся за какими-то пластинками, лежащими на полке. — Держите, — он протянул мне одну. — И для мисс Эвердин одну возьмите. Это, конечно, не морфлинг, но заснуть поможет.

Я благодарно улыбнулся и взял две пластинки.

— Спасибо.

— Что вы, что вы! Я же тоже человек, — он улыбнулся, но через секунду снова стал серьезным. — Разве вы не должны принимать участие в съемках ролика?

Я оглянулся на часы и понял, что задержался дольше, чем было нужно.

— Черт, совсем забыл!

— Не переживайте, Финник. Вы успеете, — я кивнул ему и протянул руку, которую он сразу же пожал. — Удачи вам. И дай Бог, чтобы ваши друзья никогда не попали в список моих больных.

— Спасибо еще раз, — я улыбнулся ему снова, а потом выбежал из отсека и побежал в штаб.

Ночью пластинки на самом деле помогли мне заснуть, только вот бодрее я от этого себя не чувствовал.

Китнисс, которая всю ночь просидела в моем отсеке, тоже была вся на нервах, и я даже отдал ей свою веревку для завязывания узлов, которой она теперь и пользовалась.

Тишину, витавшую в отсеке, нарушил Хеймитч, который зашел к нам и взволнованно проговорил:

— Вернулись. Нас ждут в госпитале.

Изнутри меня сковало такое волнение, что я даже не мог пошевелиться. Мне хотелось закричать, спросить что-либо об Энни, но я даже не смог моргнуть.

К счастью, Китнисс, заметив мою реакцию, взяла меня за руку и потащила по узким коридорчикам, вслед за своим ментором.

Наверху творился настоящий хаос: больные, раненые, врачи, простые жители Тринадцатого, все что-то говорят, кто-то кричит, кто-то отдает приказы. Мимо на каталке провозят Джоанну, чей внешний вид заставляет меня снова начать двигаться. Она побрита налысо, а все тело ее — огромные сплошной синяк, губы разбиты, на руках порезы.

Я впадаю в панику.

А что если с Энни делали то же самое?

Мысль о том, что она ничего не знала, меня уже не успокаивает.

Китнисс отпускает мою руку, увидев Гейла, а я обращаю свою внимание в другую сторону.

Худенькая, даже худее чем прежде, девушка с копной запутанных кучерявых волос, в грязных тряпках вместо одежды стоит около одной из палат, испуганно расставив ручки. Завидев меня, ее ступор прекращается, в глазах загораются счастливые огоньки, и она бежит мне навстречу.

— Финник! — я проталкиваюсь через толпу людей и бегу к ней, широко расставив руки в стороны. — Финник!

Она запрыгивает мне на руки, а я прижимаю ее к себе так сильно, что слышу, как хрустят косточки, но она не жалуется.

Это то, что ей нужно сейчас.

Это то, в чем мы оба нуждались.

Я чувствую, как моя щека становится мокрой от ее слез, но это меня не пугает, потому что это слезы радости.

— Финник! Мой Финник! — она продолжает шептать это каждую секунду будто бы, если замолчит, то я растворюсь в этом шумном коридоре.

Я даже не могу вспомнить, был ли я так счастлив когда-либо прежде.

— Они нас больше никогда не разлучат! — твердо говорю ей я.

Она заглядывает в мои глаза и уверенно кивает.

— Я тебе верю.

— В этот раз я никому не позволю забрать тебя у меня.

— Я знаю, Финник.

Я вспоминаю о своем трезубце, который так и ждет своего часа и понимаю, что я никому и никогда больше не позволю причинить Энни вред.

— И мы всегда будем вместе.

— Да, — слезы снова текут по ее щекам, хоть она и улыбается. — Вечно.

— Вечно, — повторяю я и еще крепче прижимаю ее к себе.

Все вокруг становится серым и неинтересным, когда я смотрю в ее огромные глаза.

И, готов поклясться, что даже если бы весь мир рухнул, это бы не помешало мне поцеловать ее в эту секунду.

Как же я мог забыть это чувство? Разве возможно забыть это? Неужели я так давно не был счастлив по-настоящему, что смог позабыть, каково это?

Я открываю глаза и снова вижу, что все вокруг сияет еще ярче прежнего, люди смеются, играет музыка, Энни в подвенечном платье… Она ведь тоже счастлива?

Меня пугает мысль о том, что это не так. Разве можно не быть счастливой, когда все вокруг пропитано этим чувством?

Я беру ее за руку, и она оборачивается ко мне.

— Энни… — она внимательно смотрит мне в глаза и улыбается. — Ты счастлива, Энни?

Она вначале молчит, подбирая слова, потом подходит совсем близко ко мне и шепчет:

— Ты еще спрашиваешь? — ее лицо снова освещает улыбка. Такая редкая улыбка.

— Просто я подумал, что… — она перебивает меня.

— Не надо думать ни о чем плохом, — Энни запускает свою руку в мои волосы. — И если ты хочешь, чтобы я ответила на твой вопрос, я отвечу. Да, я счастлива, Финник. Как никогда раньше. В этом можешь не сомневаться, — я улыбаюсь ей, и она легонько целует меня в губы. — Ну а ты счастлив?

Вместо ответа я целую ее. Обхватываю вокруг талии талию и прижимаю к себе так крепко, что она отрывается от земли.

— Было бы очень невежливо прямо сейчас сбежать отсюда, да? — она быстро шепчет это мне прямо в губы, а потом сразу продолжает наш поцелуй.

— Думаю, нам бы это простили, — быстро отвечаю я.

— Думаешь?

— Проверим? — я немного ослабляю хватку, чтобы она могла стоять на ногах, хватаю ее за руку и тащу подальше от шумной толпы.

Она смеется и бежит следом.

— Может, предупредим кого-нибудь? Китнисс? Или Боггса? — она оглядывается назад, пытаясь выискать кого-нибудь, кто разрешит нам уйти.

— Боишься?

— Просто не хочу, чтобы нам потом мешали, — она притягивает меня к себе, целует, а потом снова поворачивается, разыскивая друзей.

— Ладно. Стой здесь, я кого-нибудь найду.

С огромным нежеланием я отпускаю ее руку и возвращаюсь в огромный зал. Люди мелькают перед глазами: кто-то жмет мне руку, кто-то похлопывает по плечу, остальные просто улыбаются. Я пытаюсь отыскать Китнисс, но ее нигде нет. Зато ее ментор — Хеймитч, очень громко спорит с одним из приближенных президента Койн. Мне не хочется терять ни секунды, поэтому я подхожу к нему и легонько постукиваю по плечу. Он резко оборачивается, занося руку в ударе, но я вовремя уворачиваюсь и отступаю на пару шагов назад.

— Ты чего, Хеймитч? — он смотрит на меня так, будто впервые увидел.

— Что ты тут делаешь?

Я усмехаюсь.

— Вообще-то у меня свадьба.

Он закатывает глаза.

— А то я не знаю, что у тебя свадьба! Только вот все равно не пойму, что тут делаешь. Разве вы с Энни не сбежали пару минут назад?

Теперь приходит моя очередь удивляться.

— А ты, что… эээм… это было заметно?

— Нет, просто я наблюдателен, — он усмехается. — Так зачем ты вернулся?

— Хотел найти Китнисс, чтобы предупредить, что мы уходим, но ее нет нигде.

— Она здесь. Развлекается, — уголки его губ почти незаметно поднимаются, но лицо становится добрее. — А ты иди давай! Не заставляй свою новоиспеченную жену слишком долго ждать. Я вас прикрою.

— Правда?

— Иди уже, — он хлопает меня по плечу и легонько толкает. — Сегодня ваш день, так что ни о чем не переживай.

Мне хочется сказать ему, как сильно я благодарен, но я просто улыбаюсь и протягиваю ему руку. Он, кажется, и без слов понимает все то, что я хотел бы ему сказать, пожимает мою руку и кивает.

— Иди, Финник.

Обратно я уже не просто иду, а бегу.

Забегаю за ширму, но Энни там не вижу. На секунду меня охватывает паника, но потом я замечаю подол зеленого платья на другом конце комнаты. Рядом с ней стоят человек пять охранников, но она ни капли не испуганна, а наоборот смеется.

Я не успеваю даже толком удивиться, как она замечает меня и машет рукой, чтобы я подошел. Уже через пару секунд я вижу рядом с ней Пита в наручниках. Два охранника держат его под локти и эта ситуация кажется глупой, потому что этот улыбающийся светловолосый парень просто не может причинить кому-то вред, но я знаю правду. Знаю, почему на него надеты наручники. И это расстраивает меня.

— Я благодарила Пита за чудесный торт, — объясняет мне Энни, протягивая свою руку.

Пит улыбается.

— Мне самому было полезно заняться чем-то обычным. По крайней мере, мне так говорят… — он будто вылетает на пару секунд из реальности, его лицо снова становится хмурым, а охранники сильнее сжимает его руки, но все отступает, и вот он снова улыбается нам.

— Это не торт, а шедевр, — с улыбкой говорю я, хотя глубоко в душе мне становится больно.

Они ведь могли сделать то же самое с Энни. Сделать так, чтобы она возненавидела меня. Лишить меня единственного смысла в жизни. Но они искалечили Пита, серьезно ранив при этом Китнисс. Умный ход, но такой жестокий, что начинает тошнить.

Я почти не говорил с Энни о том времени, когда она была в Капитолии, но из пары случайных фраз, выроненных во время разговоров, мне стало понятно, что если бы не Пит, я бы никогда больше не увидел ее. Они были вместе и, возможно, только поэтому выжили.

— Я вспоминал истории о вашем дистрикте, которые рассказывала мне Энни в Капитолии, когда делал его. Мне хотелось сделать что-то в духе того места, откуда вы приехали.

Я уже было подумал, что Энни сейчас начнет нервничать, но она одновременно серьезно и с улыбкой ответила:

— Можешь быть уверен — у тебя получилось.

Она протянула ему руку, но охранник остановил ее и оттолкнул Пита назад. Энни усмехнулась.

— Ой, да ладно вам! Этому парню я свою жизнь доверила бы, а вы не разрешаете мне пожать ему руку?

— У нас приказ, — серьезно ответил один из охранников.

— Ах, значит приказ? Вы находитесь на моей свадьбе! Здесь командую я и мой муж, ясно? Так что отойдите от него, если не хотите, чтобы я вызывала президента.

Я вдруг узнал в этой «мятежнице» прежнюю Энни, которую я знал до Игр, до восстания, до того времени, когда наша жизнь превратилась в ад.

— С ней лучше не шутить, — усмехнулся я и заслужил в ответ улыбку.

Охранники на секунду замешкались и Энни, растолкав их, не просто пожала Питу руку, а крепко обняла его.

Его руки были в наручниках, поэтому обнять ее в ответ он не смог, а просто положил свою голову ей на плечо и прошептал: «Спасибо».

И я не боялся, что он причинит ей вред, потому что она каждой клеточкой доверяла ему. А мы с ней были одним целым. Официально, начиная с сегодняшнего дня и навечно.

Наконец, Энни отпустила его, потрепала по волосам и бросила злой взгляд на охранника:

— По-вашему, произошло что-то страшное или опасное? — ей никто не ответил, и она осталась довольной. — Пойдем, — она протянула мне руку и оглянулась назад, помахав Питу рукой. Он с улыбкой кивнул ей в ответ и, подхваченный под локти, побрел в другую сторону.

— Считаешь, что я сумасшедшая? — вдруг спросила меня Энни, заходя в наш отсек и закрывая за собой дверь.

— Считаю, что ты самая лучшая и не могу поверить своему счастью.

— Ты мне льстишь, — с улыбкой проговорила она и потянулась к моим губам.

— Нет, я просто люблю тебя, — ответил я прежде, чем поцеловать ее.

— Тогда покажи, как сильно, — прошептала она и обвила мою шею руками.

И счастье, которое я чувствовал пару часов назад показалось мне ничтожным, по сравнению с тем, что творилось у меня в душе сейчас.

— Теперь все изменится?

Я уже засыпал, но тихий голосок Энни меня разбудил.

— О чем ты?

— О нас с тобой. О Тринадцатом. О Панеме, — она подняла голову, чтобы увидеть мое лицо.

— Не думаю, что наша свадьба как-то повлияет на восстание, милая, — я улыбнулся и заправил ей прядь волос за ухо. — В Тринадцатом теперь разве что станет немного веселее, а мы с тобой… Вряд ли у нас что-то изменится. Ну, если не считать того, что я буду любить тебя с каждым днем все сильнее и сильнее.

Она улыбнулась, но я понял, что ей хотелось услышать совсем другое. Потом она грустно вздохнула, положила свою голову мне на грудь и продолжила пальчиком выписывать на моем теле какие-то узоры.

— А ты бы хотела, чтобы что-то изменилось? — спросил я у нее через пару минут.

— Не знаю. Я и так счастлива… — она пожала своими плечиками.

— Но…

— Нет никаких «но», — ответила она и еще раз грустно вздохнула.

— Энни, — я взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. — Если ты хочешь сказать мне что-то — говори. Ты же знаешь, я пойму.

Она отвела глаза в сторону.

— Это такая глупость, Финник… — она замолчала, но заметив, что я все равно ее слушаю, опять посмотрела мне в глаза и еще раз вздохнула. — Мегз говорила, что нам нельзя заводить детей. Не то чтобы я была с ней не согласна, но сейчас ведь другое время. Я не думаю, что Игры проведут еще хотя бы раз.

Я не ожидал, что она заговорит об этом, поэтому какое-то время переваривал информацию. Энни, заметив мою реакцию, расстроилась, отвернулась и прошептала: «Забудь». Я приподнялся на кровати и взял ее за руку, развернув лицом к себе.

— Ты хочешь завести ребенка, Энни?

Она отвела взгляд в сторону.

— Я не хочу на тебя давить. Пусть все будет так, как есть.

В ответ на это я усмехнулся, и она расстроилась еще сильнее, поэтому я поспешил исправиться:

— Милая, неужели ты думаешь, что я не хочу этого? Неужели ты думаешь, что есть на свете что-то более желанное для меня, чем ребенок? — она, наконец, снова посмотрела на меня с каким-то детским трепетом и дотронулась рукой до моей щеки.

— Правда?

— Правда!

— И ты не боишься, что твой ребенок родится в этом месте и что у него не будет всего того, что было у нас?

— Пусть так, но зато у него будет самая лучшая мама на свете.

По щеке у Энни потекла слезинка, и я стер ее поцелуем.

— И если вдруг я забеременею, ты не испугаешься и не расстроишься? — она снова заглянула мне в глаза.

— Я буду самым счастливым человеком на свете.

— Даже если это произойдет совсем скоро?

— Даже если это уже произошло! Мне все равно когда это случиться и где. Сам факт, что женщина, которую я люблю сильнее жизни, носит моего ребенка, затмит все на свете.

Теперь на ее лице появилась счастливая улыбка, и она крепко обняла меня.

— Стоит мне закрыть глаза, и я представляю, как укачиваю на руках малыша, — прошептала она совсем тихо.

— Тогда я, как хороший муж, обязуюсь поскорее исполнить твою мечту.

Она засмеялась, а потом подняла голову и поцеловала меня.

— Ради этого стоило выходить замуж, — прошептала она мне в губы, улыбаясь.

— Я покажу тебе и другие преимущества брака, миссис Одейр, — так же шепотом ответил я.

— Только не сейчас, — ее губы растянулись в улыбке. — Сейчас у меня другие планы.

Она снова поцеловала меня и обвила мою шею своими руками.

И мне захотелось прижать ее к себе так сильно, чтобы мы навечно соединились в одно целое, и нам бы никогда не пришлось расстаться.

— Я снова с вами не соглашусь, мистер, — Хеймитч уже злится. Об этом говорит складка между бровей и небрежный тон. — Пит никогда не реагировал плохо на Энни. Да и на Финника тоже. Вы, кстати говоря, сами это видели.

— Президент Койн поручила мне… — Хеймитч его перебивает.

— Мне. Плевать. На. Это, — злобно выплевывает он каждое слово.

Охранник хмурится, но ничего не отвечает. Хеймитч нервно перешагивает с ноги на ногу.

— Этому парню завтра ехать в Капитолий, — он показывает на меня пальцем. — Здесь у него остается беременная жена. Неужели вы думаете, что ему хочется стоять здесь и наблюдать за такими истуканами, как вы, вместо того, чтобы пойти к ней и провести этот день вместе?

— Я не заставляю никого здесь стоять, — сухо отвечает охранник, даже не взглянув на меня.

Губы Хеймитча превращаются в тоненькую полосочку. Он так зол, что даже мне становится страшно.

— Ладно. Мы уйдем. Только ответь на еще один вопрос, — охранник поворачивается к Хеймитчу лицом и вопросительно наклоняет голову вбок. — Президент Койн приказала тебе относиться к этому парню как к опасному преступнику или как к тяжелобольному?

Верзила-охранник замолкает, обдумывая ответ, и тут где-то справа от нас раздается мелодичный женский голосок.

— Кто тяжелобольной?

От этого голоса у меня сразу появляется улыбка на лице. Энни тоже улыбается, увидев меня, а потом видит злого Хеймитча и сразу хмурится.

— С Питом что-то случилось? — в ее голосе слышится волнение.

— Как к опасному тяжелобольному преступнику, — наконец отвечает охранник и отворачивается от Хеймитча. Глаза старого ментора от бешенства наливаются кровью, как у быка. Он кидает на меня взгляд, и я поджимаю губы, не зная, что ответить.

— Про кого это он? — шепчет мне Энни.

— Про Пита, — отвечаю я, и глаза у Энни широко раскрываются от удивления. Секунду она обдумывает то, что услышала, а потом с кулаками кидается на охранника. — Как! Ты! Смеешь! — верзила отмахивается от нее, как от назойливой мухи, а Хеймитч хватает Энни за руку.

— Тише, девочка. Ты можешь ударить свою руку, — Хеймитч специально произносит последнее предложение громче нужного.

Я подхожу к Энни и обнимаю ее вокруг талии.

— Пойдем отсюда, — говорю, обращаясь к ней и к Хеймитчу. — Поговорим с Питом за обедом.

Хеймитч кивает и уходит, продолжая возмущаться.

— Парень ведь сам попросил, чтобы ты пришел к нему! Они, что, не понимают, что удерживая его взаперти, как какую-то бешеную собаку, они сделают еще хуже?!

— Пит хотел тебя видеть? — Энни вопросительно поднимает бровь, обращаясь ко мне. — Почему я не знала?

— Он сказал мне это за завтраком. Я забыл тебе рассказать.

— Хм… И что же он хотел?

— В том-то и дело, что не знаю. Эти гориллы нам даже не разрешили с ним поговорить.

— Он знает, что это уезжаешь завтра? — голос Энни срывается, как и каждый раз, стоит ей только заговорить об этом.

— Да… Президент говорила это при нем.

— Ты переживаешь за него? — тихонько спрашивает Энни уже около нашего отсека.

— Конечно, — не задумываясь, отвечаю я. — Они с Китнисс стали для меня почти семьей.

— Не почти семьей, а семьей, — добавляет Энни, и я согласно киваю. — Я позабочусь о нем, пока вас не будет. Хеймитч мне поможет.

— Отлично, — отвечаю я, а в горле у меня возникает неприятный комок. «Пока вас не будет».

Становится тоскливо от мысли о расставании. Энни замечает это и нежно обнимает меня.

— Не переживай. Обо мне тоже позаботятся. Тем более, я теперь не одна, — я не вижу ее лица, но точно знаю, что она улыбается. Моя рука уже по привычке переносится ей на живот. Он уже не такой плоский, как раньше, и это меня только радует. Энни носит широкие рубашки, чтобы даже этот маленький бугорок никто не заметил. Во всем дистрикте об этом знают единицы: я, Хеймитч и пара врачей (ну и охранники Пита, которые, готов поспорить, даже не обратили на эту информацию внимание). Ей не хочется, чтобы кто-то переживал из-за ее беременности, в то время как поводов для волнения и так предостаточно.

— Да, — шепчу я. — Не одна.

— К твоему возвращению я уже буду похожа на толстого пингвина, — хохочет она.

— Не говори глупостей. Ты будешь только прекрасней через пару месяцев.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но ничего не выходит.

«К твоему возвращению»…

Я вспоминаю об этих сложных многочасовых разговорах, на которых каждый из нашего отряда заверял, что готов погибнуть ради Китнисс. Возможно, многие говорили неправду, но я был честен.

К моему возвращению…

Я понимаю, что ничего не хочу сильнее, чем вернуться обратно.

Мы приходим в столовую раньше, чем нужно, но Пит уже сидит на своем месте в окружении двух охранников. Он всегда приходит раньше. Обычно, его взгляд направлен в никуда, а руки до крови разжимают наручники (он говорит, что это помогает сосредоточиться), сегодня же он что-то пишет на маленьком листке бумаги.

Я подхожу ближе и пониманию, что был не прав. Он не пишет. Рисует.

Листок выглядит помятым, а рисунок на нем выполнен обычным карандашом. Ему явно выделили то, что было не жалко, вместо того, чтобы обеспечить всеми нужными принадлежностями и посмотреть, как это на него влияет.

— Как дела, Пит? — весело спрашивает Энни, усаживаясь напротив. — Ух ты! Что ты рисуешь?

Пит отрывается от своего занятия и пару мгновений смотрит на Энни с непонятным выражением на лице, сжимает наручники, и возвращается в реальность.

— Привет. Все хорошо. Сейчас покажу, — потом он смотрит на меня. — Почему ты не пришел?

— Твои «друзья» меня не пустили, — я показываю ему на двух верзил позади, и он понимающе кивает.

— Я, наверное, сам виноват. Накричал утром на Дейли, сам не знаю почему. Она расстроилась, но потом сказала мне, что не обижается. Хотя я все равно извинился, — он смотрит в какую-то точку позади меня, хотя по лицу заметно, что он уже вылетел из реальности.

— Не переживай из-за этого, — громко произносит Энни и Пит переводит взгляд на нее. — Дейли очень хорошая и все понимает. — Пит кивает и снова смотрит на меня.

— Я приготовил для тебя кое-что, Финник, — он оборачивается и смотрит на охранника. Тот кивает и достает из кармана какие-то бумажки. Пит забирает их и бережно раскладывает на столе. — Вчера ночью я вспомнил, что обещал тебе кое-что, — он протягивает мне один из листков.

На нем рисунок, нарисованный так же, обычным карандашом. Я узнаю его: на высоком обрыве стоят парень с девушкой и наблюдают за закатным небом и спокойным морем.

Я рассказывал Питу о последнем дне перед Квартальной Бойней, проведенным с Энни и он пообещал мне нарисовать эту картину, если мы оба выживем, что тогда казалось нам невозможным.

— Пит… — только и могу произнести я.

— Это прекрасно, — заканчивает за меня Энни, разглядывая рисунок. — Я слышала, как вы говорили об этом на арене. Вашему разговору даже отвели отдельную программу…

Пит улыбается.

— Только вот у меня нечем это раскрасить. Да и бумаги хорошей тоже нет.

— Это все ерунда, — говорю я. — Мне очень нравится, правда. Можно я заберу его себе?

— Конечно! Они все для тебя, — он подталкивает ко мне все листочки, и я внимательно разглядываю каждый.

Мой взгляд сразу цепляется за один из них: крупным планом нарисована Энни (ее невозможно не узнать). Я внимательно рассматриваю рисунок и замечаю, что ее волосы постепенно превращаются в волны, а темный фон на самом деле является скалами. Непослушные кудри символизирует штормовое море: волны, разбивающиеся о скалы.

Энни позади меня охает.

— Пит, у тебя просто гениальный талант! — говорит она, и Пит, кажется, смущается.

— Мне просто хотелось, чтобы частичка твоего дистрикта всегда была с тобой. И Энни… Ее-то ты точно не забудешь, но зато сможешь увидеть в любой момент, — на секунду Пит становится тем самым парнем, которого я знал до восстания, но его лицо мгновенно изменяется, и я сразу понял почему.

В столовую заходит Китнисс, в сопровождении Джоанны, и идет к нашему столу. Я собираю все листочки и аккуратно кладу их в свой карман. Взгляд Пита был обращен куда-то вдаль, и я дотрагиваюсь до его руки, чтобы он вернулся обратно.

— Спасибо, Пит. Это то, что нужно. Правда, спасибо.

Он улыбается, но уже не так радостно, как пару секунд назад и кивает.

— Надеюсь, это тебе поможет.

Энни под столом сжимает мою руку, и я стараюсь улыбнуться ей как можно искренней.

Я раскладываю рисунки на столе в нашем с Энни отсеке и еще раз внимательно разглядываю каждый. Мне не хочется прощаться, но я знаю, что придется, причем очень скоро.

— Как думаешь, Пит когда-нибудь станет прежним? — спрашиваю я.

— Нет, — не задумываясь отвечает Энни, но через мгновение добавляет. — Когда все закончится, он станет сильнее. Как и все мы.

— Да… — я сворачиваю все рисунки в трубочку и засовываю их в карман. — Ты права.

— Так будет даже лучше, — Энни улыбается и тянется ко мне. — Тебе идет форма.

Я улыбаюсь.

— Тебе идет беременность.

Она усмехается, но через мгновение становится серьезной.

— Я буду скучать, — ее голос такой грустный, что хочется плакать.

— И я буду, милая. Очень-очень сильно.

— Но мы все равно будем вместе. Помнишь…?

— Конечно, помню. «Это сильнее смерти и страха», — цитирую я нашу фразу.

— Я не хочу об этом думать, Финник…

— И не думай. Думай о ребенке, о себе, о том, что все будет хорошо. Мне так будет легче.

— Хорошо.

— Будь сильной, малышка.

— Обещаю, — ее голос дрожит, но она не плачет.

— Спасибо за это, — я целую ее в закрытые веки, в лоб, щеки, шею, губы. Мне хочется запомнить ее запах, ее нежную кожу. Она гладит меня ладошкой по голове, и я перехватываю ее руку и целую каждую косточку, каждый пальчик. Потом наклоняюсь и целую ее в живот, прислоняясь щекой к своему будущему ребенку. Он, пока что, не шевелится, но я точно знаю, что он меня слышит. — Позаботься о мамочке, пока меня не будет, ладно? — Энни улыбается, и я снова целую ее. — Тебе не понравится то, что я скажу, но я должен. Если что-то случится, ты не должна замыкаться в себе. Живи дальше, воспитывай нашего ребенка и знай, что я всегда буду рядом, — я переплетаю наши пальцы. — Я никогда не отпущу твою руку.

Она смотрит на меня и улыбается. Я уверен, что в любой другой момент она бы уже плакала и билась в истерике, но пару минут назад она пообещала мне быть сильной.

Я целую ее еще раз. Вкладываю в этот поцелуй всю свою любовь.

— Мне пора, — еле слышно говорю я.

— Иди, — так же тихо отвечает она. — Я буду тебя ждать. Настолько долго, насколько понадобится. И не переживай за меня. Пока ты держишь мою руку, пока не отпускаешь меня, все будет хорошо.

Я просто киваю, потому что боюсь, что не сдержу эмоций, если отвечу.

Она улыбается мне.

Я стараюсь улыбаться в ответ.

— Я люблю тебя, Энни.

— Я люблю тебя, Финник.

Я выпускаю ее не руку, но ощущение теплых пальцев в моей ладони остается. И останется там навсегда. Она говорит, что все будет хорошо, пока я буду держать ее руку. А я никогда ее не отпущу.

С огромной неохотой я выхожу из отсека и бреду по пустым коридорам.

Оборачиваюсь. Энни с улыбкой машет мне рукой. Я тоже улыбаюсь, но быстро отворачиваюсь, потому что по щеке начинает бежать слеза.

Как вдруг получилось так, что эта хрупкая маленькая девочка стала сильнее меня?

Мне вдруг хочется смеяться, но я подавляю это чувство, чтобы никто не подумал, что я схожу с ума.

Я просто улыбаюсь.

И ухожу.

Она стоит в толпе людей, сжимая в руках белый платочек, но не плачет. Если быть точнее, ее лицо вообще не выражает ни одной эмоции, и это расстраивает всех даже сильнее, чем если бы она заходилась в рыданиях.

Она одета в темно-серый ситцевый сарафан, который сильно задран спереди из-за огромного живота, волосы непослушными кудрями свисают с худых плеч, на голове завязан черный платок. Если бы ее наряд был белым, а выражение на лице не таким пустым, она бы походила на невесту.

Люди подходят к ней каждую секунду: кто-то гладит ее по плечу, кто-то предлагает свою помощь, кто-то просто подходит, чтобы сказать пару хороших слов об ее муже.

Об ее мертвом муже.

Она кивает или отрицательно машет головой, иногда протягивает свою руку, чтобы выразить благодарность, но не произносит ни одного слова. И так уже шесть месяцев.

— Энни, милая, Пит только что звонил. Они с Китнисс вот-вот будут здесь, — девушка с короткими черными волосами осторожно дотрагивается до локтя «грустной невесты», но уже заранее зная, что ответа не получит, добавляет. — Я подумала, что тебе хочется это знать.

Энни накрывает ее ладонь своей рукой и кивает.

Темноволосая девушка улыбается ей.

Они знакомы уже много лет, но никогда не были близки. Джоанна казалась Энни слишком грубой и стервозной, а Джоанна же думала, что Энни совершенно не дружит с головой. Ну а после известия о смерти Финника они не расставались ни на день.

Люди вокруг тихонько переговариваются друг с другом, осматривая окрестности. Четвертый дистрикт всегда отличался особой живописностью, но сегодняшний день действительно особый. Вся природа будто бы прощается с молодым красивым парнем, который отдал свою жизнь ради спасения других.

— Приехали! — раздается где-то сзади, и Энни мгновенно поворачивается в ту сторону.

Из толпы людей показывается светловолосый парень, который сразу же замечает Энни и бежит ей на встречу. К всеобщему удивлению, она раскрывает руки для объятий и шагает навстречу блондину. Он обнимает ее настолько крепко, насколько это позволяет ее большой живот.

— Прости, что задержались, Энни. Надеюсь, ты не обижаешься? — не успевает она ответить, как за спиной у них появляется очень худая девушка. Все расступаются, увидев ее, и смотрят не отрываясь.

— Китнисс, — еле слышно шепчет Энни, и это оказывается ее первым словом за последние несколько дней.

Китнисс тоже обнимает ее и берет за руки.

— Как ты? — она тоже знает, что вряд ли услышит ответ, поэтому сразу продолжает. — Мы с Питом торопились, как могли. Ты уж прости, что заставили всех ждать.

Рядом с ними появляется Джоанна, и Китнисс с Питом с такой же радостью обнимают и ее.

— Все, кто хотел прийти, пришли. Мы можем начинать, Энни? — спрашивает Джоанна.

Энни кивает и отходит на пару шагов назад, продолжая теребить в руках свой платок.

Все внимание и так обращено на них, но Джоанна все равно громко кашляет, призывая всех послушать Энни. И она начинает говорить, удивляя сразу всех.

— Спасибо всем, кто приехал или пришел сегодня сюда, чтобы поблагодарить моего мужа за его героизм. Я не говорю «попрощаться», потому что я, и думаю, многие со мной согласятся, не смогу этого сделать. Финник Одейр навсегда останется с нами. Его дух был сильным при жизни, и я уверена, что, даже умерев, он все равно останется с нами, чтобы помочь в трудную минуту, — в толпе раздаются согласные возгласы, остальные просто кивают, слушая ее слова. — Как вы заметили, у нас нет гроба, и мы не будем ничего закапывать в землю, потому что при жизни Финник был связан с морем и, я уверена, он сам бы не захотел, чтобы даже пустой гроб с его именем лежал в земле. Именно поэтому я предлагаю вам взять по свече и пойти за мной к берегу.

Все послушно выполняют ее просьбу и с тихими перешептываниями бредут к пристани.

Энни трудно дается спускаться по крутому берегу, и она крепко держится за руку Пита, чтобы не упасть.

Около одной из лодок она останавливается, и все люди выстраиваются за ее спиной.

— Мы с Финником, еще будучи детьми, мечтали построить лодку, на которой могли бы уплыть в какое-нибудь безопасное место и прожить там всю жизнь без страха и боли. Это были всего-навсего детские несбыточные мечты, но становясь старше, мы видели все больше ужасных вещей, которые происходили вокруг, и начали всерьез задумываться о постройке судна. И мы сделали это. Наш «корабль» был готов всего лишь за несколько дней до Квартальной Бойни, поэтому мы так и не смогли его опробовать, — она замолкает, но и все вокруг тоже молчат, заворожено слушая рассказ. — Сегодня мы впервые отправим его в плаванье. Я хочу, чтобы мы сделали это все вместе, — все зашептались, но она продолжила. — Зажгите свои свечи. Я не хочу, чтобы кто-то говорил свою речь вслух, поэтому мысленно выскажите все, что хотели бы сказать, а потом поставьте свою свечу в лодку, — она глубоко вздыхает и закрывает глаза. — И пусть Финник отправится в то безопастное место, о котором мы мечтали.

На какое-то время вокруг слышится только шелест волн, а потом несколько людей подходят к лодке и оставляют в ней горящие свечи. Вслед за ними все по очереди выполняют те же самые действия: кто-то плачет, кто-то остается спокойным, у большинства на лицах такое же пустое выражение, как и у Энни — они стараются оставаться сильными, но сейчас это слишком сложно.

Люди молчат, оглядывая всех вокруг, пытаясь узнать, кто еще держит в руках свечу, но никого не находят. Одна только Энни продолжает молча стоять с закрытыми глазами, придерживая одной рукой свой живот.

Только через пару минут она открывает глаза и осторожно шагает к лодке, которая светится изнутри. Энни аккуратно ставит свою свечу где-то сбоку и шепчет так тихо, как только может, чтобы ее никто не услышал:

— Счастливого плаванья, Финник.

Потом она возвращается на место, но уже ничего не говорит, а просто смотрит вниз. Два парня на берегу толкают лодку в воду и, подхватывая попутный ветер, она уплывает в море. Джоанна благодарит всех за то, что они пришли и приглашает желающих вернуться в дом. Люди расходятся, и Энни благодарно кивает Джоанне, а та улыбается в ответ.

— Мне подождать тебя здесь? — спрашивает она.

— Нет-нет. Я скоро приду. Не переживай, — тихо шепчет в ответ Энни, и Джоанна уходит.

Энни аккуратно присаживается на один из огромных камней и наблюдает за уплывающей лодкой.

— Энни? — тихо шепчет Пит, но она все равно пугается и вздрагивает. — Прости, я не хотел тебя напугать. Можно я присяду? — она согласно кивает, а Пит молчит, подбирая слова. — Знаешь… я столько хотел тебе сказать, а сейчас все забыл, — Энни смотрит вниз, но улыбается. — Это все, что мы сейчас делали: свечи и лодка, это просто чудесно. Финник это видит и ему нравится, я уверен, — он снова замолкает и глубоко вдыхает. — Ты выглядишь очень одинокой и грустной, Энни. Ты ведь знаешь, что малыш это тоже чувствует?

— Врачи говорят, что у меня будет девочка… — тихо говорит она.

— А как думаешь ты? — спрашивает Пит, а Энни поднимает голову, смотрит ему в глаза и улыбается.

— Мальчик. Я думаю… хм… нет! Я знаю, что будет мальчик.

— Так ты в курсе, Энни, что все то, что чувствуешь ты, чувствует твой сын? — снова задает свой вопрос Пит, и Энни грустно кивает. — Я знаю, что ты чувствуешь, и я не виню тебя в этом. Я просто пришел сказать тебе, что ты не одна. Мне хочется, чтобы ты всегда помнила, что мы никогда тебя не оставим. Ты никогда не будешь одинокой.

Пит замолкает и внимательно смотрит на Энни. Через мгновение она начинает плакать. Впервые за всю свою беременность.

— Тише-тише! Энни, пожалуйста, не надо! — Пит садится перед ней на колени и кладет свои руки ей на плечи. — Не плачь.

— Спасибо, — шепотом отвечает Энни, смотря ему в глаза. — Спасибо за то, что сказал мне это, Пит.

Он обнимает ее, и она опускает свою голову ему на плечо.

— Мне теперь гораздо легче, — шепчет она, и Пит, успокаиваясь, вздыхает.

— Хочешь побыть тут одна или мне остаться? — спрашивает он через несколько минут.

— Иди. Я скоро приду.

Он уходит, а Энни продолжает смотреть на, уже крошечную, лодочку и улыбается.

Малыш в животе толкает ее ножкой, и она прикладывает свою руку к этому место.

— Я никогда не буду одна, — шепчет она, поглаживая свой живот. — Никогда.

Наступает ночь, и Энни возвращается домой. Гости встречают ее с грустными улыбками, но она так устала, что не обращает ни на кого внимания, а просто поднимается к себе в комнату. Она знает, что на нее никто не будет обижаться, потому что все понимают, в каком она положении.

В комнате Энни снимает с головы черную повязку и садится на удобное кресло у окна, долго наблюдая за светящейся точкой в воде, пока глаза не начинают закрываться. Она медленно поднимается со своего места и обращается к этой крошечной точке на горизонте:

— Возвращайся скорее, Финник. Мы будем тебя ждать.

Малыш снова сильно толкается, и она кладет ладошку на это место, закрывает глаза и улыбается.

Она расскажет своему сыну все, что знала об его отце. И они всегда будут вместе, всегда будут семьей, потому что Финник никогда не отпустит ее руку.

А она никогда не отпустит его.