С трудом открыв глаза утром, слышу грохот посуды, доносящийся с первого этажа. Сальная Сэй готовит завтрак и напевает старую знакомую мелодию: песенку про утренние заботы для маленьких детей. Так начинается каждый мой день в последние месяцы.

В жизни теперь ничего не меняется, одинаковые дни сменяются одинаковыми ночами, безоговорочно приносящими кошмары. Сны всегда разные, но неизменно одно — паника, страх, парализующий все тело, и ощущение измотанности на утро. Не могу понять, как лучше: не спать вовсе или отдавать душу на растерзание этим кошмарам. Хотя, если честно, не уверена, что вообще может стать лучше.

Заставляю себя спуститься вниз, поздороваться с Сэй и ее внучкой, впихнуть пару ложек завтрака и выдавить хотя бы несколько слов в ответ на вопросы, чтобы женщина не волновалась. Меня не сильно тревожит ее психологический комфорт, я просто знаю, что, если мое поведение покажется ей странным или необычным, через несколько часов придет Хеймитч. Пропитый насквозь, что лучше рядом не поджигать спичку, а то вспыхнет как факел. Но он все-таки будет пытаться убедить меня, что жизнь продолжается, что я должна созваниваться с доктором Аврелием, питаться и выходить на улицу хотя бы раз в неделю. И он не уйдет, пока я не соглашусь с уговорами, либо же не зайдусь в такой истерике, что непременно потеряю сознание от усталости. Выбирая между имитацией нормального завтрака среди как будто бы нормальных людей и бесед со старым наставником, безусловно, останавливаюсь на первом.

Стол уже накрыт на троих, кухня выглядит аккуратно и чисто в отличие от остального дома и меня самой, а Сэй разливает по кружкам какао. Ее внучка, живущая будто в своем маленьком мире, играет с деревянной лошадкой и хохочет. Вот бы и мне научиться так.

— Китнисс, милая, доброе утро, — женщина замечает меня и спешно указывает на стул напротив своей внучки. — Сегодня завтрак скромный, зато удалось найти какао. Присаживайся скорее.

— Спасибо, Сэй, — голос звучит хрипло и безжизненно, поэтому быстро натягиваю на лицо подобие улыбки, чтобы избежать подозрений.

— Поезд с провизией задерживается на несколько дней, но нас заверяют, что ничего страшного не произошло. Пока будем доедать наши запасы, у тебя в погребе тоже достаточно еды, — она ободряюще сжимает мое плечо, будто отсутствие яиц, молока и хлеба может хоть капельку меня тревожить. — Или, возможно, ты захочешь сходить в лес? Дичь бы нам не помешала.

Поднимаю глаза на ее лицо и внимательно всматриваюсь. У этой женщины была нормальная жизнь, работа в Котле, семья, дом и родной дистрикт. А потом я отправилась на Голодные Игры, стала символом революции, взорвала арену и уничтожила всю ее жизнь. Почему она добра ко мне? Почему не придушит подушкой, пока я сплю, или не подбросит немного яда в какао? Даже если новое правительство оплачивает ей услуги моей сиделки, никто не сможет обязать заботиться, искренне пытаться помочь и волноваться. Это лично ее выбор: любовь вместо ненависти. В горле сжимается ком, который не проглотить, выступают слезы. Делаю вид, что сонно тру глаза, чтобы скрыть настоящие эмоции.

— У меня нет лука, — тихо бормочу в ответ и заталкиваю в рот большую ложку каши, чтобы не разреветься сильнее.

— Посмотри в прихожей.

Когда дом снова пустеет, бреду к окну на втором этаже, усаживаюсь на подоконник и прижимаю лоб к холодному стеклу. В отражении на меня смотрят два серых глаза, в которых невозможно что-то прочесть, потому что ничего и не осталось. Изначально я чувствовала злость, потом на смену пришло отчаяние и понимание, что ничего уже не изменить. Каждый день появлялись новые эмоции: бесконечное чувство вины, одиночество, страх, боль от потерь. Все это переполняло меня, будто в маленький кувшин влили океан из чувств, а потом я захлебнулась в них. То, как я могу описать себя сейчас — опустошенное ничтожество. У меня нет целей, планов, желаний, я просто существую, пытаясь избегать неприятностей в виде разговоров с доктором Аврелием, мамой или Хеймитчем. Понимаю, что от меня ничего и не ждут. Выполняй только несколько ежедневных рутин, и никто не пристанет со своей поддержкой.

Зачем вообще такая жизнь? Может быть, легче все закончить? Эти мысли посещают меня практически каждый день, но смелости прекратить свое жалкое существование не хватает. Хеймитч сказал мне однажды: «Если хочешь и дальше захлебываться в этом болоте — пожалуйста. Но не лучше ли включить голову и подумать, чем ты можешь быть полезна обществу? Мы сейчас стоим на руинах и трупах, так что даже помощь такой особы, как ты, будет очень даже кстати». Я тогда ответила, что плевать хотела на общество, что вся моя жизнь пошла по одному месту из-за желания что-то исправить, так что пора умыть руки. Ментор не спорил, а только лишь продолжал опрокидывать рюмку за рюмкой. Вот еще нашелся филантроп. Да от него обществу только одна польза — всегда есть, кому продать бутылку спиртного!

Но слова все-таки плотно засели в голове. Все эти смерти, разрушения, страдания — моя вина. Я виновата и ответственна за горе практически каждой семьи Панема. Искупить такое невозможно, но, может быть, старый алкоголик и прав. Даже маленькая помощь лучше, чем ничего. Эта мысль — единственный якорь, но любые попытки сделать хоть что-то полезное, будь то уборка собственного дома, короткий разговор со странной внучкой Сэй или попытка расчесать волосы, становились безрезультатными. Сил ни физических, ни моральных не хватает даже на элементарные действия, а сон или отдых не помогают зарядиться. Мама говорит, что я сейчас должна позаботиться о себе, вернуться к привычной жизни, а потом уже помогать другим. Я согласна, но в то же время чувствую к себе такое отвращение, что пропадает всякое желание хотя бы попробовать.

Проходит еще два одинаковых дня, когда я плыву по течению в никуда. Сэй три раза в день жалуется на отсутствие провианта, и все-таки на пару с Хеймитчем они вынуждают меня отправиться в лес. Прогулка по дистрикту не вызывает добрых эмоций, потому что, даже стараясь не смотреть под ноги, то и дело замечаешь человеческие останки, разорванные арматуры, рухнувшие стены и крыши. Я выстрелила в силовое поле, а эти люди поплатились в лучшем случае своим жильем, в худшем же жизнью. Когда издалека замечаю луговину, точнее то, что стало с ней теперь, подкатывает тошнота, и я долго стою без движения, чтобы прийти в себя. Хеймитч сказал мне еще несколько недель назад, что здесь будет братская могила для всех неопознанных тел, но своими глазами я еще не видела. Неопознанных тел столько, что их привозит сюда огромная машина с металлическим ковшом спереди. Тысячи людей. И всех убила я.

Всюду снуют жители дистрикта: они убирают мусор, разбирают остатки разрушенных зданий, выстраивают что-то новое. Постоянно встречаю мужчин с телегами, лопатами, ломами, откуда-то взялось огромное количество различной техники и приспособлений, которых я ранее никогда не видела. В целом, чувствуется дух возрождения. Около двух сотен людей вернулись обратно после революции, чтобы помочь восстановить наш бывший дом. Старый знакомый Гейла — бывший шахтер Том, которого я встречаю возле луговины, рассказывает, что скоро в дистрикте построят несколько фармацевтических заводов, добыча угля временно или даже навсегда остановлена. Еще он рассказывает о нескольких наших знакомых, большинство из которых, конечно же, мертвы, а я стараюсь сделать вид увлеченного собеседника, но парень, кажется, понимает, что говорит со стеной. Когда мы расходимся по своим делам, Том в шутку говорит, что чуть не принял меня за живого трупа издалека, и что я должна больше есть. В ответ издаю звук, который планировался стать смехом, но вышел каким-то полувсхлипом, и быстро ретируюсь в лес.

Возвращаюсь уже в сумерках с одной тощей уткой и ощущением, что сейчас упаду на месте и пролежу так до завтра. Ноги еле поднимаются, зато в голове ни одной мысли. Плетусь по знакомым улочкам, когда вдруг замечаю первое за долгое время изменение в Деревне Победителей — в доме напротив горит свет. Прохожу еще несколько десятков метров и вижу знакомый затылок около клумбы моего дома. Сердце замирает.

Пит. Я вижу Пита.

Смотрю ему в спину и не могу шелохнуться, будто спугну образ напарника, и он растворится в воздухе. Пит стоит на коленках, руки выпачканы землей, а рядом в тачке лежат кустики полевых цветов. Это примулы. От учащенного сердцебиения начинает неприятно шуметь в ушах. Пит выглядит почти нормально, немного похудел, покрыт целой картой из шрамов и ожогов, в точности, как и я, но в целом в нем узнается тот шестнадцатилетний парень, который стоял со мной на сцене во время Жатвы. Узнается до тех пор, пока он не поворачивается за очередным кустом, замечает меня и вскакивает на ноги, будто увидел призрака. Во взгляде, эмоциях, жестах мне с трудом удается найти хоть что-то знакомое. Делаю шаг вперед, а Пит два назад. Замираю и пытаюсь выдавить хоть что-то.

— Ты вернулся.

— Доктор Аврелий только вчера разрешил мне покинуть Капитолий, — замечаю, как он крепко сжимает руки в кулаки, в глазах читается страх на грани паники. — Кстати, он просил передать, что не может и дальше притворяться, что лечит тебя. Бери трубку, когда он звонит.

Медленно киваю и делаю еще несколько несмелых шагов вперед, Пит отступает лишь на полшага, не сводя с меня глаз. Я не думала, что увижу его снова. Хеймитч объяснил, что ему необходима очень длительная терапия, поэтому он не сможет вернуться в 12-й, возможно, никогда. На тот момент эта информация была лишь очередной каплей в океан боли, но сейчас я понимаю, как сильно скучала. Мой Пит уже давно заключил бы меня в объятия, пообещал, что мы со всем справимся, и я поверила бы. Но мой Пит мертв, его убил Сноу. От этой мысли начинаю злиться на напуганного человека напротив.

— А что ты здесь делаешь? — звучит слишком резко, но я злюсь и не могу сдерживать это.

— Увидел их по дороге домой, — парень кивает на кусты рядом. — И выкопал — для нее. Подумал, что можно посадить их рядом с домом.

Киваю, а глаза вмиг наполняются слезами. Примулы. Цветок, в честь которого получила имя моя маленькая сестренка. Перед глазами вновь и вновь всплывают кадры того дня: замечаю в толпе медицинскую форму 13-го дистрикта, знакомую косичку, встречаемся глазами, кричу ее имя, взрыв, огонь, вонь от горящих тел. Я ее не уберегла. Все, что я делала, было изначально для спасения Прим, а привело к ее смерти. Грудь распирает от начинающихся рыданий, и я пролетаю мимо Пита, который шарахается от меня, как от прокаженной, забегаю в дом и сквозь истерику пытаюсь добраться до своей комнаты. Силы покидают уже на середине лестницы, и я ползу на четвереньках, пока не оказываюсь у окна своей комнаты. Рыдания разрывают душу, но я все равно зачем-то смотрю на улицу, где Пит сидит на земле, схватившись руками за свои волосы и качается взад-вперед. Отшатываюсь от окна, падаю на кровать и кричу в подушку до тех пор, пока не отключаюсь.

Утром вместо привычного копошения Сэй, слышу настойчивый стук в дверь. На секунду в голове мелькает мысль, что это Пит, но потом с первого этажа доносится:

— Я вхожу, есть тут кто? — закатываю глаза и натягиваю одеяло на лицо, будто это может спасти меня от Хеймитча. — Ты еще спишь, солнышко? — слышу шаги по лестнице и заставляю себя встать.

— Если никто не отвечает, это вовсе не значит, что можно врываться в чужой дом, — бросаю ментору, проходя мимо него по лестнице вниз.

— И тебе доброе утро!

Цыкаю и оборачиваюсь к незваному гостю, уперев руки в бока. На его лице самодовольная улыбка, которую так и хочется сбить точным ударом в переносицу. Все последние дни я исправно ела, отвечала на вопросы Сальной Сэй и даже сходила в лес. Какого черта тогда он забыл у меня дома в такую рань?

— Что тебе нужно, Хеймитч?

— Хотел обсудить нашего нового соседа. Виделась с ним? — киваю, а от воспоминаний о нашей встрече в горле появляется ком. Сглатываю его и направляюсь на кухню за стол — разговор однозначно будет долгим. — Вчера вечером я разговаривал с доктором Аврелием, он, кстати, просил передать…

— Чтобы я брала трубку, когда он звонит, — перебиваю я. — Спасибо, Пит мне уже это передал.

— О, успели поболтать? — Хеймитч удивленно округлил глаза. — А док сказал, что наш парень еще не в себе.

— Он не в себе.

— Но вы говорили?

— Если это можно назвать разговором, — в голове невольно появляется картина, как Пит делает шаг назад, когда я подаюсь вперед. — Он посадил кусты примул у меня в клумбе, а потом валялся на земле в истерике, потому что я приблизилась на 3 метра.

Выплевываю слова со злобой, и они будто обжигают Хеймитча. Он жмурится как от пощечины и глубоко вздыхает. Почему-то становится стыдно, и я опускаю глаза в пол.

— Терапия не дала ожидаемого результата, — Хеймитч достает из кармана флягу и делает большой глоток. — С физической точки зрения Пит давно здоров, все последствия яда и пребывания в Капитолии сведены к нулю, — он делает паузу и задумчиво смотрит в окно на соседний дом. — Кроме его головы.

Пытаюсь пропустить слова сквозь уши, не акцентироваться на них, но каждое действует будто выстрел. Лучший врач в Панеме не смог помочь. Заключение в Капитолии и пытки сломали его, уничтожили саму сущность Пита. И теперь они вернули нам здоровую физически оболочку, чтобы что? Чтобы мы никогда не забывали, скольким людям сломали жизнь? Спасибо, я прекрасно помню это и без подсказок.

Мы молчим целую вечность. Хеймитч пьет, а я смотрю на свои отросшие грязные ногти на руках.

— И что от нас хочет Аврелий? — слова даются очень тяжело.

— Возвращение Пита в родной дистрикт — последний вариант починить его мозги. Все, что они пробовали до этого, не давало долгосрочного прогресса. Сейчас осталось только два пути: транквилизаторы до конца его дней, либо же он сможет восстановиться с нашей помощью.

— И что мы можем сделать, Хеймитч?! — срываюсь на ментора и хлопаю рукой по столу. — Он ненавидит меня! Презирает! Боится!

— Китнисс, я не говорю, что будет легко. Но мы единственные, кто у него остался, — устало выдыхает ментор.

Обхватываю лицо руками, больно впиваясь ногтями в лоб, и даю себе разреветься. Реву очень долго, все это время Хеймитч сидит неподвижно и иногда отпивает из фляги. Жалею его за то, что прожил всю жизнь, заглушая боль алкоголем, а на старости лет еще и обзавелся обузой в виде меня. Жалею себя, потому что потеряла всех близких людей и стала такой безвольной и никчемной. Жалею Пита, потому что, Хеймитч прав, кроме нас двоих у него никого нет. Самая большая неудача.

Когда слезы заканчиваются, а рыдания больше не просятся наружу из груди, устало поднимаю глаза на своего наставника и надзирателя, он молчит и ждет от меня чего-то.

— Я ничего не могу сделать, — голос звучит сипло и жалко. — Я не вынесу этого. Не хочу.

Он легко кивает, будто и так ожидал услышать что-то подобное, встает из-за стола и направляется к выходу. Я разочаровала его. Ну что ж, Хеймитч, давно пора было это понять.

— Китнисс, — он останавливается у самой двери, — сейчас совершенно неважно, что чувствует к тебе Пит. Он может любить или ненавидеть, но это не имеет никакого значения. Сейчас важно, что чувствуешь к нему ты.

Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своей огромной рваной раной прямо в сердце.

Весь оставшийся день провожу в постели, не поднимаясь даже, когда Сэй несколько раз настойчиво просит спуститься и поесть. Плевать. Хеймитч все равно не придет, так что можно даже не стараться. Ровно в восемь часов вечера, как и каждый день до этого, раздается телефонный звонок. Сама не понимаю почему, медленно плетусь и поднимаю трубку. На том конце провода доктор Аврелий явно удивлен таким поворотом. Он бегло приветствует меня, говорит, что крайне рад слышать, задает несколько вопросов о самочувствии, но я не выдерживаю и перебиваю его.

— Доктор, давайте ближе к делу. Что я должна сделать?

— Кхм. Китнисс, ты же понимаешь, что никто не может обязать тебя делать что-то, если ты этого не хочешь? — слова задевают, потому что я хочу помочь Питу. Просто не могу. Однако, вспоминая утренний разговор с ментором, понимаю, почему Аврелий говорит подобные вещи. Пытаюсь не злиться, но выходит паршиво.

— Просто скажите, что мне делать.

На другом конце провода мужчина устало вздыхает, а потом все же начинает рассказ. По его мнению, Питу может помочь возвращение в знакомую среду, а также рутинные дела, которыми он занимался всю жизнь: работа в пекарне, рисование, общение со старыми знакомыми. Он просит проводить с ним больше времени, рассказывать что-то о прошлом, честно и подробно отвечать на все вопросы. Не понимаю, как это может помочь Питу, особенно учитывая, что пекарня была уничтожена вместе с его семьей, рисование всегда было способом борьбы с самыми худшими кошмарами, почти все знакомые мертвы или покинули дистрикт. А все, что я могу рассказать о его прошлом — череда ужасов, связанных с двумя аренами, притворной любовной историей и революцией, из-за которой в итоге он и лишился рассудка. К тому же он сам не захочет со мной говорить, это прекрасно показала наша вчерашняя встреча. Когда Аврелий заканчивает свою мысль, я задаю единственный интересующий меня сейчас вопрос:

— А как быть с тем, что он меня ненавидит?

— Китнисс, если ты переживаешь за свою безопасность, то могу тебя заверить… — не даю ему закончить.

— Мне все равно на свою безопасность. Он меня боится и вряд ли подпустит к себе хоть на 5 метров.

— Начните с чего-то попроще. Дай ему уверенность, что тебе можно доверять. Этому придется учиться заново, — из груди у меня вырывается смешок.

— Я сама не уверена, что мне можно доверять.

— И ты не убедишься в этом, если будешь игнорировать мои звонки, — доктор Аврелий говорит это по-доброму, без упрека, но я все равно невольно закатываю глаза.

Мы прощаемся, доктор подчеркнуто сообщает, что будет продолжать звонить каждый день, чтобы я могла делиться успехами Пита. Со всей силы бросаю трубку на ее место. Вот же манипулятор. Почему вообще на меня возлагают такую ответственность? Среди нас двоих именно Пит всегда спасал остальных, мог подобрать нужные слова и поддержать. Но не я. Снова злюсь, потому что теперь чувствую, что обременена обязательствами куда более тяжелыми, чем питаться три раза день и произносить не меньше десяти слов. Плетусь обратно в свою комнату, по дороге заглядывая в окно, чтобы убедиться, что в соседнем доме горит свет. Никаких признаков жизни, кроме одного ночника в комнате на втором этаже. Занавески задернуты, дом выглядит еще более заброшенным, чем мой или даже Хеймитча.

Заваливаюсь лицом в подушку и пытаюсь понять, что вообще делать дальше. Отстраненное недоверие Пита ранит очень сильно, а я должна добровольно подписаться на то, чтобы чувствовать это постоянно. Может быть, он вообще не захочет меня видеть, что тогда? Снова плачу, пока не проваливаюсь в сон. В сегодняшнем кошмаре я привязана к столбу на Площади Трибутов, а все мои близкие, кому я не смогла помочь, кто потерял из-за меня жизнь, выстроившись в очередь друг за другом, кидают в меня копья, метают ножи и стреляют из лука. Я никак не умираю, хотя очень живо ощущаю каждую новую рану. Последним в очереди стоит Пит, на его лице нет ничего, кроме ненависти. Он запускает копье мне прямо в сердце и я, наконец, просыпаюсь.

На кухне привычно громыхает посуда и слышится беседа: узнаю Сэй и Хеймитча. Спускаюсь к ним и удивляюсь излишне нарядной обстановке: стол накрыт белой скатертью, посередине в вазе стоят полевые цветы, весь первый этаж намыт до блеска. Женщина хлопочет на кухне и дружелюбно посмеивается, а ментор восседает за столом и рассказывает очередную дурацкую байку.

— О, солнышко, какие люди! — он замечает меня и жестом указывает на место во главе прямоугольного стола.

— Да, удивительно встретить меня в моем же доме, — сажусь на стул и поглаживаю рукой скатерть. По сравнению со мной она слишком чистая и никак не вписывается в текущее положение дел, от этого раздражает.

— Плюется ядом — значит, выспалась и набралась сил! — Хеймитч обращается к Сэй, на что она возмущенно хмурит брови и легко качает головой, осуждая дерзость ментора.

— У нас какой-то праздник? — одергиваю руку от скатерти и вообще пытаюсь на нее не смотреть, потому что боюсь психануть и стянуть со стола.

— Мы решили, что будет отлично завтракать всем вместе! — бодро объясняет женщина. — Это может стать маленькой традицией: ты, я, Хеймитч и Пит, каждое утро… — перебиваю ее.

— Пит?!

— Что? — испуганно оборачиваюсь на голос и вижу в прихожей своего соседа напротив. Сердце выдает глухой стук, который разносится по всему телу. Он одет в ту же одежду, что и тогда вечером, и я задумываюсь, сам ли он отстирал землю с брюк или ему тоже помогает Сэй. Когда наши взгляды пересекаются, Пит замирает и вытаращивает глаза, будто совершенно не планировал меня тут увидеть. Мы молчим довольно долго, пока женщина не берет его под руку и не отводит к месту в другом конце стола — прямо напротив меня. Она быстро расставляет посуду и снова сетует на задержки с доставкой провианта, Хеймитч подхватывает беседу, и они вдвоем принимаются выдвигать догадки на счет данной ситуации.

Пит сидит и смотрит прямо перед собой на скатерть, сжимая руки под столом так сильно, что я вижу, как напрягаются его плечи. Грудная клетка поднимается и опускается так быстро, словно минуту назад он завершил длительную пробежку. Смотрю на Пита не отрываясь, пытаюсь найти на его лице любые признаки нашей прошлой жизни: вздернутый уголок губы, когда он рассказывал забавные истории, паутина морщинок возле глаз, глубокий и проникновенный взгляд, будто способный прочесть мысли, да хоть что-нибудь! Но ничего нет. Лицо ровным счетом не выражает ничего. Порой проскальзывает какое-то недоумевание, будто где-то глубоко внутри он ведет спор о чем-то сложном и непонятном.

Хеймитч задает ему множество вопросов: о Капитолии, лечении, новых порядках, президенте Пэйлор, которая, как оказывается, лично навещала моего напарника несколько раз, а также о всякой ерунде, вроде новых шоу по телевизору. Пит отвечает складно, поддерживает беседу, задает встречные вопросы о дистрикте и старых знакомых.

— А мэр с семьей спаслись? — спрашивает Пит.

— Нет, их нашли под завалами. Вся семья и еще несколько человек прислуги, — грустно отвечает Сэй.

— Как и еще девять тысяч человек, — встреваю я, и, клянусь, на секунду во взгляде Пита замечаю такую ненависть, что невольно дотрагиваюсь до горла. Именно этот взгляд я поймала на себе тогда в 13-м, прежде чем Пит меня чуть не удушил.

Он замечает мой жест и отпускает глаза в пол, сжимая в руках вилку с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

Мы с Питом больше не притрагиваемся к еде, хотя Сэй дважды настойчиво подвигает тарелки к нам поближе.

— Пит, а ты не мог бы испечь хлеб к нашему следующему завтраку? — спрашивает женщина и будто вырывает его из другой реальности. Он ошарашено моргает, пытаясь понять смысл вопроса. — Вдруг эти проблемы на железной дороге не решат до выходных. Я уже убить готова за свежий хлеб.

Наблюдаю за Сэй и понимаю, что она в курсе исцеляющих планов Аврелия, потому что и сама в состоянии испечь хлеб.

— У меня ничего для этого нет, — в голосе Пита снова нет никаких эмоций, как и на его лице.

— О, это не проблема! Я занесу все необходимое после обеда, — он кивает и возвращается обратно в мир своих мыслей.

Когда завтрак, наконец-то, заканчивается, Пит спешно уходит, и громко хлопает входной дверью своего дома. Сэй выдыхает и опирается руками на стол, будто испытав облегчение. Хеймитч же опрокидывает в себя уже второй стакан только за утро и с усмешкой произносит:

— Что может быть лучше завтрака в такой прекрасной компании!

Женщина шикает на него, а я просто направляюсь в свою комнату. Беру плед, заползаю в самый темный угол за кресло и не выхожу оттуда до вечера. Солнце уже садится и освещает комнату оранжевым заревом, когда я выбираюсь из убежища. Мысль о том, что мой Пит восхищался такими закатами, проворачивает воткнутое в сердце копье и вонзает его еще глубже. Спускаюсь вниз и снова вижу эту ужасную белоснежную скатерть. Не раздумывая ни секунды, стаскиваю ее со стола, роняя и разбивая вазу с цветами, и запихиваю в погасший камин. Старая зола пятнами покрывает чистую ткань, безвозвратно вычеркивая образ чистоты. Поджигаю несколько старых листов и подкладываю к углям. Пламя загорается, опаляя ткань, навсегда обезображивая ее. Теперь мы похожи. После того как все сгорает, заливаю в камин воды, отчего комната наполняется едким дымом. Дышать становится тяжелее, и я с наслаждением принимаю это.

Слышу традиционный звук телефона, но не планирую поднимать трубку. Извините, доктор Аврелий, сегодня у нас нет никаких успехов. Ложусь спать на диване в гостиной, но сна совершенно нет. Верчусь и мечтаю о том, что на утро Сэй найдет мое отравленное гарью тело на диване, и всем сразу станет легче. По крайней мере, мне станет точно.

Утро приносит разочарование, потому что, конечно же, я цела и невредима. Сальная Сэй, войдя в мой дом, громко ахает и быстро открывает окна, а, когда замечает разбитую вазу, и вовсе принимается стенать во весь голос. Сползаю с дивана, пугая ее своим присутствием, и тихо извиняюсь. Женщина не знает, как реагировать, но в глазах читается жалость. Поднимаюсь в свою комнату, закрываюсь изнутри, бросая взгляд на руки — черные от золы, порез на обратной стороне ладони. Направляюсь к зеркалу в ванной и долго смотрюсь в отражение, пытаясь узнать эту безобразную незнакомку. Видок просто отвратительный: скатавшиеся волосы, грязное лицо, засаленная одежда, мешки под глазами и ввалившиеся щеки. Понимаю, почему все испытывают ко мне жалость, я выгляжу как бездомная побитая собака.

Впервые бог знает за сколько дней включаю душ и становлюсь под теплые струи. Выливаю пахучую жидкость из банки прямо на волосы и долго пытаюсь пальцами распутать узлы, потом целую вечность тру мочалкой лицо и тело. Пересаженная розовая кожа щиплет и саднит, но зато, закончив свои варварские обряды, чувствую себя немного лучше, будто с грязью вода забрала немного боли.

Когда спускаюсь вниз на наш «традиционный» завтрак, боль возвращается с новой силой. Пит сидит на вчерашнем месте, посередине стола вместо вазы лежит нарезанный свежий хлеб один в один такой же, как бросил мне маленький мальчик, когда я умирала от голода. Хеймитч машет рукой, завидев меня, а Пит снова напряженно замирает. Сэй говорит, что я отлично выгляжу, и что она очень рада видеть меня такой. Усаживаюсь на свое место и не разрываю зрительный контакт с Питом. Сегодня он не отводит глаз, тело напряжено как струна, а Хеймитч с Сэй делают вид, что ничего не замечают. Пытаюсь прочесть на лице бывшего союзника хоть что-то, но это лишь безжизненная маска. Хеймитч, обращаясь к Питу, рассказывает о планах на восстановление всех центральных улиц за счет государственных денег, в том числе планируется восстановить и пекарню. И я впервые за сегодня замечаю на его лице настоящие эмоции. Сначала он грустно сдвигает брови и опускает глаза, потом хмурится, легко качает головой и, наконец, снова смотрит на меня взглядом полным ненависти и презрения. Не выдерживаю этого и вскакиваю со своего места.

— Какого черта ты приходишь в мой дом, если так ненавидишь?! — крик выходит с надрывом, и я сжимаю кулаки так сильно, чтобы отросшие ногти больно впились в кожу, только бы не начать рыдать.

Пит отшатывается от стола и чуть не падает со своего стула, роняет свою вилку и стрелой вылетает из дома.

Прежде чем подумать, бросаюсь на улицу вслед за Питом и еле успеваю придержать дверь его дома, которую он с силой пытается захлопнуть прямо у меня перед носом. В груди закипает такая злость, что самой страшно. Влетаю в дом и вижу, как парень бежит вверх по лестнице, и бегу следом.

— Какого черта ты вернулся, если все еще считаешь меня переродком?! — ору через дверь спальни, которую он успевает закрыть изнутри, и бью ногой по деревянному косяку. Пит не отвечает. И я сползаю вниз по стене, опадая на пол. Ярость плавно перерастает в рыдания. — Зачем ты вернулся? Зачем?!

Сижу под дверью, обхватив колени, и не могу успокоиться. Слезы давно переросли в истерику, и я вообще не уверена, что смогу когда-нибудь прийти в себя. Прямо за моей стеной в своей комнате находится человек, который был рядом всегда, когда мне требовалась поддержка. Мой Пит никогда не бросил бы меня, захлебывающуюся в собственных слезах, валяться под дверью. Спустя неизвестно сколько времени, когда я уже вообще не разбираю окружающих меня предметов, в дом заходят Хеймитч и Сэй. Женщина помогает мне встать и почти на себе тащит вниз по лестнице, а ментор аккуратно стучит в дверь Пита.

Никто не открывает, но зато я слышу наполненный бесконечной ненавистью ответ:

— Забери ее отсюда, и проваливайте из моего дома!

Сальная Сэй прижимает мою голову руками к себе, но поздно, я уже все слышала. Отталкиваю ее и бегу к себе домой, где прячусь в шкаф и рыдаю до тех пор, пока не засыпаю.

Сегодняшний завтрак многое расставляет по местам. Все проще некуда. Мне не придется спасать Пита, потому что Пита больше нет.

Комментарий к 1

Отзывы очень ожидаются и приветствуются!)

Вечером Хеймитч приходит вместе с Сэй и силой вытаскивает меня из убежища. Пытаюсь сопротивляться, но все впустую: ментору даже не надо прикладывать много усилий, чтобы тащить меня по лестнице вниз, обхватив за плечи, тогда как я уже запыхалась и истратила все попытки вырваться. На столе стоят три тарелки, Сэй разливает травяной чай по кружкам. Увидев нас, женщина натягивает на лицо сочувствующую улыбку и отодвигает стул, на который Хеймитч усаживает меня, словно тряпичную куклу.

— Милая, нужно поесть, — она заботливо придвигает тарелку и гладит меня по плечу. Я настолько отвыкла от человеческой ласки, что невольно съеживаюсь, и Сэй убирает руку. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз кто-то касался меня просто так, а не для того, чтобы перетащить силой с места на место, но ничего вспомнить не могу. Явно в какой-то другой жизни.

— Китнисс, не вынуждай кормить тебя с ложки, — устало бурчит Хеймитч, добавляя в травяной чай вонючую жидкость из маленькой бутылочки.

— Нальешь мне? — вопрос удивляет даже меня саму. Возможно, если алкоголь помогает забыться ментору, то и мне поможет.

— Еще чего, — усмехается Хеймитч. — Больше я не спаиваю маленьких девочек с нестабильной психикой. В последний раз мне так прилетело от твоего жениха, что… — он резко замолкает, поднимая на меня искренне сожалеющий взгляд.

Сэй прижимает ладонь ко рту и не шевелится. Кажется, они оба меня… боятся? Скорее уж не хотят очередной истерики. Пожимаю плечами и начинаю ковыряться в тарелке. Я прекрасно помню тот день. Объявление о Квартальной Бойне, мой побег и разговор с Хеймитчем, в котором он обещал спасти Пита. Наутро напарник вылил все запасы спиртного и сообщил, что силой заставит нас готовиться к Арене и донесет миротворцам, если снова увидит кого-то с бутылкой. Тому Питу было не все равно, он искренне хотел спасти меня, отправиться на Игры и снова пожертвовать всем, что имел.

— Ну, больше не прилетит, — отвечаю я. — Нет жениха, нет проблем.

Хеймитч продолжает напряженно смотреть на меня. Тоже поднимаю глаза, чтобы мы встретились взглядом, и читаю на лице наставника злость. Губы поджаты, брови сдвинуты, нервное постукивание пальцем по стакану. Ожидающе поднимаю одну бровь, потому что не понимаю, в чем причина такой реакции.

— То есть Пита ты уже схоронила? — наконец, произносит он.

Не отвечаю, потому что не вижу смысла. Он хочет, чтобы я наивно рассчитывала, что совместные завтраки вернут Питу рассудок? Если доктор Аврелий отправил его восвояси, потому что исчерпал возможности, то зачем вообще весь этот цирк? Да, успехи есть: Пит больше не набрасывается на меня, брызжа слюной, с криками, что я переродок, но этих успехов он достиг еще в 13-м. Потом в Капитолии я только убедилась в своем мнении: где-то глубоко-глубоко внутри напарник все еще остается собой, но вот только никто вокруг и даже он сам не может угадать, каким Пит будет в следующую минуту. И судя по всему, лучше уже не станет.

До конца ужина все присутствующие за столом молчат. Съедаю половину порции, чтобы не нарываться на дополнительные разговоры, и жду, когда снова останусь в одиночестве. Хеймитч помогает убрать со стола и долго смотрит в окно, облокотившись на столешницу. Сальная Сэй уходит к внучке, обещая вернуться завтра утром.

— Китнисс, почему с тобой всегда так сложно? — с раздражением произносит Хеймитч.

— Я не просила со мной нянчиться, — дурацкий вопрос выводит из равновесия. — Это больше не твоя забота. Можешь катиться на все четыре стороны.

— Спасибо за позволение, солнышко, — ментор делает глоток с горла бутылки. Кажется, его ничуть не обижают мои слова. — Только вот вряд ли у меня есть другие стороны. Спасение двух ваших задниц уже стало для меня ежедневной рутиной, — закатываю глаза и усмехаюсь.

— Спасать больше некого. Поздно, Хеймитч.

— Вот в этом и есть главное ваше различие: вы оба упертые как стадо быков, но только парень никогда не опустил бы руки в попытках тебя спасти.

Чувствую, как начинаю злиться. Щеки горят, а сердце колотится, как бешеное.

— Что ты хочешь этим сказать, Хеймитч?!

— Ты сдалась, Китнисс. Даже не попытавшись толком. Да, тебе больно, но… — не выдержав, перебиваю его.

— Да, мне больно, черт тебя дери! Я не хочу тешить себя глупыми надеждами, что все будет снова как прежде! Пита больше нет. Нас всех сломали, но его… — пытаюсь подобрать слова, — его убили. Выпотрошили и набили заново всем, чем им было угодно. Сколько там осталось от первоначального Пита? — ментор смотрит на меня, поджав губы. — Я вижу очень мало. Слишком мало.

Мы долго молчим, прежде чем Хеймитч отворачивается и шагает к выходу. С облегчением выдыхаю, потому что смогу наконец-то побыть одна, но ментор не спешит уходить. Он останавливается у дверей и опирается на косяк рукой.

— И знаешь, я все-таки предпочту побороться за то, что осталось от Пита, — ловлю на себе взгляд полный разочарования, — чем добить его до конца.

Ярость поднимается еще выше, и я со всей силы толкаю стол, но он не падает, а только шумно отъезжает вперед.

— Все сказал? — ору ментору, поднимаясь со своего места, а он лишь качает головой и громко хлопает дверью. Беру со стола кружку и швыряю ему вслед. Она разбивается о стену и разлетается по первому этажу на миллион осколков.

Я не сделала ничего плохого, чтобы этот старый алкаш обвинял меня в подобном. Разве принять реальное положение дел — это преступление? Ему тоже пора смириться, если не хочет потерять время впустую. На сколько его хватит? Сколько времени потребуется, чтобы понять, что я права? Думаю, не больше пары недель. Я была с Питом в Капитолии и видела, насколько плохи дела. В припадке он убил человека! Да, позже просил пристрелить его за это, но какая разница? От первого состояния до второго может пройти полсекунды.

В голову лезут сцены из прошлой жизни: Пит выбрасывает нож в озеро и просит убить его, чтобы я могла стать Победительницей и вернуться домой к семье; предлагает дружить и рассказывает о своем любимом цвете; обнимает всю ночь, чтобы спасти от кошмаров; дарит кулон с изображением моих близких и говорит, что никому не нужен; кричит на интервью, что на 13-й планируют сбросить бомбы, прекрасно понимая, что ему за это светит.

Он поступал так всегда: спасал меня, жертвовал собой, не обращая внимания на свои интересы. Пит был совершенно не опасен для Капитолия — слишком влюбленный, наивный и добрый. Его использовали как разменную монету, чтобы добраться до меня. Так Сноу поступал всегда: угрожал навредить родным и близким, используя любовь и привязанность как рычаг давления. Снова начинаю рыдать и не сдерживаюсь, ощущая боль гораздо сильнее физической. Тело ломает и выкручивает, голос срывается, а я сползаю по стенке на холодный пол. Звонит телефон, но у меня нет ни сил, ни желания общаться с доктором. Звонок прекращается, но следом раздается следующий, а потом еще один. Смотрю на часы — начало девятого, это точно Аврелий, но он никогда не звонил несколько раз подряд. В замешательстве плетусь к трубке.

Может быть, случилось что-то ужасное? Или у мамы какие-то срочные новости. Поднимаю телефон и здороваюсь осипшим голосом.

— Здравствуй, Китнисс! — доктор Аврелий вздыхает с облегчением. — Как ты?

— Что случилось, док?

— Эээ, да, прости, что я сегодня так настойчив. Не смог дозвониться до Хеймитча, но мне нужно знать, — он замолкает, подбирая слова. — Ты виделась сегодня с Питом?

Прижимаюсь лбом к стене. Вся шумиха только лишь из-за нашего неудавшегося завтрака.

— Да, утром, — отвечаю и подумываю положить трубку как можно скорее, пока не начался допрос.

— Нет, после вашей… кхм… ситуации, — видимо, Хеймитч докладывает ему о каждом нашем шаге. — Он должен звонить мне три раза в день, но сегодня не выходил на связь.

— Уверена, что с ним все в порядке. Он был полон сил, когда выгонял нас из своего дома.

Аврелий шумно втягивает носом воздух.

— Я могу попросить тебя навестить его?

— Нет, — сразу же отвечаю я.

— Я должен быть уверен, что все нормально. Регулярные созвоны — главное и единственное условие его возвращения домой.

— Нет, — повторяю я, размышляя над тем, что, возможно, если Пит и дальше будет бойкотировать доктора, то его заберут обратно в Капитолий. Так ведь будет лучше для всех. Доктор Аврелий молчит, не зная, что ответить. — Что-то еще? — настойчиво добавляю я.

— Эм, нет, спасибо. Я попробую дозвониться Хеймитчу.

— Удачи, — говорю я и кладу трубку, попутно представляя, как ментор сейчас пьяный в стельку валяется где-то на полу своего грязного дома. Его не разбудит даже оркестр, не то что телефонный звонок.

Плетусь обратно в свою комнату, но невольно останавливаюсь у окна и смотрю на соседний дом. Во всех окнах напротив темно, занавески плотно закрыты. В голову закрадывается мысль, что это неправильно: Пит всегда спит с ночником и открывает хотя бы форточку. «Раньше спал», — поправляю себя, напоминая, что он уже не тот человек, которого я знала. С другой стороны, вряд ли в Капитолии его отучали от привычных действий наряду с убеждениями, что я монстр-убийца. Внимательно вглядываюсь, чтобы заметить какое-нибудь движение, но все напрасно.

Это не мое дело! Пит просто уснул, потому что психанул утром. У меня тоже такое бывает. Морально истощаешься настолько, что просто отключаешься и спишь. Но неужели он не слышал звонки Аврелия? Так крепко спать просто нереально.

Сажусь на подоконник и внимательно слежу за домом напротив, будто он может подать мне какой-то сигнал, но ничего не происходит. Злюсь, но все-таки заставляю себя спуститься вниз. Выхожу на крыльцо, накинув куртку отца. И что мне делать? Вдруг Пит вообще сбежал из дома и заблудился? Или ему стало плохо после приступа? Или он…

Отгоняю совсем дурные мысли и решаюсь сходить и разбудить ментора. Он же сам вызвался спасателем наших задниц, вот пусть и разбирается с этой проблемой. Быстрым шагом иду в самый дальний дом Деревни, чувствуя, как нарастает паника. Это глупо, ведь причин не взять трубку может быть целый миллион. И скорее всего, Пит просто сам вынуждает доктора вернуть его в столичную лечебницу, потому что дома ему еще хуже. Толкаю дверь, которая, как всегда, не заперта и вхожу. Как и ожидалось, Хеймитч вместе с табуретом валяется возле кухонного стола. Сначала глубоко вдыхаю еще уличный воздух, чтобы поменьше дышать внутри ужасной смесью помойки и перегара, а потом уже иду дальше.

Легко пинаю ментора ногой в бедро, но он не реагирует, поэтому толкаю сильнее. Снова ничего. Слышу, как на втором этаже начинает звенеть телефон: извините, доктор Аврелий, он сейчас вряд ли может подойти к телефону. Вспоминаю, как будила Хеймитча раньше, поэтому набираю воды в стакан и выплескиваю ему в лицо, но Хеймитч лишь издает нечленораздельные недовольные звуки и храпит дальше. Безнадежно.

Ухожу из его дома, не понимая, что делать теперь. Может быть, разбудить Сэй? Да, она живет с внучкой, но я постараюсь прокрасться тихонько, чтобы ребенок не услышал. Уже начинаю топать в сторону города, когда понимаю, что старое жилище женщины было полностью разрушено при бомбежке, а нового адреса я, конечно же, не знаю.

— Черт! — не выдерживаю я и возвращаюсь обратно к дому Пита.

Мне нужно просто убедиться, что с ним все в порядке. Я ведь могу прошмыгнуть так, чтобы Пит ничего и не понял. Стоп! Почему это я веду себя, как какая-то воришка? Его лечащий врач попросил меня проверить, как дела у пациента. Если Пит и заметит меня, то просто объясню, что заявилась не просто так и не по своей воле.

Киваю сама себе и осторожно толкаю входную дверь, которая, к счастью, не издает никаких звуков. Дом Пита в точности такой же, как и мой. Различие только в цвете стен и мебели, но расставлена она так же, как и моя. Ну да, еще в его доме гораздо чище и почему-то уютнее…

Прохожу дальше и вижу нетронутую еду на столе, накрытом на одного человека, и задумываюсь, почему ужинать все явились ко мне. Это же Питу нужно общение! Решаю сообщить об этом наблюдении Сэй и потребовать, чтобы теперь они докучали своим обществом соседу, а не мне. Оглядываюсь: на первом этаже никого; иду по лестнице вверх, вспоминая сегодняшнее утро и то, как Пит убегал по этой лестнице, будто от этого зависела его жизнь. На втором этаже несколько комнат, и все они не закрыты — заглядываю в каждую, но дом пуст. Подхожу к спальне Пита, возле которой билась в истерике после завтрака, и обращаю внимание на то, что снизу на деревянной двери появилась вмятина от моей ноги. Прикладываю носок сапога, как будто нужны дополнительные доказательства, что это именно я, слегка теряю равновесие и, чтобы не упасть, делаю шаг вперед, вступая на порог комнаты. Осматриваюсь еще раз, стараясь не задерживать взгляд на десятке картин, закрашенных черной краской, потому что чувствую, будто вторгаюсь в слишком личное, и уже разворачиваюсь на выход, когда замечаю небольшую красную каплю на полу.

Этого хватает, чтобы сердце забилось в два раза быстрее. Вылетаю из комнаты и истошно зову напарника по имени, прислушиваюсь, но никакого ответа не следует. Включаю свет везде, где можно, проверяю ванные комнаты и подвал, но никого не нахожу. Череда мыслей в голове больше похожа на ночной кошмар, но как ни стараюсь, отделаться от них не могу.

Мечусь по дому как полоумная и зову Пита, но все без толку. Возвращаюсь в его комнату в надежде найти там любые зацепки, присаживаюсь и провожу пальцем по капле: она слегка влажная. На корточках выползаю из комнаты и замечаю еще несколько капель дальше по коридору. Поднимаю глаза наверх и понимаю: чердак! Я своим чердаком не пользуюсь, а вот Пит сразу, как переехал сюда из родительского дома, обустроил там мастерскую. Ругаю себя, что сразу не подумала об этом месте, и со всех ног несусь к концу коридора, где за невысокой дверью и скрыт проход. Дергаю выключатель, и комната наполняется тусклым светом.

Зрелище заставляет сердце колотиться еще сильнее: закрашенные картины, перевернутый столик, разбросанные на полу кисти и баночки, на стене у маленького окна кровяной след, будто в одно место били снова и снова, а в углу, свернувшись в клубок, лежит Пит. Его руки, которыми он будто пытается закрыть уши, целиком в крови, волосы тоже перепачканы, что на контрасте со светлыми кудрями выглядит противоестественно, неправильно. Он слегка покачивается, и я с облегчением выдыхаю. Самые темные мысли отступают прочь.

Ноги несут меня к Питу, хотя умом я прекрасно понимаю, что это опасно. Но ему нужна помощь… что еще остается делать?

— Пит, — несмело касаюсь его плеча, и парень вздрагивает, поднимая на меня глаза, радужки в которых практически нет. Этот взгляд мне отлично знаком, и он не предвещает ничего хорошего. Все мышцы в теле напрягаются, как струна, я готова отразить возможное нападение, но ничего не происходит. Он отворачивается от меня и отползает дальше в угол. Сажусь на колени рядом и снова опускаю руку ему на плечо.

— Китнисс, пожалуйста, уходи, — в его голосе столько боли, что я невольно ежусь. — Я себя не контролирую.

— Тебе нужна помощь, — произношу я, отодвигаясь на шаг назад. Тело хорошо помнит, что может случиться, когда Пит такой. И как бы я это не отрицала, мне страшно.

Я не боюсь, что он может меня ударить. Просто видеть Пита таким и понимать, что причина во мне — вот, что пугает. Еще хуже от того, что ничего нельзя сделать. Или можно? Я ведь даже не знаю, как протекают приступы, и как они прекращаются.

— Пит, я могу тебе как-то помочь… пройти через это?

— Уходи, — почти рычит он в ответ.

— Может быть, позвонить доктору Аврелию? Он сможет помочь тебе по телефону? — Пит не реагирует, и я дотрагиваюсь пальцем до его окровавленной руки.

Напарник молниеносно перехватывает мою кисть и наваливается всем весом сверху. Из-за удара об пол из легких выходит весь воздух, затылок будто немеет — завтра точно будет шишка. Кашляю и упираюсь Питу в грудь свободной рукой, но он перехватывает и ее, зажимая уже обе мои руки над головой.

Пит нависает надо мной и глубоко дышит, прижимая одной ногой мое бедро, и я понимаю, что бороться совершенно нет смысла. Вторая рука Пита опускается мне на лицо и больно сжимает скулы. Смотрю ему в глаза, которые выглядят абсолютно не так, как те, что смотрели на меня когда-то с любовью, и не могу сдержать слез. Пит сейчас так близко, но в то же время бесконечно далеко. Я чувствую его дыхание и тепло сильных рук, которые еще совсем недавно пытались защитить, укрыть от всего мира. Я знаю это лицо, но в то же время не узнаю: густые брови, четкие скулы, губы, которые я тысячу раз целовала, потому что так было нужно, и только лишь несколько раз, потому что сама хотела. В последний раз это случилось в подземелье Капитолия, когда за нами неслись переродки. Воспоминания о том страшном дне переполняют меня, и полноценные рыдания вырываются из груди. Единственное, чего мне хочется сейчас, чтобы Мой Пит вернулся снова хотя бы на минуту. Я нуждаюсь в нем, и от этого становится очень больно.

— Ты пообещал быть со мной, Пит! — как могу брыкаюсь и извиваюсь, но это бесполезно. — Ты обещал мне бороться!

К огромному удивлению, его хватка ослабевает настолько, что получается вырваться и отползти назад к двери. Пит смотрит куда-то невидящим взглядом, все его тело потряхивает, как от кашля, а потом он со всей силы начинает молотить кулаком по деревянному полу. Поступаю вопреки чувству самосохранения и снова бросаюсь к нему, толкаю в плечи и добиваюсь своей цели: Пит падает назад, ударяясь спиной о ножку валяющегося стола, и перестает себя калечить.

— Ты самоубийца, Китнисс? — голос звучит иначе — раздраженно, но не агрессивно. — Если я говорю уходить, значит, нужно уходить.

— Это точно не про меня, — нервно усмехаюсь, пытаясь перестать плакать. — Не думала, что у тебя настолько отшибло память.

— Да уж, — отвечает Пит и тоже усмехается. — Такое тяжело забыть.

Выдыхаю. Худшее позади. Он смог справиться. Вытираю мокрое от слез лицо рукавом и не понимаю, что делать дальше.

— Тебе звонил Аврелий, — говорю так, будто пару минут назад не валялась на полу в шаге от смерти. — Пригрозил забрать обратно в психушку, если не будешь звонить ему трижды в день.

— Может, там мне и место, — уже спокойно отвечает Пит, усаживаясь на полу, и оценивает свои руки. — Там знаешь, стены мягкие, и всюду санитары.

— Зато некого поколотить, чтобы выпустить пыл, — отвечаю я и сразу же жалею. Он смотрит на меня всего секунду и сразу же отводит глаза в сторону, тяжело вздыхая. Идиотка! Никогда не умела подбирать нужные слова, в отличие от Пита. Становится стыдно, но сгладить такое нечем. — Руки нужно обработать, — пытаюсь перевести тему.

— Да, спасибо, я справлюсь.

— Давай я тебе помо… — Пит перебивает меня.

— Нет, Китнисс, — он машет головой, не отрывая глаз от пола. — Иди домой. Пожалуйста.

Отчего-то на душе становится мучительно тяжело, но я все равно киваю и ухожу. Уже на кухне решаю, что нужно хотя бы принести ему наверх аптечку, но, обшарив все шкафы и полки, ничего не нахожу. Иду к себе, собираю в большую миску все, что может понадобиться для обработки ран и перевязки, и возвращаюсь в дом напротив. Решаю, что неплохо бы еще отнести ему еду, беру тарелку и поднимаюсь наверх. На середине лестницы слышу, как с чердака доносится шум, а подойдя ближе, понимаю, что это.

Дверь слегка приоткрыта, поэтому я вижу Пита, сидящего на полу у окна. Его спина сотрясается от громких рыданий, руки закрывают лицо, которое теперь тоже перепачкано кровью. Понимаю, что я не должна этого видеть, это принадлежит только Питу, и я ничем не могу помочь. Оставляю миску с лекарствами и тарелку с едой у входа и удаляюсь прочь.

Уже сидя дома на кровати вижу, что мои руки тоже в крови, но никаких ран нет. Долго отмываюсь под краном, но кровь напарника будто въелась в кожу, так что приходится отдирать ее ногтями. Возвращаясь обратно в постель, вижу, что в спальне соседнего дома открыто окно, а за задернутой занавеской по комнате перемещается силуэт. Почему-то становится непривычно спокойно. В мыслях вновь и вновь появляется воспоминание о лице Пита совсем рядом с моим, особенно тот момент, когда его глаза начинают принимать нормальный вид. Почему-то хочется улыбнуться. Он смог справиться с припадком, хотя мог с легкостью убить меня, это радует.

Засыпаю мгновенно и всю ночь вижу, как напарника убивают огромным кинжалом, разрывают на части переродки, взрывают бомбой и бесконечно пытают в подземельях Капитолия. Пытаюсь спасти его, но итог один: бездыханный Пит и мои руки по локоть в его крови. Вырваться из кошмара удается только ранним утром, еще до рассвета. Простыня вся свернулась в клубок и насквозь промокла от пота. Первым делом иду к окну и вижу горящий свет на первом этаже соседнего дома, выдыхаю и бросаю взгляд на свои руки: темно-синие браслеты синяков на обеих кистях. Дотрагиваюсь до затылка и морщусь от боли, нащупав шишку.

Ну что ж, в целом все прошло не так уж и страшно. Он не так безнадежен, как казалось раньше. Есть вероятность, что пройдет пару месяцев, он привыкнет видеть меня несколько раз в день и перестанет так реагировать. Мы могли бы стать отличными соседями, вместе бороться с пьянством Хеймитча. Я бы охотилась, а Пит пек, тогда можно даже не появляться в центре города. Трясу головой, отбрасывая подобные мысли. Нельзя строить какие-то планы, еще слишком рано говорить о чем-то большем.

До прихода надзирателей еще остается несколько часов, поэтому плетусь в душ, чтобы смыть с себя остатки ночных кошмаров, а потом подбираю футболку с самыми длинными рукавами. Сейчас ни мне, ни Питу не нужны допросы о причинах появления синяков на моих руках. Провожу пальцами по темным следам, вспоминая вчерашний вечер, черные глаза без радужек и близость чужого тела, от которой я уже совершенно отвыкла. Особенно отвыкла от близости Пита. Сердце начинает биться чаще.

Раньше я знала, что, если Пит рядом, значит, я в безопасности, даже ночным кошмарам будет не подобраться близко. Теперь же все наоборот. Тело невольно напрягается в его присутствии, я пытаюсь улавливать любое, даже самое незаметное движение и эмоцию, постоянно чего-то напряженно жду.

Но в моменте, когда я уже валялась на полу, в голове были мысли совершенно не о том, как вырваться и спастись. Я пыталась найти в сбрендившем парне намеки на Моего Пита, надеялась снова увидеть в его глазах тот проблеск понимания, как тогда в Капитолии. Ему удалось справиться со своими кошмарами в тот раз, даже учитывая, что я целовала его и со всей силы сжимала руки. Лишь на секунду показалось, что охмор отступил навсегда, что Пит теперь снова с нами, снова со мной. К сожалению, только показалось.

Спускаюсь вниз и замечаю на кухонном столе миску с лекарствами, которую вчера оставила в соседнем доме, и небольшую плетеную корзинку, наполненную сырными булочками. Рядом лежит записка, на ней всего два слова, выведенные аккуратным почерком: «Прости меня». Перечитываю несколько раз, будто могу найти в ней что-то еще, какой-то дополнительный смысл, немного больше, чем есть на самом деле. Прижимаю к себе бумажку, на глазах выступают слезы.

Однозначно, не все потеряно.

Хеймитч ведь тоже видит в Пите что-то, за что еще можно бороться. Его мозги, конечно, давно проспиртованы, но в мудрости ментора пока что сомневаться не приходилось. Мне тоже не стоит сомневаться. А я просто боюсь, что он окажется неправ. Мы оба обязаны Питу, тут даже думать не о чем. Пусть это и больно, видеть в его глазах отвращение и злость, но, объективно говоря, я это заслужила. Не сильно-то мы берегли его теплые чувства, чаще будто специально усугубляли и без того напряженные ситуации.

И Хеймитч прав, кроме нас у Пита никого. Нужно пытаться, а если ничего не выйдет, то отправим его обратно в Капитолий, а сами будем доживать свой век тут, на окраине Двенадцатого. По крайней мере, будем точно знать, что сделали все, что могли.

Нужно позвонить Аврелию! Смотрю на часы и понимаю, что еще слишком рано для звонков, но совсем скоро Пит уже придет с остальной компанией на завтрак, а мне нужно знать гораздо больше про приступы. Извините, доктор, но сегодня у вас будет ранний подъем. Набираю номер из записной книжки, трубку поднимают с третьего гудка.

— Слушаю, — звучит сонный голос Аврелия.

— Доктор, это Китнисс. Извините, что так рано, но это срочно.

— Что-то с Питом? — по голосу слышно, как он встревожился.

— Ну, он в порядке, точнее, не совсем… — выдыхаю, приготовившись рассказывать про вчерашний вечер, и выкладываю все настолько последовательно, насколько вообще могу. Аврелий не перебивает, а на заднем фоне слышится шелест бумаги — видимо, записывает мои слова, чтобы потом проанализировать все еще подробнее. Заканчиваю рассказ на булочках и записке, найденных сегодня утром, и выжидающе замолкаю. Проходит не меньше минуты, прежде чем он, наконец, отвечает.

— Китнисс, мне очень жаль, что ты пострадала. Я не должен был просить тебя о таком, — доктор шумно выдыхает. — К сожалению, я переоценил успехи мистера Мелларка по части сдерживания агрессии.

Хмурюсь и удивляюсь его словам. Я ведь только что расписывала в красках, что Пит смог остановиться и успокоиться, а потом еще и принес мне любимые булочки в знак примирения. Как понимать «переоценил успехи»? Разве это и не есть самые настоящие успехи?

— Ну а мне не жаль! — звучит слегка раздраженно, и я пытаюсь успокоиться, чтобы продолжить диалог дальше. — Я звоню вам, чтобы вы сказали, как мне стоит действовать дальше, а не для извинений.

— Да, это правильно, что ты позвонила. Наш предыдущий план требует пересмотра.

— Хорошо, я вас слушаю, — присаживаюсь на пол и жалею, что тоже не взяла карандаш и лист бумаги, теперь придется полагаться на свою память.

— Я буду рекомендовать Питу, а сейчас рекомендую тебе держаться подальше друг от друга, — настойчиво произносит доктор, а я впадаю в недоумение.

— Как это «подальше»? Вы в прошлый раз сказали, что ему нужно общение, ответы на вопросы! Вы же говорили, что ему нужно напомнить о прошлом.

— Китнисс, это было до того, как он на тебя набросился. Мы проводили много тестов, и я был совершенно уверен, что до физического насилия не дойдет.

— Доктор, я в порядке. Говорю же, он смог остановиться и… — впервые за все время нашего общения Аврелий перебивает меня.

— В этот раз смог. Нет никаких гарантий, что сможет в следующий, — голос звучит строго и одновременно грустно. — Хеймитч поможет Питу с воспоминаниями, его никто не лишает общения. Дело конкретно в тебе, Китнисс.

— И что вы хотите? — больше не могу сдерживать свое раздражение. — Чтобы я его избегала?! Мы вообще-то живем напротив друг друга!

— Мисс Эвердин, ваше общение должно быть сведено к минимуму, пока я не буду убежден, что это безопасно, — пытаюсь возмутиться, но доктор не дает мне вставить и слова. — В противном случае, Питу придется вернуться в Капитолий.

Бросаю трубку об стену, и она с глухим звуком падает на пол. Да что он вообще понимает?! У него не получилось вылечить Пита, тогда какого черта он считает себя экспертом? Не собираюсь слушать его.

Я не боюсь Пита. Насколько бы его сознание и память не были изменены, нельзя от него отворачиваться. Хеймитч прав, Пит никогда не перестал бы за меня бороться. А мы с ментором оба в долгу перед ним. А парочку синяков и шишку даже нельзя считать травмами по сравнению с моим недавним состоянием.

Хожу по кухне из угла в угол, а под ногами хрустят осколки разбитой вчера кружки. Решаю не дожидаться Сэй и прибрать их сама. В конце концов, хватит доводить бедную женщину ежедневными погромами. Выметаю осколки на улицу, потом съедаю одну булочку и ложусь на диван. Совсем скоро должен прийти Хеймитч, нужно обсудить с ним наш план по лечению Пита. К черту Аврелия, никто не знает напарника лучше, чем мы.

Незаметно для себя погружаюсь в сон, а, когда просыпаюсь, Сэй уже гремит посудой на кухне. Здороваюсь с ней и интересуюсь, где ментор.

— Утром ему звонил тот врач из Капитолия, — женщина пожимает плечами, пытаясь всем своим видом показать, что ничего важного не произошло. — Он позавтракает в доме Пита, а мы с тобой тут.

— Почему? — задаю риторический вопрос, потому что и так знаю ответ. Аврелий приказал Хеймитчу следить, чтобы мы не виделись.

— Милая, я не знаю, — она кладет руку мне на плечо. — Хеймитч придет к тебе немного позже, спросишь у него сама.

Быстро доедаю свою кашу, выпиваю кружку чая и помогаю Сэй помыть посуду, будто это может приблизить приход ментора. Женщина на протяжении всего завтрака хвалит выпечку Пита, а на прощание даже неловко обнимает меня. Сажусь на кресло в ожидании Хеймитча, но он приходит только к обеду, когда я уже успеваю порядком заскучать.

— Я не согласна с Аврелием, — с порога объявляю я.

Хеймитч вздергивает бровь и кивает.

— Я тоже не согласен с ним.

— Отлично! — встаю с кресла и бодро иду к кухонному столу. Наконец-то мы с ним сошлись во мнении! От споров меня уже просто тошнит. — Тогда давай решать, как будем приводить Пита в чувства.

— Эээ, Китнисс, проблема в другом, — он облокачивается на спинку стула и грустно вздыхает. — Пит сам попросил передать тебе, чтобы ты держалась подальше.

Почему-то эти слова причиняют боль. Начинаю спорить, но Хеймитч сразу же перебивает.

— Парень боится своей реакции на тебя, Китнисс. Он считает, что твое присутствие не может помочь ему восстановиться, — я поднимаю глаза на ментора, его лицо выглядит измученным и усталым. — С возвращением домой ему стало только хуже. Мне жаль.

Киваю и опускаю глаза. Мне нечего ответить. Питу становится только хуже из-за меня.

Утреннее воодушевление и грандиозные планы разлетаются на осколки, как вчерашняя кружка. Хеймитч, прежде чем уйти, еще недолго стоит напротив меня, кажется, даже говорит что-то, но я уже ничего не слышу.

Жду несколько минут после его ухода, натягиваю отцовскую куртку и выхожу на улицу. Кусты примул, которые посадил Пит, кажется, немного завяли. Прохожу мимо и иду прямо к дверям соседнего дома, стучу и, не дожидаясь приглашения, захожу внутрь. Пит стоит ко мне спиной и смотрит в окно на задний двор, поросший неизвестной растительностью. Его плечи немного напрягаются, когда за мной закрывается дверь.

— Почему-то я был уверен, что ты придешь, — спокойно произносит парень.

— Можно войти?

— Будто, если скажу «нет», ты послушаешься, — усмехается он и поворачивается ко мне боком.

Молча прохожу внутрь и сажусь за стол. Нам нужно обсудить очень много, и вряд ли это будет приятный разговор.

Комментарий к 2

Дорогие читатели, жду ваших оценок и комментариев!)

Хотите увидеть в дальнейшем часть истории POV Пит?

Не забывайте нажимать “жду продолжения” и “подписаться”, чтобы получить оповещение о новой главе, которая кстати уже в работе)

Пит напряженно замирает, сжимая и растягивая в забинтованных руках край своей футболки, а я изучаю его лицо. Раньше он всегда выглядел так, будто был рад тебя видеть — дружелюбно и расслабленно. Этим он пошел в своего отца. Мистер Мелларк излучал доброту каждым своим движением. Я часто видела его в пекарне, он всегда заинтересованно болтал с покупателями, они его обожали. Таким людям начинаешь доверять еще до того, как они произнесут первое слово. Сейчас же Пит полная противоположность: лицо по умолчанию какое-то грустно-задумчивое, брови сдвинуты, губы поджаты. Внутренние демоны терзают его без остановки, и это находит отражение в каждом жесте.

Пытаюсь подобрать нужные слова, но, конечно же, в голову ничего не идет.

— Тебе звонил доктор Аврелий? — Пит кивает, не удосуживая меня ответом. — Что сказал?

— То же самое, что я и сам прекрасно понял еще вчера.

— Пит, он не прав! — Произношу это, наверное, слишком настойчиво, и пытаюсь быть спокойнее, замечая возрастающее напряжение собеседника. — Он почти не знает тебя, — говорю уже ровным голосом.

— А ты, выходит, знаешь? — Пит, наконец, поворачивается ко мне лицом, и наши взгляды встречаются. От холода голубых глаз по спине бегут мурашки. Вопрос одновременно обижает и сбивает с толку, потому что с этим Питом я, и в самом деле, едва ли знакома.

— Получше Аврелия, — стараюсь говорить уверенно, но сама не до конца верю в свои слова.

— Китнисс, я сам-то себя плохо знаю, — он грустно усмехается. — Все изменилось. Я изменился.

— Люди не могут полностью измениться. В любом случае… — Пит перебивает меня, не дав закончить мысль.

— Ты в этом уверена? — теперь голос звучит раздраженно.

Сглатываю внезапно возникший ком в горле. Нет, я в этом не уверена. Точнее сказать, я почти уверена, что измениться целиком невозможно, проживая обычную спокойную жизнь. Но нашу жизнь такой точно не назовешь. За последний год на плечи Пита свалилось столько горя, что хватило бы с избытком на десять жизней. Это даже не принимая в расчет пытки и яд ос, изменяющий сознание.

Не знаю, что ответить, поэтому просто сижу, разглядывая свои руки. Долгое молчание прерывает Пит.

— Китнисс, зачем ты пришла?

— Я хочу тебе помочь.

— И чем же ты можешь мне помочь? — он наклоняет голову набок и прищуривает глаза.

— Ну, доктор Аврелий сказал мне в прошлый раз, что тебе нужны ответы.

— И почему я должен тебе верить? — вопрос опять вводит меня в ступор. Начинаю чувствовать себя участником какой-то извращенной игры, где один нападает, а второй защищается. Злюсь, потому что таким образом наш диалог явно не приведет ни к чему хорошему.

Тем не менее, вопрос справедливый. В наших отношениях ложь всегда была незаменимым спутником с самого первого дня. Когда-то я думала, что Пит простил мне это, свыкся со своей судьбой, потому что вмешался Сноу, и выбора уже ни у кого не было. Мы либо продолжали играть, либо теряли всех родных и близких. Забавно, конечно, что в итоге уже никто не играл, а близкие все равно пострадали.

Только вот Пит доверял мне даже тогда, когда знал, что мы изображаем влюбленных на камеру. А я доверяла ему. Жизнь расставила все так, что мы стали друг другу ближе, чем кто-либо другой. Неужели он совершенно это забыл?

Глубоко вдыхаю и пожимаю плечами.

— У тебя нет выбора, — поднимаю свои глаза, пытаясь прочесть что-то на лице напарника. — Больше никого не осталось.

Пит хмурится еще сильнее, сжимая челюсть, а его зрачки уже начинают заполнять радужку. Напрягаюсь и безотрывно слежу за ним, готовясь к самому худшему, но ничего не происходит. Он просто зажмуривается и глубоко дышит, а через пару минут глаза снова принимают нормальный вид.

— На что это похоже? — спрашиваю шепотом.

— Сложно сказать…

— Тебе всегда удавалось подбирать нужные слова.

— Раньше удавалось, Китнисс, — он снова злится, выходит из себя буквально за секунду. Это больше похоже на меня, чем на Пита. — Ты представить себе не можешь, как мне сложно сдерживать себя буквально каждую секунду с тех пор, как ты заявилась. Я уже придумал не меньше десяти способов, как убить тебя прямо на этой кухне.

— Интересно послушать. Может быть, подам тебе еще несколько идей, если поделишься, — принимаю нарочито расслабленный вид. Ему не запугать меня.

Ответ его удивляет и злит еще сильнее.

— А может быть, ты просто уйдешь из моего дома?

— Не хочу.

Пит откидывает голову назад и глубоко вздыхает, а потом устало потирает глаза и переносицу.

— Ну, конечно же, — он опускает руки на стол и наклоняется ближе ко мне. — В этом вся ты, Китнисс, — слова звучат так, словно это оскорбление.

— И какая же я? — пытаюсь сохранять спокойствие, бросаю глаза на его руки: бинты пора сменить, они растрепались и пропитались кровью, которая теперь уже засохла.

— Эгоистичная, — Пит смотрит мне прямо в глаза, явно ожидая реакции. — Наглая. Чересчур самоуверенная, — не отвожу взгляд, пытаюсь успокоить участившееся сердцебиение.

Знать о том, что он меня презирает — одно. Видеть и слышать ничем не прикрытое презрение — совершенно другое. Это больно. Это злит. Хочется оттолкнуть его, либо вообще сбежать. Вместо этого я говорю то, что может задеть.

— Тем не менее, ты меня любил.

Слова должны ранить Пита, но вместо этого сердце сжимается у меня. Пуля меняет направление и разит наповал, а парень напротив только слегка поднимает одну бровь.

— Любовь ослепляет, верно? — в его голосе нет и капли снисхождения.

Чувствую, как глаза начинают жечь слезы. Лучше бы он и дальше бил меня головой об пол, это пережить куда легче.

Резко встаю со стула, отчего он с грохотом отъезжает назад.

— Тогда могу только поздравить, что ты прозрел благодаря щедрости капитолийских мучителей, — произношу это и сразу же жалею.

Пит подлетает за одно мгновение. Пытаюсь пронырнуть под его рукой, но он двигается быстрее и успевает прижать меня к стене предплечьем. Вчерашнее падение с новой силой отзывается в затылке, и я невольно вскрикиваю. Физически нас разделяет всего десять сантиметров, а по факту это целая пропасть, которую я сама и продолжаю выкапывать. Глаза Пита не черные, они безжизненно голубые, как лед. Его агрессия это не приступ, а просто заслуженная реакция на мои слова.

— Ты хоть понимаешь, что вообще говоришь?! — он выплевывает эти слова мне в лицо, голос пропитан болью.

Мне и самой хочется ударить себя чем-то посильнее. Дура. Пришла спасать парня от последствий пыток и предлагаю ему благодарить этих скотов за мучения. Отлично, Китнисс, так держать! Предложи еще отправить им в знак признания праздничный торт, тогда он точно начнет тебе доверять!

От безысходности и злости на себя руки, которыми я упиралась в грудь Пита, опускаются. В горле появляется знакомый комок — слез уже не избежать. Моя реакция удивляет его, но хватка слабее не становится.

— Не приходи больше, Китнисс. Оставь меня в покое, — он нажимает мне на ключицы еще сильнее, а я закрываю лицо ладошками и реву.

Пит отступает на шаг назад, убирая свою руку, а я просто поддаюсь секундному порыву, хватаю его за плечи и целую. Он не отвечает, но и не отталкивает. Поцелуй отдает солью из-за моих слез и безысходностью, потому что, в то время как у меня все внутри переворачивается и закручивается в узел, Пит будто вообще отсутствует. Запускаю руки в его спутанные волосы, прижимаю крепче, но все равно — ничего. Не хочу прекращать поцелуй, потому что понимаю, что он станет последним. Наслаждаюсь близостью Пита, глубоко вдыхаю запах его кожи, провожу рукой по шее и плечам, надеясь почувствовать хотя бы намек на взаимность.

Я скучала, бесконечно скучала.

Отстраняюсь, только когда полностью заканчивается воздух.

Как же несправедливо, что Пит смог выжить, пройти через весь этот ад, а я его все равно потеряла.

Пячусь назад. Парень потупляет взгляд, принимая еще более отстраненный вид. Сквозь рыдания выдавливаю вопрос, который сам по себе возникает в голове:

— Зачем ты извинился и принес булочки, Пит? — именно этот поступок дал мне надежду, заставил поверить в невозможное и привел сюда.

— Энни сказала, что мне следует так поступить, — также безэмоционально отвечает он, глядя в никуда.

— Энни Креста?!

Он кивает и поднимает на меня глаза — в них отчетливо читается смятение. Ответ меня очень удивляет. Причем здесь вообще эта сумасшедшая?!

— Да, Китнисс. И ты не права. У меня есть выбор. И есть те, кто может помочь мне. Помимо тебя, — холодный тон без единого оттенка жестокости или сарказма, тем не менее, он обжигает и ранит только сильнее.

Киваю, хотя Пит все равно уже не смотрит на меня, разворачиваюсь и покидаю его дом.

Расстояние в десять метров оказывается бесконечным, ноги не слушаются, в глазах все плывет. Когда я, наконец, оказываюсь внутри и закрываю за собой дверь, то просто сползаю по стенке на пол. Мне не хочется рыдать или что-то разгромить: все и так разрушено, а от слез нет никакого толка. Обхватываю руками коленки, опускаю голову и просто слушаю свой пульс, который грохотом разносится по всему телу.

Это так ощущается разбитое сердце? Неприятно. Хотя, с другой стороны, удивительно, что есть еще чему разбиваться.

Начинаю сначала тихонько хихикать, а потом уже смеюсь в голос. Какая же я глупая! Невозможно быть такой глупой, это ужасно смешно. В самом деле, решила, что способна вернуть Пита обратно! Из-за того, что он испек булки и написал записку! Валюсь на бок, от смеха сводит живот.

«Ах, милый Пит снова полюбит меня, как только я его поцелую!», — ну неужели можно придумать что-то смешнее этого?! Идиотка.

Именно в таком положении застает меня Хеймитч, когда открывает дверь и с трудом протискивается мимо. Не могу отползти, слишком смешно. Ментор почему-то жутко напуган, опускается на колени, притягивает меня к себе и трясет за плечи.

— Что с тобой, солнышко? — на его лице одновременно столько эмоций, что оно будто перекошено гримасой. — Ты смеешься или рыдаешь?

Провожу по лицу рукой и понимаю, что слезы, и вправду, градом текут по щекам. Все тело трясет, как при лихорадке.

— Я такая глупая! — с булькающими звуками вырывается у меня из груди, после чего начинается настоящая истерика, из-за которой сложно даже вздохнуть.

Хеймитч крепко прижимает меня к себе, гладит по спине, немного покачивая. Мы сидим так бесконечно долго, Сальная Сэй уже приходит готовить обед, но ментор отсылает ее обратно. Я нуждаюсь сейчас в его поддержке, как никогда ранее. У меня ведь больше никого и не осталось. Мама ясно дала понять, что собирается начать новую жизнь, в которой мне нет места. Гейл прекрасно осознает, что наши дороги разошлись навсегда после второго взрыва. Сэй никогда не была мне близка, хотя я и благодарна ей за помощь, практически опеку, пусть даже за это и платит новое правительство.

Остался только он. Мой старый пропитый ментор. Он столько раз уже спасал мне жизнь, что это, в самом деле, стало его ежедневной рутиной. Как сильно бы я не отталкивала его, не гнала, он все равно возвращается. Когда мне нужна поддержка, он всегда готов ее оказать, хотя сам был сломлен еще десятки лет назад. Конечно, ему бы лучше никогда меня не знать, но уж как вышло. Свое бремя он несет достойно и только иногда злится или жалуется, когда другие давно бы уже сбежали с отвращением.

Сама не понимаю, как оказываюсь на диване, укутанная в плед. В ладонь опускается белая круглая таблетка и стакан воды. Не спрашивая, проглатываю лекарство. Следом руку приятно согревает стакан с чем-то мятным, травяным. Делаю несколько глотков, тепло разливается внутри. Открываю глаза, мир становится каким-то нереальным, будто нарисованным.

— Спасибо.

Надеюсь, что Хеймитч поймет, что я благодарю его вовсе не за чай. Смотрю на его по-отцовски встревоженное лицо. Кажется, он понимает.

— Поспи, Китнисс.

Закрываю глаза и засыпаю.

Когда просыпаюсь, на улице уже темно. В доме пахнет едой, на втором этаже слышен голос Хеймитча, он громко спорит с кем-то.

До сих пор немного штормит, уж не знаю, от истерики или таблетки Хеймитча, но я все-таки встаю и иду на кухню. На плите стоит еда, трогаю рукой стенку кастрюли — еле теплая. Накладываю себе немного, потом вспоминаю про Хеймитча и достаю еще одну тарелку.

Ментор как раз гневно кричит: «Сам знаю!», дальше слышен грохот и целый монолог, состоящий только из брани. Он спускается по лестнице вниз и очень удивляется моему появлению за столом. Я указываю ему на место напротив, и он молча усаживается.

— На кого орал?

— Немного поспорил с твоим лечащим врачом.

— Как бы теперь нас всех не забрали в психушку.

Хеймитч усмехается и начинает ковыряться в тарелке.

— Не поздновато для ужина?

— Я не слежу за фигурой, — пожимаю плечами. — Что за таблетку ты мне дал? А лучше скажи, почему не давал раньше?

Он слегка хмурится и отрицательно машет головой.

— Это на экстренный случай, так что не надейся увидеть ее снова.

Делаю вид, будто мне все равно.

— Так что говорит Аврелий?

— Ничего особенного, у нас просто расходятся мнения по поводу лечения сумасшедших. Но у меня-то опыт будет, во всяком случае, побольше, — он пальцем указывает на свой висок.

— И на чем сошлись?

Хеймитч глубоко вздыхает и отодвигает тарелку от себя.

— Я могу рассчитывать на то, что ты будешь слушаться хотя бы в половине случаев? — прищуриваюсь, взвешивая ответ, и легко киваю. — Ну, тогда теперь тебе нужно звонить Аврелию каждые три дня самостоятельно и без напоминаний, — хочу поспорить, но ментор не дает мне ничего сказать. — Это важно, Китнисс! И совершенно не сложно. Я еще не до конца понимаю, как мы будем приводить вас двоих в чувства, но я придумывал планы и посложнее.

При упоминании Пита невольно морщусь. Нет никаких «нас двоих». Чисто теоретически, никогда и не было, но не стоит врать самой себе. За это недолгое время, что было отведено нам с напарником, я успела привыкнуть к тому, что он всегда рядом, всегда спешит на помощь и ничего не просит взамен. Это иногда бесило, иногда умиляло, чаще пугало и давило. Но теперь это больше не так. Сноу приказал, чтобы мы доказали ему свою любовь. Мы доказали, и он получил главное оружие против своего врага — Сойки. Вероятно, один из немногих способов ее уничтожить. И уничтожил бы, не сыграй судьба череду из злых шуток. Или это просто оружие с очень долгим периодом уничтожения?

Хеймитч улавливает мое настроение и говорит, что просто нужно время. Соглашаюсь. Нужно время, чтобы я могла смириться с потерей Пита, и заново научилась жить, рассчитывая только на себя.

Ментор просит объяснить ему, что произошло днем, и я рассказываю, как есть.

— И что ты хочешь делать дальше? — его глаза выглядят болезненно уставшими. Пожимаю плечами. Я ничего не хочу. — Тогда давай договоримся, что пока что ты оставишь парня в покое. У него в голове такой кавардак, что даже сложно представить.

— Думаешь, он сможет сам во всем разобраться?

— Сам не сможет. Но у него есть доктор-мозгоправ, а еще я и стряпня Сэй, — Хеймитч ободряюще улыбается. — Так что у парня просто нет шансов слететь с катушек окончательно.

Мысленно добавляю в список помощников Энни Кресту, искренне пытаясь не выходить при этом из себя. Пока выходит плохо.

Киваю Хеймитчу, искренне пытаясь поверить в его слова. В любом случае, я схожу с дистанции, так что пусть ментор делает то, что посчитает нужным.

Он уходит уже после полуночи, и я снова остаюсь одна. Иду в свою комнату, которая не вызывает никаких добрых эмоций. Здесь выплакано столько слез, что даже тошно. Думаю лечь в другом месте, но спальни мамы или сестры точно не подойдут, а диван на первом этаже ужасно неудобный. Здорово было бы иметь тайное место, где меня никто не найдет. Вспоминаю про чердак в доме Пита. У меня ведь тоже есть чердак!

Плетусь по коридору и с трудом открываю просевшую дверь. В этой комнате, если ее можно так назвать, кажется, вообще никогда не было человеческой ноги с момента постройки дома. Оглядываю масштаб предстоящих работ и пытаюсь понять, так ли мне это нужно. В итоге все же решаю попробовать: выбрасываю строительный мусор, выметаю пыль, протираю маленькое окошко под самым потолком (в него видно дом Пита и небольшой участок дороги между нашими домами), кое-как перетягиваю матрац, несколько пледов, тумбу и стул. Заканчиваю уже на рассвете, оцениваю результат и понимаю, что впервые за долгое время довольна собой. Руки и спина ужасно болят, но оно того стоило.

Забираюсь на подоконник и вижу знакомый силуэт в доме напротив. В спальне соседа горит свет, окно открыто настежь, а он бодро расхаживает по комнате. Когда Пит подходит ближе к окну, понимаю, что он разговаривает по телефону, таская его за собой в руках.

Пытаюсь не думать о том, с кем Пит говорит, можно сказать, ночью, но ничего не выходит. Злюсь, хотя и понимаю, что не имею на это права. Напарник подходит к окну, на его лице сияет улыбка, он увлеченно слушает и кивает, а потом активно жестикулирует, отвечая собеседнику. Впервые вижу его настолько живым и настоящим с того самого дня, как нас разлучили на Арене.

Кому-то удалось найти нужный подход, нужные слова, чтобы достать из пропасти настоящего Пита. И я знаю, кто это. Не хочу думать, что может связывать этих двоих, ведь мне всегда казалось, что Пит принадлежит только мне. Очевидно, это теперь не так.

Дыра внутри становится еще больше, но я все равно, не отрывая глаз, слежу за окном напротив.

Мне нельзя с ним разговаривать, подходить к нему, но никто не запрещал смотреть. Особенно теперь, когда у меня есть тайное укрытие. К сожалению, совсем скоро Пит заканчивает телефонный разговор, задергивает занавеску и выключает свет в комнате, потому что становится и без этого светло. Засыпаю прямо на подоконнике, прижав к себе колени.

Утром приходит Сэй, готовит завтрак, потом подтягивается Хеймитч. Интересуюсь, почему они не ходят есть к Питу, и женщина объясняет, что он встает позже из-за проблем со сном, поэтому они посетят его после меня.

Ментор предлагает мне сходить в лес. День обещает быть отличным. Говорю, что подумаю. По факту же сразу после завтрака бегу к маленькому окошку, и успеваю заметить, как делегация из моих надзирателей заходит в дом Пита. Когда они завершают свой второй по счету завтрак, Пит провожает их и даже жмет Хеймитчу руку на прощание.

Смотрю на свои руки, увенчанные сине-серыми пятнами, закрываю глаза и касаюсь губ, будто они могли сохранить на себе частичку нашего последнего поцелуя. По щеке бежит одинокая слезинка, смахиваю ее, но мысли никуда не деваются. Вспоминаю тепло его тела, бездну голубых глаз, мягкие запутанные волосы, сильные руки, которые раньше прижимали к себе и дарили покой, а иногда вызывали волнение, которое ранее мне было неизвестно.

Воспоминания даются удивительно легко, память рисует все новые и новые картинки.

Теперь остается только понять, как можно забыть все это раз и навсегда.

Комментарий к 3

Давайте наберём хотя бы 10 “жду продолжения” для выхода следующей главы, она уже в работе)

Как обычно, жду ваших мнений и эмоций!

В таком формате проходят следующие полтора месяца. Хеймитч с Сэй навещают нас с Питом теперь дважды в день: сначала приходят ко мне, потом направляются к нему. Днем ментор проводит очень много времени с моим соседом, зачастую предлагает и мне какую-то совместную активность, но я всегда отказываюсь.

Каждый мой день теперь посвящен наблюдению за жизнью дома напротив. Как правило, я сижу на чердаке или у узкого окна в коридоре второго этажа и просто жду. Иногда мне везет, и Пит проводит какое-то время на улице или в зоне видимости, иногда же целый день ничего не происходит. Становится совсем тепло, поэтому окна наших домов практически всегда раскрыты, так что порой я даже слышу обрывки фраз Пита или интонацию их с Хеймитчем беседы. Но всегда неизменно одно — ночью он долго говорит по телефону. Иногда это продолжается часами.

Учусь не злиться, но пока ничего не выходит. Ужасно сильно колотится сердце, а все мысли только об одном: «Вот бы узнать, о чем они говорят». Однажды за завтраком я пытаюсь ненавязчиво спросить у Хеймитча, почему Пит расхаживает по своей комнате всю ночь. Хеймитч сообщает, что у парня проблемы со сном, по ночам его мучают кошмары. Очевидно, что он либо не знает про Энни, либо не хочет рассказывать об этом мне.

Говорю себе, что меня это больше не касается, но это то же самое, что убеждать себя в том, будто небо зеленое. С каждым днем я только сильнее накручиваюсь. Почему мне не удалось найти подход к Питу? Я ведь знаю его лучше, чем кто бы там ни был.

Конечно же, виню во всем себя и свой дурацкий характер. Каждая беседа с Питом с момента его возвращения была неудачной, потому что я совершенно не умею нормально общаться с людьми. С другой стороны, я была такой всегда. Мне легче делом показать свое отношение к человеку, нежели выбирать высокопарные фразочки. Но в этом случае и дела были сомнительные, если честно. Гнаться и врываться в чужой дом, а потом биться в истерике под дверью; оставить миску с бинтами на пороге и сбежать от рыдающего парня, только что пережившего приступ; наброситься с поцелуями в самый неподходящий момент.

Да уж, даже Джоанна по сравнению со мной кажется более подходящим собеседником, молчу уже про милую причудливую Энни.

Спрашиваю у Аврелия, которому звоню регулярно раз в три дня, как научиться быть адекватным человеком, но он только и делает, что убеждает меня в том, что я вполне нормальная и не должна так про себя говорить. Совершенно бесполезный врач.

Несколько раз порываюсь попросить у него номер Кресты, чтобы выяснить, с ней ли разговаривает по ночам Пит. Ведь у него и раньше было много друзей, наверняка он мог завести еще несколько в Тринадцатом или в Капитолии. Только вот всегда не хватает смелости. К тому же, моя цель в любом нашем телефонном разговоре — поскорее его закончить. Не хочу выдумывать, зачем мне могла понадобиться эта сумасшедшая.

Сегодняшняя ночь не исключение. Сейчас не меньше двух часов, а Пит увлеченно беседует по телефону, сидя на кресле у окна. Днем они с Хеймитчем чинили входную дверь, поэтому я довольно долго могла наблюдать за соседом. Выглядит он вполне здоровым, если не обращать внимания на приступы, которые случаются иногда несколько раз в час. Я уже отлично знаю все признаки и слежу за тем, как реагирует Хеймитч: он дает ему немного времени, чтобы успокоиться, прежде чем подойти и попытаться помочь. Как показал мой личный опыт, если тронуть Пита в самом начале приступа — жди беды.

Не знаю, случаются ли у него приступы в процессе разговоров по телефону, но выглядит он очень расслабленным. Злюсь, хотя это должно радовать.

Через какое-то время засыпаю на подоконнике, так и не застав конца беседы.

Кошмары не выпускают меня из своих объятий каждую ночь. Я кричу, а тело будто цепенеет, невозможно заставить себя проснуться. К моим обычным развлечениям с переродками и погибшими родными и близкими, прибавились еще и бесконечные сцены, как Пит то душит меня, то кричит, что ненавидит. Сегодня мне снится, как он с Энни в подвенечном платье печет традиционный хлеб нашего дистрикта, а потом оба новобрачных набрасываются на меня с ножами, а я будто прирастаю к полу и не могу бежать. Они кричат, что все их несчастья произошли лишь по моей вине. Просыпаюсь из-за того, что падаю со своего окна, чему даже радуюсь.

Пытаюсь перестать думать о дурацком сне, но он плотно засел в голове. Неужели это возможно? Энни до беспамятства любила Финника, она сейчас носит его ребенка, разве можно так скоро пережить потерю мужа и искать новых отношений? Я, конечно, ничего не понимаю в любви, но вот в потерях я спец. С такой утратой не справиться в одночасье. Если, конечно, не потерять голову от влюбленности…

Конечно же, снова злюсь. Злюсь на Энни, на Пита, на свой мозг, рисующий мне гадкие картинки.

Спускаюсь вниз и завариваю чай будто на автомате, поэтому пугаюсь, когда на кухню заходит Хеймитч. Смотрю на часы — еще слишком рано для завтрака.

Ментор здоровается и переминается с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями.

— Хеймитч, выкладывай уже, — пытаюсь говорить спокойно, хотя терпение заканчивается.

— Говорил с Аврелием вчера вечером. Он предлагает попробовать возобновить наши совместные завтраки. Что думаешь?

— Тут нужно спрашивать не у меня, — пожимаю плечами и киваю на соседний дом.

— Ну, парень не в восторге, скажу честно, — он усмехается. — Повезло, что он очень послушный пациент, так что спорить не стал.

Невольно морщусь от неприятного подтекста. Если бы не приказ врача, Пит бы и дальше с радостью избегал моего общества.

— Хорошо, что Аврелию повезло хотя бы с одним пациентом, — отворачиваюсь от Хеймитча и направляюсь на второй этаж, чтобы ничем не выдать свою реакцию.

— Так ты не против? — кричит Хеймитч, когда я усаживаюсь на край кровати.

Вру, что мне совершенно все равно, и слышу, что ментор уходит.

Делаю глоток травяного чая, пытаясь осознать услышанное. Сегодня мы увидимся снова. У меня будет еще один шанс доказать, что я лучше, чем могло показаться раньше. Просто надо быть дружелюбной, общительной, открытой…

Да уж, шансов нет.

Ну, хотя бы постараюсь не язвить и не набрасываться с поцелуями. Хотя это тоже нелегко.

Лучше тогда молчать и сидеть смирно. А смотреть буду на Хеймитча или на Сэй. А если у Пита будет приступ, то убегу наверх, чтобы его не провоцировать.

План, конечно, максимально глупый, но как есть…

Подхожу к окну и по привычке выискиваю в доме соседа признаки жизни: движущиеся занавески, силуэты, открытые окна. Ничего. Наверное, он еще спит после своих ночных разговоров.

Так, ладно, сейчас не время размышлять об этом, пока снова не начала злиться.

Уже отхожу от окна, когда замечаю в стекле свое отражение и даже ойкаю. Почему Хеймитч не говорил мне, что я выгляжу, как пугало? Запускаю руку в волосы, и она застревает там у самых корней. Все и так знают, что я слегла «того», совершенно необязательно еще и выглядеть, как сумасшедшая.

Забираюсь в душ и пытаюсь распутать колтуны, потом тру себя мочалкой и тщательно вымываю грязь из-под ногтей. Среди грязной и растянутой одежды выбираю менее грязную и растянутую, а влажные волосы заплетаю в косу.

Оцениваю результат в зеркале: теперь я чистая и причесанная сумасшедшая. Ну а что, с чего-то же нужно начинать…

На кухне начинает возиться Сэй, уже слышу мотив ее любимой песенки. Спускаюсь вниз, и женщина радостно хвалит мой внешний вид. Через полчаса приходит Хеймитч, он немного взволнован, но пытается выглядеть спокойным и приободрить меня. Когда стол почти накрыт, я слышу несмелый стук в дверь и резко оборачиваюсь.

На пороге стоит Пит, у него в руках буханка свежего хлеба. Пытаюсь изобразить свою самую милую и ненавязчивую улыбку, пока Сэй по-хозяйски приглашает его к столу. Рассадка остается прежней, нас разделяет полутораметровый прямоугольный стол, что, наверное, даже к лучшему.

Замечаю, что он уже не так напряжен, как в наши первые завтраки. Хеймитч приветственно хлопает его по плечу, на что парень отвечает доброй искренней улыбкой.

Сердце замирает и подскакивает куда-то к горлу, когда я вижу в этой улыбке Своего Пита.

Он закатывает рукава и разрезает хлеб на несколько ломтей, рассказывая при этом Сальной Сэй, что, стоило ему только упомянуть о пекарском деле своему доктору на прошлой неделе, как тот распорядился прислать ближайшим поездом всевозможную утварь и ингредиенты, которых не найти сейчас в Двенадцатом. И все это доставят ему сегодня после обеда, так что он готов принимать заказы на выпечку от всех нас.

И пока женщина говорит, что в былые времена, когда удавалось заработать немного денег, всегда покупала внучке разноцветные глазированные печенья, я бесцеремонно разглядываю руки Пита. Они покрыты узорами из шрамов и ожогов, а на пальцах правой руки еще виднеются розовые следы ран от ударов об стену. Эти руки являются мне в кошмарах: душат, бьют об пол, прижимают к стене. А еще они представляются в мечтах: прижимают к себе, гладят по волосам, дарят покой и в то же время тревожат…

Отвлекаюсь, когда ментор сообщает, что больше всего любит обычный свежий хлеб, и тут Пит потупляет взгляд, хмурит брови. Я напряженно замираю на месте, приготовившись скрыться с его глаз немедленно, но, кажется, это вовсе не приступ. Хеймитч слегка кашляет, привлекая внимание Пита, и спокойно произносит:

— Давай, спрашивай.

Пит внимательно вглядывается в глаза ментора и кивает.

— После первых Игр я каждый день приносил тебе утром обычный хлеб. Правда или ложь?

— Правда, — отвечаю я, опередив ментора. Пит переводит на меня напряженный взгляд. — А еще приносил его и для моей семьи. И сладости для Прим, — последнее предложение дается особенно тяжело, и я планирую закончить монолог, но Пит все еще ожидающе заглядывает мне в глаза, поэтому продолжаю дальше. — В этом было твое успокоение. Хеймитч, например, пил, а ты возился с тестом.

— А ты охотилась, — заканчивает Пит, и я киваю.

— Вообще-то я не только пил… — встревает Хеймитч, и Сэй усмехается.

— С этим бы я поспорила.

Они начинают шуточную перебранку, а я слежу за Питом, которого явно забавляет эта сцена. Готова поспорить, что в прошлый раз он вел себя совершенно иначе. Что такого волшебного делает с ним ментор, что заметен настолько глобальный прогресс?

Передо мной же стоит Пит! Самый настоящий Пит. Тот самый, которого я знаю и по которому бесконечно скучаю. Он продолжает возиться с хлебом, а я не могу оторваться и разглядываю его лицо. На щеки падает тень от светлых золотистых ресниц, отчего они кажутся невероятно длинными. Один уголок губы поднят, голова немного наклонена вбок.

Это мой Пит.

Сидеть на месте и не наброситься на него с объятиями становится невыносимо сложно. Уговариваю себя, что это может его напугать, и в очередной раз показать, что я нестабильная и непредсказуемая. Или, может быть, он уже вспомнил достаточно много, чтобы ответить на ласку? Стоит только представить, как я зарываюсь руками в его волосы и утыкаюсь носом в шею, как внутри разливается что-то теплое, почти горячее. Эта волна подхватывает меня, как маленькую шлюпку, и несет с огромной скоростью в океан голубых глаз. Течение слишком сильное — на спасение нет шансов, а я и вовсе не хочу спасаться.

Наверное, я слишком бесцеремонно пялюсь, потому что замечаю на себе прищуренный взгляд Хеймитча, и отвожу глаза, чувствуя, как румянец покрывает щеки.

В остальном завтрак проходит без происшествий, а по его окончанию Пит спрашивает, что испечь для меня. Почему-то начинаю дико волноваться и говорю, что мне без разницы. Пит кивает и уходит к себе, крикнув Хеймитчу, что ждет его к двум часам.

— Что скажешь? — с самодовольной улыбкой интересуется ментор, а я только пожимаю плечами. — Неужели совсем ничего?

— Ты к чему-то клонишь, Хеймитч?

— Да нет, просто так… — он мечтательно улыбается и откидывается назад на своем стуле. — Показалось, что заметил какой-то удивительно знакомый взгляд, которого уже не было тысячу лет.

Вопросительно поднимаю бровь, а ментор только поднимает руки и встает со своего места.

— Говорю же, видимо, показалось.

Кажется, начинаю краснеть, поэтому делаю вид, что собираюсь помочь Сэй с посудой, а потом быстро ретируюсь в свою комнату.

Лежу на кровати и смотрю в потолок, пока сердце учащенно стучит, оповещая меня о чувствах, которые я всегда боялась испытывать.

Откровенно говоря, я веду себя как глупенькая девочка, выстраивающая воздушные замки от одного только взгляда на объект обожания. Жизнь меня совершенно ничему не учит, но это такое прекрасное ощущение! Оно переполняет изнутри, но это не то чувство, когда в маленький кувшин вливают океан страданий. Нет, это совсем иначе. Сердце переполняется чем-то добрым и теплым и как будто увеличивается в тысячу раз, впитывая каждое слово, каждый взгляд и жест. По всему телу возникает легкость — вот сейчас дунет ветерок и унесет куда-то далеко-далеко.

Пусть лучше снова будет так больно, что потребуются таблетки Хеймитча, чем перестать это чувствовать.

Встаю с кровати, обхватив себя руками, и плетусь к окну. Сегодня в два часа мне может повезти снова.

***Так проходят следующие три недели. Каждый мой день состоит из того, что я либо готовлюсь к завтраку, либо смиренно ожидаю следующего. Утром мы встречаемся все вместе, иногда Пит даже перебрасывается со мной парой фраз. Он задает много вопросов, мы на них старательно отвечаем. За все завтраки у него случилось только четыре приступа. Во время первого я ужасно напугалась, но Хеймитч сжал мою руку и отрицательно покачал головой, чтобы я ничего не предпринимала. И в самом деле, Питу удалось научиться переживать это без вреда для окружающих. Но после окончания приступа он всегда теряет всякое настроение и даже аппетит, они выматывают его не хуже, чем меня кошмары.

Однажды у нас с Питом все-таки случается диалог, после которого я понимаю, насколько глубоко удалось забраться Капитолию в его мозг. По телевизору, который играет фоном во время завтрака, рассказывают про открытие большой галереи искусств в Тринадцатом дистрикте. Хеймитч интересуется, не предлагали ли Питу отправить туда свои картины.

— Предлагали, но у меня ни одной не осталось, — равнодушно отвечает Пит. Я вспоминаю закрашенные холсты и невольно ёжусь.

— Почему не нарисуешь новые?

Он ненадолго задумывается, прежде чем ответить мне.

— У меня больше не получается. Не знаю, как я это делал раньше. Даже не могу представить, как можно придумать сюжет картины.

— Раньше ты рисовал свои кошмары, — я вспоминаю наш разговор однажды в поезде. — Это помогало тебе с ними бороться.

Он искренне удивляется моему ответу.

— Очень странный метод борьбы с кошмарами — окружить себя их изображениями и наяву.

Пожимаю плечами и спрашиваю:

— А как борешься сейчас? — начинаю переживать, что вопрос слишком личный, чтобы обсуждать его за завтраком с Сэй и Хеймитчем, но Пит спокойно отвечает.

— Никак. Все бесполезно. Стараюсь спать утром или днем, потому что ночью тяжелее проснуться. А когда просыпаюсь, все равно еще долго пытаюсь понять, где реальность, а где сон.

— И как понимаешь? — тихонько спрашивает Сэй.

— Во сне все легко и понятно, а в реальности в голове такая каша, что невозможно на чем-то сфокусироваться.

После этой фразы все надолго замолкают, чтобы переварить услышанное. Я лично безуспешно пытаюсь представить, что же вообще происходит у Пита внутри, если даже кошмары кажутся проще и легче.

Каждый день он печет какие-то шедевры, которые потом долго расхваливает Сэй.

И каждую ночь я испытываю необъяснимую ярость, когда вижу его с телефоном в руках.

Однажды во время беседы с Аврелием я ненавязчиво спрашиваю, как дела у других победителей, например, у Джоанны и Энни, на что доктор с энтузиазмом предлагает мне самой позвонить им и диктует два номера. Джоанне я даже звоню на следующий день, но она настолько пьяна, что еле ворочает языком, а вот второй номер только прожигаю взглядом.

Это неоправданная ненависть, потому что я даже не знаю, с ней ли беседует Пит. И даже если с ней, то девушка ничем не виновата передо мной. Наоборот нужно быть ей благодарной за поддержку товарища, но тугой узел внутри совершенно не дает мне испытывать никаких благородных чувств.

Порой это накрывает меня настолько сильно, что я реву всю оставшуюся ночь, чувствуя себя при этом последней дурочкой.

Хеймитч уговаривает меня сходить в лес, потому что доктор Аврелий настоятельно рекомендует всем нам загружать себя бытовыми делами. Но мне настолько не хочется показываться в городе, видеть своих старых знакомых, проходить мимо луговины, что я придумываю любые отмазки и другие занятия: мою окна, стираю занавески, протираю пыль и даже несколько раз самостоятельно готовлю ужин. Сэй вне себя от радости и хвалит меня так, будто я ребенок, который произнес первое слово.

Иногда мы даже ужинаем вместе, но чаще всего к этому времени Хеймитч уже предпочитает как следует напиться, поэтому совместные ужины не приживаются, как традиция.

Начиная с сегодняшнего дня, доктор Аврелий за хорошее поведение дозволяет Питу покидать пределы нашей Деревни, и сразу после завтрака он отправляются куда-то с Хеймитчем.

Сижу у окна целый день, но возвращаются соседи только в сумерках.

На следующий день на завтраке и Пит, и Хеймитч не могут поднять без охов и стонов даже руки. Вечером спрашиваю у Сэй, что вообще происходит, и она рассказывает, что в городе ведется активная стройка. В первую очередь отстраиваются жилые дома, потом самые важные объекты инфраструктуры, а к концу лета планируют начать строить фармацевтический завод. Люди все активнее возвращаются в дистрикт, но рабочих рук все равно не хватает, поэтому Пит с Хеймитчем и предлагают свою помощь местным рабочим.

Теперь моя слежка у окна теряет всякий смысл. Я очень волнуюсь за Пита, когда знаю, что он не дома. Да, с ним Хеймитч, но сердцу это не объяснишь. Успокаиваюсь, только когда вижу их на темной аллейке, замученных и уставших, но зато довольных.

Меня с собой, конечно же, даже не зовут, потому что я очень четко дала понять ранее, что не собираюсь покидать свои четыре стены. Остается только выспрашивать у Сэй, чем вообще они занимаются в городе, и как там успехи на стройке.

Женщина говорит, что Пит с Хеймитчем держатся особняком, но все равно являются предметом всеобщего внимания. Все жители знают нас в лицо, поэтому мы тут вроде местных знаменитостей.

Они помогают строить основные жилые улицы: таскают материалы, вывозят мусор, копают, короче говоря, делают все, что требуется. Спрашиваю, чем занимается сама Сэй, и она рассказывает, что своими силами восстанавливает Котел, который теперь будет полностью легальным. Сейчас там ничего купить нельзя, зато она снова кормит всех желающих своей стряпней. Готовить приходится очень много, потому что после окончания работ все набрасываются на еду, как голодные волки.

Сэй жалуется, что, как и раньше, не хватает свежего мяса, которое сейчас привозят всего раз в две недели.

— Давай я попробую помочь, — говорю я раньше, чем успеваю подумать, потому что жалею женщину за ее титанический труд. Она целыми днями помогает всем вокруг, так еще и персонально опекает нашу троицу. — Может быть, смогу приносить тебе пару уток или белок, как раньше.

Она очень радуется моей инициативе, а я только после задумываюсь, какое обязательство на себя вешаю. У нас только налаживается обычный быт, и, если Пит в своем восстановлении движется семимильными шагами, то я скорее еле ползу со скоростью черепахи.

Успокаиваю себя только тем, что Сэй никогда не осудит меня, даже если я в итоге не сдержу обещания.

Тем не менее, на следующий день я встаю еще до рассвета, одеваюсь, беру лук и отправляюсь в лес.

Лето уже почти вступает в свои законные права, так что даже ранним утром на улице тепло. Ноги несут меня мимо новых строений, мимо братской могилы, которая уже начинает порастать зеленью и полевыми цветами. Природе все равно на революцию, на потери и горе людей, она стабильно окрашивает мир яркими красками и наполняет воздух свежим ароматом лесных трав.

Пробираюсь через почти порушенный забор на окраине дистрикта, и бегу прямиком в лес. Когда добираюсь до нашего с Гейлом обычного места встречи, замираю и оглядываюсь, будто старый друг может поджидать где-то за деревом. Но здесь никого нет и, наверное, никогда уже и не будет. Мысль укалывает меня, будто иголка, но это вовсе не причиняет боль. Просто напоминание, что все изменилось, и никто не остался прежним, — такова цена нормального будущего.

Мелкие работы по дому хоть и дали возможность размять закаменевшие мышцы, но эти нагрузки не сравнятся с охотой в лесу. Уже на вторых силках, которые пытаются установить отвыкшие от мелких действий руки, я чувствую испарину на лбу и ноющие ноги. Еще через пару километров мне удается заметить стаю уток на небольшой полянке, но первый выстрел не приносит результата — я промахиваюсь и распугиваю остальных птиц.

Еще несколько месяцев назад я бы могла подстрелить утку прямо в глаз с расстояния в два раза больше. Но чего еще можно ожидать от своего организма, если единственная активность за день — слежка за соседним домом, сидя на подоконнике.

К счастью, стая делает круг и возвращается почти на прежнее место, и в этот раз мне везет. По дороге обратно удается подбить еще пару белок, так что домой я возвращаюсь почти довольная собой. Ноги хоть и устают от непривычной нагрузки, но в целом чувствую себя замечательно, как раньше всегда и было после лесных вылазок.

Открываю входную дверь, ожидая увидеть возню Сэй на кухне, но натыкаюсь взглядом на омут голубых глаз и замираю на месте. Пит, присев на ручку кресла, гладит развалившегося Лютика, а кот тает, как лед под солнцем, и громко мурчит, подставляя голову для ласки.

Очень понимаю тебя, Лютик.

— О, солнышко, мы уже начали волноваться! — доносится из кухни голос Хеймитча.

Здороваюсь со всей компанией, и кладу рядом с Сэй свою добычу. Женщина рассыпается в благодарностях, и обещает принести на ужин свежее жаркое из утки. Отвечаю, что обойдусь и тем, что есть дома, пусть лучше кормит рабочих.

— Это ты для строителей? — неожиданно спрашивает Пит.

Киваю и объясняю, что Сэй пожаловалось на нехватку продуктов, на что сосед отвечает мне искренней светлой улыбкой. В комнате будто становится еще солнечнее и теплее, а я чувствую, что будь я котом, тоже бы начала мурчать.

— Это здорово, Китнисс. Спасибо за помощь.

Лепечу что-то невнятное в ответ, а сама пытаюсь запомнить лицо напротив в самых мельчайших деталях.

Это первый раз, когда Пит улыбается мне со времен своего возвращения домой.

Комментарий к 4

Итак, мы с Вами уже приближаемся к основным событиям)

Какие у вас идеи и желания, относительно продолжения? Поделитесь, возможно, с кем-то мои замыслы совпадут)

Как обычно жду от вас любой обратной связи и 15 “жду продолжения”, для выхода следующей главы.

Спасибо за поддержку!

Проходит уже целый месяц, как Хеймитч с Питом вкалывают на стройке каждый день с утра до глубокого вечера без выходных. Ну а я чувствую себя совсем одиноко в и без этого одинокой Деревне Победителей.

Завтракаем теперь на рассвете и очень быстро, чтобы они успели отправиться в город до жары. Я покидаю дом иногда вместе с ними, а иногда сразу после, но наши пути расходятся: я выбираю уединенный лес, а они — тяжелую работу в кругу людей. По возвращению в пустой дом ничего не остается, как дремать где-то в углу, смотреть глупый телевизор или в сотый раз бесцельно шастать из комнаты в комнату. Благодаря одиночному заключению я, наконец-то, привожу жилище в человеческий вид.

Иногда, чтобы помочь Сэй, я свежу́ю добычу, которую удается приносить почти ежедневно, но чаще оставляю это занятие женщине. С тех пор, как от скуки я начала самостоятельно готовить, она приходит только один раз в день рано утром, делает завтрак, забирает тушки животных и иногда даже не остается вместе с нами, а сразу убегает в город. Люди все прибывают в дистрикт, жилья еле хватает, как и продовольствия. Да, больше никто не голодает, провизию завозят регулярно и увеличивают ее объемы в соответствии с численностью населения, но этого хватает ровно для того, чтобы обеспечить выживание. Новому правительству предстоит еще очень много работы.

Хеймитч рассказывает, что те счастливцы, которые уже получили дома с участком, занимаются разведением скота, сажают овощи и фрукты на выжженной земле, так что скоро проблемы с провиантом наладятся. Один старик дарит Хеймитчу два десятка крошечных гусят в знак почтения, так что теперь в нашей деревне прибавление. Не могу сказать, что шумное соседство меня радует, но это добавляет хоть какие-то новые занятия в мое скучное существование. Пока мужчины работают в городе, я несколько раз в день посещаю беспомощных желтых малышей, чтобы подсыпать им зерна или налить воды. Сам ментор души не чает в своих «детишках», даже дает каждому имя и каким-то удивительным образом отличает друг от друга.

Больше всего на свете я люблю отмечать новые витки прогресса в поведении Пита. Например, однажды утром он уверенно вспоминает историю про старшего брата из своего прошлого, даже не усомнившись в том, что это правда. А один раз заливисто смеется, пока Хеймитч рассказывает очередную пьяную байку.

Каждый день они делятся со мной событиями, произошедшими с ними за вчерашний день. Их почти перестали сторониться, Пит нашел себе несколько друзей, а Хеймитч пару собутыльников.

Укол ревности заставляет меня поджать губы и молчать до конца завтрака, но уже через пару часов я понимаю, что вела себя совершенно неадекватно, и остается надеяться, что этого никто не заметил.

Пит активно начинает жизнь с чистого листа, оставляя наши совместные подпаленные огнем и запачканные кровью страницы далеко позади. Могу ли я винить его за это? Нет. Виню ли? Сложный вопрос…

Кто я для него теперь? Возможные ответы на этот вопрос порой заставляют меня плакать много часов подряд. Мой мир продолжает крутиться вокруг светловолосого парня, и я со всей глубиной понимаю, насколько обидно и больно ему было, когда в далеком прошлом я пыталась сместить его на задворки своей жизни, порой специально игнорировала или случайно не замечала. Это было будто в другой жизни и с другой Китнисс. Какая же глупая была та Китнисс!

Ревность теперь становится моей лучшей подругой. После возвращения домой Пит, как правило, проводит время на кухне: ужинает или печет что-то для нашего завтрака, а потом вскоре отправляется в спальню, включает ночник, открывает окно настежь и засыпает. Но спит совсем недолго, обычно не дольше часа, потому что потом его начинают мучить кошмары. И если раньше я, даже находясь в одной кровати с Питом, не знала, снился ли ему дурной сон, потому что он не издавал и звука, то сейчас все совершенно иначе. Если мне тоже удается заснуть пораньше, то раздирающие душу крики вырывают меня из царства Морфея, заставляя сердце усиленно стучать.

Пит после пробуждения долго мечется по комнате, а потом всегда направляется к телефонной трубке. Даже учитывая мертвую тишину Деревни и открытые окна наших соседних домов, мне не удается разобрать ни слова из разговора. Но, если честно, мне хватает и этого. Сами звуки активно льющейся ночной беседы вынуждают меня вновь и вновь буравить взглядом телефонную книжку со злосчастным номером внутри.

За все это время у нас, видимо, не формируется достаточного уровня доверия и близости, чтобы снова разделять кошмары друг с другом. Только вот я не знаю, что могу сделать еще, а спрашивать совета у Аврелия не хочу: беседы с этим умником помогают только Питу, а меня исключительно выводят из себя.

Просить совета у Хеймитча я боюсь, потому что он слишком много времени проводит со своим подопечным, и может сболтнуть ему лишнего. А неловких молчаний мне и так хватает — Пит все чаще, пытаясь сказать мне что-то, замолкает или отводит глаза.

За неимением вариантов обращаюсь к Сэй, предварительно пару дней собираясь с мыслями и набираясь смелости. Женщина же сразу начинает уверять меня, что все совсем не так, что наше общение со стороны выглядит легким и дружеским, а если я все-таки хочу проводить в компании Пита больше времени, то мне следует появиться в городе и предложить свою помощь.

После этого разговора я еще долго злюсь, потому что, во-первых, не хочу слышать ни от кого подобного жалостливого вранья, во-вторых, совершенно не желаю думать исключительно о дружеском общении, если разговор идет о Пите, и, в-третьих, даже не могу представить, как снова могу появиться в обществе.

Тем не менее, через несколько дней душевных терзаний, возвращаясь около полудня из леса, я сворачиваю не на привычную дорожку к Деревне, а иду прямиком в город. Занести свежую добычу Сэй — отличный предлог появиться там и хотя бы разведать обстановку.

Пытаюсь быть незаметной, опускаю глаза в пол и обхожу все скопления людей, но все равно постоянно слышу свое имя из чужих уст и замечаю перешептывания и излишнее внимание. Мысль о том, что не так уж и много людей в нашем дистрикте ходят с луком и стрелами за плечами и подстреленной уткой в руках, посещает меня слишком поздно.

Браво, Китнисс, ты — гений конспирации.

К тому времени, как я добираюсь по памяти до прежнего местоположения Котла, щеки уже пылают румянцем, а в ушах шумит пульс. Сэй, завидев меня издалека, радостно машет рукой и зовет по имени, чем привлекает еще больше внимания. Стараюсь быстро скрыться под самодельным навесом, который теперь служит началом нового рынка, и отдаю женщине утку. Она крепко обнимает меня, слишком много раз благодарит, а потом предлагает остаться и помочь ей с готовкой, если у меня, конечно, нет других планов. Из груди вырывается смешок, когда я вспоминаю скитания по дому — единственное мое ежедневное занятие.

Оставаться здесь и быть предметом всеобщего внимания жутко некомфортно, но у меня есть важная задача, связанная с напарником, так что я соглашаюсь.

Сэй вводит меня в курс дела, показывает завершенные строения и те, что пока только планируется возвести, и я искренне удивляюсь скорости, с которой дистрикт перестал быть похожим на огромную полыхающую могилу. Нам встречаются люди, которых я не знала раньше, но теперь они, кажется, знают меня. Очень странное чувство, когда незнакомцы здороваются или округляют глаза и быстро отходят в сторону, освобождая путь. К счастью, никто не лезет с вопросами и даже не приближается слишком близко, чему я очень рада. Наверное, слухи о моей «психической нестабильности», а именно этим диагнозом нас с Питом наградила пресса, делают свое дело. Кому надо рисковать и приближаться к чокнутой девчонке?

Мы возвращаемся обратно под навес, и мне поручают нарезать целый таз корнеплодов, чем я и занимаюсь следующий час. Пита и Хеймитча нигде не видно. Я пытаюсь невзначай выведать их местонахождение, но женщина пожимает плечами и говорит, что встречаются они только во время обеда, а до этого все заняты своими делами.

И хотя мое дело здесь заключается исключительно в том, чтобы стать еще ближе к Питу, я послушно кромсаю морковку, даже когда руки почти немеют от монотонной работы.

Когда гигантские котелки Сэй наполняют окружающее пространство аппетитным ароматом, со всех сторон начинают сползаться люди. Отхожу подальше от раздачи, чтобы не привлекать еще больше внимания, и выслеживаю знакомые лица.

В числе последних за едой подтягиваются два Победителя: пыльные и потные, еле перебирающие ногами. На улице стоит жара, поэтому мне тяжело представляется, как в такую погоду вообще можно заниматься тяжелой работой под открытым небом.

Когда Хеймитч, наконец-то, выхватывает из толпы мое приближающееся к ним лицо, он замирает и даже притормаживает рукой Пита. Тот явно не понимает, в чем вообще дело, пока я не здороваюсь с ними, снова заливаясь краской.

— Это что же, у нас закончился домашний арест? — издевается ментор, а я с жадностью разглядываю лицо улыбающегося парня рядом, воспринимая эту улыбку исключительно на свой счет.

Мы направляемся за толпой людей к моему новому рабочему месту, и Пит с любопытством начинает выспрашивать, почему я вообще решила появиться в городе, пока Хеймитч занимает очередь за едой.

— Сэй нужна помощь, она попросила меня утром, — нагло вру я.

Волосы Пита от постоянного пребывания на солнце приобрели какой-то удивительный золотистый оттенок, а на носу появились веснушки. Челка прилипла ко лбу, и мне очень хочется смахнуть ее, прикоснувшись к его лицу, но я все еще боюсь вызвать негативную реакцию. Он борется с кошмарами днем и ночью, и мне уж точно не стоит становиться причиной их дополнительного появления.

— А я подумал, что тебе стало лучше, — говорит Пит, пожимая плечами.

— В каком плане «лучше»?

— Ну, знаешь… — он глубоко вдыхает, подбирая слова. — Хеймитч говорит, что все здесь напоминает тебе о том, о чем совсем не хочется вспоминать. Я думал, именно поэтому ты и не хочешь выходить из дома.

Не могу сдержать улыбку. Они говорили обо мне. Возможно, даже сам Пит интересовался, почему я отказываюсь проводить с ними время.

— Прошлое напоминает о себе, где бы я ни находилась. Достаточно даже просто посмотреть в зеркало, — я грустно усмехаюсь.

— Да, верно, — голубые глаза становятся печальными. — Мне в этом плане повезло немного больше, — бросаю удивленный взгляд, и Пит продолжает свою мысль. — Я ведь многое до сих пор не помню или не могу понять, было это или нет.

— Не думаю, что это везение, Пит, — наши взгляды встречаются, и мое сердце замирает. Совершенно нет сомнений, что я разговариваю сейчас с обычным Питом, которого знаю с детства. Как я вообще могла думать, что он исчез навсегда?

Наверное, я разглядываю его слишком настойчиво, потому что парень отводит глаза. А я, потеряв всяческий самоконтроль или просто погрузившись слишком глубоко в свои мысли, протягиваю руку и смахиваю надоедливую прядь с его пыльного лица.

Пит удивленно отшагивает назад, а я одергиваю руку и замираю, ожидая худшего. К счастью, в этот самый момент подходит Хеймитч с тарелками.

Мы усаживаемся под железной колонной, служащей опорой для большого навеса, немного поодаль от остальных. Пит принимает максимально отстраненный вид, поглощая горячую пищу, а я не могу есть, потому что мысли заняты совершенно другим.

Я совершила ошибку? Или не сделала ничего страшного? Может быть, надо было сначала посоветоваться с Хеймитчем или доктором Аврелием? Еще пару месяцев назад ментор говорил, что Пит очень эмоционально реагирует на любые прикосновения, вдруг я своим дурацким порывом сломала все то, что он выстраивал долгими неделями? С другой стороны, я неоднократно видела, как Хеймитч с Питом жмут друг другу руки, а Сэй иногда может потрепать его по волосам или коснуться плеча. Хотя глупо сравнивать себя с ними, ведь именно меня в глазах напарника сделали переродком.

Ковыряюсь в своей тарелке и неохотно погружаю в рот кусочки овощей, когда чувствую на себе взгляд и поднимаю глаза. Пит сразу же отворачивается и делает вид, что чертит что-то палкой на земле. Не могу ничего прочесть по его лицу, он все также погружен в себя. Хеймитч предлагает мне отправиться с ними на стройку, но потом оценивающе осматривает меня с ног до головы, и сообщает, что погорячился. Всем понятно, что это будет для меня слишком.

— Ничего страшного, я помогу здесь Сэй с внучкой, — отмахиваюсь я, поднимаясь с пола.

— Тогда увидимся вечером? — подает голос Пит.

Я неловко улыбаюсь и киваю, и парни уходят вслед за остальными рабочими.

Время до вечера пролетает незаметно, когда ты погружен в активную работу: мы делаем заготовки для ужина, собираем то там, то здесь остатки разрушений, которые все еще напоминают о том аде, который обрушился на эти земли прямо с неба, а я еще и вызываюсь следить за внучкой Сэй, чтобы соответствовать легенде. Девочка не доставляет неудобств, она может часами безотрывно играть с какими-нибудь ленточками или со своей лошадкой, поэтому я просто держусь неподалеку.

За день ко мне подходят несколько старых знакомых. Все как один выглядят нерешительно и слегка напугано, спрашивают, как я себя чувствую, и говорят, что рады моему присоединению к общим работам. Мне неловко, но в то же время приятно. Мать одной из моих одноклассниц даже неуклюже обнимает меня за плечи, а потом отстраняется и со слезами на глазах произносит:

— Китнисс, спасибо тебе, девочка! Моя Ирида, не обернись все так, в этом году была бы на 83 карточках…

Киваю, не сразу понимая, о каких вообще карточках речь, а когда смысл, наконец, доходит, на сердце становится очень тепло. Больше не будет Голодных Игр, поэтому людям не нужно подвергать детей дополнительному риску ради тессеров. Семья Ириды тоже жила в Шлаке, только у них было четверо детей, и она была самой старшей. Отец пострадал в шахтах много лет назад и был инвалидом, а мать, как могла, подрабатывала разнорабочей. Мы не были подружками, но я точно знаю, что временами эта семья боролась за выживание еще сильнее нашей.

Сэй в очередной раз подходит ко мне поинтересоваться, все ли в порядке, и я утвердительно киваю.

— Ужин через полчаса, — объявляет женщина. — Но Пит с Хеймитчем обычно не ужинают здесь, а сразу уходят домой.

С этого момента время течет совершенно иначе, и по моим личным ощущениям проходит целая вечность, прежде чем я вижу знакомые лица. Хеймитч распивает одну флягу с каким-то мужчиной, которого я вижу впервые, а Пит просто плетется рядом. Прощаюсь с Сэй и направляюсь к ним.

Пит встречает меня легкой улыбкой, а Хеймитч, от которого несет уже за пять шагов, смачно прижимает к себе и представляет своему собутыльнику, имени которого я не запоминаю. Они уходят вперед, а мы с Питом идем немного позади, чтобы не пришлось поддерживать пьяных бесед.

— Как день прошел? — решаю первая нарушить тишину.

— Все как обычно, — отвечает Пит. — Почти закончили дом для семьи, у которых целых пять маленьких детей.

— А где они живут сейчас?

— С двумя другими семьями в уже готовом доме.

— Как-то это несправедливо, — я впервые задумываюсь об этом, отчего даже становится стыдно. — Каждый из нас живет в огромном пустом доме, а еще дюжина домов в Деревне и вовсе пустует, пока люди ютятся непонятно в каких условиях.

— Мы с Хеймитчем предлагали занять пустующие дома, но никто не захотел, — он пожимает плечами. — У людей с этим местом связаны не самые лучшие воспоминания.

— Как и у нас, — заключаю я.

Пит кивает, и мы какое-то время идем молча, погруженные в собственные мысли.

— У меня совсем мало воспоминаний об этом доме, — грустно заключает Пит. — Родители ведь не переехали со мной после победы, верно? — я киваю. — Ну вот, я так и думал.

— Что еще помнишь?

— Помню, как было одиноко. И как объявили о Квартальной бойне, после которой мы каждый день готовились и тренировались. Еще помню начало Тура. Хотя нет, этого не помню, просто видел запись, — он легко усмехается, почесывая голову. — И как ты кричала по ночам. Каждую ночь. Это точно правда, потому что ничего не изменилось.

Теперь усмехаюсь я.

— Да, прости, — Пит кивает, не глядя мне в глаза. — Ты кстати тоже.

— Тоже что?

— Кричишь по ночам.

— Да? — удивляется он. — Думал, что просто подрываюсь с кровати.

Отрицательно машу головой.

— Нет, так было раньше. Иногда даже не подрывался, а просто просыпался… — в голове проносится произнесенное однажды: «Мои кошмары только о том, как я теряю тебя. Как только вижу тебя рядом, я успокаиваюсь». Втягиваю носом воздух, снова чувствуя в груди тупую боль и пустоту.

Смотрю в глаза Пита, а он будто ждет продолжения, но у меня не хватает мужества вымолвить еще хоть слово. Через пару минут он, как следует покопавшись в своей голове, произносит:

— Да, кажется, я помню.

Поворачиваюсь, чтобы заглянуть ему в лицо, случайно касаясь своей рукой ладони Пита. Он быстро одергивает руку и на секунду жмурится, а я чувствую себя так, словно по мне ударила молния. Причем второй раз на день. Взамен тупой боли приходит горячая знакомая злость.

— Можешь не шарахаться, я не кусаюсь, — произношу тихо, но агрессивно, не в силах сдержаться, а парень обиженно хмурится.

— Ты думаешь, я специально?!

И снова секундная перемена в настроении. Понимаю, что, если опять пойду по этому пути, мы окажемся ровно в том же месте, с которого начинали. Любая агрессия с моей стороны без исключений провоцирует ещё большую агрессию Пита. И если раньше я ждала, что он своим прохладным спокойствием в любой ситуации слегка остудит мой горячий пыл, то сейчас в роли огнетушителя следует выступить мне.

Обхватываю себя руками, роняя голову на грудь, и как можно спокойнее говорю:

— Прости.

Пит все ещё нахмуренно смотрит на меня, прожигая своим взглядом, поэтому я добавляю:

— Я случайно до тебя дотронулась. А днем… Днем тоже случайно! Хеймитч предупреждал меня, а я забыла. Прости.

Наконец, тучи немного расступаются, морщинка между бровями исчезает, и он легко кивает.

— Не извиняйся, — отвечает Пит и слегка ускоряет шаг.

Хеймитч, обгоняющий нас метров на пятнадцать, оборачивается, дойдя уже до наших домов.

— Эй, детки, вы чего не поделили?

— Ничего, — отвечаем мы хором, расходясь в разные стороны и оставляя ментора в недоумении.

Мой голос при этом звучит грустно и обреченно, а голос Пита насквозь пропитан раздражением.

Комментарий к 5

В этот раз глава небольшая, но она нужна нам, чтобы перейти к главным событиям, которые случатся совсем скоро)

Приготовьте ваши нервные системы:D

Как обычно, очень ожидаю от Вас поддержки в виде комментариев и 15 “жду продолжения” для выхода новой главы.

Активность совсем маленькая, а так хочется видеть, что кому-то интересна моя писанина.

В любом случае, спасибо!)

Комментарий к 6

В первую очередь благодарю Вас за поддержку после прошлой главы!

Ваши отметки “нравится” и “жду продолжения” греют автору сердечко, а комментарии с добрыми словами и размышлениями вообще дарят улыбку на целый день.

Спасибо огромное и приятного чтения!

Всю ночь не могу сомкнуть глаз, прокручивая в голове наш последний разговор. Вновь и вновь в памяти всплывают картинки, и в какой-то момент мне уже кажется, что все это случилось не со мной. Будто это просто ролик, который крутят по телевизору, чтобы показать, как не надо вести себя с охморенными бывшими женихами.

Но, к сожалению, это не так.

Я облажалась.

Снова.

С Питом сейчас словно рядом с пороховой бочкой — хватит и искры для взрыва, а у меня внутри целый пожар, который никак не сдержать. Нам просто противопоказано общество друг друга, и я это прекрасно понимаю, но ничего поделать с собой не могу.

Расстояние, которое напарник старательно выдерживает между нами в физическом и моральном смысле, действует на меня, как красная тряпка. Хватает только воспоминания, как он отдергивает руку, чтобы я уже чувствовала внутри клокочущую злость.

Теперь я понимаю Гейла, вечно раздраженного и срывающегося то на меня, то на Пита, поступающего порой совершенно нерационально. Вот что им двигало…

Ну что ж, мама всегда говорила, что земля круглая, поэтому теперь я получаю по заслугам сполна.

И когда глубоко за полночь со стороны соседнего дома раздаются крики, я просто накрываю лицо подушкой, а сердце грохочет так, что кроме него ничего не слышно.

Я не подойду к окну. Не буду больше испытывать себя на прочность. Не мое дело, на чьем плече находит утешения Пит, если это не мое плечо. В первую очередь надо разобраться со своими злобными и агрессивными тараканами, а потом уже лезть в чужую жизнь.

Ближе к утру понимаю, что через несколько часов нам предстоит встретиться снова, и тревога окутывает меня с головы до ног. Холодные мурашки искрами рассыпаются по телу, а живот неприятно тянет. Я не хочу этой встречи, но в то же время только о ней и думаю.

Тысяча вопросов в голове не дает сомкнуть глаз всю ночь, и к приходу Сэй я чувствую себя, словно выжатый лимон. Женщина замечает мое состояние, и предлагает остаться дома, чтобы отоспаться днем, но я отказываюсь. После недолгих споров ей все же удается убедить меня хотя бы не идти в лес, так как сегодня после обеда и так привезут провизию.

Следом приходит Хеймитч и шепотом интересуется, нужно ли ему беспокоиться о вчерашнем вечере. Отрицательно машу головой. Нельзя говорить правду о том, что я снова все испортила, а то они могут опять запретить нам видеться. Если уж кто-то и станет инициатором прекращения нашего общения, то точно не я. Не в этот раз.

Когда завтрак уже готов, и я начинаю волноваться, на пороге появляется Пит со свежими сырными булочками. Он не пек их с того самого дня, когда просил прощения за свой приступ.

Это что-то значит? Энни снова посоветовала ему сделать первый шаг к примирению или теперь это просто символ его чувства вины? Только вот Питу не за что себя винить. Это я должна печь булки и заодно учиться держать язык за зубами. А, может быть, это вовсе ничего и не значит. Просто булочки, и всё тут.

Пытаюсь не встречаться с Питом взглядом, но когда это все же происходит, то не могу обнаружить на его лице и капли раздражения или напряжения. Он все еще немного сонный, а волосы мило примяты с одной стороны. Сейчас он с каждым днем все больше становится похож на того парня, с которым мы строили планы побега на Арене 75-х Игр. Физический труд и пребывание на солнце снова сделали его сильным и здоровым внешне, а умировотворённое лицо, надеюсь, символизирует хотя бы небольшую победу над внутренними демонами.

Пит красивый.

Одна только эта мысль окрашивает мои щеки в пунцовый цвет, а парень, будто прочитав мои мысли, поднимает свой взгляд и неуверенно улыбается.

— Хочешь булочку, Китнисс? — он подвигает корзинку чуть к моей половине стола. — Это ведь твои любимые?

Киваю и отправляю одну в рот, пытаясь справиться с нахлынувшим смущением.

— Сам вспомнил? — интересуется Хеймитч.

Пит ненадолго задумывается, а потом, слегка пожав плечами, спокойно отвечает, выбивая у меня почву из-под ног:

— Я вроде бы этого даже никогда и не забывал.

Жую булку и думаю о том, что мое сердцебиение сейчас слышно, наверное, даже в Капитолии.

Почему он не злится на вчерашнее? Почему он так мил? Может быть, я слишком сильно накрутила себя ночью, а на самом деле ничего страшного не случилось?

До конца завтрака тоже не происходит ничего экстраординарного, только Сэй сообщает всем, что сегодня я не пойду охотиться, а сразу отправлюсь в город вместе с ними.

— Молодец, солнышко! — Хеймитч одобрительно сжимает мое плечо. — Надо больше бывать на солнце, а то ты уже позеленела в этих стенах.

— Может быть, это из-за твоего перегара? — парирую я, и все за столом, включая Пита, прыскают от смеха.

Теперь уже расслабляюсь и я.

Мы отправляемся в город всей четверкой, предварительно посетив дом Хеймитча, чтобы он мог распрощаться со своими пернатыми детишками и убедиться, что у них полно еды и воды. Сэй, разглядывая выводок, говорит, что ждет не дождется, когда сделает жаркое из гусятины, и на лице ментора появляется такой ужас, что я начинаю смеяться до боли в животе.

— Держи свои желания при себе! — говорит он, закрывая дверцу загона перед ее носом.

Мы вяло плетемся под рассветным солнцем, когда Пит вдруг замедляет шаг и глазами показывает мне к нему присоединиться. Замедляюсь и иду рядом, а когда расстояние между нами и нашими надзирателями становится приличным, Пит неуверенно начинает беседу.

— Не слышал, чтобы ты сегодня ночью кричала.

— Да, мне как-то не спалось…

— Ну вот, — он грустно усмехается, — а я-то думал, что хоть кто-то выспался.

— А ты кричал.

— Да, мне снился сон, который, кажется, совсем не сон.

— Это как? — смотрю ему в глаза, а он задумчиво почесывает голову.

— Иногда мне снится то, что было в самом деле. Правда, чаще всего в конце набегают какие-нибудь переродки с глазами мертвых трибутов, но на утро из этого можно вычленить воспоминания.

— Расскажешь? — спрашиваю я, не до конца понимая, насколько имею право просить о подобном, но Пит кивает.

— Эээ, да ничего особенного. Снилось, как мы устроили пикник и бросали яблоки в силовое поле на крыше Тренировочного Центра перед Квартальной Бойней.

Резко поднимаю глаза и замираю. Ничего особенного?! Да это был один из самых особенных дней в нашей жизни! И даже прекрасно понимая, что все воспоминания обо мне были так или иначе стерты или переписаны, мне становится чертовски обидно.

Поджимаю губы и стискиваю кулаки, чтобы сдержаться и не сказать лишнего, а Хеймитч, будто спиной почувствовав неладное, разворачивается и недовольно кричит, чтобы мы перестали шушукаться и шевелили ногами. Послушно ускоряю шаг.

— Мы с Китнисс как раз обсуждали, что неплохо бы прогуляться в сторону леса и проверить ее силки, — вдруг выдает Пит, а я на секунду округляю глаза, но быстро подхватываю его умысел и как можно спокойнее подтверждаю сказанное.

— Да, вдруг ночью кто-то попался, а с такой жарой завтра тушку придется только выбросить.

— Вдвоем? — с удивленной усмешкой спрашивает ментор, и мы киваем. — Пит, если ты решил ее прибить и закопать в лесу, то лучше скажи сейчас.

Я закатываю глаза, а Пит спокойно смеется.

— Да ладно тебе, Хеймитч, ты уже замучил парня своим обществом! Дай ему прогуляться без твоей кислой мины, — внезапно подключается Сэй.

— А я, если что, быстро бегаю, — добавляю с как можно более доброй улыбкой, пытаясь унять возникшее волнение, и Хеймитч сдается.

— Полчаса! — приказывает он, удаляясь в другую сторону, пока мы уже сворачиваем к луговине.

Пит явно не просто так хочет остаться наедине, ему нужно что-то сказать или спросить. И, с одной стороны, я рада, что он сам стал инициатором нашей прогулки, но, с другой стороны, если сейчас что-то пойдет не так, все усилия пойдут насмарку. Больше я не должна лажать, что бы там ни случилось, и как бы обидно ни было.

— На самом деле пойдем в лес? — интересуюсь я, когда мы перебираемся через почти заваленный забор.

— Насколько мне известно, я не самый лучший напарник для лестных прогулок, но могу попытаться в этот раз не топать.

— Ты это помнишь?

Он отрицательно качает головой.

— Не совсем. Смотрел запись с Игр много раз, так что не знаю, насколько это воспоминание.

— Мне кажется, я никогда не смогу себя заставить посмотреть Игры снова, — трясу головой, пытаясь избавиться от нахлынувших кадров.

— Ну, знаешь, когда другого варианта нет, ничего не остается, — смиренно отвечает Пит, и мне становится его жаль.

Да, очень долгий период нашей жизни подробно запечатлен капитолийскими камерами. Только вот насколько можно верить этим картинкам? Ведь самое важное, все то, что нужно вспомнить Питу, всегда происходило за пределами кадра. Если смотреть интервью и записи Игр, можно запутаться еще сильнее.

Точно знаю, что еще в Тринадцатом ему объяснили, что часть всего этого была лишь для нашего выживания, а в действительности наши отношения были совсем другими. Но вряд ли кто-то мог объяснить, какими именно они были, потому что это неподвластно даже мне. А тогда, после спасательной миссии и нашей первой встречи, Пит видел меня холодной и отстраненной, что только подтверждало все ужасы, вложенные ему в голову.

Я внушила себе мысль, что Пита больше нет, и просто бросила его на произвол судьбы, вместо того, чтобы быть рядом. А должна была пересилить себя и вместе с ним отсматривать кадры и репортажи, объяснять и уговаривать поверить.

— Расскажешь, почему захотел избавиться от наших надзирателей? — перевожу тему, когда мы уже добираемся до кромки леса.

Свежесть и легкая прохлада сразу же обнимает кожу, и Пит с каким-то удивительным для меня наслаждением глубоко вдыхает влажный воздух.

Невольно начинаю улыбаться, усаживаясь на поваленное бревно неподалеку.

— Сначала хотел извиниться за вчерашний вечер, — говорит он, виновато заглядывая мне в глаза.

— Ты не должен извиняться, — отвожу взгляд, потому что к щекам опять приливает кровь.

— Должен, конечно! — Пит усаживается рядом на бревно и проводит рукой по влажной коре. — Наше общение только начинает налаживаться, как я все порчу.

— Собиралась сказать тебе то же самое, — он улыбается и облегченно вздыхает, а я пытаюсь подобрать нужные слова. — Просто объясни мне, что можно делать, а что не стоит.

— Об этом я и хотел поговорить, Китнисс, — его взгляд в мгновение становится задумчивым и немного печальным. — Я еще сам не знаю, насколько доверяю себе. Так что всем вокруг нужно быть осторожнее, а в особенности тебе. Потому что, если начинается приступ… — он замолкает и качает головой. — Ты сама знаешь, что может произойти.

Киваю, и между нами повисает молчание. Неловкость плавно перетекает в раздражение, которое я пытаюсь контролировать всеми своими силами. Только в этот раз я злюсь на себя — совершенно неспособную вести диалоги.

К счастью, после долгого погружения в себя, Пит снова начинает говорить.

— Я просто хочу сказать, что давно не считаю тебя переродком или вроде того. Поэтому не обижайся, если я вдруг веду себя странно, — это не имеет к тебе никакого отношения. Сейчас у меня в голове такая каша, что я даже сам не знаю, отчего может накрыть в следующую минуту. И я не хочу больше никому навредить, хватит и того, что уже случилось…

— Пит, не вини себя в этом, — начинаю я, но он перебивает меня, не дав закончить.

— Нет, я должен винить, чтобы больше ничего подобного не было.

— Ты отлично справляешься, Пит! Я уверена, что больше этого не произойдет, — на автомате вытягиваю руку, собираясь ободряюще сжать его ладонь, но быстро опоминаюсь, и кладу ее рядом. Пит взглядом провожает мое движение, слегка улыбается, а потом сам аккуратно накрывает мою ладонь своей. По коже пробегают мурашки, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заключить его в объятия. По всему телу разливается волна спокойствия: все именно так, как и должно быть.

Разве может быть на всем свете более подходящее место для моей ладони?

— Спасибо, — выдыхает он, убирая свою руку, а я чуть не начинаю хныкать от разочарования, но не подаю виду, а только легко киваю. — А в лесу здорово! Может, иногда будешь звать меня поохотиться?

— Ладно, — эта мысль меня безумно забавляет. — Но если распугаешь всю добычу, сам объяснишься перед Сэй.

— Идет, — усмехается Пит и встает со своего места. — Пойдем в город, пока Хеймитч не примчался сюда с поисковой группой.

Уходить совершенно не хочется, но все же приходится встать.

По дороге обратно я уже жалею, что не смогла узнать больше о состоянии Пита, но успокаиваю себя тем, что это не последняя наша беседа. Теперь становится совершенно очевидно, что в прогрессе наших взаимоотношений заинтересована не только я.

Хеймитч машет рукой и, кажется, облегченно вздыхает, когда мы появляемся под навесом Сэй. Быстро окинув нас взглядом, ментор говорит, что их с Питом уже давно ждут, и уводит напарника, а меня оставляет на попечение Сэй.

И я делаю все, что говорит мне женщина, не в силах сдержать улыбку.

*** Работа в городе теперь становится для меня обычным делом, и даже люди вокруг, кажется, постепенно привыкают к моему присутствию. Спустя пару недель ежедневной готовки на весь дистрикт с Сэй, Хеймитч предлагает мне присоединиться к ним на стройке, так как там критически не хватает рук. Я охотно соглашаюсь, мысленно надеясь, что буду чаще видеть Пита. Теперь мне поручают красить полы и стены в уже почти готовых домах, как и другим женщинам, вызвавшимся помогать.

Вопреки всем ожиданиям, с соседями по Деревне мы все равно не видимся вплоть до обеда. Но зато тем для разговоров во время отдыха и завтраков становится еще больше, и я чувствую, как общение становится проще и легче с каждым днем.

А еще иногда я замечаю на себе взгляд Пита, но стоит нашим глазам встретиться, как он смущенно отворачивается или делает вид, что чем-то занят. Хотя, скорее всего, это лишь мои глупые грезы. Я постоянно пытаюсь завести с ним беседу, и чаще всего он охотно ее поддерживает, но больше не предпринимает попыток прикоснуться ко мне или остаться наедине. И я терпеливо жду, потому что приступы, как и кошмары, никуда не уходят, а это значит, что на восстановление требуется гораздо больше времени, чем хотелось бы.

Но сегодняшний день точно обещает быть отличным, потому что, когда я возвращаюсь из леса с добычей, то узнаю, что вечером в дистрикте состоится праздник. Рано утром девушка по имени Кассия, с которой я несколько раз встречалась на кухне Сэй, производит на свет первого ребенка в нашем заново отстраивающемся дистрикте. Чудесную маленькую девочку, которой никогда не придется участвовать в церемонии Жатвы, называют Эва, что в переводе с какого-то древнего языка означает «жизнь».

И в честь этого поистине знакового события сегодня после окончания всех строительных работ каждого жителя ждут на празднике, организованном собственными усилиями. Сэй обещает, что будет музыка, какие-никакие угощения и даже выпивка. Пита отсылают домой, чтобы он сделал для маленькой Эвы именинный торт, а меня в лес — собрать побольше ягод.

По дороге обратно я думаю лишь об одном: если Сэй весь вечер будет занята готовкой и раздачей еды, а Хеймитч доберется до алкоголя, то мы с Питом снова сможем провести время вдвоем.

Но, к сожалению, все мои планы рушатся, потому что к вечеру у бывшей площади собирается столько людей, что мне впервые за долгое время становится настолько неуютно, что даже хочется сбежать домой. Об уединении не идет и речи, хотя мы все равно держимся вместе и даже пытаемся проникнуться общей радостной атмосферой. По крайней мере, я пытаюсь, а мои сопровождающие, кажется, искренне веселятся от души.

Совсем скоро голова начинает болеть от шума и музыки, и я удаляюсь от толпы как можно дальше, а по пути даже умудряюсь заполучить кусочек вкуснейшего торта.

Мой дистрикт оживает с каждым днем. Его раны затягиваются, он обрастает новыми домами и строениями, сюда приезжают люди со всей страны: кто-то хочет в будущем устроиться на фармацевтический завод, кому-то оплачивают переезд для помощи со стройкой, некоторые просто хотят сменить привычный образ жизни и навсегда покидают свои старые, зачастую разрушенные жилища. Всего несколько месяцев прошло, а уже трудно поверить, что это самое место, на котором я сейчас сижу, поглощая торт, было завалено обломками и человеческими останками.

Всё вокруг восстанавливается и оживает. А это значит, что и у нас с Питом есть шанс когда-нибудь стать нормальными. По-крайней мере, я очень сильно в это верю.

Стоит только подумать про напарника, как я замечаю его в компании других мужчин, которых тоже часто вижу на стройке. Они направляются к еде и напиткам, шумно при этом что-то обсуждая.

Ну вот и побыли вдвоем…

Поднимаюсь с земли и планирую пойти и сообщить Питу, что отправляюсь домой, так как нехорошо себя чувствую. Может быть, даже стащу еще кусочек торта в качестве утешительного приза, раз уж вечер не задался.

Однако, приблизившись к навесу, я вырываю из разговора свое имя от незнакомого парня, отчего замедляю шаг и почему-то решаю укрыться и незаметно подслушать беседу. Первоначальный вопрос расслышать не удается, но зато я слышу ответ Пита:

— Нет, мы живем напротив, как и раньше, — спокойно говорит он.

— Так, а вся эта история с любовью до гроба, свадьбой и ребенком?

— Ну, знаешь… — неохотно потягивает Пит. — Это все в прошлом, а частично вообще выдумка.

Удивленные голоса почти хором заполняют пространство, а я будто получаю приличную оплеуху и начинаю жалеть, что затеяла этот идиотский шпионаж.

Я не хочу этого слышать. И я не должна этого слышать. Но не могу заставить себя уйти. Сердце бешено колотится, и я лишь только глубоко дышу, пытаясь его успокоить.

— Так это отличные новости, — подключается уже другой мужчина. — Моя сестрица давно положила на тебя глаз, обрадую ее завтра утром!

Гогот мужских голосов теперь вызывает отвращение, и я все-таки решаю сбежать подальше. К сожалению, еще раньше, чем я успеваю отойти на приличное расстояние, ответ Пита словно гвоздями прибивает меня к полу.

— Не стоит зря радовать сестру, — вполне серьезно отвечает Пит. — У меня есть девушка.

Не могу понять, что происходит со мной в этот момент, потому что к горлу подкатывает тошнота, а некогда приятное послевкусие от десерта становится до ужаса приторным. Щеки горят, а уши закладывает. Кажется, я бегу со всех ног, а потом как будто еле плетусь, но через какое-то время все-таки оказываюсь на пороге своего дома.

В мыслях болезненно пульсирует: «Я должна узнать!», отдавая неприятным ощущением в виски.

Я должна узнать, хотя прекрасно понимаю, что это ничего не исправит. Сердце подсказывает не делать этого, но ураган бушующих внутри эмоций оказывается сильнее, поэтому я уже стою у телефонной трубки с блокнотом в руках.

Сейчас глубокая ночь, но девушке на том конце провода, судя по всему, не привыкать к поздним звонкам. И пока гудки отсчитывают мгновения до момента истины, я пытаюсь понять, что вообще планирую сказать.

— Алло, — произносит тихий и спокойный голос в трубке, пока моя грудная клетка разрывается от тяжелого стука, а телефон почти выскальзывает из потных рук. Мне не хватает смелости вымолвить хоть слово, пока Энни Креста еще несколько раз настойчиво здоровается, явно не понимая, в чем вообще дело.

«Я не должна этого делать» — проносится в голове, и я решаю положить трубку и не портить жизнь себе и окружающим в очередной раз. Это не мое дело. Сам факт существования «девушки», кем бы она ни была, обесценивает все мои потуги и старания.

К сожалению, судьба решает иначе, ведь за секунду до прекращения звонка я отчетливо слышу взволнованное: «Пит, милый, это ты?!», расставляющее все по местам.

Трубка падает на пол, а я падаю чуть дальше, не в силах дойти до своего укрытия. Слезы обжигают щеки, но эпицентр боли где-то глубоко внутри. Она выжигает меня не хуже искусственного огня от Распорядителей. Давно забытые судорожные всхлипы сотрясают тело, выбивая остатки сил и самообладания. И в этот раз никакие волшебные таблетки Хеймитча не помогут.

Потому что слишком поздно.

Все было зря.

Комментарий к 6

Можете бить, но только не сильно:D

Жду ваших мнений)

И не забывайте нажимать “ждунишек” для выхода продолжения)

Эта ночь становится самой долгой за последние месяцы, и уже кажется, что лунный свет, являющийся свидетелем моих постоянных истерик, специально не спешит сменяться солнечными лучами. Как будто новый день никогда не начнется, потому что это утратило всякий смысл.

Немного отойдя от звонка, я чувствую себя совершенно опустошенной, но все-таки встаю на ноги и плетусь на чердак. Все окна специально обхожу стороной, чтобы не поддаться соблазну. Добивать себя сейчас ни к чему.

И все равно в голове не укладывается, как вообще могла сложиться такая парочка! Ладно Пит, для него теперь старые чувства ни что иное, как потерянное болезненное воспоминание, которое не очень-то и хочется восстанавливать. Но Энни! Готова поклясться чем угодно, но я никогда раньше не видела такой любви, как у них с Финником. И тогда в подземельях Капитолия я испытала бесконечную боль не столько от потери верного друга, сколько от осознания, что Креста осталась одна.

Видимо, зря волновалась. Хотя все равно не понимаю, как это возможно.

Да, они были соседями по камерам пыток, оба слегка слетели с катушек и находились под присмотром Аврелия, но разве можно на таких руинах своих жизней стоить новые отношения? Разве не должен был тот же Аврелий советовать этой парочке сначала привести в порядок свои головы? Особенно учитывая факт совсем скорого материнства Энни. Ей вообще сейчас лучше позаботиться о себе и ребенке, чем ночами висеть на телефоне с чужими женихами!

Бывшими женихами, конечно же.

У меня на Пита нет никаких прав, кроме собственной болезненной привязанности, переросшей, видимо, во что-то большее. Точно не понимаю, когда именно это случилось, но как будто в большей или меньшей мере присутствовало постоянно. И, если после наших первых Игр этого было настолько мало, что чувства с легкостью можно было игнорировать, то к моменту спасения с Квартальной бойни мысли о Пите занимали практически все мое сознание. Ошибкой было позволить ненависти к Сноу завладеть мной, затмить все остальное, дать право руководить решениями. Будто месть может что-то исправить. Это был неправильный выбор, но ничего уже не вернуть.

И вся моя жизнь теперь выглядит словно череда неверных решений. Мозг находит очевидные объяснения всему плохому, что случалось в моей жизни, и главная причина — я сама.

Спустя время презрение к себе сменяется злостью на окружающих. Они ведь наверняка знали! Особенно Хеймитч! Он возится с Питом, как с младенцем, так что наверняка тот посвятил его в подробности своей личной жизни. И что, было сложно как-нибудь между прочим сообщить эту информацию мне?! А доктор Аврелий? Этот вообще хуже врага. Все время давать советы по сближению, интересоваться прогрессом, и даже словом не обмолвиться про Энни! Неужели так тяжело между своими хитроумными выводами сказать, мол: «Знаешь, Китнисс, лучше потрать силы на что-то другое, Пит нашел себе кого получше»? Твердо решаю больше не иметь с ним никаких дел.

Да и сам Пит! Эти игры в гляделки, сырные булочки, разговоры в лесу! Зачем это все? Он даже ни разу не упомянул в разговорах свою подружку из Четвертого, кроме того ужасного дня. А мы ведь буквально обсуждаем все на свете. Конечно, я не очень-то берегла его чувства когда-то, так что глупо ожидать подобного отношения к себе сейчас. Особенно после того, как у него открылись глаза. «Любовь ослепляет» — так он сказал мне, когда я напомнила, что была такой и раньше. И теперь, когда нет любви, нет и никаких иллюзий. Все логично.

Начинаю думать, что опека, которой меня окружили, — не что иное, как навязанные откуда-то «сверху» действия. До тех пор пока я нестабильна и представляю опасность для окружающих, я, скорее всего, нахожусь под пристальным присмотром нового правительства.

Не хочу больше быть обязана делать что-то, чтобы удовлетворить чужие желания. А Хеймитч и Сэй смогут избавиться от меня и жить спокойно, только когда я окончательно восстановлюсь. Но от этой мысли становится как-то еще более гадко.

Не нужна мне такая забота.

Тем более мне уже гораздо лучше. Раньше у меня не было ни целей, ни планов, а потом вернулся Пит, и я поняла, почему все еще жива, почему организм настойчиво просил еды и воды, не желая умирать от истощения, почему у меня не хватило духу прекратить все раз и навсегда. Я поняла, зачем нужна здесь.

Чтобы помочь Питу.

Не зря же Хеймитч вешал мне лапшу на уши про пользу обществу, в которой я, по его словам, должна была найти новый смысл. И я его нашла! Наверное, даже сама того не понимая, поставила чужие интересы выше своих собственных, и это помогло мне выбраться из кромешной темноты. Да, до света еще очень далеко, но теперь я, по крайней мере, сильнее похожа на человека, чем на овощ.

И больше мне нужна их помощь. Как и, очевидно, моя помощь уже не требуется Питу.

Он смог шагнуть вперед, открыть чистый лист и начать активно заполнять его новыми успехами и знакомствами. Ему стало лучше, даже учитывая все мои промахи.

Должна признать, что и мне самой стало немного лучше. Так что, если отбросить все остальное, мы помогли друг другу на первом небольшом шажке к новой жизни, а теперь пора разойтись в разные стороны, как бы мне не хотелось обратного. Чем больше я буду цепляться за прошлое, тем сложнее мне придется в настоящем, ведь тех отголосков, которые сохранились в памяти Пита, даже сейчас едва ли хватает на приятельское общение. Похоже, для него это максимум. Хотя, честно говоря, на прогресс от «нужно убить переродка» до «мило болтаем за завтраком» я когда-то даже не рассчитывала.

Теперь мне предстоит найти новый смысл. Еще раз. То, в чем можно растворить свои мысли, утопить боль, сделать своей целью. Если подумать, то я ведь всегда так и делала. И это куда лучше, чем месяцами разлагаться в собственной кровати и вынуждать других людей обслуживать тебя как тяжелобольную. Хватит с меня жалостливых взглядов и подачек.

А надзиратели пусть выстраивают свои жизни, которые станут гораздо приятнее без моего общества.

Каким-то для меня самой удивительным образом за несколько ночных часов беспокойные мысли приводят меня через боль, обиду и злость к поискам новых смыслов, которыми можно заполнить свои пустые будни. Но негативные эмоции тоже никуда не деваются, поэтому, когда я смотрю в окно и вижу сереющее небо и легкую дымку в воздухе, означающую наступление нового жаркого дня, то все мысли наполняются ожиданием традиционного завтрака.

И как же я этого не хочу. Видеть их, слышать разговоры, ловить на себе взгляды. Нет, слишком рано. Лучше снова поступить как трусиха и унести ноги подальше из этого дома, чем потерять самообладание, по крупицам собранное ночью из тысячи осколков. Поэтому я решаю взять лук, стрелы, немного еды, воды и сбежать по своей привычной дороге — прямиком в лес. Уже на пороге дома задумываюсь, не оставить ли соседям записку, но отмахиваюсь от этой мысли. Они же увидят отсутствие лука в прихожей и все поймут.

Дистрикт еще погружен в сон, вокруг нет ни единого признака жизни. Вчерашний праздник наверняка затянулся, так что пробуждение сегодня перенесется на несколько часов вперед. И для меня это отличная возможность улизнуть незамеченной, пробежать мимо луговины, перемахнуть через остатки забора, и вот оно — мое спокойствие.

Лес, как и всегда, встречает влажной прохладой, от которой в такое раннее утро по коже пробегают мурашки. Утренняя роса, только осевшая на листьях и траве, поблескивает во влажном тумане и щекочет каплями открытые участки кожи.

Всего несколько сотен метров, и я уже чувствую себя совершенно иначе: в полной безопасности и на своем законном месте. И почему я так долго отказывала себе в удовольствии выбираться в лес? И даже плевать на охоту, просто это ведь мое место от начала и до конца. И только мое.

Направляюсь вглубь леса, туда, где не была уже, кажется, целую жизнь — к озеру. Первые теплые солнечные лучи начинают играть на водяной глади и отправлять блики на громадные деревья, а я глубоко вдыхаю самый родной на свете запах. Это место помнит, как много лет назад меня переполняло искреннее детское счастье, когда в такие же теплые летние деньки отец приводил меня сюда, чтобы научить плавать и рыбачить.

Грустно осквернять его своим нынешним состоянием, но я нуждаюсь в волшебном уединении. Возможно, хотя бы детские наивные воспоминания помогут залечить глубокие раны и забыть обиды. Но пока что ничего не помогает.

Я не хочу их видеть. Никого.

А особенно не хочу видеть Пита.

И ведь никто не говорил, что, когда тебе не отвечают взаимностью, то чувствуешь себя такой жалкой и ничтожной. Как вообще одно и то же чувство может одновременно согревать душу, наполнять силами, дарить надежду, а уже через несколько часов втаптывать в землю и выжигать дотла? Это какой-то бред. Не зря я всю жизнь избегала близости с парнями, потому что ничего хорошего из этого не выходит. И, если бы не Пит со своими наивными голубыми глазами, переполненными глубочайшим смыслом и влюбленностью, успешно избегала бы и дальше. Только вот как вообще можно не полюбить такого парня?

Полюбить…

Неужели это и есть любовь? Если это она, то гораздо лучше для человека вообще не любить. Лучше выбрать другие, более стабильные отношения. Например, во время Тура Победителей между мной и Питом не было никаких разногласий, потому что мы оба прекрасно знали свои роли: изображать бесконечную благодарность Капитолию и еще более бесконечную любовь друг к другу. Сели в поезд, приехали на место, прочли карточки, поцеловались на камеру, вытерпели званый ужин и снова в поезд. Никаких проблем. Да, радостей тоже никаких, но это малая цена за неразбитое сердце.

Хотя радости все же были… Впервые крепко выспавшись без единого кошмара в надежном кольце рук, я была очень рада. Услышав «всегда» в ответ на свою просьбу, я была рада. Приятно было не чувствовать себя одинокой и понимать, что есть человек, которому по несчастливой случайности выпало разделить твою учесть. Не так страшно шагать в неизвестность, когда держишь за руку того, у кого такие же сны, страхи, такая же судьба.

Почему это так сложно…

Чтобы меньше думать, решаю поохотиться, но сегодня точно не мой день. Наверное, даже лесные зверушки слышат шум в моей голове и разбегаются от греха подальше. Собираю немного ягод, но они оказываются до жути кислыми, поэтому отправляются тонуть в озеро под аккомпанемент моей брани.

Выбираю себе место под большим дубом, поглощая запасы домашней еды, и через какое-то время, убаюканная шумом листвы, проваливаюсь в глубокий сон. Он приносит серию новых кошмаров, но вместе с ними хотя бы какие-то силы и бодрость, так что, проспав по ощущениям часов до четырех, решаю освежиться в озере, предпринять еще одну попытку охоты, а потом уже отправиться домой.

Вода, теплая на поверхности, но все еще довольно-таки холодная внутри, порождает в голове теперь не детские воспоминания, а мысли о Квартальной бойне. А еще о парне из морского дистрикта, который нырял так надолго, что я начинала переживать.

Можно ли считать справедливым, что именно мой Пит стал для Энни новой опорой, учитывая тот факт, что только я виновата в смерти ее мужа? Думаю, вполне…

Да и я сама должна была приложить хоть какие-то усилия, чтобы помочь Кресте пережить это горькое известие. Мама в те нечастые наши звонки, всегда упоминала о самочувствии девушки, говорила, что позаботиться о ней, а я же была к этому совершенно равнодушна, погружена в собственное болото из кровоточащих воспоминаний и мыслей.

Еще одно напоминание о том, что земля круглая. Лучше понять это поздно, чем никогда.

Согревшись на солнце, понимаю, что от мыслей все же никуда не деться, поэтому хочу еще немного вздремнуть, но, к своему собственному удивлению, просыпаюсь только на закате. В животе урчит от голода, поэтому доедаю припасы и решаю отыскать немного стрелолиста, подарившего мне имя, чтобы запечь в костре. На этот раз меня ждет удача, и пока запекаются клубни, я радуюсь тому, что провела этот день именно так — наедине с собой. Трапезу прерывают мелкие прохладные капли, летящие сверху из ниоткуда взявшейся тучи. Раньше я могла заранее предсказать по небу погоду на ближайшее время, но этот навык, как и многие другие, уже утерян. Так что, собрав свои скромные пожитки и затушив костер, приходится все же отправиться в сторону дома.

Дождь настигает меня через треть пути, и я чертыхаюсь, искренне не понимая, как можно было проворонить надвигающийся шторм. Это совсем не легкий летний дождик, а самый настоящий ливень, случающийся в этих краях как раз после череды душных и жарких дней. Одежда промокает насквозь за минуту, а впереди еще такой долгий путь, что я даже начинаю волноваться.

Это мой лес, я знаю его как свои пять пальцев, но природа опасна и непредсказуема, поэтому, когда ветер усиливается еще немного, я значительно ускоряюсь. И, когда кромка леса, наконец, показывается перед глазами, облегченно выдыхаю. Одежда весит целую тонну и становится до ужаса неудобной, впитав холодные капли, а обувь мерзко хлюпает на каждом шаге. На улицах, как и ожидалось, совершенно пусто, потому что ни один псих не высунет нос из дома в такую погоду. И если бы я была не так занята размышлениями о своем существовании, тоже давно сидела бы в теплой комнате.

Делаю мысленную заметку первым делом дома забраться под горячие струи душа, а потом выпить целый литр чая, чтобы не простыть. Иначе мой план о самостоятельности и независимости будет обречен на провал.

По аллее в Деревне Победителей уже текут целые реки, а моя несчастная клумба с примулами явно не переживет сегодняшнюю ночь. Снимаю обувь на крыльце, чтобы не добавлять еще литр воды к тем лужам, что и так за секунду натекут с моей одежды, захожу в дом и облегченно выдыхаю, оставляя ливень за закрытой дверью.

Не успеваю даже сделать два шага, как на меня налетают с такой силой, что я бьюсь плечом о соседнюю стену.

— Господи, Китнисс! — то ли со злостью, то ли с радостью почти кричит Пит, прижимая меня к себе.

А я от неожиданности отвечаю на объятия, на секунду зарываясь рукой в его отчего-то мокрые волосы. Заставляю себя немного отстраниться, но Пит не дает мне такой возможности, прижимаясь своим лбом к моему. Его горячее дыхание касается моего подбородка, и от подобной близости перехватывает дыхание, а по спине пробегают мурашки. От него пахнет выпечкой, мятой и домашним уютом, а губы находятся настолько близко к моим, что я начинаю чувствовать болезненное притяжение. Интересно, ответит ли он на поцелуй теперь или снова его отвергнет? Узнать ответ можно очень просто, всего несколько сантиметров, и…

Зажмуриваюсь, в попытках вернуть самообладание, и делаю шаг назад. Не для этого я возводила стены, чтобы они рухнули и придавили всю мою решительность в первую же минуту дома. Бросаю на Пита вопросительный взгляд, но он и не думает отступать, крепко сжимая мои плечи.

— Где ты была?!

— В лесу.

— Ты с ума сошла?! Мы тебя весь день искали, Хеймитч даже пошел в лес, но, к счастью, быстро отмел эту идею! А когда начался дождь, то мы… мы… — он отступает, тяжело дыша, как после пробежки. — Скажи, ты в порядке?

— Да, только замерзла, — мне кажется, что мой голос звучит как-то виновато.

Пит, будто только опомнившись, подталкивает меня к лестнице.

— Иди прими душ, смени одежду, а я побегу к Хеймитчу. Нужно сказать, что ты вернулась.

Хочу запротестовать против очередной порции опеки, но дверь захлопывается быстрее, чем я успеваю вымолвить хоть слово.

Горячие струи сначала обжигают промерзшую кожу, но сейчас это настолько приятно, что я только делаю еще один шаг вперед и бесконечно долго согреваюсь. Мысли переполнены кадрами недавней совершенно неожиданной близости, и в какой-то момент я даже начинаю думать, что зря отстранилась. Приходится насильно возвращать себя в нормальное состояние, чтобы избавиться от назойливых мыслей. Нельзя быть такой слабачкой, Китнисс!

Ванная комната наполняется густым паром, который облаком вылетает в спальню, когда я выхожу в одном полотенце и сразу же попадаю в очередные объятия.

— Хеймитч! — возмущенно отталкиваю ментора, крепче сжимая ткань на груди. — Ты что вообще забыл в моей комнате?

Ему, кажется, все равно на мои возмущения, потому что он игнорирует их и набрасывается со своими обвинениями.

— Солнышко, скажи-ка мне, в какой момент ты окончательно слетела с катушек?! И как я это пропустил?!

Выталкиваю его за дверь силой, закрывая ее на замок, пока Хеймитч осыпает меня сплошным потоком негодований и упреков. Наскоро натягивая одежду, я даже начинаю думать, что он прав, и я, в самом деле, повела себя легкомысленно. Да, лука и стрел не было, но они наверняка ждали меня к обеду в городе или хотя бы к ужину домой. А дождь еще и усугубил ситуацию, можно их понять.

Только вот я настойчиво решила избавиться от подобного внимания, поэтому ситуация складывается как нельзя удачнее. Обмотав полотенцем волосы, отмыкаю дверь и, игнорируя ментора, спускаюсь вниз. За столом сидит все еще взволнованный Пит, который, заметив меня, подскакивает со стула.

— Я говорил ему не ходить за тобой, но… — виновато бормочет сосед, но я прерываю его жестом.

— Послушайте оба. Мне жаль, что я заставила вас волноваться, но я вполне в состоянии позаботиться о себе сама, — Хеймитч нервно усмехается, а я бросаю на него испепеляющий взгляд. — Я не хочу больше, чтобы со мной носились, как с младенцем! Каждому из нас пора заняться исключительно своей жизнью, и дать другим разбираться самостоятельно.

— Это тебе белки в лесу нашептали?! — взрывается Хеймитч. — Если не хочешь, чтобы с тобой нянчились, начни уже думать головой, а не жо… — его прерывает Пит, который, кажется, вообще не понимает, что происходит.

— Китнисс, ты можешь объяснить нормально, почему сбежала?

Встречаюсь с ним взглядом, в котором искренняя тревога смешивается с абсолютным непониманием. Потом вспоминаю крепкие объятия, родной запах его волос, руки, сжимающие мои плечи, и приходится несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы вернуться к прежним мыслям. Немного легче становится, когда на смену этим мыслям приходит его недавний категоричный ответ: «Это все в прошлом» толпе незнакомых мужчин. Нельзя об этом забывать.

— Я не сбегала, — пытаюсь говорить так, чтобы это не звучало, как оправдание. — Я отлично провела день в лесу, как делала это тысячу раз до этого.

— И почему нельзя было сообщить о своих планах? — продолжает нападать Хеймитч, но я отвечаю довольно резко.

— Повторить, что я только что сказала?

В комнате повисает тишина, и только воздух настолько пропитан напряжением, что с минуты на минуту начнут летать искры. Хеймитч, даже не моргая, пронзает меня осуждающим взглядом, а через несколько бесконечно долгих мгновений вскидывает руки, резко разворачивается и покидает мой дом, бурча себе что-то под нос. Перевожу взгляд на Пита, а он лишь только сильнее поднимает брови, явно ожидая от меня объяснений. Но я не планирую больше в чем-то объясняться.

— Китнисс, мы тебя чем-то обидели? — тихо спрашивает он, а я отрицательно качаю головой, хотя именно это чувство переполняет меня сейчас.

Да, обижаться глупо, но что я могу с собой поделать? Он просто сделал выбор не в мою пользу впервые за тысячу раз, что выбирал меня, так что это непривычно и больно. И я смогу с этим справиться, если они оба перестанут появляться на пороге этого дома.

Решаю, что просто молча уйти наверх сейчас будет самым лучшим вариантом. Уже на последней ступеньке оглядываюсь, снова встречаясь с непониманием и грустью в голубых глазах, и прошу его передать Сэй, чтобы она полностью освобождена от своих обязанностей относительно меня.

Закрываю дверь в комнату на замок и всеми силами убеждаю себя, что поступила правильно.

Но уже утром следующего дня становится понятно, что поступок был не только глупым и детским, но еще и навредил окружающим. Сэй, которой, конечно же, ничего не успел сказать Пит, будит меня совсем рано, чтобы сообщить, что Хеймитч заболел, поэтому сегодня завтрак отменяется.

Как оказывается позже, ментор носился под проливным дождем, пытаясь найти способы организации моих поисков, которые начались бы уже через несколько часов, если бы я не вернулась домой. И, если мой организм отреагировал небольшим насморком, то Хеймитч слег на целую неделю.

В первые дни я не ходила к нему, потому что было стыдно, но потом совесть взяла верх, и я оказалась у него на пороге с плошкой бульона. К счастью, у него не оказалось достаточно сил, чтобы продолжать меня отчитывать, так что все прошло спокойно. И теперь уже я взяла на себя ответственность за выздоровление соседа, который, если сказать честно, в состоянии больного был еще более невыносим, чем обычно. За всю неделю мы ни разу не обсуждали ту перепалку, пока однажды вечером уже прибодрившийся Хеймитч не стал свидетелем нашей с Питом беседы.

Для себя я четко решила держаться отстраненно, стараться не участвовать в разговорах и избегать любого другого контакта, но Пит, явно не понимающий причин моего поведения, будто специально навязывал свое общение.

Так что в очередной раз пытаясь отослать его подальше, я сообщила, что Хеймитчу давно пора принимать лекарства и спать. Пит сначала попытался что-то возразить, а потом обиженно схватил свои вещи и покинул жилище ментора, громко хлопнув дверью. И уже на тот момент я поняла, что без вопросов в этот раз не отделаюсь.

— И когда уже расскажешь, почему он тебе как кость в горле? — интересуется хриплым голосом мой пациент.

— Не выдумывай, Хеймитч.

— Пусть я немного и немощный, но явно не слепой, солнышко.

Закатываю глаза и игнорирую его вопрос, но ментор явно настраивается выпытывать информацию до последнего. Поэтому я показательно начинаю собираться, а когда слышу усмешку, одариваю его злым взглядом.

— Будешь сам себя выхаживать, если не перестанешь.

— Я вообще-то здесь по твоей вине уже неделю валяюсь!

— Да, Хеймитч, и я вообще-то почти неделю терплю твои закидоны, потому что мне жаль!

— А парня тебе не жаль? — почти кричит он, отчего я только сильнее злюсь.

— Пусть другая его жалеет, — выпаливаю на эмоциях, сразу же жалея о сказанном.

Хеймитч, кажется, на секунду теряет дар речи и даже привстает со своего места. На губах появляется ехидная улыбочка, а в глазах детский задор.

— Так-так-так. С этого места поподробнее. — Отмахиваюсь от него, приказывая себе держать язык за зубами, но по лицу Хеймитча видно, что в случае молчания он будет преследовать меня, пока я не сдамся. — Это что за такая «другая»?

— Не держи меня за дуру, я все слышала.

— И что же ты слышала?

От подобного самодовольного поведения даже проходит весь стыд и чувство вины, так что мне уже хочется как следует врезать ему, чтобы сбить спесь. Одно дело держать меня в неведении, а совсем другое водить за нос, когда я уже заявляю, что прекрасно все знаю!

— Он сам сказал на празднике, что у него есть девушка, — отвечаю так, чтобы по интонации невозможно было понять настоящих эмоций.

Хеймитч прыскает в кулак, и поднимает на меня скептический взгляд.

— Это мы все еще про Пита говорим? Очень интересно! — он буквально издевается, уже откровенно смеясь надо мной. Поджимаю губы, чтобы промолчать, и собираюсь уйти как можно скорее. — Эй, солнышко, может быть, ты даже знаешь, кто она, эта чудесная невидимая девушка?

— Не будь ты таким козлом, мог бы и сам мне сказать! — говорю напоследок, направляясь к выходу.

— Китнисс, не неси чепуху! — Хеймитч идет следом и ловко хватает меня за локоть, хоть я и пытаюсь увернуться. — Ты сама-то подумай, какая вообще может быть девушка? Нас люди в городе только несколько недель назад перестали обходить стороной! Ты вообще в курсе, что все называют Деревню психиатричкой? — прыскает он, озвучив мне эти сведения. — А про его припадки я вообще молчу! Парень совсем недавно научился находить общий язык сам с собой, а про других еще пока тяжело что-то говорить. Тем более мое общество — лучший оберег от прекрасных дам.

Его слова звучат довольно искренне, да и не стал бы Хеймитч настолько настойчиво врать, поэтому я понимаю, что зря обижалась на ментора. Он и сам не в курсе.

— Ну что ж, тогда хочу обрадовать прекрасными новостями о твоем подопечном! — хлопаю его по плечу, принимая нарочито торжественный вид. — Девушка есть, и, судя по всему, очень давно. Я догадалась почти сразу после его приезда, но убедилась наверняка совсем недавно.

— Ты уверена? — кажется, Хеймитч, наконец-то, понимает, что я не дурю ему голову, а говорю вполне серьезно.

— Уверена, — пожимаю плечами. — Они каждую ночь часами болтают по телефону.

Хеймитч делает шаг назад, выпуская мою руку, и озадачено почесывает свою голову.

— Ты случаем не Энни Кресту имеешь в виду? — спрашивает он, и я киваю.

Молчание длится всего несколько секунд, а потом весь первый этаж насквозь пропахшего перегаром дома наполняется совершенно неуместным истерическим смехом. Я даже немного пугаюсь, а потом понимаю, что если сейчас же не уйду, то точно прибью этого старого маразматика.

Быстрым шагом направляюсь по улице к себе домой, пытаясь выбросить из головы этот дурацкий хохот, когда ментор вываливается совершенно босяком на дорожку и кричит мне след:

— Бога ради, солнышко, если не веришь мне, то позвони ей!

С громким хлопком закрываю дверь и не знаю, куда деть себя от переизбытка эмоций.

Что это вообще значит?!

Хеймитч уверен, что девушки быть не может. И он сразу понял, что я имею в виду Кресту, когда разговор зашел о ночных звонках. Получается, Пит рассказал ему об этом?

Тогда почему он чуть не взорвался от смеха? Не удивлюсь, что просто хотел разозлить меня еще сильнее! Наверное, нужно просто вернуться и вытрусить из него всю информацию. Пусть сам объяснит свое абсурдное поведение.

Но что, если Пит просто недоговаривал, когда делился с ним настолько личными вещами? Вполне вероятно, что Хеймитч думает, что они просто сбрендившие полуночники, которые коротают часы за беседами, потому что сам Пит сказал ему именно так.

Напарник ведь тоже не дурак. Он мог предположить, что Хеймитч сразу же доложит об этом мне или Аврелию, которому явно не приглянулась бы идея нового романа между его пациентами.

Правду знают только двое.

Может, на самом деле стоит позвонить Энни? Только что я ей скажу… «Привет, Энни, ты случайно не закрутила роман с моим Питом?». Интересненький, конечно, был бы разговор. К тому же она может все отрицать. Или вообще послать меня, куда подальше. Лично я бы послала любого, кто сунулся бы ко мне с подобными вопросами…

Остается единственный вариант.

Поворачиваюсь лицом к входной двери, прижимаясь к ней лбом, и делаю несколько глубоких вдохов.

Пришло время расставить все точки над i. Хватит уже недосказанности, замалчивания и обид.

Набравшись духу, на ватных ногах направляюсь на улицу и стучу в дверь соседнего дома, невольно вспоминая последний раз, когда я сюда вломилась. Остается только надеяться, что пройдет все гораздо лучше.

Дверь открывается быстро, и на пороге меня встречает недоумевающий Пит. Его руки перепачканы мукой, а из кухни доносится приятный запах дрожжей и свежего теста.

— Кажется, нам пора поговорить, — на выдохе произношу я, и Пит молча отступает в сторону, чтобы впустить меня внутрь.

Делаю шаг вперед, всеми силами пытаясь сохранить хотя бы мизерную долю от первоначальной уверенности.

В любом случае, назад уже дороги нет.

Комментарий к 7

Дорогие мои, если вдруг вы устали во время чтения от этой бесконечной рефлексии, то мне очень жаль! Глава переписывалась уже какое-то сумасшедшее количество раз, но сократить или урезать этот своеобразный кризис для меня вообще не представляется возможным. Хочется, чтобы развитие персонажей было логичным и органичным, а, когда еще пару глав назад ГГ силой заставляла себя даже вставать с кровати, в парочку абзацев такое не утрамбовывается)

Следующая глава будет почти полностью диалоговой. Я знаю, что их читать (и писать: D) гораздо приятнее)

Как обычно жду от вас любых реакций! Благодарю за комментарии к прошлой главе. Только ваши добрые слова помогли мне осилить продолжение, которое никак не поддавалось)

Давайте наберем 20 “жду продолжения” для скорейшего выхода новой главы.

В доме с моего последнего визита многое изменилось: немного иначе стоит мебель, нигде нет и намека на пыль, а на полках появилась всякая мелочевка, вроде книг и вазочек. Но самое главное изменение — Пит наполнил его жизнью и уютом. А еще здесь так спокойно… Как когда-то было рядом с ним самим.

Задний двор больше не выглядит как заросшие джунгли, а внутри пахнет выпечкой и мылом. Оглядываюсь по сторонам и пробегаюсь взглядом вверх по лестнице, будто хранящей неприятные воспоминания, пока хозяин дома отмывает руки и спешно убирает со стола последствия своей готовки. На окне остывает большая партия булочек, прикрытая хлопковым полотенцем, а в духовке стоит еще один противень, подсвеченный оранжевым жаром.

— Печешь на весь дистрикт?

Пит поднимает на меня вопрошающий взгляд, а потом, обернувшись на свою выпечку, слегка улыбается.

— После того торта все вспомнили, что я пекарь. Теперь не отвертеться.

— Ну, зато после восстановления пекарни даже вопроса не встанет, кому предложить ее возглавить. Клиентов будет море.

— То есть ты пришла обсудить мой будущий процветающий бизнес? — спрашивает Пит с доброй усмешкой. Отрицательно машу головой и усаживаюсь на диван, вытирая потные ладошки о штаны и впадая в очередной ступор.

К счастью, Пит начинает первый. Он садится рядом, поджав под себя одну ногу так, что колено почти касается моего бедра, и протяжно выдыхает.

— Тогда, может, расскажешь, чем я тебя так разозлил?

Начинаю отнекиваться и уверять, что вовсе не злюсь, но когда встречаюсь с проницательными голубыми глазами, пересиливаю себя и замолкаю. Я пришла для того, чтобы поговорить честно, как бы сложно это не было.

— Я кое-что услышала про себя тогда на празднике, и это меня расстроило, — Пит ожидающе поднимает брови, впиваясь в меня взглядом так, что приходится опустить голову, чтобы справиться с напряжением. — Твой разговор с парнями со стройки.

— Но, Китнисс… — он выглядит немного растерянно. — Я не помню, чтобы кто-то говорил про тебя что-то плохое. Тем более я.

— Ты сказал не про меня, а про нас с тобой, — изучаю свои руки, будто вижу их впервые, не осмеливаясь поднять глаза. — Что все в нашем прошлом было неправдой, выдумкой.

Осознаю, что раз я еле выдавила из себя эти слова, то спросить про Энни точно духу не хватит, и начинаю немного злиться. Когда это я стала такой бесхребетной? Может быть, когда Сноу отобрал у меня все, что мне было дорого? Или просто дело в том, что раньше я ни с кем в жизни не вела подобные беседы. Каждый раз, когда Гейл или Пит начинали разговоры о чувствах, я тактично, а иногда совсем не нетактично сливалась. Вот так и получилось, что к своим годам я отлично умею свергать президентов, но совершенно не умею оформлять мысли в слова. Особенно, если это мысли о чем-то глубинном, тяжело поддающемся объяснению даже мне самой.

И как бы хотелось, чтобы Пит понял меня без всяких сложных объяснений, как всегда понимал когда-то. Просто прочел настроение, заглянул в глаза и все понял.

Но он не понимает, а только лишь задумчиво спрашивает:

— А разве это не так?

— Конечно, нет! — выпаливаю слишком эмоционально, отчего Пит напрягается и отодвигается от меня немного дальше.

— История «несчастных влюбленных» — это же мыльный пузырь, который вы с Хеймитчем раздули ради нашего спасения, разве нет? — спрашивает он совершенно будничным тоном, отчего я злюсь только сильнее.

— Да, но не все в этой истории было ложью.

— И что же не было?

Разворачиваюсь к нему, ожидая увидеть сарказм, но Пит, кажется, интересуется совершенно искреннее, и от этого становится только хуже и больнее.

Какие слова подобрать, чтобы описать человеку все те сотни моментов, связавших нас навсегда? Как описать взгляды, улыбки, объятия, поцелуи, внутренний трепет и тепло? Это невозможно, если ты не пережил это сам. Даже попытайся я со всей силы, для Пита это будет всего лишь дополнительная информация, которую он примет к сведению. Это не вернет его обратно, не склеит осколки и не замажет трещины.

К тому же мне и близко не подобрать таких слов. Пожимаю плечами и, наверное, слишком сухо отвечаю:

— Чувства, — его взгляд становится пристальнее, а дуги бровей грустно сдвигаются к переносице. — Они не были ложью.

В комнате повисает молчание, нарушаемое только нервными поерзываниями Пита на своем месте. Проходит, кажется, целая тысяча лет, а, может быть, и всего пара секунд, прежде чем он отвечает:

— Я помню. Помню, как сильно любил тебя тогда.

Удар.

Нокаут.

Он помнит, как любил. Но больше не любит. Это лишь воспоминание о давно прошедших днях.

Киваю, чувствуя, как глаза начинают гореть от подобравшихся слез, а в груди сжимается тугой узел. Сколько бы раз я не говорила себе то же самое, услышать напрямую — совсем другое. Пока это живет в твоей голове, где-то внутри все равно теплится крошечный лучик надежды. Этот же лучик заставляет тебя вновь и вновь наступать на одни и те же грабли, но делать это так самозабвенно, будто иначе никак и нельзя. А стоит произнести вслух, как воздушные замки рушатся, придавливая тебя своим весом.

Когда Пит был привязан ремнями к больничной койке, раз за разом выкрикивая слова ненависти в мой адрес, это было не так больно, ведь все объяснялось очень просто: его сознание изменили, это не он. Когда он набросился на меня в Капитолии или даже в этом самом доме, причина тоже нашлась быстро — во время приступа себя не контролируешь. Известие о другой девушке вполне можно пережить, если понимать, что отношения могли начаться еще до того, как он обрел себя вновь.

Но сейчас Пит почти в порядке, он обрел самообладание, и эти слова — не оружие капитолийского переродка, созданного меня уничтожить, а лишь констатация факта. Сурового, и, казалось бы, невозможного факта.

Смахиваю слезы, прорвавшиеся наружу вопреки всякому контролю, и сразу же начинаю ненавидеть себя за них. Только не сейчас! Хочется убежать как можно дальше, вновь спрятаться на своем чердаке, а лучше провалиться под землю прямо на этом месте.

— Китнисс? — чувствую теплую руку на своем плече. — Я тебя обидел?

Не вижу Пита, но понимаю, что он в смятении. Отрицательно качаю головой и глубоко дышу.

— Нет, ты ни в чем не виноват, — быстро проговариваю, немного успокоившись, и чувствую, как рука только сильнее сжимает мое плечо.

— Почему тогда ты плачешь?

Кажется, совсем простой вопрос, но он заставляет меня окончательно расклеиться. Я не должна тревожить Пита, потому что любые сильные эмоции могут лишить его возможности держать в узде своих внутренних демонов, но собраться слишком сложно. Не настолько я еще пришла в себя, чтобы контролировать бурю внутри.

Закрываю ладонями лицо, продолжая глубоко дышать, не давая возможность истерике взять верх. Не сейчас, не сегодня, не здесь. И только лишь одному тихому всхлипу удается сорваться с губ, как Пит резко поднимается с дивана и отходит в сторону. Слышу его удаляющиеся шаги и обхватываю себя руками, пытаясь поскорее найти утешения.

«Это даже к лучшему» — думаю я.

Мои слезы вовсе не его вина. Поэтому ему совершенно ни к чему испытывать себя на прочность. Уйти сейчас — самое удачное решение, и я его ни капли не виню. Мне лучше прийти в чувства самостоятельно.

Уговариваю себя, что вообще-то эти слова должны только радовать, ведь вместо тысячи ужасающих образов, вложенных ему в голову насильно, Пит все равно помнит, что любовь была настоящей.

Только уже в следующее мгновения становится понятно, что Пит никуда не ушел. Я слышу его приближающиеся шаги, а потом в мою руку опускается стакан с водой. Делаю несколько глотков, чувствуя, как рядом со мной под тяжестью прогибается диван. Почему-то сразу же становится легче на душе, хоть это и чистый эгоизм. Я хочу, чтобы он был рядом, потому что смертельно нуждаюсь в поддержке. И всегда нуждалась. Все эти месяцы добровольного заточения в доме делают сейчас присутствие Пита рядом жизненно необходимым. Кажется, я готова заплатить за это любую цену, пусть завтра будет сколь угодно больно, пусть я буду винить себя за излишнюю эмоциональность и слабость, но сейчас это гораздо важнее.

Слегка оборачиваюсь и вижу из-под намокших ресниц размытый силуэт, притягивающий меня к себе. Послушно подаюсь вперед и падаю щекой на грудь Пита, пока он осторожно гладит меня по спине. Крепко сжимаю в руках холодный стакан, потому что он становится единственным напоминанием, что я вовсе не сплю, ведь происходящее вокруг слишком нереально.

Сердце Пита размеренно стучит, а голову туманит легкий аромат корицы от его футболки, в которую я утыкаюсь носом и жадно вдыхаю, пока не чувствую остановившиеся на своей спине руки. Его напряжение передается и мне, приводит в чувства, заставляя вспомнить, что это неправильно. И дело вовсе не в возможной девушке, о личности которой мне так и не удалось выспросить, а в четких границах, выстроенных Питом в те разы, когда он очень остро реагировал на мою близость.

Отдаляюсь с такими усилиями, будто пытаюсь оспорить силу земного притяжения, но Пит, кажется, вовсе не планирует меня отпустить. Наши глаза встречаются, и я вижу в его зрачках свое заплаканное отражение, а еще абсолютное спокойствие и безмятежность, лишь слегка окрашенную печальной задумчивостью, ставшей его постоянной спутницей. И когда моя рука, ведо́мая внутренними желаниями, отпускает стакан, я будто теряю последний якорь, удерживающий меня, и дотрагиваюсь ладошкой до щеки Пита, прочерчивая большим пальцем рисунок скул. Его кожа горячая и слегка шершавая от постоянной работы на солнце, а мои пальцы на контрасте кажутся совершенно ледяными.

Не знаю, что может быть сильнее тяги хотя бы на секунду посмотреть на его губы, но я держусь из всех сил, потому что отдаю себе отчет в том, что не смогу устоять. Мозг так не вовремя подсовывает отрезвляющие воспоминания о нашем последнем поцелуе и том спектре разрывающих душу чувств, которые он оставил. Но благодаря этому я так и замираю, медленно растворяясь в небесно-голубых глазах, будто завороженная. Хотя тут нет ничего удивительного, Пит всегда завораживал, притягивал к себе, и не только меня. Вероятно, за всю жизнь я больше не встречала человека, к которому можно проникнуться доверием всего лишь на секунду встретившись взглядом. От этого только больнее не находить взаимности, потихоньку расплавляясь в крепких руках.

Но страхи оказывается совершенно беспочвенными и мгновенно развеиваются, когда он сам подается вперед и невесомо целует, еле соприкасаясь с моими губами, обжигая теплым дыханием и заставляя сердце замереть. И такого ничтожно короткого мига хватает, чтобы окончательно потерять связь с реальным миром.

Только этого слишком мало, чтобы заполнить пустоту внутри, поэтому я притягиваю его обратно и целую с такой самоотдачей, что оттолкни он меня в этот раз, я наверняка умру прямо на этом самом месте. Но он и не отталкивает, а наоборот прижимает к себе так сильно, что между нашими грудными клетками вообще не остается пространства. Поцелуй на вкус отдает отчаянием и горькой тоской, то ли из-за моих слез, то ли из-за глубоких дыр в наших искалеченных душах, но благодаря нему по телу вновь растекается будоражащая дрожь, заставляющая чувствовать себя живой. Мы снова находим спасение в губах друг друга, даря всю нежность, на которую по удивительным обстоятельствам все еще способны наши изуродованные Играми и Революцией тела.

Где-то позади меня начинает пищать таймер, осведомляющий об окончании готовки, но я не планирую отпустить Пита даже на одну минуту. Пусть дурацкие булки горят хоть вместе с домом, хоть вместе со всем миром, потому что это не имеет совершенно никакого значения по сравнению с тем жаром, что распаляется у меня внутри. На ощупь убираю стакан на маленький столик, кажется, проливая половину на пол, и зарываюсь обеими руками в волосы Пита, а он громко выдыхает, только лишь усиливая притяжение. Я не хочу, чтобы оставался хотя бы миллиметр расстояния, разделяющего нас, и тянусь еще ближе, чувствуя сильные руки на своей талии, но Пит внезапно отстраняется, тяжело дыша.

— Стой… — шепчет он, сильно сожмурив глаза.

Не понимаю, в чем дело, и тянусь обратно, но он перехватывает мою ладонь и силой отводит ее в сторону. Замешательство быстро приводит в чувства: пытаюсь вырвать руку, но хватка становится только крепче, а запястье больно саднит. С губ срывается тихий стон, от которого Пит открывает глаза и впивается в меня затуманенным взглядом без единого намека на голубую радужку.

История будто повторяется вновь, и сердце, которое, кажется, уже не может биться быстрее, все-таки ускоряет свой бег, а я замираю, не в силах предпринять что-либо. Единственное правило, которое я поняла за месяцы слежки за Питом: если начинается приступ, нужно оставить его в покое и не трогать. Только в текущих обстоятельствах это невозможно, а любое мое слово или действие, скорее всего, усугубит положение.

Остается только наблюдать за начинающейся бурей, со всей силы надеясь, что она каким-нибудь чудесным образом меня минует. Каждая секунда длится дольше вечности, в ушах бешено стучит пульс, а о течение времени можно судить только по ритмично поднимающейся груди Пита, хватающего воздух так, словно он только что тонул. Я не шевелюсь, даже не моргаю, и эта тактика становится правильной, потому что через некоторое время он отпускает мою руку, пятится назад, а потом и вовсе встает с дивана, крепко впиваясь пальцами в обивку ручки.

Так и не выключенный таймер начинает пищать по второму кругу, и звук вынуждает Пита вновь вынырнуть из темноты, сосредоточенно всматриваясь в окружающие предметы, будто он видит их впервые.

— Ты можешь это выключить? — еле слышно произносит он, и я решительно киваю, срываясь со своего места.

Моя печка по сравнению с этой выглядит игрушечной, но, потыкав на разные кнопки, я все же заставляю ее замолкнуть. Открываю дверцу, отступая назад от волны горячего пара, хватаю прихватками противень и вытаскиваю излишне подрумянившиеся булочки наружу.

Оборачиваюсь к Питу, и вижу только светлую макушку, выглядывающую из-за спинки дивана.

Все прошло? Мне лучше оставить его одного?

Почему-то мысль о том, что следует уйти, кажется совершенно абсурдной, поэтому я направляюсь к нему, останавливаясь в нескольких метрах. Пит слегка поворачивает голову, услышав мои шаги, но я все равно не вижу его лица, а подойти ближе просто боюсь, чтобы не сделать хуже.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и я нервно усмехаюсь.

— Это лучше ты ответь.

Воспринимаю этот вопрос за добрый знак, подхожу ближе и присаживаюсь на пол рядом, отмечая, насколько же сильно Пита выматывают приступы. Его плечи опущены, голова наклонена вбок, а под глазами пролегают темные круги, контрастно выделяющиеся на фоне нездорово бледной кожи.

— Будет синяк, — он пальцем указывает на мое покрасневшее запястье, а я натягиваю рукав ниже.

— Сама виновата, ты же сказал остановиться.

Внезапно его взгляд становится переполненным негодования, а брови хмуро сползаются к центру лба.

— Что за глупости, Китнисс? Ты ни в чем не виновата, — голос звучит холодно, выражая абсолютное нежелание слышать любые возражения.

— Ты тоже, — он не спорит, а я больше ничего не добавляю, потому что в любом случае чувствую за собой вину гораздо сильнее, чем стоит чувствовать ему.

А я еще я чувствую неловкость от прерванного поцелуя. Причем настолько остро, что по ощущениям даже поднимается температура.

Рядом с Питом я совершенно не могу контролировать себя, особенно учитывая тот факт, что самоконтроль никогда не был моей сильной стороной. Эта аура спокойствия, уверенные движения, открытый искренний взгляд и мягкий голос — все, что есть в Пите, порождает в душе доверие, несравнимое ни с чем больше. Никогда и ни с кем я не чувствовала себя так, и вряд ли когда-нибудь почувствую.

Интересно, о чем сейчас думает Пит?

Подглядываю на него укромкой из-за занавеса волос, но кроме усталости и легкой печали ничего не различаю. А тишина уже начинает казаться неловкой, и мне становится совсем некомфортно. К счастью, Пит будто чувствует то же самое, переводит на меня свой взгляд и явно собирается с мыслями.

— Ты же понимаешь, что могли случиться ужасные вещи? — почти шепотом спрашивает он.

— Но не случились же. Ты справляешься! Ты всегда с этим справляешься, и с каждым разом все лучше.

— Это не так, Китнисс. — Резко отрезает он, отворачиваясь и сжимая кулаки. — Понятие «лучше», кажется, вообще не про меня. И для своей же безопасности ты должна понять, что эта злость внутри никогда и никуда не уходит. Стоит только на секунду потерять контроль, как я уже вообще не могу управлять своими действиями.

— Пит, я не знаю, почему ты так говоришь, но для меня, как и для всех вокруг, твой прогресс очевиден. Глупо отрицать это.

— То, что я больше не набрасываюсь на тебя, чтобы убить, вовсе нельзя считать прогрессом.

Начинаю злиться от его необъяснимой и ничем не обусловленной упертости, совершенно теряя первоначальную нить разговора.

— И чем же тогда это считать?!

Он тоже раздражается, сжимая челюсти, и отвечает совершенно холодным голосом:

— Везением.

Всплескиваю руками и хочу продолжить спор, но Пит всем своим видом показывает, что не хочет ничего слышать. Да уж, не такого разговора ждешь после поцелуя!

— И чего ты хочешь? Чтобы я к тебе вообще не приближалась?

Он устало качает головой, прикрыв глаза.

— Я не говорил, что этого хочу. Я лишь объяснил, почему тебе стоит всегда в первую очередь думать о своей безопасности.

— Так мне уйти? — поднимаю брови и скрещиваю руки на груди, а Пит лишь обреченно пожимает плечами, даже не одарив меня своим взглядом.

«Отлично!» — то ли думаю, то ли беззвучно бормочу себе под нос, поднимаясь на ноги. Постоянные качели от «все просто чудесно» до «хуже некуда» уже настолько надоедают, что это даже становится смешным. Наверное, пора признать, что в силу целой тысячи факторов мы с Питом никогда не будем нормальными. И уж точно никогда не сможем поговорить на сложные темы, не разругавшись в прах. А от осознания, насколько глупо все это выглядит со стороны, вырывается нервный смешок. Судьба ведь буквально сделала все, чтобы развести нас в разные стороны, но мы упрямо продолжаем усложнять друг другу жизнь.

Но при всем этом я не могу заставить себя взять и уйти, потому что, если отбросить гордость, то очевидно, что Пит просто испытывает вину за произошедшее сейчас и ранее. Причем настолько сильную, что даже не может объективно посмотреть на очевидные вещи. Становится понятно, каким он видит себя и мир вокруг, и это помогает проникнуться к нему еще сильнее. И теперь я тоже начинаю чувствовать вину за то, что вечно веду себя как капризный ребенок, абсолютно невпопад проявляя то нежность, то злость, окончательно запутывая и без того спутанные мысли Пита.

Он по-прежнему сидит на полу, уставившись в одну точку, а я нависаю над ним всего в нескольких шагах, уверяя себя в том, что перешагнуть через себя сейчас гораздо важнее, чем когда-либо ранее.

— Кстати говоря, я спасла твою пекарскую честь, — стараюсь придать голосу дружелюбные ноты, взамен недавно прозвучавшим враждебным. — Хотя разобраться с этим агрегатом было не просто.

Пит ухмыляется, немного расслабляясь, и, наконец, поднимает на меня глаза.

— Получается, буду должен.

— На случай, если вдруг не найду себе работу, прибереги для меня вакантное местечко в своей будущей пекарне.

— Договорились, — говорит он, и я с облегчением чувствую, что лед слегка тает. Обхожу диван и плюхаюсь на мягкую подушку, цепляясь взглядом за стакан, напоминающий о произошедшем совсем недавно. Выпиваю воду, в попытках избавиться от очередной порции смущения, и слышу, что Пит тоже поднимается с пола, и направляется на кухню.

— Хочешь чаю? — интересуется он. Улыбаюсь и мысленно хлопаю в ладоши от того, что хоть раз в жизни получилось наладить то, что испортила.

— Нет, спасибо. Ты еще не планируешь спать?

Из комнаты доносится смешок, а потом появляется Пит с кружкой в руках, но рядом не садится, а выбирает на этот раз кресло напротив.

— Точно нет. Будь моя воля, я бы вообще никогда не ложился.

— А ночью справляться тяжелее, чем днем?

— Нет, просто приступов всегда больше. Наверное, потому что в Капитолии нас всегда забирали из камер ночью, не давая спать, — объясняет он будничным тоном, а я поджимаю губы, впервые за долгое время услышав от него воспоминания о том жутком времени. — Так что лучше уж столкнуться с этим во время бодрствования, чем во сне.

— И что ты делаешь?

— Ну, — он задумчиво поднимает глаза, — на самом деле, чего только не делаю. Иногда пеку, иногда читаю, чаще всего включаю телевизор или просто слоняюсь по дому. Когда совсем плохо, звоню доктору Аврелию или Энни.

Мне кажется, имя Кресты он произносит с особым трепетом, но я пытаюсь убедить себя, что это просто игры моего воспаленного сознания. Однако это дает мне возможность зацепиться за нужную тему.

— А когда вы успели сблизиться с Энни?

— Не могу точно сказать, — он пожимает плечами, а на губах появляется легкая улыбка. — Наверное, сразу после спасательной операции, а окончательно на лечении в Капитолии. Знаешь, у нас ведь очень похожие проблемы с головой. У нее тоже постоянно случаются приступы, только они не совсем похожи на мои, скорее противоположные: она испытывает сильный беспричинный страх, панику. А внешне очень похоже. К тому же после своих Игр она тоже не могла понять, где правда, а где ложь. Ну а после смерти Финника… — он грустно вздыхает, ненадолго задумавшись. — Он столько раз спасал мне жизнь, Китнисс. Это так несправедливо.

— Да, понимаю, — тихонько бормочу в ответ, сдерживая накатившую грусть и отгоняя ужасные воспоминания.

— Ты знала, что в Тринадцатом ей ничего не сказали? Они ограждали ее от радио и эфиров, а потом просто посадили в планолет и отправили в Капитолий, когда все уже закончилось. Я был в соседней палате, когда Аврелий сказал ей, — его голос пропитан болью. — Не знаю, как она вынесла все это. Я бы точно не смог.

— Но ты смог, Пит. Тебе пришлось пережить то же самое по возвращению из плена.

Он отрицательно машет головой.

— Нет, это совсем другое. У нее никого не осталось. Финник был последним ее родным человеком, и единственным, кому она доверяла.

— Теперь у нее есть ты… — произношу это и надеюсь, что Пит не уловил в голосе огорчения, рвущегося из меня наружу.

— А еще будущий малыш, — говорит он и снова легко улыбается. — Да уж, судьба порой готовит очень неожиданные повороты. Помнишь, мы смотрели запись с ее Игр, когда готовились к Бойне? Кто бы мог подумать тогда, что через несколько месяцев мы станем друзьями.

Друзьями.

Слово режет слух, брови удивленно взлетают вверх, и прежде чем подумать, я удивленно выпаливаю:

— Друзьями?

Теперь уже удивляется Пит, кажется, не понимая даже сути вопроса и моего странного тона, поэтому просто недоуменно кивает.

— А ты думаешь, что нельзя стать друзьями так быстро?

Собираюсь с мыслями, говоря себе, что либо спрошу сейчас, либо больше уже, возможно, не представится более удачного момента, и, залившись краской с ног до головы, почти неразборчиво выкладываю свои домыслы.

— Я просто думала… Тогда на празднике ты сказал тому парню, чтобы он не знакомил тебя с сестрой, потому что… ну… — запинаюсь, не в силах произнести остальное вслух, а Пит вообще теряет дар речи.

— И ты в самом деле подумала, что я имел в виду Энни? — наконец, говорит он с усмешкой. — Китнисс, ты точно понимаешь, о какой Энни идет речь?

Смущаюсь только сильнее, покрываясь уже вторым слоем красных пятен, и вжимаюсь в диван с такой силой, что он буквально вот-вот перевернется назад.

— А про кого еще мне было подумать? — бормочу еле слышно, пока Пит все еще забавляется над моей глупостью.

— Знаешь, мне казалось, что всем вокруг и так понятно, что это просто самый действенный способ избавиться от подобных предложений. Много кто считает, что мне одиноко, и в желании помочь считает, что именно его сестра или подруга поможет привести мою жизнь в порядок. Не объяснять же каждому, как все обстоит на самом деле.

— А как все обстоит?

— Не могу сказать, что мне одиноко. Особенно, когда рядом постоянно вертится Хеймитч! — усмехается он без всякого раздражения, отставляя кружку в сторону. — Да и тем более, для любого человека нет хуже альтернативы, чем окунуться в жизнь такого, как мы. Совершенно гиблое дело.

В этот раз соглашаюсь с Питом полностью, испытывая облегчение, что с этим разговором покончено. С груди будто падает огромный камень, не дававший нормально вздохнуть, а теперь все становится гораздо легче, даже мысли немного проясняются. Огладываясь назад, становится даже немного стыдно, что я могла подумать, что Энни так быстро предала память своего мужа, но уж такой я человек — всегда охотнее верю в самый плохой расклад.

Мы сидим так еще несколько минут, погруженные каждый в свои мысли, пока я окончательно не убеждаюсь, что разговор окончен. Пит тоже не спешит продолжать нашу странную беседу, так что я начинаю собираться домой.

За окном уже кромешная темнота, разбавленная лишь тусклым светом луны и крошечных звезд, а время, скорее всего, давно перешагнуло за полночь. Пит набрасывает сверху рубашку, чтобы проводить меня до дома, хоть эта идея и кажется мне абсолютно абсурдной — идти буквально шагов тридцать. Обхватываю себя руками, когда покрываюсь мурашками от прохладного ветерка, и почему-то снова краснею, чувствуя себя как-то непривычно беспомощно после произошедшего разговора.

— Кажется, бедным растениям пришел конец, — говорит Пит, бросив взгляд на прибитые к земле еще прошлонедельным дождем примулы, а я только киваю, не зная, что ответить. — Ну ладно, иди скорее внутрь, тут холодно. И спасибо еще раз за спасение булок.

— Обращайся, — отвечаю с какой-то совершенно дурацкой улыбкой и спешу зайти в дом, чтобы он ее не разглядел.

И даже когда входная дверь соседнего дома закрывается с характерным хлопком, а я поднимаюсь к себе и укутываюсь в тонкий плед, эта улыбка все еще не планирует никуда деваться.

Комментарий к 8

Ох, волновалась перед этой беседой сильнее, чем Китнисс.

Наконец-то, выкладываю на ваш суд)

Делитесь впечатлениями, мыслями и не забывайте нажимать “жду продолжения”, чтобы новая глава появилась скорее!

И огромное спасибо вам за поддержку)

Комментарий к 9

Дорогие читатели, благодарю вас за такую активную поддержку прошлой главы! Нас становится все больше, отчего мотивация писать скорее только растет)

Обнимаю каждого. Приятного чтения

Прошедшая ночь помимо десятка привычных кошмаров, криков, то ли моих, то ли доносящихся из соседнего дома, и темных синяков под глазами приносит еще что-то новое и будто бы давно забытое. За утренними процедурами я пытаюсь распробовать это чувство на вкус, прислушиваясь к себе, пока, наконец, не признаю сладкую и теплую надежду, раскатывающуюся по всему телу. Впервые за многие дни я с нетерпением жду завтрака, который теперь на время болезни Хеймитча проходит в его доме.

И удивительно, как меняется мир вокруг, стоит лишь разрешить этому чувству растечься по всему телу и завладеть тобой. Даже дом Хеймитча выглядит гораздо приятнее, хотя, скорее всего, это все же из-за уборки, которую я старательно осуществляю здесь уже на протяжении недели. Как бы там ни было, дом встречает меня привычными храпами его хозяина, доносящимися со второго этажа, и я тихонько крадусь на кухню, чтобы не разбудить ментора до прихода остальных. Каким бы хорошим не было мое настроение, этот несносный мужчина может испортить его в миг.

К счастью, Сэй не заставляет себя долго ждать, принося помимо запасов свежих продуктов еще и последние новости из города. Как раз к приходу Пита мы обсуждаем, что маленькая Эва со своей семьей вчера получила собственный дом, к строительству которого я, пусть и не слишком сильно, но все же лично приложила руку. А уже на следующей неделе начнется масштабное восстановление инфраструктуры, для чего со всей страны к нам стянутся добровольно откликнувшиеся строители, чтобы ускорить процесс. Сэй говорит, что никаких общежитий и палаточных городков не хватит, чтобы разместить всех прибывших, и что люди вместе со своими семьями, скорее всего, даже не знают, что едут буквально в никуда. Новый мэр очень старается донести масштаб проблем до правительства, но вся страна в такой разрухе, что проблемы Двенадцатого отходят на второй план.

— Может быть, они захотят занять пустые дома в Деревне? — предлагает Пит, нарезая хлеб. — Скорее всего, у них будет меньше предрассудков, чем у местных.

И пока Сэй со счастливыми возгласами восхищается идеей моего соседа, я разглядываю его лицо в безуспешных попытках найти там какие-нибудь изменения. Не могла же вчерашняя ночь повлиять только на меня! Но почему-то Пит ведет себя как всегда, а я краснею даже от одного пакета с булками, напомнившего о так не вовремя прозвучавшем таймере.

Пит, видимо, почувствовав мой изучающий взгляд, вопросительно поднимает брови, только добавляя больше сомнений в мысли, и я отвожу глаза, продолжая уплетать завтрак. И, когда даже наши голоса и шум тарелок не прерывают похрапывания ментора, я отправляюсь к нему и почти силой заставляю спуститься вниз. Каким-то удивительным образом от еще трезвого на момент моего ухода вчера Хеймитча сейчас разит перегаром настолько, что начинает кружиться голова. Сэй, тоже учуяв этот аромат, без слов наливает ему свое фирменное отрезвляющее варево, предусмотрительно находящееся в его холодильнике постоянно.

После завтрака навязываюсь помочь Питу протереть тарелки, но он удосуживает меня только сухими вопросами из разряда: пойду ли в лес и что планирую делать днем. Успокаиваю себя тем, что разговоры о вчерашнем слишком личные, поэтому начинать утро с них, да еще и в компании наших надзирателей, было бы глупо, особенно когда мы сами не очень-то понимаем, к чему в итоге пришли, и что теперь изменилось.

Пит уходит в город вместе с Сэй, а я остаюсь на хозяйстве с Хеймитчем, решившим вместо травяных снадобий просто продолжить пить.

— Ну что, солнышко, пролила немного света на эту историю, и тучи сразу расступились? — игривым тоном интересуется он, развалившись на диване, пока я убираю со стола.

— А ты у нас поэт?

— Только когда выпью.

— То есть почти всегда, — он наигранно закатывает глаза и настойчиво впирается взглядом, ожидая объяснений. — Да, мы поговорили.

— Надеюсь, ты не нахамила беременной девочке в своей любимой манере?

— Я не с Энни разговаривала, а с Питом.

Хеймитч удивленно привстает на месте, убирая в сторону флягу.

— Ну и как все прошло?

— Без инцидентов.

— Ну как же, — усмехается он. — В жизни не поверю, что вы сели за стол переговоров, спокойно обсудили все проблемы, а потом пожали друг другу руки и разошлись по домам.

— Можешь не верить, — отвечаю спокойным голосом, наигранно пожав плечами. Сейчас совершенно не хочется выворачивать перед кем-то душу.

— По-крайней мере оба живы, что уже радует. Не считая твоей руки, конечно.

Неосознанно бросаю взгляд на запястье со слегка выглядывающей из-под рубашки россыпью маленьких синяков, и натягиваю ниже рукав. Хеймитч самодовольно ухмыляется, а я молча удаляюсь на улицу, одарив его испепеляющим взглядом.

«Мог бы и промолчать!» — думаю я, но сама понимаю абсурдность мысли, учитывая, что это Хеймитч. К несчастью, он устремляется следом, присоединяясь ко мне в кормлении своего галдящего стада. И либо он боится за жизни своих «детишек», либо просто решает оставить меня в покое, но все оставшееся время он разговаривает только с гусями.

Меня очень радует тот факт, что его здоровью больше ничего не грозит, потому что, во-первых, мне больше не придется чувствовать вину, сбивая температуру или заваривая травы от кашля, а во-вторых, я снова буду свободно заниматься тем, чем хочу.

Другой вопрос, что пока еще даже мне самой неизвестно, что это будет. Понятно только то, что очень хочется проводить больше времени с Питом, чтобы мы оба учились уживаться с его приступами. Пусть он еще боится, но все наладится, когда он сам поймет, насколько сильным может быть. Сноу думал, что сломает Пита, что я останусь совсем одна, но он очень его недооценил. К собственному стыду, я недооценила его точно так же. Пит привык сражаться до конца, и сейчас у меня есть шанс, наконец-то, поступить так, как я должна была поступать всегда, — быть рядом и помогать всем, чем смогу.

Поэтому, когда наступает время ужина, я уже с нетерпением сижу за столом и тереблю в руках край скатерти, пока в дверях не показываются знакомые лица. Внучка Сэй возится с маленькой тряпичной куклой, даже не замечая происходящего вокруг, пока ее бабушка принимается помогать мне раскладывать по тарелкам ужин. Хеймитч возмущается, что мы носимся с ним, как с младенцем, хотя он уже в порядке и больше не нуждается в опеке и тем более в том, чтобы вся наша шумная компания тащилась к нему домой дважды в день.

— Китнисс между прочем привела твою берлогу в божеский вид, так что не жалуйся! — с усмешкой возмущается Пит.

— Не жаловаться? А ты сам бы попробовал с ней провести несколько дней наедине, так еще и пребывая в беспомощном лежачем состоянии! Посмотрел бы на тебя.

— Если бы ты не вливал в себя все, что горит, то помнил бы, что у меня такой опыт тоже был.

— Вот именно, — заключаю я. — И жаловался он куда меньше твоего, Хеймитч.

— Это и понятно! Ты-то тогда совсем был в отключке, так я еще и подсобил со снотворным сиропом.

— Подсобил? Это теперь так называется? — брови Пита взлетают вверх, а Сэй тихонько хохочет, наблюдая за происходящим.

— Конечно! — всплескивает руками Хеймитч. — По-другому выжить в обществе этой зазнобы просто не было шансов!

— Эта зазноба может и врезать, если ты не заткнешься, — поворачиваюсь к Хеймитчу, и он поднимает ладошки в примирительном жесте.

— Ладно-ладно! Может, как раз благодаря тому, что мне хотелось поскорее избавиться от твоего общества, я так быстро встал на ноги. Так что спасибо! — он кривляется в якобы благодарном жесте, и я повторяю такую же физиономию, подмечая, с какой легкостью нам всем удается теперь обсуждать Игры, да и просто вести беседы за столом.

Кажется, Пит думает о чем-то подобном, потому что, когда наши глаза встречаются, он явно погружен в свои мысли, но в то же время выглядит очень довольным. Задерживаю взгляд на паутинке морщинок около его глаз, а Сэй украдкой сжимает под столом мою коленку. Накрываю ее ладошку своей, осознавая, насколько же я прониклась к этой женщине за последнее время. Да, конечно, я уважала ее труд и жизнелюбие и раньше, с самого детства, но теперь она навсегда стала членом моей семьи. Вот такой вот странной семьи, в которой каждый пережил не самые добрые обстоятельства, чтобы сейчас сидеть за столом и уплетать тушеные овощи в компании таких же раненых, но все равно стремящихся к исцелению людей. И даже внучка Сэй, кажется, проникается общей атмосферой, с интересом разглядывая наши довольные лица, и на секунду в ее глазах будто бы появляется понимание происходящего, но в следующий миг она уже снова растворяется в своем собственном мире.

После ужина тихонько спрашиваю у Пита, не сможет ли девочке помочь наш прославленный Аврелий, если мы попросим, и сосед воодушевленно обещает обсудить с ним это во время следующего звонка.

Оставив, наконец, ментора наедине с бутылкой беленькой, мы с Питом вместе направляемся домой.

— Почему ты вдруг захотела помочь девочке? — интересуется он.

— Я, скорее, хочу как-то помочь Сэй. Она столько сделала для нас, особенно для меня. Не знаю, как у нее вообще хватило терпения, — морщу нос, вспоминая свое поведение и общее состояние, которое ей приходилось выносить по несколько раз в день.

— О чем это ты?

— С самого первого дня возвращения она ухаживала за мной как за собственной дочерью: заставляла вставать с кровати, есть, произнести хотя бы пару слов. Всегда была такой доброй и спокойной, даже в самые темные дни, когда Хеймитч вообще боялся подойти к моему дому. Я ей никогда не смогу вернуть этот долг.

Пит пронзительно разглядывает меня, а когда я заканчиваю говорить, легко сжимает мою ладошку, и я, воспользовавшись ситуацией, переплетаю наши пальцы. Кажется, напарник вовсе не против, отчего у меня в груди разливается тепло, а сдержать улыбку становится просто невозможно.

— Удивительно, что сама она считает в точности наоборот.

— В каком смысле?

— Однажды она сказала мне, что была так зла, когда тебя вернули домой в компании одного Хеймитча, оставив совершенно одну после всего, что случилось. Ей тогда казалось, будто нет большей несправедливости, чем так отплатить тебе за все, что ты сделала для страны. Поэтому она и вызвалась помогать, считая, что находится в неоплатном долгу.

И хотя мне хочется поспорить со многим сказанным, сообщить, что все вовсе не так, я решаю промолчать, потому что эти слова будто мягким пледом, наброшенным на плечи, согревают меня и дарят странную безмятежность.

— Наверное, это в крови у всех жителей Шлака — постоянное чувство долга.

— Не только у них, — пожимает плечами Пит. — Люди в городе, даже прибывшие из других дистриктов, постоянно пытаются сделать что-то хорошее для нас с Хеймитчем. Это так странно, ведь мы не сделали ничего особенного. Просто до последнего пытались спасти себя и близких.

— Наверное, они благодарны, что не им пришлось занять эти роли.

Пит кивает, и мы останавливаемся посреди дороги, дойдя до своих домов.

— Я часто думаю, в какой момент все окончательно вышло из-под контроля, но никак не могу понять, — тихо размышляет он. — Как ты считаешь?

Долго молчу, потому сама часто размышляю над этим вопросом. Моей целью всегда было спасти Прим, и раньше я думала, что все окончательно потеряло смысл на площади у президентского Дворца, когда прогремел второй взрыв. Теперь же я думаю иначе.

— В тот момент, когда Эффи вытянула ваши с Прим имена на Жатве. — Пит улыбается, глядя себе под ноги. — У нас никогда не было контроля над ситуацией. Мы просто были пешками в чужих руках.

— Да, наверное, ты права. Для меня было важно не плясать под их дудку, помнишь? — я киваю, вспоминая ночь перед первыми Играми. — Это отец сказал мне на прощание, и я так зацепился за эти слова, что было даже поверил, будто смогу. Но ты права, шансов не было изначально.

Ненадолго между нами повисает молчание, нарушаемое только шелестом листьев и шуршанием гальки, которую Пит ковыряет носком ботинка. В конце концов, я не выдерживаю первая и спрашиваю, найдется ли для завтра для меня работа в городе, раз я освобождена от роли няньки.

— Там всегда есть, чем заняться, — отвечает сосед, и после недолгой паузы мы все-таки расцепляем наши руки, прощаемся и расходимся по своим домам.

И это остается правдой совсем ненадолго, ведь уже в середине следующей недели в Дистрикт прибывает два поезда подряд, переполненных строителями и другими рабочими с семьями, которые буквально отбирают работу у меня и Пита, а еще у десятка других местных. И если остальные рады возможности отдохнуть от выматывающего труда и заняться обустройством своей новой жизни, мы маемся в Деревне, лениво наблюдая, как ее обживают новые соседи. Они хоть и сторонятся нас, но делают это явно не из-за пренебрежения, а будто просто не хотят беспокоить лишний раз. Аллея наполняется звонкими детскими голосами, разговорами и прочей возней, но меня это, к собственному удивлению, вовсе не раздражает. В отличие от Хеймитча, который теперь ноет в два раза больше, находя тысячу причин, почему раньше нам всем жилось лучше и спокойнее. И даже коньяк в утреннем кофе не может унять его тоску по одинокой заброшенной Деревне, где ничьи собаки не лаяли через забор на его бесценных гусей.

К счастью, Пит быстро придумывает ему увлечение, и теперь они каждый день из подручных средств строят птичник, чтобы никто не нарушал спокойствия этих «умнейших», по уверению ментора, созданий. Я тоже делаю вид, что активно участвую в стройке, но на самом деле просто провожу время с Питом, в тайне надеясь, что с первого раза у них ничего не выйдет, и придется все делать заново, чтобы не изобретать новых способов постоянно быть вместе.

После той ночи мы ни разу не оставались наедине слишком надолго, и это порождает в моей голове все новые и новые вопросы каждый день. Я теряю терпение и уверенность, хотя ничего плохого не происходит. Мы много болтаем, Пит каждый день открывает в своей памяти потерянные уголки, все также задает вопросы и внимательно выслушивает наши ответы, полностью доверяя и мне, и Хеймитчу. Порой мы касаемся неприятных и болезненных тем, связанных с фальшивой помолвкой и другой ложью, в которой мы буквально купали зрителей во всем Панеме, и я каждый раз жду хоть капельку злости или обиды, исходящей от напарника, но это больше его не ранит. И после таких разговоров, кажется, только я плачу ночью, жалея то ли себя, то ли Пита, то ли утерянные навсегда чувства.

Проходит большая часть лета, когда птичник почти готов, а я уже по-настоящему боюсь, что наше общение никогда не перестанет быть исключительно дружеским. Дистрикт-12 за это время меняется до неузнаваемости, а скорость восстановления построек порой просто поражает. Нам присылают еще больше техники и материалов, а совсем недавно прибывает еще около тридцати строителей из Капитолия для начала возведения фармацевтической фабрики, которая займет территорию бывшего Шлака. Местные жители в большей своей части получают новые жилища, а остальные либо временно поселяются у соседей, либо обитают в палаточном лагере, благо погода позволяет не мерзнуть даже ночью. Деревня Победителей, которую теперь называют Деревней Строителей, а не психиатричкой, как уверял Хеймитч, дарит пристанище огромному количеству семей, которые вдыхают жизнь в это гиблое место. Люди сажают на участках возле своих домов съедобные растения, заводят небольшие хозяйства, украшают клумбы разноцветными полевыми кустиками, и мне уже тяжело вспомнить, как выглядело это место несколько месяцев назад. Я даже завожу дружбу с несколькими соседями, которые оказываются замечательными и добродушными людьми. Их жизни в точности как и наши были сожжены в огне Революции, и они покинули свои частично разрушенные дистрикты, чтобы начать жить вдали от болезненных воспоминаний, поэтому мы быстро находим общий язык, будто связанные одной нитью. А двое десятилетних близнецов — сыновья всегда широко улыбающийся женщины из пятого дистрикта — каждый день упрашивают меня научить их стрелять из лука или взять с собой в лес. Наконец я сдаюсь и оборудую на заднем дворе самодельные мишени, в которые они часами стреляют из игрушечных луков, пока мать силой не утаскивает их домой, извиняясь тысячу раз за надоедливость своих сорванцов.

Все вокруг меняется, кроме наших с Питом отношений. Он не проявляет никакой инициативы, а я снова не решаюсь сделать первый шаг, чтобы не быть отвергнутой, ведь пережить потерю такого стабильного общения, которое выстроилось у нас сейчас, просто не смогу.

Мысленно я часто возвращаюсь в вечер нашего последнего поцелуя, восстанавливая в голове последовательность картинок, чтобы в очередной раз убедить себя, что все это не плод моей больной фантазии. Кроме того, эти воспоминания мучают меня еще и во снах. Иногда это кошмары, в которых Пит не сдерживается и душит меня, пока я безвольно трепыхаюсь, утеряв способность сопротивляться. Но чаще всего это совсем другие сны. После них стоит только Питу взглянуть мне в глаза, как я заливаюсь краской, будто он может прочитать мои мысли и узнать все подробности прошедшей ночи. Эти сновидения не дарят покоя, а только зарождают еще большую тоску внутри, унять которую может только один человек, мирно посапывающий в доме напротив.

На днях по случайным обстоятельствам мы оказываемся с Питом в моем доме за завтраком только вдвоем, потому что Сэй помогает в распределении присланного провианта, а Хеймитч настолько бурно отмечает с одним из наших соседей завершение строительства птичника, что на следующий день просыпается только после обеда. И все проходит гладко, но не более того. А когда я позже предлагаю свою помощь с выпечкой, которую теперь заказывают у него постоянно, Пит вежливо отказывается, ссылаясь на то, что у меня и так полно дел. Приходится согласиться и сделать вид, что эти дела на самом деле существуют.

Сегодняшний ужин дома у Хеймитча не обещает запомниться хоть чем-то необычным, пока у Пита не случается сразу нескольких приступов подряд. Во время последнего он выбегает на улицу и несколько раз со всей силы бьет по деревянному забору, пока ментор с трудом не оттаскивает его подальше. Сэй крепко сжимает мою руку и уверяет, что сейчас ему станет лучше, и мне не следует волноваться, но через несколько минут Хеймитч возвращается один, сообщая нам, что Пит чувствует себя отвратительно и хочет теперь побыть один. Вид размазанной крови на его руках и рубашке заставляет меня поморщиться и вспомнить ужасные раны на костяшках соседа в те первые дни, когда он только вернулся в дистрикт. Ужин заканчивается в тишине, а к моему горлу подкатывает тошнота от волнения, поэтому вскоре я тоже отправляюсь домой.

Подходя ближе, я замечаю Пита, сидящего на своем крыльце. Его голова покоится на коленях, а спина высоко вздымается в такт глубокому дыханию. Не знаю, правильно ли поступаю, но я все-таки иду к нему и усаживаюсь рядом, сохраняя небольшую дистанцию.

— Я могу тебе как-нибудь помочь?

Он безмолвно покачивает головой, даже не поднимая ее, а я придвигаюсь ближе и осторожно помещаю ладошку ему на спину. Пит немного вздрагивает, но не возражает, поэтому я начинаю поглаживать его смелее, как когда-то гладила Прим, чтобы сестренку поскорее отпустили кошмары. Не знаю, помогает ли это справиться с кошмарами моему напарнику, но, по-моему, его дыхание выравнивается, а мышцы немного расслабляются. Проходит не меньше получаса, прежде чем он поднимает голову и грустно вздыхает, глядя на меня.

— Ты забыла, что я говорил тебе о безопасности, Китнисс? — ни одна эмоция не окрашивает его голос, отчего он звучит непривычно холодно, и я даже невольно убираю руку. Отрицательно качаю головой, опустив глаза в пол, потому что совершенно не хочу доказывать или объяснять ему причину своих действий. — Я не хочу тебя обидеть, но в такие моменты ты, в самом деле, должна держаться от меня так далеко, как только возможно.

— Прости, но я не могу тебе это пообещать.

— Почему? — теперь его голубые глаза обрамляют хмуро сдвинутые брови, между которых пролегает глубокая морщина.

Ответ на этот вопрос бесконечно прост и сложен одновременно, но сейчас точно не тот момент, когда получится объясниться, поэтому я просто молча пожимаю плечами, а Пит больше ничего не спрашивает.

— Наверное, я должен позвонить Аврелию, — произносит он спустя несколько минут.

— Ты звонишь ему каждый день?

— Нет, но такого как сегодня не было уже несколько месяцев, так что мне нужно с кем-то этим поделиться.

— Хочешь поделиться со мной? — немного смущаюсь заданному вопросу, а Пит и вовсе издает тихий смешок. Делаю вид, будто это вовсе меня не задело, решая, что растолковать такое поведение можно совершенно по-разному.

— Не думаю, что это хорошая идея, Китнисс… У тебя своих кошмаров хватает.

Долго молчу, подбирая слова, но все же решаюсь озвучить мысли вслух.

— Раньше мы отлично справлялись с кошмарами друг друга вместе.

— Да, — соглашает Пит с горечью в голове. — Но сейчас все совсем иначе.

Скорее всего, причина в этом дурацком смехе, прозвучавшем ранее, но впервые за долгое время я чувствую сильнейшую злость, за секунду разгорающуюся внутри, и сдерживаюсь изо всех сил, но Пит все равно вопросительно рассматривает мое лицо. Вижу в его глазах невысказанные вопросы и жду так долго, пока не заканчивается терпение.

— Почему ты постоянно меня отталкиваешь? — не выдерживаю этого взгляда и набрасываюсь, наверное, слишком агрессивно.

— Это не так, Китнисс, — возражает он. — Я просто волнуюсь за твое состояние и не хочу навредить!

— Хватит меня опекать, Пит! Я сама могу решать, что мне стоит делать, а что нет. А ты совершенно не даешь мне права выбора. Ты решил все за нас двоих! Выдумал какую-то смертельную опасность и оправдываешь этим свое желание держать меня на расстоянии.

— Выдумал?! — он вскакивает на ноги. — Если ты считаешь, что я это выдумал, то нам на самом деле стоит держаться на расстоянии.

Не успеваю я вставить хоть слово, как входная дверь дома захлопывается, а потом слышится звук закрывающегося замка. Мы никогда не запираем свои дома, так что этот очевидный жест адресован конкретно мне, и говорит он красноречивее всех слов.

И хотя я прекрасно понимаю, что ляпнула лишнего, все равно искренне считаю, что была права. Постоянные отмазки и аргументы помогают ему сократить наше время наедине, а история со смертельной опасностью — всего лишь очередной предлог быть как можно дальше. Но мне совершенно непонятна такая логика. Я не слепая и не глупая, а к тому же знаю Пита, как облупленного, так что легко замечаю его взгляды и жесты, направленные в мой адрес. Иногда создается ощущение, что мой мальчик с хлебом где-то глубоко внутри очень хочет проявить себя, но его обновленная версия запирает это желание на сто замков, только бы не потерять власть над ситуацией.

Как он сказал сам, воспоминания о любви все еще на месте. Мне тяжело понять, каково это — помнить, как ты кого-то любил, но я почти уверена, что такое оставляет неизгладимый след на всю жизнь. И эти попытки не влюбиться снова вызывают десятки вопросов. Очевидно, что Пит мне вновь доверяет, больше не призирает и не ненавидит. А еще целует так, будто и не было никаких капитолийских казематов и проклятого охмора. И эти вещи совершенно не стыкуются между собой.

Все это сводит с ума, и я решаю постоять подольше под прохладными струями душа, чтобы немного успокоиться. Вопреки всем ожиданиям, вода не уносит тревоги вместе с собой, не залечивает душевные раны, не дает никаких ответов и даже не смывает усталость. Плетусь к кровати, в надежде как можно скорее погрязнуть в мире снов, но взгляд случайно цепляется за силуэт с телефонной трубкой в руках. И почему-то я уверена, что звонок направлен совсем не доктору Аврелию.

И почему это ей удается найти подход к Питу, а мне нет?! Пусть они и не пара, но сейчас являются гораздо более близкими друг другу людьми, чем мы. Ведь даже в ответ на прямое предложение поделиться со мной своими тревогами, снова прозвучали очередные отговорки. Неужели девочка, слетевшая с катушек много лет назад, больше подходит для чистосердечных бесед, чем я?

Злобно валюсь на кровать, откинув в сторону влажное полотенце, и чувствую, как неприятно ревность гложет меня изнутри. Вопросы и мысли несутся в голове с бешеной скоростью, а спустя несколько минут я еще и слышу отголоски смеха, доносящиеся из соседнего дома, которые окончательно добивают меня, вынуждая накрыть голову подушкой и почти кричать от безысходности.

Но спустя время одна странная, но очевидная идея приходит в голову так ярко, что заглушает весь гомон голосов, освобождая хотя бы временно от этой пытки. Накидываю халат и крадусь к собственному окну, словно воришка. В комнате напротив все еще горит свет, а силуэт по-прежнему разгуливает с телефоном, поэтому приходится занять уже забытую наблюдательную позицию и просто ждать. Чем больше времени проходит, тем сильнее стучит сердце, подпитываемое адреналином и дурными мыслями, но я с легкостью отбрасываю их и поднимаюсь на ноги, когда свет в комнате гаснет.

Несколько метров вдоль коридора, и я уже набираю номер, который когда-то часами прожигала глазами, будто могу уничтожить его вместе с владелицей. Долгие гудки сменяются шорохом, а потом уставшим голосом юной девушки, которая вовсе не является моим врагом и не заслуживает этой необоснованной ненависти. Она здоровается несколько раз, прежде чем первые слова слетают с моих губ.

— Энни, привет, это Китнисс. Прости, что я звоню так поздно, но мне очень нужна твоя помощь.

— Китнисс, я так рада тебя слышать! — голос вправду звучит воодушевленно. — И чем же я могу тебе помочь?

— Это насчет Пита.

Ненадолго в трубке повисает молчание, которое изначально кажется мне немым отказом обсуждать напарника, но в следующее мгновение ласковый голос снова заставляет испытать стыд за то, что я постоянно недооцениваю его владелицу.

— Милая, я уже даже и не надеялась, что ты позвонишь.

— Так ты сможешь мне помочь?

— Конечно, Китнисс. Всем, чем смогу.

Выдыхаю и присаживаюсь на прохладный пол, настраиваясь на долгую и сложную беседу, которая в лучшем случае даст ответы на часть мучающих меня каждый день вопросов, а в худшем — раз и навсегда отберет всякую надежду на счастливое будущее рядом с Питом.

Комментарий к 9

Пожалуйста, делитесь эмоциями после прочтения, это для меня очень важно!)

И не забывайте нажимать “жду продолжения”, чтобы увидеть следующую главу быстрее.

Комментарий к 10

Сразу извиняюсь за относительно длительное ожидание главы, но в свое оправдание скажу, что она получилось большой, а делить на несколько мне показалось бессмысленным. Так что приятного чтения!)

С самого детства я слышала одну и ту же фразу, тысячу раз прозвучавшую из разных уст. Отец рассказывал истории о «королевстве», в котором многие люди не могут позволить себе купить кувшин молока и буханку хлеба на завтрак, пока другие устраивают празднества и ни в чем себе не отказывают. Он говорил о «короле», который ради забавы крадет детей из семей и заставляет их драться друг с другом. Поведал мне о строгих законах и о том, как некоторые из них можно обойти. И каждый рассказ всегда заканчивался одной и той же фразой.

«Ты должна быть сильной, — говорил он, поглаживая меня по голове. — Это поможет тебе со всем справиться». Поэтому он научил меня охотиться и выживать в сложных обстоятельствах.

Я не перестала слышать эту фразу даже когда отец погиб. Жители Шлака, продавцы в Котле, бывшие знакомые мамы и шахтеры, знавшие нас, все повторяли вновь и вновь, что мы с Прим должны быть сильными.

Прощаясь перед 74 Голодными Играми, практически все просили лишь об одном: «Будь сильной». Это же я слышала потом от Хеймитча и Цинны. Они все ожидали, что я справлюсь с испытаниями, а я никого не хотела подвести. Согласившись стать Сойкой-Пересмешницей, я будто дала обещание целой стране, что буду бороться до последнего, чего бы это мне не стоило. Теперь уже каждый человек вокруг ожидал от меня того же, что и отец когда-то в детстве.

Но правильно ли я поняла, что значит быть сильной на самом деле?

Ведь для меня это означало быть закрытой, упертой, где-то даже наглой, откровенно отчаянной и бесстрашной хотя бы внешне, ведь внутри все иногда трепетало от паники. А еще это означало не показывать своих чувств и слабостей никому и брать на себя ответственность даже за то, что зачастую казалось не по плечу.

Но сейчас, разговаривая по телефону с Энни Крестой, а точнее с Энни Одэйр, я впервые задумываюсь о том, что, вероятнее всего, заблуждалась всю жизнь. Иначе как еще объяснить происходящее? Жизнь отобрала у этой девушки все до последней нитки, но вместо того, чтобы раскиснуть и вынуждать окружающих носиться с собой, она решила, что должна пройти через это, каким бы тяжелым не был путь. И, более того, после терапии в Капитолии Энни взяла под крыло Пита и Джоанну, хотя этого от нее даже никто не ждал. Она раньше остальных в клинике решила вернуться в свой дом, чтобы готовиться к рождению ребенка. Ребенка, который никогда в жизни не увидит своего отца…

И как при этом не возненавидеть весь мир, так еще и остаться таким открытым и искренним человеком, если не будучи чертовски сильной?

Вероятно, я не знаю никого сильнее Энни, о чем не без восхищения говорю ей, на что она лишь смеется в ответ.

Разговаривать с ней оказывается на удивление легко даже мне, а раздражение, которое раньше возникало постоянно, теперь вызывает только чувство стыда. Мы обсуждаем наше здоровье, доктора Аврелия, отстраивающиеся дистрикты и мою маму, которую она частенько видит в больнице. Еще я спрашиваю про ее беременность, которая, по словам Энни, протекает гораздо лучше, чем ожидалось, за исключением бессонницы, ставшей настоящим испытанием.

— Я и раньше частенько не могла подолгу уснуть, но теперь это вообще проблема, — жалуется она. — В самом начале врачи говорили, что это связано с гормонами, теперь же объясняют все пережитым стрессом. Как бы там ни было, остальные анализы почти в порядке, так что причин для беспокойства нет.

Я вспоминаю, что мама во время беременности Прим тоже не могла уснуть, и отец даже собирал для нее какие-то травы. Обещаю посмотреть, что это за растения в нашей семейной книге, а Энни говорит, что в случае чего спросит мою мать при следующей встрече. Впервые за долгое время снова испытываю болезненную обиду за то, что она настолько отдалилась, буквально открестилась от меня, но делиться этим ни с кем не собираюсь. Тем более мне не привыкать.

И, конечно же, мы обсуждаем Пита. Говорить о нем мне тяжелее всего.

— Пит мне много рассказывает о тебе. О вашей жизни, — будничным тоном делится Энни, а я чувствую, как расплываюсь в глупой улыбке.

— Что рассказывает?

— Да просто о том, как отлично вы проводите время. Его очень радуют твои успехи, а еще он даже не надеялся, что вы сможете так близко общаться. Я в этом никогда не сомневалась, но он же ведь такой упертый. Зато теперь у меня есть отличная возможность напоминать, что я всегда права, — смеется она.

— Он не зря сомневался. Мне до сих пор кажется, что все настолько шатко, что может рухнуть в один момент.

— О чем это ты?

— Да даже о сегодняшней ссоре! — говорю я, ожидая ответа, но Энни молчит. — Вы не говорили об этом?

— Ты можешь не верить, но мы никогда не обсуждаем что-то совсем личное. Тем более, если это касается только вас двоих, — это меня искренне радует, потому что всегда было некомфортно представлять, как они в красках разбирают наши разговоры и разногласия, будто кто-то подсматривает за чем-то почти интимным. Так что теперь я чувствую облегчение и даже благодарность. — Сильно поругались?

— В общем-то, нет. Ничего особенного в этой ссоре не было. Меня больше волнует то, что к ней привело. И как раз об этом я и хотела поговорить с тобой, — набираю в грудь воздуха, снова испытывая неловкость. — Он постоянно говорит, что боится мне навредить.

— Но ведь этот страх не беспочвенный, Китнисс. Прошло совсем немного времени, поэтому…

— Нет, думаю, дело совсем в другом, — перебиваю я. — Он не хочет подпускать меня ближе. Я понимаю, что это может быть из-за охмора, но, кажется, Пит уже довольно хорошо понимает, где правда, а где ложь. Да и он сам сказал еще давно, что больше не считает меня врагом или переродком. И я бы могла подумать, что он просто не хочет сближаться ни с кем, если бы не ваша дружба. Может быть, просто я делаю что-то не так.

— Китнисс, не думаю, что ты можешь делать что-то не так. Насколько я могу судить, он всегда очень честен. Почему ты отрицаешь, что Пит может беспокоиться о твоей безопасности в самом деле?

— Потому что нет никакой опасности, Энни. Я же вижу, как он легко справляется с приступами даже в моем присутствии!

— Милая, ты ошибаешься, — ее голос вмиг становится очень печальным. — Это вовсе не легко, могу тебя заверить. Мы редко обсуждаем приступы, но те, о которых я знаю — это сущий кошмар. Возможно, снаружи все выглядит гораздо лучше, чем есть на самом деле, но поверь, Пит не стал бы прикрываться своей болезнью, если бы причина была в другом.

Теперь грустно становится и мне.

— А ты не знаешь, как я могу ему помочь?

— К сожалению, этого никто не знает.

— Но он ведь доверяет тебе, верно? По крайней мере, гораздо сильнее, чем мне. Даже сегодня я предложила ему свою помощь, а он отказался и позвонил тебе.

— Уверена, что тебе он доверяет точно не меньше. Я могу лишь предположить, но, возможно, дело в том, что я нахожусь в более чем сутках езды на поезде, так что мне никак нельзя навредить? Во время приступов он себя почти не контролирует, так что, начнись он во время эмоционального разговора, и одному богу известно, чем все может закончиться.

— Тогда выходит какая-то безысходность, — выдыхаю и слышу такой же грустный вздох в трубке. — Что же мне тоже нужно уехать подальше, если я хочу помочь?

Энни долго ничего не отвечает, а я раздраженно ковыряю ногтем обои, бросая кусочки бумаги на пол. Спустя пару минут девушка довольно хмыкает.

— Кажется, мне в голову пришла идея. Она странная, конечно, но может сработать. Есть ручка и бумажка?

И когда я слышу суть идеи, послушно делая заметки в блокноте, то просто хочу ударить себя по голове за то, что не додумалась до этого сама, а Энни довольно хихикает, что смогла меня как-то приободрить. Искренне благодарю ее и желаю спокойной ночи, очень сильно надеясь, что хоть одна из нас сможет сомкнуть глаза этой ночью.

Но сон, разумеется, не приходит. Из-за ядерного коктейля чувств, который в себя включает и вину, и воодушевление, и тревогу одновременно, я только ворочаюсь в душной комнате, в тщетных попытках найти удобное место.

Слова Энни так и крутятся в голове, подкрепляя нежелание спать. «Ты тоже можешь позвонить Питу, раз так он чувствует себя более уверенно. Он не будет бояться тебе навредить, а ты сможешь помочь». Изначально это кажется мне, в самом деле, очень удачным решением, но теперь я начинаю думать, что Пит может не понять, зачем говорить по телефону, если нас разделяет несколько метров. Или вовсе не захотеть говорить.

Если произойдет второе, то мои доводы только подтвердятся, и все отговорки про безопасность и невозможность себя контролировать окажутся лишь отмашками и предлогами. Но, если подумать, то Энни права. Пит всегда был честным человеком, а прикрываться болезнью даже как-то низко.

И, как обычно, узнать правду можно только лишь попытавшись. Хватаю с тумбочки записную книжку и направляюсь к телефону, даже не пытаясь спланировать речь. Терпеливо слушаю долгие гудки бесконечно долго, прижимаясь лбом к стене, и даже вздрагиваю, когда трубку поднимают.

Голос звучит слегка хрипловато, и я мысленно ругаю себя, что так по-идиотски разбудила человека.

— Это я, — виновато бормочу в трубку.

— Китнисс? — уже начинаю ожидать возмущения, но ничего подобного за вопросом не следует. Наоборот, теперь мой собеседник встревожен. — Что-то случилось?

— Пит, прости, что разбудила. Ничего особенного не случилось. Прости.

— Так в чем дело?

— Хотела извиниться.

— Ты уже извинилась. Дважды, — теперь голос звучит немного раздраженно, и я нервно сглатываю, теряя всю изначальную решительность. Но сдавать назад уже никак нельзя, тем более извиниться и в правду нужно.

— Нет, я не про то, что разбудила. Прости, что ляпнула эту глупость вечером. Я вовсе не это имела в виду, но ты же знаешь, со словами у меня всегда были проблемы.

Пит молчит на протяжении нескольких ударов сердца, а потом тихонько хмыкает.

— Да уж… — вроде бы, больше никакого раздражения не слышно. — Ничего страшного, забудь. И ты меня не разбудила. Еще слишком темно, чтобы спать.

— И слишком жарко.

— Это точно. Как в печке, — смеется Пит, и я облегченно улыбаюсь, почувствовав, что все снова в порядке. — Так это все? Тебя резко замучила совесть, и ты решила позвонить?

— Вроде того. Так как дела?

В телефоне опять слышится тихий смешок.

— Китнисс, мы виделись пару часов назад, и увидимся снова еще через несколько часов. Хочешь узнать, как мои дела именно сейчас по телефону?

— Ну, ты же не спишь. И я не сплю. А вечер прошел, как бы так сказать, не совсем удачно…

— Если ты про приступы, то не волнуйся, мне уже гораздо лучше.

— Это отлично, — заключаю я и больше не могу подобрать никаких слов. Пит тоже молчит, отчего становится только более неловко.

— А как твои дела? — интересуется он спустя очень долгую паузу.

— Все в порядке.

— Это отлично, — повторяет Пит мою же реплику, и я снова слышу только собственное сердцебиение.

Через несколько секунд неловко становится уже настолько, что хочется провалиться под землю. Кажется, сложности в нашем общении совершенно не имеют никакого отношения к неконтролируемым приступам или охмору. Вся проблема лишь в том, что я ни на что не годный собеседник.

— Ну, тогда спокойной ночи? — так же неловко бормочет Пит, и я сначала только киваю, закусив губу, пока не понимаю, что он меня не видит.

— Ага.

— Спасибо, что позвонила.

— Нет проблем.

Бросаю трубку на место и прикрываю лицо руками.

«Какой позор» — вырывается у меня вслух. Бреду в свою комнату и роняю голову лицом в подушку. Было бы прекрасно это забыть, но мой мозг не настолько милосерден. Вместо этого он вновь и вновь прокручивает нелепые слова и еще более нелепые молчания, заставляя краснеть. К счастью, в какой-то момент эта пытка перерастает в сон, в котором я стою на сцене рядом с Цезарем Фликерманом совершенно голая в огромном зале, набитом тысячами людей, с телефонной трубкой в руках и не могу вымолвить хоть слово, пока ведущий ежесекундно забрасывает меня какими-то вопросами. Проснувшись, я долго не могу понять, было ли это более унизительно, чем дурацкий ночной телефонный разговор, и прихожу к заключению, что нет.

Идти на завтрак теперь совершенно не хочется, но выбора особо не остается, когда в дом заходит Сэй и начинает греметь посудой. Приходится спуститься.

— Китнисс, ты уже встала? — она добродушно улыбается, отряхивая передник. — Я сегодня решила прийти пораньше, чтобы приготовить что-то из того, что любит Пит.

Внезапно я понимаю, что не имею ни малейшего представления о том, что любит Пит. И это настолько абсурдно, ведь большую часть совместного времени мы проводим за едой и разговорами. Но за все это время мне и в голову не приходило просто узнать о его предпочтениях. Одновременно с этим всплывает картинка с сырными булочками и Питом, отвечающим ментору, что всегда помнил, что я их очень люблю. И хотя это, конечно, ерунда, но мне становится немного стыдно.

Молча наблюдаю за тем, как Сэй жарит бекон, а потом делает тосты с омлетом и козьим сыром, пытаясь вспомнить любые другие подробности о жизни Пита. Он упоминал, что по ночам читает, но я даже не спросила, какие он любит книжки. Я понятия не имею, чем занят Пит, когда он весь день проводит дома. Не знаю, о чем они часами болтают с Хеймитчем, прогуливаясь по дистрикту. И при этом удивляюсь, когда он отказывается от сложных разговоров на тяжелые для него темы.

Энни все-таки не права. Наше общение вовсе нельзя назвать близким, но виноват в этом не Пит со своей излишней осторожностью. Как всегда причина в моей слепоте и неумении сходиться с людьми. Не удивительно, что он может часами болтать по телефону с другими, а со мной не может переброситься и парой фраз. Нам не о чем говорить, кроме совместного прошлого, которое настолько пропитано ядом и кровью, что вспоминать лишний раз совершенно не хочется.

От этих мыслей становится как-то тоскливо, поэтому, когда Пит показывается на пороге столовой, я, как ни стараюсь, не могу даже выдавить улыбку. Настроение ухудшается еще сильнее, когда я замечаю огромные синяки под его глазами и рассеянный взгляд — явный признак беспокойной ночи. Ну конечно, человек пережил один из худших вечеров за последнее время, а тут я со своими претензиями, а потом и звонками с извинениями.

За мрачными размышлениями даже не замечаю, как Пит что-то у меня спрашивает. Понимаю это, только когда уже даже Сэй вопросительно вздергивает брови и ожидающе смотрит на меня.

— Что? — приходится переспросить.

— Видимо, не удалось, — ухмыляется Пит одним уголком губ. — Я спросил, удалось ли тебе в итоге поспать.

— Нет, я спала, просто… не самые приятные сны. А тебе?

Он отрицательно машет головой, продолжая есть свой завтрак.

— Это, наверное, из-за жары, — подключается к разговору Сэй. — Очень многие сейчас жалуются.

— Не то что бы мы нормально спали еще до жары, — пожимает плечами Пит. — Но да, сейчас стало хуже. Вот бы оказаться где-нибудь у моря. Энни говорит, что воздух в их Дистрикте по вечерам свежий и прохладный, — он мечтательно вздыхает.

— Но это все равно не помогает ей от бессонницы, — говорю это прежде, чем подумать, и сразу же улавливаю заинтересованный взгляд Пита. Конечно, наша вчерашняя беседа вовсе не является тайной, но о ней еще никто не знает, и я бы предпочла, чтобы так и осталось. Но теперь поздно, и приходится изворачиваться. — Она звонила и просила найти в нашей семейной книге растений упоминания об отварах, которые отец давал маме в то время, как она носила Прим. Мать упоминала об этом однажды, когда они встретились в больнице.

Ложь, на удивление, выходит очень складной, и Пит кивает, продолжая ковырять завтрак.

— Может быть, и вам двоим стоит пить этот отвар? — спрашивает женщина. — Что это за травы, Китнисс? Их сложно раздобыть?

— Отец собирал их в лесу, так что, думаю, нет. Я поищу информацию сегодня днем.

Сэй удовлетворенно кивает, уже собирая со стола грязную посуду, и говорит, что должна бежать к внучке, которая совсем скоро проснется. По дороге она обещает зайти к Хеймитчу, и вставить ему по первое число, если он снова надрался.

— Пусть спит, — заступается Пит. — Вчерашний вечер был не из приятных.

— Это не дает ему никакого права губить свое здоровье, — спорит Сэй, складывая порцию еды Хеймитча на тарелку.

Когда женщина уходит, я заканчиваю убирать стол, а Пит по-обыкновению моет посуду. Почему-то взгляд задерживается на его спутанных волосах, которые уже порядком отросли. Кажется, сосед улавливает мой взгляд, потому что оборачивается и неловко улыбается, а я пытаюсь натянуть улыбку в ответ.

— А что это за книга? — спрашивает он, но я не понимаю вопрос и вздергиваю брови. — Ты сказала, что найдешь рецепт отвара в вашей семейной книге.

— Ты не помнишь? — удивляюсь я, и Пит отрицательно машет головой, печально поджав губы. Так он делает всегда, когда понимает, что забыл о чем-то важном для него в прошлом.

— Что-то крутится в голове, как будто бы я знаю об этой книге, но, что именно, понять не могу.

— Ее начал кто-то из травников по маминой линии много лет назад, а отец внес туда дополнительные растения, которые являются съедобными, чтобы мы никогда не голодали. А потом мы с тобой продолжили книгу и дополнили ее другими растениями, о которых я узнала от Гейла и на Играх.

— Мы с тобой? — удивляется Пит, а теперь уже и я поджимаю губы, услышав в голосе искреннее удивление.

— Да. Ты рисовал, а я записывала все, что знаю.

Он кивает и ненадолго задумывается.

— Когда это было?

— Еще до того, как объявили о Квартальной бойне. Я подвернула ногу и не могла ходить, а ты приносил мне каждый день выпечку и оставался, чтобы сделать зарисовки. Еще мы смотрели телевизор по вечерам, но это раздражало всех, кроме меня.

Пит снова задумчиво кивает, протирая несчастную тарелку в сотый раз, и плотно уходит в себя. Проходит не меньше пары минут, прежде чем он отвечает.

— Звучит как-то слишком нормально для нас.

Усмехаюсь, припоминая, что тогда он тоже сказал нечто подобное однажды.

— Сложно поверить, да? Я покажу тебе книгу, ты должен вспомнить свои рисунки.

Он, наконец-то, оставляет тарелку в покое, вытирает руки и поворачивается ко мне лицом. Его глаза выражают нечто такое, что очень трудно понять, но на душе становится тяжело и больно настолько, что хочется обхватить себя руками.

— Я тебе верю, — спокойной говорит он, и по телу почему-то бегут мурашки. — К тому же я вряд ли вспомню.

Несмотря на это, после ухода Пита я все равно отправляюсь на поиски книги. Как и многие другие вещи, причиняющие неприятные воспоминания, она спрятана в подвале много месяцев назад. Все имущество, которое было у нас в Тринадцатом, прислали мне спустя неделю после возвращения домой на поезде. Мать отказалась забирать хоть что-либо, напоминающее о прошлой жизни, с собой в Четвертый, а у меня просто не хватило бы духу отказаться. Тем не менее, в подвал с того дня я больше не спускалась. И я даже толком не знаю, что именно было доставлено и сложено здесь в больших коробках, потому что этим занимались Хеймитч с Сэй, пока я калачиком лежала в углу своей комнаты и мечтала уснуть и не проснуться.

Это помещение напоминает маленький склад провизии, потому что на всех полках стоят бесконечные баночки и консервы, которые, видимо, запасла для меня Сэй. Делаю для себя мысленную заметку поругать ее за это, потому что совершенно неразумно хранить столько еды в доме для одного человека, когда весь дистрикт многие месяцы жил, плотно затянув пояса.

Провожу рукой по коробкам и с радостью отмечаю, что каждая из них подписана. На самой огромной стоит пометка «Одежда. Тур», и я приоткрываю крышку, заглядывая внутрь. Видимо, еще до моего возвращения или сразу после, пока я еще ничего не понимала, в подвал также были спущены вещи, которые каким-либо образом могут меня напугать или расстроить, потому что эта коробка забита до краев моими нарядами от Цинны. Наугад вытаскиваю бежевый свитер крупной вязки и прижимаю его к щеке, наслаждаясь мягкостью шерсти. Да, смерть стилиста, подарившего мне имя и образ, стала когда-то для меня настоящей трагедией, но сейчас кажется, будто случилось это в какой-то другой жизни или целую тысячу лет назад. Мысли об этом не похожи на острый клинок в сердце, они скорее лишь воспалившиеся царапины, которые я заклеиваю пластырем, закрывая коробку.

Дальше в ряд стоят несколько некрупных коробов с надписями «Альбомы и фото», «Из комнаты Примроуз», «Из комнаты Mrs Эвердин» и последняя большая коробка «Жилой отсек Е», к которой я и направляюсь, стараясь даже не смотреть на предыдущие. Книга растений, как и ожидалось, на месте. Тут же я нахожу выводную трубку с последней Арены, парашют и свадебное фото родителей, а на самом дне лежит маленький золотой медальон — подарок Пита. К сожалению, еще один подарок — жемчужина, был безвозвратно утерян в те дни, когда в капитолийской больнице с меня вместе с обгорелой кожей снимали куски одежды. В одном из этих расплавленных кусков, бывшим изначально маленьким карманом, и находилась жемчужина.

Кручу в руках изящное украшение, но не решаюсь открыть, так как фото внутри, которые когда-то должны были напомнить, ради чего стоит жить, сейчас причинят бесконечную боль и наверняка подарят моим сегодняшним ночным кошмарам особую жестокость. Но и оставить кулон в коробке рука не поднимается, так что я просто засовываю его в карман и направляюсь к лестнице с книгой подмышкой.

Найти нужные травы совсем несложно, и я переписываю название, дозировку и способ приготовления в свой блокнот, чтобы позже поделиться с Энни, а потом приступаю к поиску рисунков Пита. Их здесь целая куча, так что я просто делаю закладки на нескольких, которые нравятся мне сильнее всего.

А потом понимаю, что до самого вечера не имею ни малейшего представления, чем заняться, и начинаю слоняться из комнаты в комнату. Принимаю прохладный душ, чтобы хоть немного спастись от жары, и падаю у телевизора, наугад включив первый попавшийся канал. В передаче рассказывают о передовой медицинской технике, которой планируют снабдить больницы в каждом дистрикте, и от монотонного голоса ведущего я очень быстро засыпаю. Проснувшись уже вечером, долго разминаю конечности и шею, затекшие от неудобного дивана, пока не перестаю чувствовать себя деревянной.

До ужина еще полно времени, и поскольку готовить его я не планирую, то снова встает вопрос, чем можно заняться. На улице слишком жарко, чтобы дойти хотя бы до Хеймитча, так что я решаю отправиться в гости к Питу и показать ему рисунки, но вовремя останавливаюсь, задумавшись над тем, что стоит все-таки уважительно относиться к его просьбам, особенно, когда обратное неминуемо приводит к ссорам.

Спустя еще несколько кругов по дому я все же решаю, что, если приглашу Пита к себе, и он согласится, то это не должно вызвать никаких скандалов, так что иду к телефону и уже по памяти набираю номер. В этот раз гудки не кажутся такими долгими, да и трубку он поднимает почти сразу.

— Это я, — вместо приветствия снова говорю я, и Пит тихо усмехается в ответ.

— Снова совесть?

— Нет, сегодня я еще не успела сделать ничего плохого.

— Ну, не расстраивайся, еще не вечер.

— Вообще-то я по делу, — говорю серьезно, но не могу сдержать улыбку. — Нашла книгу растений, придешь посмотреть?

— Эм. Я еще немного занят.

— Чем?

— Наши соседи попросили испечь пирог для своей дочери. Такая маленькая рыжая девочка Агнес, они живут через два дома от наших.

— Да, я знаю Агнес.

— У нее завтра день рождения, так что…

— А когда освободишься?

— К ужину, наверное.

Отчего-то мне начинает казаться, что для такого пекаря как Пит, закладывать больше трех часов на пирог немного странно, но я молчу. И он тоже молчит. И в этот раз я чувствую не стыд, а раздражение, которое тоже тихонько держу в себе.

— Тогда до встречи? — говорит Пит, не выдержав первый.

— Ага.

Кладу трубку и несколько минут недоумевающее смотрю на телефон, будто это он передает слова неправильно, чтобы меня разозлить, но это, конечно же, не так.

Меня просто в очередной раз отшили.

Чтобы не сделать ничего глупого, набираю Энни, в надежде, что она дома и не спит, и мне везет. Судя по голосу, девушка снова рада меня слышать, и я диктую ей названия трав и всю добытую информацию. А потом зачем-то рассказываю о походе в подвал и об этой коробке с номером жилого отсека, которая хранит в себе тонну тяжелых воспоминаний.

— У меня тоже есть такая коробка из Тринадцатого, — говорит Энни. — И когда-нибудь я тоже надеюсь, что смогу ее открыть.

Задумываюсь над тем, что может лежать там внутри, и даже жмурюсь от неприятных ощущений. Наверное, это ее свадебное платье. Возможно, еще и костюм Финника. Или его веревка для узлов. Или фото. Почему-то задумываюсь над тем, смогла ли я открыть такую коробку на ее месте, но чем дальше бредут мысли, тем хуже становится на душе. Энни тоже молчит, но эта тишина говорит куда больше слов.

Чтобы поскорее перевести тему, я рассказываю о том, что успела воспользоваться ее советом уже дважды, но оба раза были, мягко говоря, неудачными. Потом объясняю про книгу растений и рисунки в ней, о которых Пит вообще забыл, а сейчас снова придумал причину, чтобы не приходить.

— Рисунки это вообще больная тема, Китнисс, — говорит Энни, тяжело вздыхая. — Не думаю, что он вообще захочет видеть какие-то рисунки. Не принимай на свой счет.

— Больная тема?

— Ну, из-за частичной потери памяти или, кто б знал из-за чего еще, он больше не рисует. В Капитолии доктор Аврелий рассчитывал на то, что старые картины помогут пробудить воспоминания, но они только его раздражали, а новые рисовать не получалось. Пит никогда не признается, но это большая потеря для художника. И тут, я думаю, с возвращением воспоминаний становится только хуже. Он и так потерял слишком многое, а рисование было для него по-настоящему важным.

Вспоминаю наш давний разговор о выставке в Тринадцатом и закрашенные картины на чердаке, и в очередной раз удивляюсь тому, что за все это время даже ни разу больше не поинтересовалась его успехами. Он тогда осудил себя прошлого за то, что переносил кошмары на холст, и я просто подумала, что еще не время. Но больше ни разу не спрашивала…

— Я не знала, что это настолько серьезно, — только и могу сказать я, снова испытав колющую вину.

— К сожалению, да. Так что не накручивай себя. Я уверена, что вы встретитесь на ужине, и все будет в порядке.

И хотя я думаю, что понятие «порядка» для нас больше вообще не существует, не спорю и прощаюсь с Энни, пожелав ей хорошего вечера.

Ужин проходит совершенно обычно, и я даже не запоминаю ни одной темы разговора, потому что тайно весь вечер поглядываю на Пита, будто пытаясь разглядеть в нем что-то еще, на что не обращала внимания или не замечала. Но он выглядит как обычно, шутит как обычно и ведет себя как обычно. Все секреты скрыты гораздо глубже. Там, куда он меня настойчиво не пускает.

После ужина, когда Сэй с внучкой уходят домой, Хеймитч еще долго сидит на диване и смотрит телевизор, комментируя новости Панема, а мы с Питом за столом молча потягиваем прохладный лимонад.

— На трезвую голову этого лучше не видеть! Нет, ну вы гляньте-ка, проныра Плутарх! — он всплескивает руками, поворачиваясь к нам и понимает, что мы даже не смотрим в сторону телевизора. — Хорошо, что вы этого не видели! Мне срочно нужно выпить.

— Сэй тебя убьет, — спокойно замечает Пит, и я согласно киваю.

— Хоть один вечер продержись, Хеймитч. Сам знаешь, если не будешь завтра утром здесь свеженький как огурчик, она введет сухой закон в отношении тебя во всем дистрикте. А я больше не буду тебе таскать бутылки подпольно.

— Вот она благодарность! — он показательно вздергивает голову и направляется к выходу, а мы с Питом только тихонько смеемся и желаем ему спокойной ночи под аккомпанемент хлопающей двери.

Лимонад в моем стакане заканчивается, а стакан Пита уже давно пуст, но он по-прежнему сидит напротив и рассматривает узор на скатерти. А я рассматриваю его, и даже не шевелюсь, чтобы не испортить момент. Когда он, наконец, поднимает голову, то я мгновенно расстраиваюсь, потому что ожидаю, что сейчас снова останусь одна в этом абсурдно большом доме.

Но Пит не уходит. Он несколько раз набирает в грудь воздуха, будто хочет что-то сказать, но никак не решается. Вопросительно поднимаю бровь, а он лишь трясет головой, отворачиваясь к окну.

— Приготовил пирог? — решаю начать первая. Пит только кивает. — Понравилось имениннице?

— Она его еще не видела. Праздник будет завтра. Они заранее извинились, что будет шумно — почти все дети дистрикта соберутся.

Мысленно подмечаю, что детей тут не так уж и много, чтобы было о чем переживать, но эта мысль не успокаивает, а огорчает. Сотни, а, может, и тысячи детей погибли при бомбежке. Картинки в голове заводят слишком далеко, и я уже не могу избавиться от подступившего к горлу спазма, когда представляю площадь возле Дворца Президента и детей, тянущихся к парашютам. Прячу подступившие слезы, делая несколько глотков кислого напитка подряд, но это не помогает, поэтому приходится встать и сделать вид, будто мне понадобилось срочно ополоснуть стакан. К счастью, Пит ничего не замечает, либо делает вид, что ничего не замечает. В любом случае я благодарна за это.

— Так ты покажешь мне книгу? — спрашивает он, и я даже вздрагиваю от неожиданности. Приходится наспех смахнуть слезы и выключить воду.

— Ты уверен, что хочешь посмотреть?

Он пожимает плечами.

— Нет. Но мысль об этой книге не дает мне покоя с самого утра. Будто я вот-вот что-то вспомню. Возможно, что-то важное.

Становится интересно, что может вспомнить Пит, увидев рисунки. Может ли быть такое, что он вспомнит, как любил рисовать и как старательно выводил каждый лепесток под моим чутким руководством? Или, может быть, он вспомнит, как ему нравилось приходить и проводить время вместе. Вне всяких Игр и Арен, просто как обычные люди. Как парень и девушка, которые…

Трясу головой, старательно запрещая себе снова выстраивать воздушные замки, и направляюсь в свою комнату за книгой. Открываю ее перед Питом на странице с подготовленной закладкой и зачем-то дополнительно указываю пальцем на рисунок. Проходит несколько очень долгих минут, когда Пит просто смотрит на изображение листов, компрессы из которых помогают при укусах Ос-убийц, и даже не отрывается. Потом он несмело проводит пальцем по контуру и задумчиво хмурится. Перевернув страницу, все повторяется вновь. Я тихо сижу на стуле рядом и даже не знаю, что сказать. И вообще я не уверена, что сейчас стоит что-то говорить. Дойдя до последнего рисунка, он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Голубые глаза не выражают ничего хорошего — в них только боль, как от серьезной утраты.

— Этот не закончен, да? — я киваю, приходя в чувства. — Жаль.

— Удалось что-нибудь вспомнить?

— Пока нет, но, возможно, это произойдет позже. Или во сне. Если получится поспать.

— Хочешь попробовать закончить рисунок? Это может помочь. Ничего, если вдруг не получится…

Не успеваю договорить, потому что Пит резко встает со своего стула и закрывает книгу со звонким хлопком, от которого я даже вздрагиваю.

— Пит, подожди, — хватаю его за руку и тоже встаю. — Не уходи. Прости, я знаю, что это сложная для тебя тема. Я помню, что ты говорил, что больше не рисуешь. Но это не важно, — он резко поднимает на меня глаза, а я прикусываю язык и мысленно уже бьюсь головой об стол. — Нет, прости, я не так сказала. Это важно, конечно же, я просто хотела сказать…

— Китнисс, не извиняйся, — он осторожно освобождается от моей руки и даже натягивает подобие улыбки. — Спасибо, что показала мне вашу семейную книгу и рисунки. Ты очень мне помогла, но уже поздно, и мне пора.

Он быстрыми шагами направляется к выходу, а я бросаюсь следом, хоть и понимаю, что момент уже упущен и испорчен. У самого порога Пит останавливается всего на мгновение, но этого мне хватает, чтобы снова ухватиться за его руку.

— Пожалуйста, не расстраивайся. И не слушай меня. Никогда, — он печально ухмыляется, выглядывая на улицу. — Я серьезно, Пит. Не слушай, что я говорю. Мне нужно гораздо больше времени, чтобы сформулировать мысль, если я нервничаю.

— Почему ты нервничаешь?

— Я хочу помочь!

Он глубоко вздыхает и делает шаг обратно в дом.

— Ты и так помогаешь. И я понимаю, что ты хотела сказать. Просто это все очень сложно, и мне нужно побыть одному. Тем более скоро ночь, а я говорил, что по ночам сложнее всего, помнишь?

— Так, может, лучше не быть одному? — Пит поднимает на меня вопросительный взгляд. — Мы могли бы придумать какие-то занятия. Нормальные человеческие занятия. Все равно мы почти не спим до самого рассвета, вдвоем было бы легче. Посмотрим дурацкие новости или напечем булок на весь дистрикт. Ты мог бы читать и мне бы дал какую-нибудь книжку. И, умоляю, не говори ничего про безопасность. Будем сидеть в пяти метрах друг от друга или вообще в разных комнатах.

Я замолкаю, искренне не понимая тех эмоций, которыми окрашено его лицо. Он смотрит в мою сторону, но взгляд будто расфокусирован и ничего толком не выражает, а мое сердце колотится так, что сейчас вырвется наружу. Мучительно долго жду ответа, но по сменяющимся эмоциям на его лице я уже понимаю, что сейчас услышу.

Хотя он все еще молчит, я уже чувствую неприятный холод внутри и даже убираю руку, делая несколько шагов назад.

— Китнисс, это очень хорошая идея, но… — он выглядит грустно и потерянно, будто ждет какого-то спасения со стороны. Например, чтобы его сдуло ветром или земля разверзлась прямо под нами, только бы не пришлось объясняться. Не знаю, откуда берутся силы, но этим спасением решаю выступить я сама.

— Да, можешь не объяснять, я уже сама поняла. Забудь, — Пит опять слегка удивлен и открывает рот, чтобы продолжить свою речь, но я его перебиваю. — Нет, все в порядке, правда. Я же говорила не слушать меня. Просто тяжелый день, а еще эта жара… Правда, забудь.

Он неуверенно кивает и медленно разворачивается в сторону своего дома, а я скрещиваю руки на груди, чтобы унять дрожь, и просто смотрю ему в след.

На середине пути Пит разворачивается, снова пытаясь изобразить улыбку, и машет рукой, а я киваю и зачем-то выпаливаю:

— Звони, если захочешь поговорить.

После чего и сама начинаю ожидать какой-нибудь кары небесной, которая спасет меня от этого позора. К счастью, когда дверь соседнего дома закрывается за его хозяином, я чувствую облегчение и, наконец, выдыхаю. Кровь пульсирует в голове, и я обхватываю ее ладошками, поднимаясь по лестнице. Мне настолько неловко и некомфортно, что я просто мечтаю оказаться голой на сцене и дать интервью Фликерману, только бы забыть последние пять минут. Не вижу себя в зеркало, но отчетливо ощущаю красные пятна, которые ползут по щекам и шее.

Уж не знаю, что было в этом лимонаде, но эта излишняя болтливость явно не может исходить просто от меня. Может быть, это от недосыпа? Или тепловой удар? Хотелось бы, чтобы это был тепловой удар, а весь прошедший вечер — лишь галлюцинация, но что-то подсказывает, что мне так не повезет.

Валюсь на кровать настолько обессиленная, что даже не могу сконцентрироваться на какой-нибудь одной мысли. Эта какофония сводит с ума, но в то же время спасает, не давая еще раз обдумывать этот позор. А еще она утомляет меня только сильнее, поэтому, вопреки всем ожиданиям, я очень быстро проваливаюсь в сон.

Мне снится Энни, стоящая на берегу моря в свадебном платье. Я хочу обнять ее, но, подойдя ближе, замечаю, что ее руки в крови. Она вытирает их о белый шелк, а ее улыбка постепенно превращается в животный оскал. Хочется убежать, но ноги прирастают к месту, а Креста достает из-за спины колокольчик и начинает звонить в него. «Призывает других переродков» — отчего-то понимаю я, все сильнее пытаясь оторвать ноги от земли. В какой-то момент этот звон становится настолько сильным, что я не слышу ничего больше и зажимаю уши, пытаясь спастись от оглушающего звука, и просыпаюсь.

Вздрагиваю в кровати и понимаю, что на самом деле закрываю ладошками уши, а звон все никуда не девается. Требуется несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем я понимаю, что это вовсе не колокольчик, а телефон. Выпутываюсь из простыни и бегу по коридору, по дороге бросая взгляд на часы — уже третий час ночи. Подхватываю трубку и ударяю себя в висок, неожиданно быстро поднеся ее к уху.

— Алло, — звук выходит слишком резким, к тому же я вовсю пытаюсь отдышаться.

— Это я, — доносится с того конца провода, и от неожиданности я даже перестаю хватать ртом воздух. — Ты уже спала, да? Черт, прости.

— Нет, Пит, все в порядке. Мне снился такой ужас, что этот звонок очень кстати. Еще минута, и вся Деревня бы услышала мои крики.

— Мне жаль, — почти шепотом говорит он.

— Все в порядке?

— Эм. Ну да. Я просто захотел поговорить.

Мое сердце все еще быстро бьется от пережитого кошмара и пробежки до телефона, но оно начинает еще более резкий стук, когда я слышу эту фразу. Кладу ладошку ниже горла, будто пытаясь успокоить этим сердцебиение, и глубоко вдыхаю.

— Да… Да, конечно. Давай поговорим.

Комментарий к 10

Ну давайте и мы с вами поговорим) поделитесь, пожалуйста, своими впечатлениями/ожиданиями/мыслями. Я знаю, что очень многие ждали разговора с Энни, так что расскажите, как вам их беседы. Энни совершенно не раскрытый персонаж в книгах, а уделять ей много времени на то, чтобы раскрыть и объяснить в рамках этой работы, я не вижу смысла, так что мне еще самой не до конца ясен ее характер) Было бы интересно узнать, какой эту девушку видите вы.

Ну и, конечно же, нажимайте “жду продолжения”, если поскорее хотите новую главу.

P.S. после этой главы размер фанфа меняется с изначального миди на макси, а мне присуждается звание автора, который просто не способен уложиться в планируемые изначально размеры.

— Что тебе снилось? — спрашивает Пит. — Доктор Аврелий говорит, что, если рассказывать кому-то о кошмарах, будет легче.

— Ну, знаешь… Кровь, переродки — ничего особенного, — решаю умолчать про Энни в подвенечном платье.

— Классика, — грустно усмехается он. — Мне как-то снилось, что гуси Хеймитча превращаются в огромных летающих монстров, а я не могу от них отбиться, потому что переживаю, что он расстроится, если с ними что-то случится. Бред, да?

Улыбаюсь, то ли представив нелепую картину, то ли от того, что только этот парень может тревожиться о подобном даже во сне.

— Должна признать, что гуси и в правду слегка жутковатые.

— Только Хеймитчу так не скажи, — смеется Пит.

— Нет, конечно. Мне еще жизнь дорога.

На том конце провода снова слышится тихий смех, от которого становится теплее на сердце. Вдруг понимаю, что все время так крепко сжимала трубку, что даже побелели костяшки пальцев, так что приходится их размять.

И почему я постоянно волнуюсь? Пит знает меня, наверное, лучше всех. Мне уже никак не скрыть от него свои недостатки, а новых достоинств как-то не появилось, но, тем не менее, каждый раз я волнуюсь из-за того, чтобы не облажаться еще сильнее. Вот и сейчас снова. Предыдущие телефонные разговоры слегка не заладились, и есть вероятность, что сейчас нас ждет очередной провал, но это не конец света.

В конце концов, мы живем напротив друг друга, и всегда можем поговорить лично. Или не можем?

Почему-то же мы так не делаем. Максимум нашего общения — пара минут по дороге от Хеймитча до дома или те несчастные несколько раз, когда мы оставались наедине. И мне этого бесконечно мало, но, может быть, Питу достаточно? Может быть, этот звонок всего лишь из-за того, что он переживал, что я расстроена или обижена после случившегося вечером? Может быть, он рассказал Энни, и та посоветовала позвонить просто из уважения? Хотя какая разница.

Это Пит. И он звонит мне. Остальное неважно.

— Так о чем ты хотел поговорить?

— Хочу кое-что спросить про книгу растений, но это не срочно, я не подумал, что ты спишь. Можем поговорить утром.

— Пит, я все равно не усну, спрашивай сейчас.

— Ладно, — немного грустно выдыхает он. — Я, кажется, вспомнил, как рисовал на маленьких обрывках бумаги все эти растения, пока результат не покажется тебе максимально похожим. Иногда переделывал по десять раз один и тот же листочек, прежде чем перенести в книгу, особенно если у вас дома не было его даже в засушенном виде, и ты описывала по памяти. Правда или ложь?

— Правда, — отвечаю я, воскрешая те дни в памяти. — Но в моих воспоминаниях я не была такой занудой. Скажи честно, ты не послал меня с этой затеей только из жалости? Потому что у меня нога болела?

Пит смеется, но отвечает очень серьезно.

— Нет, кажется, это меня не злило, а успокаивало. Приятно было осознавать, что это не просто очередной ненужный никому рисунок, а наследие вашей семьи.

— Да, — соглашаюсь я, задумываясь над тем, кому теперь достанется это наследие.

Не думаю, что книжка с травами вообще будет представлять хоть какой-то интерес в новом Панеме. По крайней мере, я очень надеюсь, что все эти передачи о передовой медицине и обещания, что больше не будет голода и бедности, — не просто слова на ветер. Если это правда, то людям не нужно будет знать, какие коренья съедобные, а какие помогают сбить температуру. Так что отчасти я даже надеюсь, что книга теперь — не больше чем реликвия или семейный артефакт. И не важно, что той семьи уже тоже нет.

Решаю придержать эти мысли при себе и просто добавляю: «Я рада, что ты это вспомнил».

— Да, я тоже рад. Это, вроде как, первые адекватные воспоминания, которые появились не спонтанно, а потому что я пытался вспомнить. И я даже подумал… Может быть, ты сможешь дать мне полистать книжку снова?

— Конечно, — отвечаю я, удивившись, что Пит вообще спрашивает разрешения о подобном. — Можешь приходить в любое время или даже взять ее себе, если хочешь. Будет здорово, если это как-то поможет.

— Спасибо, — только и отвечает мой собеседник, замолкая, и я сразу же начинаю волноваться, что сейчас снова начнется череда неловких молчаний, поэтому спрашиваю первое, что приходит в голову.

— Так ты вроде как просто забыл, как рисовать? — вопрос выходит еще более неловким, чем предполагаемое молчание, и я сразу же пытаюсь смягчить ситуацию. — Можешь не отвечать, если не хочешь или если это для тебя слишком.

К счастью, Пит реагирует очень спокойно.

— Не совсем так. Процесс забыть невозможно, у меня же всего лишь частичная потеря памяти. То есть я никогда не забывал, как ходить, говорить или готовить, все базовые воспоминания в порядке. И с рисованием сама механика понятна: берешь краски, кисти, холст и переносишь какую-то картину из своей головы. Проблемы возникают только с последним, потому что мысли до сих пор бывают совсем туманными или наоборот слишком глянцевыми, но и это не главное. Доктор Аврелий предлагал мне срисовывать свои старые картины, чтобы не напрягаться, но ничего хорошего из этого не вышло.

— Почему?

— Для этого ведь нужно очень сосредоточиться, направить все внимание на лист перед собой, а я этого позволить себе не могу.

— Почему? — снова спрашиваю я, уже чувствуя себя какой-то недогадливой, но никак не могу уловить суть проблемы.

— Ты же знаешь про то, как работает охмор, верно? — спрашивает Пит, но не дожидается ответа. — Так вот вся проблема в том, что процесс необратим. Лечения нет.

— Но тебе ведь помогли врачи из Тринадцатого, а потом в Капитолии. И тебе точно стало лучше с тех пор, как ты вернулся домой.

— Это не совсем так, — он задумывается, подбирая слова. — Просто некоторые воспоминания вернулись, и стало легче отличать правду от лжи, но это ведь и не то, зачем яд вообще применяют. Он нужен, чтобы сделать человека жестоким и неуправляемым, поселить внутри ненависть и направить ее на что-то… или на кого-то.

«То есть на меня» — думаю я.

— С этим тоже стало лучше, разве нет? — задаю вопрос, и Пит устало вздыхает и продолжает объяснения тихим голосом.

— Это следствие того, что удалось немного навести порядок в голове. Но охмор никуда не делся. Это так и работает: ты не можешь излечиться, просто привыкаешь, что он теперь часть тебя. То есть это просто становится не таким заметным, но глубоко внутри все равно существует, и лучше не становится. Даже у капитолийских ученых слишком мало сведений об этом методе, чтобы делать какие-то прогнозы, так что я, в каком-то роде, лабораторная крыса Аврелия, — он грустно усмехается, а я ловлю себя на мысли, что отковыряла еще один огромный кусок обоев, раскрошив маленькие кусочки бумаги вокруг себя.

Пит никогда не рассказывал мне о своем состоянии так подробно, да и остальные всегда избегали эту тему, так что его слова становятся для меня настоящим откровением. Речь звучит уверенно и спокойно, но за этим спокойствием кроется великая безысходность, которая окутывает и меня, поселяя в душе тоску и тревогу. Все, что мне сейчас хочется сделать, — это обнять Пита и сказать ему, что все обязательно станет лучше. И желательно самой в это поверить, что теперь становится гораздо тяжелее.

— И как ты с этим борешься? — мой голос немного дрожит, и я мысленно ругаю себя за это. — Я имею в виду, хоть что-то же должно помогать. Нельзя сдаваться, считая, что все бесполезно.

— Китнисс, поверь, если бы врачи знали, что конкретно может помочь, я бы на это пошел не задумываясь, — его вздох теперь звучит не устало, а раздраженно, так что я понимаю, что пришло время сбавить обороты. — Аврелий работает с лучшими в своем деле, но он не всесильный. Мы пробуем разные варианты лечения, но все они почти не помогают.

— Я понимаю, прости, — стараюсь говорить это максимально спокойно. — Очень хорошо, что получилось хотя бы вернуть тебе настоящие воспоминания, да? С чего-то же нужно начинать. Да и времени прошло всего ничего…

— Да, — соглашается Пит. — Небольшие успехи лучше, чем никакие.

— Но я все равно не понимаю, почему ты не можешь рисовать.

— Как раз из-за этого, — объясняет Пит. — Мне нужно постоянно концентрироваться на этих ощущениях внутри себя, чтобы сдерживать их. Стоит потерять контроль, и я даже думать не хочу о том, что может случиться. Особенно, если начнется приступ.

— То есть ты хочешь сказать, что сдерживаешься каждую секунду? Постоянно?

От мыслей об этом мне становится не по себе. Как вообще возможно так жить? Особенно осознавая, что лечения, скорее всего, нет, а все попытки не приносят должного результата.

— Вроде того, — он печально хмыкает. — Звучит хуже, чем есть на самом деле, потому что к этому быстро привыкаешь. Но отвлекаться на рисование я бы все равно не стал — оно требует слишком сильного погружения. Хорошо хоть, что я могу читать и заниматься выпечкой, а то бы точно свихнулся.

Бормочу что-то вроде: «Да уж, хорошо», не в силах больше составлять слова в предложения.

Этот разговор многое объясняет. По крайней мере, он объясняет, почему Пит иногда излишне вспыльчив или замкнут. Почему не хочет разговаривать о чем-то неприятном или тяжелом. И почему всегда держит меня немного на расстоянии. А все домыслы теперь кажутся такими глупыми и детскими.

Не могу даже представить, что ему приходится переживать каждый день, и будь я на его месте, то точно сдалась бы давным-давно. Как можно жить, думая, что внутри тебя бомба замедленного действия, которая может уничтожить все вокруг, стоит тебе только ослабить контроль? Даже если эта бомба не так уж и опасна на самом деле и, скорее всего, ее можно сдержать, сам Пит ведь считает иначе.

И во всем этом ему приходится вариться в одиночку. Он единственный человек в мире, кто испытывает сейчас нечто подобное. И при этом считает себя слишком опасным, чтобы разделить свое положение с кем-то. Да, есть Энни, Аврелий и мы, но большую часть времени ему приходится проводить наедине с собой и как-то не сходить с ума.

— Я бы очень хотела помочь, — еле слышно шепчу я, поддавшись мыслям об этом холодном одиночестве.

В ответ Пит уверяет, что и я так помогаю всем, чем могу, но я прекрасно понимаю, что это не так. Спорить тоже нет смысла, поэтому вскоре мы просто желаем друг другу спокойной ночи и прощаемся до завтрака, но я не сплю, а просто лежу на кровати, уткнувшись носом в подушку.

Воодушевление от долгожданного желания Пита поделиться чем-то очень личным с легкостью перекрывается тяжестью от услышанного. Нет, конечно, я совсем не жалею, что узнала правду. Более того, очень плохо, что этого не случилось раньше. Но теперь меня еще сильнее захватывает желание или даже необходимость все исправить.

Нужно придумать, как помочь ему, но только вот вряд ли я способна преуспеть в этом больше, чем лучший мозгоправ в стране. К тому же именно мое присутствие, должно быть, сбивает его с толку сильнее всего. И это снова приводит тупик. В этот раз настолько глухой, что хочется зареветь во весь голос, но я держусь.

Кажется, беспокойные мысли не покидают меня даже во сне, поэтому я плохо помню, какие именно видела кошмары этой ночью, но по сбитой в кучу простыне понимаю, что это даже к лучшему. Смахиваю с лица прилипшие от пота пряди и вновь погружаюсь в раздумья, даже не поднимаясь с постели.

Даже если я являюсь главным раздражителем, ради ненависти к которому и были все пытки, то не значит ли это, что именно я должна помочь ему это перебороть? Ведь если Пит научится контролировать себя со мной, значит, со всеми остальными ему будет еще легче.

И что я могу сделать? Определенно точно я могу и дальше продолжать звонить Питу по бессонным ночам, чтобы немного скрасить его одиночество. И снова предложить ему какие-то совместные занятия на безопасном расстоянии. Стоит посоветоваться с Хеймитчем и придумать, чем мы можем заниматься все вместе, чтобы днем тоже поменьше оставаться наедине со своими тараканами. Может быть, ментор позволит мне разнести птичник, чтобы построить его заново, если я очень сильно попрошу? Он волнуется за Пита не меньше моего, так что пусть напряжет свои пропитые мозги и сгенерирует новый план по спасению подопечного.

Помимо этого, я должна следить за тем, что говорю и делаю, чтобы не усугубить ситуацию. И больше разузнать о состоянии Пита: о том, как протекало его лечение, и что именно помогало. Да, пусть Аврелий и куда более подходящая персона для лечения неизвестных никому и, возможно, неизлечимых болезней, но никто не знает Пита лучше, чем я. Возможно, сейчас я знаю его даже немного лучше, чем он сам.

Размышления не прекращаются даже во время завтрака, из-за чего Сэй приходится переспросить у меня что-то три раза. Бровь Хеймитча поднимается вверх, когда он с непонимающим взглядом наблюдает за этой картиной, но я с легкостью объясняю все жарой и бессонницей.

Через несколько часов после завтрака, когда я по-прежнему безрезультатно пытаюсь выдумать жизнеспасительную идею, которая поможет Питу излечиться раз и навсегда, раздается телефонный звонок, на который я отвечаю, не задумываясь. На том конце провода Энни говорит о том, что снотворные травы, о которых мы говорили вчера, не растут в их дистрикте, и я предлагаю ей отыскать их у себя дома или сходить на поиски в лес, чтобы потом выслать на очередном поезде. Она благодарит меня и очень вовремя интересуется про Пита, который вчера не позвонил ей ни вечером, ни ночью, и я выкладываю все, что у меня на духу. Внимательно выслушав, Энни буквально разрывает мне сердце одной единственной фразой.

— Китнисс, я думаю, что, как бы это не было грустно, но Пит обречен на такое одиночество до тех пор, пока ему не станет лучше. Он просто не подпустит к себе никого, пока не будет уверен, что не причинит этому человеку вреда.

После разговора я еще долго мечусь по дому то ли от отчаяния, то ли от злости, но в итоге признаю, что она права. И это хоть и объясняет очень многое, но все же является самой печальной вещью на свете. Чтобы успокоиться, я снова мысленно перечисляю все пункты, которые обязательно реализую, только бы чем-нибудь помочь.

Со временем думать становится немного сложнее из-за какого-то непривычного шума и суеты, и я даже не сразу понимаю причину, пока не вспоминаю про день рождения маленькой соседки. Выглянув в окно своей спальни, я даже удивляюсь тому количеству людей, которое постепенно заполоняет Деревню. Наверное, после настолько темных времен, жители Дистрикта тянутся к любому радостному событию, как к теплому лучику света, и в них почти невозможно сейчас узнать ни измученных строителей, ни людей потерявших семьи и переживших бомбежки. Небольшие группки на улице, окруженные носящимися детьми разных возрастов, выглядят просто как самые обычные люди, пришедшие на праздник.

Я настолько увлекаюсь разглядыванием соседей, что не сразу замечаю Пита, точно также вывалившегося из окна своей спальни и поглядывающего с улыбкой то на меня, то на детишек внизу. Когда наши взгляды встречаются, он радостно машет рукой, и в памяти невольно появляются воспоминания о поезде, который на всех парах нес нас на 74 Голодные Игры, и Пите, добродушно приветствующем разноцветных жителей столицы. Из всех проблем на свете тогда существовала только одна — предстоящая битва за выживание, которая затянулась потом на долгие месяцы, и непонятно, закончилась ли вообще. А что осталось от нас прежних? Сейчас я даже плохо помню тех Китнисс и Пита, которые еще даже не представляли, чем им обернется победа на Арене. Цеплялись бы они за жизнь также отчаянно, зная заранее, какой ценой в итоге достанется мир? Считали бы нравоучения Эффи худшим испытанием, а изменения правил — подарком судьбы? Решились бы облачиться в огненные костюмы или достать морник? Относилась бы я к Питу также холодно, совершала бы те же безрассудные поступки, допустила бы хоть маленькую возможность снова потерять его? Все эти вопросы сейчас кажутся даже смешными. Удивительно, но не прошло еще даже двух лет.

Но только не для нас — для нас прошла целая жизнь.

От мыслей меня отрывает вопросительный взгляд Пита, и я улыбаюсь, представив, какое, наверное, сейчас у меня было выражение лица. Пит тоже улыбается и жестом предлагает мне спуститься вниз, и я согласно киваю, а когда выхожу на улицу, он уже сидит на верхней ступеньке моего крыльца.

Сажусь рядом — чуть ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, но гораздо дальше, чем хотелось самой.

— Мы с тобой тоже приглашены вообще-то, — говорит Пит. — Сэй сказала, что ждут всех, кто знаком с Агнес или ее родителями.

— Хочешь присоединиться?

— Нет, — он отрицательно машет головой, ухмыляясь, — я сейчас как никогда понимаю Хеймитча с его вечным пристрастием к отшельничеству. А ты хочешь?

— Знаешь ли, я его в этом всегда очень понимала, так что точно нет.

Пит сидит, обхватив свои колени и уложив на них сверху голову, и разглядывает шастающих мимо людей, а я разглядываю его, пока выдается такая замечательная возможность.

— Ты явно думала не о детском празднике, да? — он поворачивает голову, и я неловко отвожу взгляд, будто пойманная с поличным. — Там наверху, пока выглядывала в окно. У тебя был такой вид, будто ты призрака увидела.

— Что-то вроде призрака, да. Я думала о том, насколько все поменялось. Кажется, от прошлой жизни вообще ничего не осталось.

— Вероятно, так и есть. Не осталось ничего, кроме пьянства Хеймитча. С этим всегда все было стабильно, — заявляет Пит, а я смеюсь.

— Тогда еще запиши в список свое чувство юмора.

— И твою косичку.

— Да уж, отличный набор. Алкоголь, шутки и прическа.

— Уже что-то, — он улыбается, слегка жмурясь из-за яркого солнца. — Знаешь, не все могут похвастаться даже этим. Например, прическа Эффи больше не напоминает облако, представляешь? Когда мы виделись в последний раз, она выглядела почти обыкновенно. Менее обыкновенно, чем во времена Тринадцатого, но все равно ты бы ее с трудом узнала.

— Как она? — напоминание про Эффи отдают чем-то теплым, и я сама удивляюсь тому, что немного скучаю по этой сумасшедшей женщине.

— Плутарх пристроил ее в какое-то очень престижное место, она теперь высокая шишка, но я так и не понял, чем она вообще занимается. Хотя, по словам самой Эффи, почти вся страна держится только лишь на ее крепких плечах.

Улыбаюсь, мысленно представляя себе эту тираду о сложностях ее капитолийской жизни в правительстве.

— Она навещала тебя?

— Ага. Меня много кто навещал. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу вернуться в Двенадцатый хотя бы чтобы отделаться от этих бесконечных бесед о своем самочувствии и утешений, что скоро все обязательно наладиться. Это, конечно, не главная причина, но все же.

— А какая главная? — спрашиваю я.

Взгляд Пита сразу же становится серьезным и сосредоточенным, будто он раздумывает над чем-то крайне важным, а я понимаю, что очень хочу услышать в ответ, что главная причина его возвращения была во мне. Хотя это даже смешно, ведь я на тот момент, наверняка, была основной причиной никогда не возвращаться.

Питу требуется целых несколько минут, чтобы подобрать верные слова.

— Это казалось мне единственным правильным решением. Здесь прошла вся моя жизнь, какой бы странной она не была. Тут я был счастлив, здесь жила моя семья, поэтому я спрашивал про возвращение почти каждый день, — он ненадолго замолкает, а потом слегка улыбается, рассматривая свои руки. — И я очень рад, что вернулся. Это правильно, здесь мое место.

— Да, — только и отвечаю я.

Мы молчим очень долго, но эта пауза вовсе не кажется неловкой. Просто бывают такие моменты, когда можно больше ничего не говорить, чтобы не портить момент. А момент и вправду замечательный. На секунду кажется, что и нет у нас никаких проблем: никто не страдает бессонницей, никто не мучается от приступов, в Дистрикте хватает еды и жилья, а радостные детские крики никогда и не замолкали на улице. Хочется сидеть на этом месте под теплыми солнечными лучами, из-за которых даже шрамы на руках не выглядят такими жуткими, и просто ни о чем не думать. И кажется, что если получится просидеть так достаточно долго, то все наладится на самом деле.

Но это несбыточные мечты. К тому же момент быстро перестает быть таким беззаботным, ведь соседские близнецы, заметив нас на пороге, начинают атаковать меня мольбами пострелять из лука прямо сейчас и научить заодно этому их друзей. И уже совсем скоро мы окружены небольшой бандой, жаждущей прервать наше спокойствие как можно скорее.

Пит тихо смеется, пока я ищу тысячу и один аргумент в пользу того, почему сейчас не самое подходящее время для уроков стрельбы, а когда почти сдаюсь под детским напором, он уверенно хватает меня за руку и встает на ноги, утаскивая вслед за собой.

— Извините, парни, но Китнисс уже пообещала мне показать в лесу места, где водятся огромные олени, так что сегодня никак не выйдет, — на ходу сочиняет он, и я не удерживаюсь от смешка.

Вопреки всем ожиданиям, ложь не помогает, и дети только громче начинают упрашивать взять и их с собой в лес. Бросаю на Пита еще один взгляд, умоляющий о спасении, и он заговорщически мне улыбается.

— Ладно, но для начала вам нужно отпроситься у родителей, — говорит он совершенно не то, что я ожидаю услышать, а когда дети шумной толпой уносятся на поиски своих семей, тянет меня вниз по ступенькам и уже на бегу объясняет. — У нас есть несколько минут, и лучше тебе ускориться, если не хочешь, чтобы они нас догнали.

И я несусь вслед за Питом, снова напрочь забывая, сколько горя упало на наши плечи. Момент не утрачивает свою магию, а только пропитывается ей еще глубже. Легкие слегка жгут от непривычной активности, но я просто бегу, шлепая по аллее, и позволяю себе на секунду представить, что сейчас за углом нас встретит удивленная Прим. Она, наверняка, рассмеется, когда узнает, что Пит соврал мальчишкам, и в шутку будет бранить его за разрушение детских грез. А он только пожмет плечами, и пообещает ей испечь для них печенье и нарисовать на нем огромных оленей. И обязательно нарисует. Настолько красиво, что жалко будет есть. А потом вечером на кухне мы будем долго пить чай и рассматривать эти произведения искусства, и позже Пит не захочет уйти, найдет предлог и останется на ночь, чтобы спасти меня и себя не столько от кошмаров, сколько от одиночества.

Потерявшись в собственных мыслях, я налетаю на запыхавшегося Пита, и сама начинаю глубоко хватать ртом прогретый летним зноем воздух.

Он стоит согнувшись, и опирается на свои коленки. Его лицо красное и потное, а светлые пряди облепили весь лоб, но при этом он все равно смеется.

— За это мне не будет прощения, да? — чуть отдышавшись бормочет Пит, и я тоже смеюсь, перебарывая желание убрать его волосы с лица. — Из-за твоего спасения придется теперь испечь гору извинительного печенья.

И в этот момент в моей голове реальность встречается с только что ускользнувшими мечтами, больно уколов прямо в сердце. Кажется, я даже отшатываюсь назад, как от удара, но Пит, к счастью, ничего не замечает, потому что по-прежнему пытается восстановить дыхание. Ругаю себя за то, что позволила подобные мысли. Очевидно, что ничего уже не будет как раньше, и раны не залечатся только потому, что получилось продлить волшебный момент. Единственное, чем чреваты эти иллюзии — ярким напоминанием об огромной зияющей ране в душе, которая никогда не затянется как следует.

А это сейчас совсем ни к чему. Сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы помочь Питу, хотя в данный конкретный момент он не выглядит как человек, который нуждается в помощи. Наверное, только поэтому я легко переключаюсь с внутренних терзаний в реальность и даже умудряюсь рассмешить его еще сильнее.

— Думаешь откупиться одним только печеньем? Тут нужен, по меньшей мере, торт. Ты вообще видел глаза Лукаса, когда заявил про огромного оленя? Да он теперь будет ходить за мной по пятам до скончания дней. Видимо, придется звонить Аврелию и просить прислать этого оленя на поезде, чтобы не сойти с ума окончательно. Надеюсь, он все еще заинтересован в моем лечении.

— Уверен, что он пришлет самого огромного оленя, которого сможет найти в Капитолии, — Пит наконец приходит в чувства и продолжает вести нас куда-то подальше от Деревни.

— Надеюсь, он будет нормального цвета, а не какого-нибудь фиолетового, — говорю я, вызывая еще один смешок. — А куда мы вообще направляемся?

— Не знаю. Можем навестить Сэй, а потом вернуться домой. Если повезет, к тому времени они забудут о нашем существовании.

— Пит, в нашем случае никогда нельзя рассчитывать на везение, — говорю я, сменяя направление на Новый Котел.

И мы навещаем Сэй, которая дает нам в дорогу прохладный лимонад и обещает присоединиться на ужине, а потом еле плетемся обратно задворками, только бы получилось уловить побольше тенька. В итоге мой нос все равно обгорает и неприятно чешется, а Пит вечером показывает свои красные плечи и руки, которые, кажется, даже покрываются дополнительными веснушками.

В эту ночь я долго размышляю над тем, могла ли я сделать что-то большее за то время, что мы вернулись домой. К точному ответу так и не прихожу, погружаясь в кошмары, в которых Пит в темноте пытается отбиться то ли от профи, то ли от стаи переродков, а я стою за толстой стеклянной стеной, из-за которой ничего не могу сделать.

На следующий день после завтрака я бегу к Хеймитчу домой за советом, но в результате мы только ругаемся из-за того, что он считает, что я слишком тороплю события, не прислушиваясь к открытым просьбам Пита не провоцировать никаких дополнительных проблем. Злюсь, потому что привыкший к одиночеству ментор совершенно не понимает, что его уединение — это личный выбор, а в случае с Питом — это наказание. Причем наказание, которое он же сам для себя и устроил.

Не помогает и Энни, которой я звоню через несколько дней, когда отправляю на утреннем поезде холщевый мешочек с травами и большую упаковку печенья от Пита. Она тоже уверена, что он сам проявит инициативу, когда почувствует за собой достаточно сил, чтобы в случае чего справиться при любых обстоятельствах.

Но только вот она не видит каждое утро темных кругов под его глазами, не слышит крики ночью, и уж точно не вынуждает себя смиренно сидеть на месте и даже не дышать, когда у него внезапно случается приступ.

Сам Пит тоже никак не помогает мне в попытках скрасить его одиночество и разделить тяжелое бремя хотя бы частично. Он звонит ночью через несколько дней после нашего забега и рассказывает об очередном кошмаре, который видел только что, и я не удерживаюсь от того, чтобы предложить прогуляться по Деревне или посмотреть вместе телевизор, а в ответ слышу уклончивый отказ. После этого он больше не звонит, но все также будит меня и других соседей воплями несколько раз за ночь.

Спустя неделю я предпринимаю еще одну попытку побеседовать с Хеймитчем, в результате которой наш разговор плотно заседает у меня в голове.

— Как бы ты не старалась, Пит не станет рисковать здоровьем других людей, пока сам полностью не поверит в то, что может себя контролировать, — размышляет он со стаканом в руках.

— И когда же, по твоему мнению, это произойдет? — интересуюсь я.

— Что именно произойдет, солнышко? Когда он поверит в себя или когда научится сдерживать приступы?

— Когда поверит.

— Это очень сложный вопрос, на который я тебе точно не дам ответ.

— Ладно, а когда научится сдерживать приступы?

— Вот это уже легче, — Хеймитч делает большой глоткой, откидываясь на спинку стула. — Потому что я искренне считаю, что это он уже умеет.

После этого я дохожу домой будто на автомате, воскрешая в голове каждое неприятное воспоминание о приступах, и полностью убеждаюсь в правоте ментора. Мне легко представляются кадры, как Пит внезапно понимает, что вот-вот сорвется, и предупреждает нас или тихонько делает несколько шагов назад, а потом просто сжимается словно пружина, либо впивается руками в первую попавшуюся опору и справляется, как бы тяжело не было. Каждый раз и совершенно самостоятельно, а потом неизменно теряет всякое настроение и уходит домой, где продолжает бороться с последствиями в одиночестве. И делает это не столько из необходимости, сколько из-за полного отсутствия веры в свои силы.

Все последующие дни я подбираю слова для разговора, посредством которого хочу заставить Пита поверить. Даже записываю несколько фраз в блокнот, но все они в итоге кажутся вычурными и неподходящими. Энни советует поговорить не лично, а по телефону, если уж я настроена настолько решительно, потому что предсказывает, что Пит не станет адекватно и спокойно воспринимать то, что не считает истиной, и с высокой вероятностью в результате только лишь распсихуется. Но каждый раз, когда я поднимаю трубку, мне не хватает мужества набрать номер. В итоге я решаю, что такие разговоры нужно вести обязательно с глазу на глаз, но и тут никак не представляется достаточно подходящего момента. Один раз я даже почти начинаю свой монолог, но Пит просит дать ему еще раз посмотреть книгу растений, так что приходится все отменить, ведь изучение старых рисунков и так достаточно тяжелый для него процесс.

Через неделю мне уже даже снится этот разговор в кошмарах, после которых я ставлю свою решимость под серьезное сомнение, отчего только злюсь на себя и все происходящее вокруг. Время снова неумолимо идет, а я бездействую, как и в предыдущие месяцы, никак не способствуя восстановлению Пита.

Еще через неделю я уже откровенно ненавижу себя за слабость, Пита за нежелание самому увидеть настоящее положение дел, а Хеймитча просто за компанию. За ужином Сэй отмечает, что я какая-то взвинченная, и у меня нет даже сил съязвить в ответ на замечание ментора о «тяжелых женских днях», поэтому я просто прожигаю его взглядом.

А когда чуть позже Пит роняет тарелку и замирает, зажмурив глаза, и все вокруг отшатываются от него, как от чумного, я просто теряю последние ниточки контроля. Он стоит совершенно один, хотя в комнате находятся еще три человека, которых он искренне считает своими близкими, и совершенно один вынужден вести схватку с тьмой внутри. В тот момент кажется, что между нами мгновенно выстраивается непроходимая стена, причем возводят ее сразу с двух сторон. И если стена Пита хотя бы обоснована его неуверенностью и внутренними терзаниями, то мы же просто напросто поступаем эгоистично, прекрасно понимая, что никакой трагедии в любом случае не произойдет.

Мысли об этом просто перекрывают в моей голове всё остальное: заглушают страх, злость, волнение, тревожность, чувство самосохранения, четкие воспоминания о крепко сжатых на горле руках, и я делаю то, что точно никак не планировала.

Вопреки привычке не двигаться, только бы не стало хуже, я преодолеваю расстояние между нами в несколько шагов и крепко прижимаю Пита к себе, обхватив его руками за шею. Позади слышится громкий вопль Сэй и какая-то невнятная брань Хеймитча, но мои чувства полностью сосредоточены на другом.

Я слышу тяжелое дыхание рядом со своим ухом. Грудью ощущаю участившееся сердцебиение (и не могу разобрать, кому именно оно принадлежит). А еще я чувствую две сильные руки на своей спине. Они обхватывают меня и крепко прижимают к себе, совершенно не причиняя боли, которую, кажется, я вовсе и не жду.

И в этот момент становится совершенно понятно, почему любые приходящие в голову слова казались мне недостаточно убедительными. Я даже радуюсь тому, что не смогла собраться с духом за все прошедшие недели.

Мы стоим на кухне, схватившись друг за друга, будто за спасательный круг посреди бушующего океана, и я наконец-то чувствую, что помогаю в той мере, в которой должна была делать это и раньше. Гораздо раньше.

«Как бы там ни было, лучше поздно, чем никогда» — мысленно уверяю себя, пока Хеймитч на заднем плане истошно сокрушается о том, какая же я дура.

Комментарий к 11

Просто знайте, что ваши комментарии согревают мне сердечко и очень мотивируют писать скорее) И я, как обычно, буду их очень сильно ждать!

А вы, если ждете следующую главу также сильно, как и я вашу обратную связь, нажимайте соответствующую кнопочку)

Комментарий к 12

Не бечено, пб работает)

Приятного чтения.

Тепло.

Я чувствую его, даже когда Пит отстраняется и делает несколько медленных шагов назад, потерянно смотря себе под ноги.

Я чувствую его на кончиках своих пальцев, которые еще помнят мягкость пшеничных локонов, и в груди, где сердце до сих пор отпускает слишком частые удары.

Я чувствую тепло внутри себя, и я точно знаю, что так бывает только рядом с Питом.

Рядом с ним я и сама становлюсь теплом.

Не огнем, готовым вспыхнуть и разнести все в любой момент, а только лишь удивительной смесью покоя, умиротворения и легкой безмятежности.

Рядом с ним я чувствую, что можно больше не бороться, можно сбросить броню и колючки, можно довериться и шагнуть в неизвестность, можно не строить из себя сильную и стойкую, можно быть собой или даже немного хуже, потому что все равно никто не осудит.

И если и остаётся хоть какой-нибудь страх, так он заключается только в том, что больше не получится соприкоснуться с этим теплом. Сражаться теперь нужно только за то, чтобы оно никогда не заканчивалось. И к этому сражению я готова как никогда.

Я слежу за Питом настолько внимательно, что даже вздрагиваю, когда дверь позади громко хлопает, оповещая об уходе взбешенного Хеймитча, а потом еще раз, когда Сэй легко дотрагивается до моего локтя, чтобы попрощаться.

Пит впервые смотрит на меня только после того, как мы остаемся одни, разделенные этими ужасными двумя шагами. В его глазах читается страх и усталость, но между бровями нет привычного залома, что я сразу же трактую как хороший знак и улыбаюсь, не получая улыбки в ответ. Пит несколько раз открывает и закрывает рот, не решаясь на первое слово, которого я так сильно жду, а когда, наконец, получаю свое совершенно незаслуженное: «Ты с ума сошла, Китнисс?» — закатываю глаза и не сдерживаю нервный смешок. А он, будто в самом деле ожидая ответа на свой вопрос, настойчиво вздергивает брови и впивается взглядом.

— Нет, — отвечаю я, присаживаясь на край стола.

— А мне кажется, что сошла.

— Значит, ты ошибаешься. Я в порядке. И ты в порядке. Не произошло ничего такого, о чем стоило бы волноваться.

— Но могло произойти, Китнисс, — упорствует он, и я чувствую в себе силы и уверенность спорить хоть всю ночь.

— Но не произошло. Я была в этом уверена.

Теперь и Пит закатывает глаза, глубоко вздыхая.

— Хеймитч прав, это дурость. И я ума не приложу, чем ты думала, если вообще, конечно, думала.

— Можешь говорить, что угодно, Пит, но ты не сможешь меня переубедить, — поднимаю голову и встречаюсь с холодным взглядом голубых глаз, из последних сил пытаясь сохранить тепло, так приятно окутывавшее меня всего минуту назад. — Я сделала то, что должна была, и можешь не сомневаться, что сделаю это снова.

Кажется, это окончательно его добивает. Он сначала всплескивает руками, потом хватается ладонями за лицо, зажмуривая глаза, отворачивается к окну и снова поворачивается обратно, резко хлопнув по столу рядом со мной.

— А представь хоть на секундочку, Китнисс, что ты не права. Представь, чем все могло обернуться! Как бы я жил потом с этим? Ты могла отобрать у нас все, что мы так долго строили. Я бы не смог смотреть в глаза тебе, Хеймитчу и Сэй, и я бы никогда себя не простил, — в его взгляде читается неподдельное раздражение, а губы напряженно подрагивают, выплевывая слова. — Неужели это не слишком высокая плата за то, чтобы проверить свою правоту?

— Пит… — только и успеваю сказать я, прежде чем он, резко развернувшись, обходит стол и направляется к выходу. Я вскакиваю следом и пытаюсь дотянуться, но он ловко убирает руку в сторону, поднимая ладонь наверх и останавливая меня. Все в его позе и выражении лица говорит о том, что никакие мои слова или действия сейчас не помогут.

И я замираю на месте, позволяя ему уйти и забрать с собой остатки тепла, по которому начинаю скучать в ту же секунду.

Оставшись в полном одиночестве, я поднимаюсь наверх и усаживаюсь на пол прямо рядом с телефоном.

— Он позвонит, — говорю себе я, скорее озвучивая вслух мечты, чем пытаясь себя убедить. — Он успокоится и позвонит.

Идут часы, и я задремываю, привалившись к стене, пока дурацкий кот не проходит мимо, требовательно мяукая и усаживаясь напротив. Если вернулся Лютик, значит, скоро утро, и я просидела тут большую часть ночи, о чем также свидетельствуют затекшие ноги и спина, но Пит так и не позвонил. И теперь становится гораздо сложнее упорно продолжать убеждать себя, что он все еще может это сделать.

Смотрю в глаза коту, совершенно непонимающему, что я забыла на полу, и отчего-то начинаю злиться. На секунду кажется, что даже этому потрепанному созданию очевидно, насколько жалко я выгляжу со стороны и насколько несбыточные надежды питаю.

— Иди куда шел, Лютик, — злобно бросаю я и отмахиваюсь рукой, но он только слегка вздрагивает одним ухом. — Он позвонит, ясно?

Кот все также медленно моргает, не отводя от меня своего взгляда, будто ожидая объяснений, и я подталкиваю его в сторону ногой, только вот он сразу же усаживается обратно и снова впирается в меня своими глазищами.

Под этим взглядом становится совсем неловко — я будто вижу себя со стороны, и даже ёжусь от неприятного ощущения. Проторчать тут всю ночь, дожидаясь звонка, который, очевидно, все равно бы не произошел. Да уж, Китнисс, просто блеск.

Последний раз пытаюсь отогнать кота, но, ничего этим не добившись, медленно поднимаюсь на ноги, болезненно разгибая спину. Готова поклясться, что, если бы этот шерстяной мешок мог осуждающе покачать головой, то он бы это сделал, потому что по-другому его позу трактовать никак нельзя. Приходится спрятаться в своей комнате, ведь осуждающих взглядов мне в последнее время и так хватает.

Когда встает солнце, и становится совершенно очевидно, что Пит не позвонит, я тихонько подкрадываюсь к окну и присматриваюсь к соседнему дому, будто он может дать мне хоть какую-нибудь подсказку о своем владельце, но, к сожалению, ничего особенного не замечаю. Хотя на что я вообще, собственно говоря, рассчитывала? Единственный человек, который может подсказать мне, что на уме у Пита Мелларка — он сам, только вот он явно не рвется ко мне на порог с объяснениями. И я имею ли право требовать эти объяснения?

Одно я знаю точно — я ни капельки не жалею о том, что произошло вчера, и сделала бы так снова, но только вот среди моих близких нет ни одного человека, кто со мной согласен. Наверное, будь я хоть немного умнее, послушала бы советы, приняла опасения и не нарушала бы наши привычные будни своими душевными порывами, но только это была бы уже не я. Готова поспорить, Хеймитч теперь будет дуться и игнорировать меня всеми способами, пока в один прекрасный день не напьется и не выдаст все, что думает. Сэй не станет осуждать напрямую, но я уже представляю ее взгляд, наполненный волнением и заботой, и становится не по себе. А Пит…

С ним все сложнее. С одной стороны, он несколько раз напрямую просил меня держаться на расстоянии ради моей же безопасности, а я, вроде как, согласилась с ним, чтобы лишний раз не ссориться. И вчерашние слова только подтвердили то, что я предала его доверие, подвела его и поставила под угрозу нашу тихую стабильную жизнь. В глазах Пита читался страх, отчаяние и горькое разочарование, но его руки, сомкнутые вокруг моей спины, крепко прижимающие к себе, разве они не говорят об обратном? Разве это не показатель моей правоты, если в самую темную минуту он до боли нуждается в поддержке, и, когда получает ее, справляется с приступом гораздо легче?

Может быть, дело вовсе не во внутренних демонах и охморе? Возможно, тьма давно обуздана, но сам Пит просто боится признаться себе в этом? Ведь никто не разочаруется в тебе, если будет ждать только плохого, мне ли не знать. Я сама жила по этому принципу очень долго, ведь огорчать дорогих тебе людей гораздо больнее, чем это может казаться.

Но так жить нельзя. Этот неправильный выбор отбирает у тебя всякие шансы на счастливое будущее. Нельзя ставить на себе крест, нельзя возводить стены, нельзя опускать руки. И нельзя отталкивать близких даже из добрых намерений.

Чтобы не сойти с ума от шквала мыслей, спускаюсь вниз и готовлю завтрак, а, когда Сэй приходит вместе с внучкой, настойчиво избегаю встречи с ее взглядом. К счастью, женщина достаточно мудра, чтобы не говорить о вчерашнем, но неприятная тема все равно витает в воздухе, потому что больше никто так и не приходит.

Сэй порывается притащить Хеймитча силком, и мне стоит больших усилий переубедить ее в необходимости этого действия. Она злится на него и на Пита за компанию, из-за чего мне хочется крепко обнять ее вместо всяких слов, ведь, кажется, она теперь становится единственным человеком, который не планирует меня осуждать. Вместо этого я получаю порцию поддержки и даже смеюсь, когда она парадирует вчерашнюю истерику ментора, заблаговременно прикрыв ладошками уши внучки. А после завтрака она предлагает заплести мне косичку, и я охотно соглашаюсь, скорее из-за того, что нуждаюсь в чьих-то теплых и надежных руках, а не в опрятной прическе.

— Пит разозлился? — осторожно спрашивает она, пока я зажмуриваю глаза от удовольствия, почувствовав в волосах ее пальцы, и просто киваю в ответ. Сэй грустно вздыхает, продолжая перебирать пряди. — Не переживай, он скоро отойдет.

— Я даже не знаю, как лучше теперь поступить. Оставить его в покое или извиниться? Хотя, если честно, мне вообще не жаль.

Сэй гладит меня по голове: ото лба до самого затылка, и я, открыв глаза и запрокинув голову еще немного назад, вижу ее загорелое лицо, подернутое доброй улыбкой. Не могу вспомнить, чтобы кто-то смотрел на меня так раньше, но отлично понимаю, что означает это выражение. Так родители смотрят на своих детей, даже если они вытворили что-то невозможное: с принятием и любовью. Сердце сжимается в плотный комок, а глаза начинает жечь, когда до меня доходит это осознание, но Сэй трактует мои эмоции явно не на свой счет. Она наскоро завязывает косичку и притягивает меня за плечи к себе, продолжая гладить по голове.

— Правильно, тебе не о чем жалеть. Ты поступила так из светлых намерений, так что здесь нечего стыдиться. Вы так молоды, и наломаете еще больше дров за всю жизнь, чем наломали уже. Поверь, без этого никуда, — она легко касается моего подбородка, и я поднимаю лицо наверх, встречаясь с ней взглядом, от которого сразу же становится теплее. — И я не советчица тебе по поводу Пита, потому что совсем плохо знала его раньше, но одно могу сказать точно: судьба крепко связала вас, так что вдвоем вы сможете гораздо больше, чем поодиночке.

Благодарность от услышанного тяжело передать словами, поэтому я еще долго сижу вполоборота на стуле, прижимаясь щекой к фартуку Сэй, и продолжаю чувствовать поддержку, даже когда она уходит в город. Становится немного легче, хотя на душе все еще неприятно пусто, а ответы на сложные вопросы так и не находятся.

Я жду хотя бы какой-нибудь весточки от Пита весь день, а когда вечером понимаю, что буду ужинать в одиночестве, еле сдерживаю нахлынувшие эмоции. Утро следующего дня мы проводим вдвоем с Сэй, и она зовет меня помочь ей с поставкой продуктов, скорее чтобы не оставлять меня одну, чем ожидая реальную помощь. И я благодарна ей за это, потому что вечером от усталости просто валюсь в кровать и мгновенно засыпаю, и только на утро болезненно вспоминаю, как женщина предупреждала меня вчера, что не сможет прийти на завтрак. А это значит, что я снова буду одна.

Примерно к обеду от скуки мне уже хочется лезть на стену, и я начинаю чувствовать практически физическую потребность в том, чтобы послушать утренний бред Хеймитча, потягивающего кофе с похмелья, или истории Сэй о жизни в городе. И я совершенно точно каждой клеткой тела нуждаюсь в том, чтобы хотя бы увидеть Пита и убедиться, что все в порядке. Ну, если представить, что наша вялотекущая жизнь в последние месяцы — это порядок.

Ноги сами несут меня к телефонной трубке, но смелости хватает только на то, чтобы набрать номер Энни, которая все равно не отвечает. В следующие несколько часов я делаю пару попыток дозвониться в Четвертый Дистрикт, но они оказываются безрезультатными, так что я просто смиряюсь с тем фактом, что сегодня единственным моим собеседником будет Лютик, который тоже вовсе не собирается кого-то выслушивать, практически сразу забираясь на верхнюю полку шкафа.

Прослонявшись весь день по дому, решаю, что должна хотя бы навестить Хеймитча и дать ему возможность высказать все, что он обо мне думает. Возможно, чтобы заслужить его прощение, даже придется похвалить гусей (на этот случай я не без труда вспоминаю несколько их имен), но на что только не пойдешь от отчаяния. Уже на пороге решаю вдобавок прихватить небольшую бутылочку чего-то очень спиртного, припасенную у меня с незапамятных времен, чтобы наверняка расположить ментора к себе.

Жар с улицы неприятно бьет в лицо даже сейчас — прямо перед закатом, и я мгновенно покрываюсь липкой влагой. Ловлю себя на мысли, как приятно осознавать, что наша Деревня живет своей отдельной жизнью, совершенно не зависящей от проблем бывших Победителей. Раньше, если Хеймитч уходил в запой, а я предпочитала не вставать с кровати неделю, то единственным движением здесь были визиты Сэй, не без труда пытающейся вернуть нас в чувства. Теперь, даже если внутри моего дома ничего не происходит, — вокруг кипит жизнь: колышется развешенное постиранное белье, где-то вдалеке слышен лай собаки, из дома по-соседству доносятся звуки телевизора, во дворе рядом мужчина мастерит из дерева что-то на данный момент напоминающие ящик. Не знаю, что раздражающего находит Хеймитч в этой неторопливой суете, но меня перемены только радуют. В нашем Дистрикте снова потихоньку возобновляется жизнь, а разве не ради этого было все то, через что мы прошли?

Хотя ментора, прожившего в полном одиночестве здесь почти двадцать пять лет, вполне можно понять. Он-то даже наше общество выносит с большим трудом, что уж говорить о «чужаках» со всей страны. Да и познакомиться с соседями сложновато, когда двое невыносимых подопечных то и дело пытаются испортить жизнь то себе, то друг другу, а в Дистрикте столько не выпитого алкоголя…

Стучу в дверь скорее из желания с порога расположить к себе Хеймитча, сколько из вежливости, и толкаю ее, не дожидаясь приглашения. В доме горит свет и пахнет… едой? Причем вкусной едой, а не какими-то соленьями из банок. Принюхиваюсь и захожу внутрь, почти натыкаясь на внезапно появившегося хозяина. Он, на удивление, бодр и трезв, хотя и выглядит хмуро, отчего я даже начинаю сомневаться, что зашла в нужный дом к нужному Хеймитчу.

— Ты чего здесь? — ошарашено спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы.

— И тебе привет, Хеймитч, — вручаю ему в руки бутылку, заслужив одобряющий кивок, и прохожу мимо. — Тебе никто не поверит, но я пришла мириться.

— Китнисс, слушай… — взволнованно начинает ментор где-то у меня за спиной и замолкает, а я замираю на входе в гостиную, встречаясь взглядом с парой небесно-голубых глаз, и понимаю причину его беспокойства.

— Привет, — говорит Пит, зарываясь рукой в свои волосы, и я невольно тоже повторяю этот жест.

Хеймитч нервно откашливается, и мне приходится напрячься изо всех сил, чтобы сделать вид, что прямо сейчас мое сердце не выпрыгивает из грудной клетки. К тому же становится как-то обидно, ведь эти двое просто проигнорировали мое существование и устроили тут самый обычный ужин, только без одного раздражающего обстоятельства.

— Зачем, говоришь, пришла? Хочу, чтобы ты повторила при свидетелях, солнышко.

Игнорирую его вопрос и несколько долгих секунд решаю, что делать дальше. Вариант убежать хоть и кажется привлекательным, но не очень вписывается в мою нынешнюю картину мира, поэтому приходится присесть на дальнее кресло настолько ненавязчиво, насколько вообще это можно сделать в сложившейся ситуации.

— Не знала, что у вас тут мальчишник. Я не помешала?

— Нет, — отвечает Пит. — Конечно, нет. Ты голодная? У нас тут есть…

— Нет, спасибо, я не голодная. Поела в одиночестве, как, впрочем, и утром, — отвечаю довольно резко даже для себя, вызывая смешок у Хеймитча. Оборачиваюсь и смотрю ему в глаза, пока он переминается с бутылкой в руках, и даже подумываю забрать подарок обратно. Или треснуть ему им по голове.

— Полезно иногда отдохнуть друг от друга, — пожимает плечами ментор, и мои брови ползут вверх.

— Друг от друга или от меня?

— Ой, солнышко, не ломай комедию. Мы как раз обсудили с Питом, что пора возвращаться к привычному режиму, так что завтра заявимся к тебе всей отбитой компанией.

— Рада слышать, — как можно холоднее отвечаю я. — В следующий раз, когда запланируете саботировать нашу, вроде как, общую традицию, введите меня в курс дела, ладно?

Пит поджимает губы и виновато смотрит то на меня, то на Хеймитча, и в итоге не выдерживает самый первый. Он встает с дивана, стряхивая невидимые крошки с брюк, и подходит к Хеймитчу, быстро хлопнув его рукой по плечу.

— Э, ну, не буду мешать, — бормочет он, поворачиваясь ко мне. — Мы уже, вроде как, договорили, так что я пойду.

— Ага, договорили, — закатывает глаза Хеймитч и открывает бутылку одним движением, а потом подносит горлышко к носу, принюхиваясь.

Задумываюсь, был ли он уже таким недовольным до моего прихода, и если да, то о чем они могли болтать, ведь ментор обычно очень терпелив в присутствии Пита, к тому же изначально, наверняка, планировал спустить собак только на меня. Как бы там ни было, желание мириться и тем более хвалить гусей улетучивается, так что узнать правду сегодня не удастся.

— Нет, можешь остаться, правда, — говорю Питу как можно спокойнее, хотя внутри все кипит. — Я тут вспомнила, что у меня есть дела поважнее.

— Это какие же? — бровь Хеймитча насмешливо изгибается, а губы подергиваются в самодовольной ухмылке.

Этот вопрос я тоже решаю пропустить мимо ушей и быстро направляюсь к выходу, еле сдерживая себя, чтобы не толкнуть ментора плечом. Он, будто читая мои мысли, отступает правее, бросая на меня, а потом и на Пита такой взбешенный взгляд, что явно еле сдерживает очередную порцию брани, но молчит, упрямо сжав челюсти.

Проскользнув мимо, я снова оказываюсь в липкой духоте улицы, борясь с желанием пнуть дверь или заорать во весь голос.

Домой из города возвращаются строители в пропитанной пылью одежде, шумно обсуждая что-то со своими новыми соседями и коллегами по совместительству, а я шагаю им навстречу, направляясь обратно к себе. Некоторые посылают мне на ходу дружелюбные улыбки, а те, с кем мы уже успели познакомиться лично, здороваются, и я, изо всех сил делая вид, что не разревусь от злости и обиды прямо через пару минут, стараюсь отвечать в той же добродушной манере.

У самого дома скорее инстинктивно разворачиваюсь на звук приближающихся шагов и вижу Пита, направляющегося ко мне почти бегом. Лицо у него, как у провинившегося ребенка, которого вот-вот отчитают родители, и в любой другой день это бы меня очень умилило, но не сейчас. Сейчас меня жутко бесит, что за эти дни он не счел нужным поговорить со мной, зато вел светские беседы за ужином с Хеймитчем. С Хеймитчем, который, к слову, тоже не посчитал нужным хотя бы заглянуть на минутку и убедиться, что со мной все в порядке. Он, конечно, не обязан этого делать, но так уж у нас повелось в последние годы, что мы заботимся друг о друге, несмотря на то, как сильно можем раздражать и беситься. И я, в конце концов, не сделала ничего такого, за что меня можно пустить под трибунал (по крайней мере, на этой неделе), так что это вдвойне обидно.

Наконец добравшись до дорожки около наших домов, Пит принимает еще более взволнованный и виноватый вид, и я даже этим наслаждаюсь, скрестив руки на груди.

— Так душно, — говорит он, немного запыхавшись. — Наверное, будет дождь.

Поднимаю голову к небу скорее по инерции, чем из реального любопытства, но все же отмечаю, что Пит прав.

— Поговорим о погоде?

— Эм, нет, наверное, нет, — мнется он и медленно подходит ближе. — Не злись, Китнисс. Я хотел прийти утром, но Энни забрали в больницу, и я себе места не находил, а потом еще Хеймитч со своими нравоучениями, так что…

— Подожди. Энни забрали в больницу?

— Да, — грустно кивает он, поджав губы. — Мне Аврелий сказал. Твоя мама вместе с ней, и, вроде бы, все уже нормально, но я очень перепугался. Еще ведь слишком рано.

— А что случилось? Она мне говорила, что чувствует себя хорошо, если не брать в расчет бессонницу.

— И мне она тоже так говорила, но, как оказалось, это не совсем так.

Пылавшая только что обида мгновенно утихает, когда я вижу отчаянную беспомощность вперемешку с болью в глазах Пита, и теперь снова хочу поддержать его. Я волнуюсь за Энни, но ему она стала гораздо ближе за последние месяцы, так что нетрудно представить, насколько новость могла его подкосить.

И теперь, прекратив злиться, я замечаю то, что не видела раньше: темные круги под его глазами — гораздо более выраженные на светлой коже, чем от обычных кошмаров, взлохмаченные волосы и в целом дерганый вид, который совсем недавно от незнания списала на неловкость от нашей встречи.

— Пит, надо было сказать мне. Надо было прийти или хотя бы позвонить. Незачем тащить весь груз на себе.

— Я знаю, — он тяжело вздыхает, смотря себе под ноги. — И я хотел, честно. Я собирался прийти, чтобы извиниться, но Хеймитч как с цепи сорвался.

— Стой, а что вообще Хеймитчу от тебя нужно? Я ожидала, что он будет отчитывать меня, но уж никак не тебя.

Пит криво улыбается, не поднимая на меня глаз.

— Похоже, в этот раз мы оба его разочаровали.

— Не хочешь объяснить? — наверное, слишком настойчиво спрашиваю я и наконец пересекаюсь с ним взглядом.

Несколько секунд мы так и стоит друг напротив друга, и волосы Пита потрясающими красками подсвечивает закат, вызывая ощущение нереальности происходящего, а потом он глубоко вздыхает, пожимает плечами и легко кивает, будто это решение далось ему непросто. А в следующий момент я уже следую за ним по дорожке к своему дому и очень сильно надеюсь на то, что хотя бы в этот раз нам удастся ничего не испортить.

Разливая холодный чай, я снова чувствую, что волнуюсь, как в первый раз, и никак не могу унять легкую дрожь внутри. Пит вертит в руках маленькую круглую печеньку, оставшуюся еще с прошлой недели, и резко поднимает на меня глаза, когда перед ним опускается стакан, будто вырываясь из собственных мыслей.

— Сначала я хочу извиниться за тот вечер, — робко говорит он, обхватывая стакан обеими ладонями. — Я не должен был говорить все эти вещи, потому что ты ни в чем не виновата.

— Пит, перестань…

— Нет, дай мне договорить, — перебивает он. — Я понимаю, почему ты это сделала. Той ночью я много думал и понял, что, наверное, сделал бы то же самое. Это не означает, что я перестал считать, что тебе лучше держаться от меня подальше, нет, но… теперь я понимаю, почему иногда это невозможно.

— И почему же?

Уголки его губ медленно ползут вверх, и я как завороженная слежу за этим движением, неохотно отводя взгляд, когда он снова начинает говорить.

— Мы с тобой такие: вечно спасаем друг друга, верно? — цитирует Пит мои же слова, вызывая улыбку.

Вместо ответа я просто тянусь вперед и накрываю его ладонь. Пит колеблется всего несколько секунд, а потом выпускает стакан и мягко сжимает мою руку между двух своих, и хотя его пальцы холодные, я снова чувствую прилив тепла, от которого сразу же становится спокойно.

— Получается, Хеймитч взбесился, потому что ты перестал считать меня ненормальной?

— Во-первых, я не говорил, что перестал считать тебя ненормальной, — говорит Пит с улыбкой, и за это я пинаю его ногу под столом, вызывая смешок. — Но, если не вдаваться в подробности, то да.

— А если вдаваться?

— Ну, он пришел ко мне утром с разговором о том, как убедить тебя больше никогда так не делать, но… Знаешь, было бы глупо отрицать, что приступ тогда прекратился почти мгновенно, о чем я ему и сообщил. И тут понеслось, — он усмехается и качает головой. — Я и сам понимаю, что это могла быть случайность, или просто я слишком удивился, и это могло оказаться более яркой эмоций. И я совершенно точно не планировал просить тебя повторить, чтобы убедиться в результате, но Хеймитча в тот момент просто прорвало, и больше он меня не слышал. Грозился привлечь Аврелия, если я к нему не прислушаюсь, и мы спорили, наверное, часа три подряд, но так ни к чему и не пришли.

Чувствую, как от злости к моему лицу начинает приливать кровь.

— Это не его дело, Пит. Это его не касается.

— Да, я понимаю, но он переживает за тебя, — его рука крепче сжимается вокруг моей, а большой палец чертит какие-то узоры, вызывая мурашки. — И, если честно, это совершенно обоснованно. Он прав практически во всем, так что не злись.

— Нет, он не прав. Он ничерта не знает, Пит.

— Я думаю, что все мы ничерта не знаем, Китнисс. И правда может стоить слишком дорого, в этом он точно прав.

— Так и чего он хочет? Чтобы мы всю жизнь сидели на противоположных сторонах стола за завтраком, а потом расходились каждый по своим делам?

Пит переводит взгляд на тот самый противоположный угол, который обычно занимаю я, и пожимает плечами.

— Он за нас отвечает. За тебя в первую очередь. Так что да, думаю, именно этого он и хочет.

— Мне не нужно, чтобы за меня кто-то отвечал. Я вполне могу позаботиться о себе сама.

— Знаю, но это же Хеймитч.

И хотя ментор последние дни потратил на то, чтобы вынести Питу мозг, он все равно говорит о нем с каким-то теплым трепетом, который передается и мне. Возможно, Хеймитч из нас троих сейчас находится в наиболее адекватном состоянии, но это все равно не дает ему права лезть туда, куда не просят.

— Не вмешайся он, все было бы лучше, — уже спокойнее говорю я, как завороженная наблюдая за движением пальца по моей руке. Взгляд Пита направлен туда же. — Мы бы просто поговорили, пришли к чему-то…

Он кивает и улыбается.

— Да, ты права.

— Вообще стоит ввести правило: всегда разговаривать, что бы там не приключилось накануне.

— Никогда бы не подумал, что услышу от тебя что-то подобное, — усмехается Пит. — Ты себя точно хорошо чувствуешь? Пришла мириться к Хеймитчу, теперь вводишь правило на обязательные разговоры. Что это на тебя так влияет?

— Наверное, диета на сырных булочках, — отвечаю я, пожав плечами, хоть и очевидно, что влияет на меня только тот, кто сидит напротив.

— Тогда мне стоит срочно позаботиться о новой партии, — говорит он, откидываясь назад на стуле, из-за чего наши руки расцепляются, и я несколько секунд просто надеюсь, что он вернет их на прежнее место, но потом, с трудом скрывая разочарование, подтягиваю свою ладошку к себе.

И хотя на лице Пита наконец-то появляется расслабленная ухмылка, синяки под его глазами напоминают о том, что на деле все совершенно не так прекрасно.

— Тебе бы выспаться, — говорю я. — Выглядишь очень побитым.

— Спасибо, ты очень добра, — Пит наигранно закатывает глаза. — Но да, поспать бы не помешало.

Я провожаю Пита до порога и очень сдерживаюсь, чтобы не обнять его на прощание, только для этого в данный момент нет совершенно никаких оснований, но я и не расстраиваюсь, потому что точно знаю, что завтра утром мы снова увидимся. Когда он проделывает уже половину пути до своего дома, то разворачивается и машет рукой, а я машу в ответ, будто расстояние между нами нельзя преодолеть в пять шагов.

— Звони, если не сможешь заснуть, — говорю я, прежде чем закрыть дверь и отправиться в спальню с абсолютно дурацкой улыбкой на лице.

И он звонит. Этой ночью, а потом и следующей, и всю оставшуюся неделю. А еще меняет свое обычное место за столом и усаживается справа, а не напротив, отчего Хеймитч все утро прожигает его недовольным взглядом, что лично меня очень веселит.

Ночные звонки уже становятся нашей маленькой традицией, и хотя мы не обсуждаем ничего важного, я, в самом деле, чувствую, как это топит оставшиеся льдинки между нами. Пит рассказывает про Капитолий и доктора Аврелия, про книги, который тот высылает ему почти каждую неделю и про пекарню, которую достроят уже к концу лета, а я готова слушать что угодно хоть до самого утра. Единственное, что омрачает эти полуночные звонки — частые приступы, во время которых Пит дышит так глубоко, что от шума из телефона у меня по спине бегут мурашки. После каждого раза я предлагаю прийти к нему, чтобы чем-то помочь, но Пит уверяет, что ему будет спокойнее, если мы просто поговорим, разделенные толстыми стенами. И я остаюсь на своем месте, хоть внутри и чувствую безумную потребность быть ближе.

Вскоре Энни выписывают из больницы, но она уклончиво отвечает на вопросы о своем самочувствии каждый раз, когда я поднимаю эту тему, так что я уже даже начинаю задумываться над тем, не позвонить ли матери, но пока что не решаюсь взять в руки трубку. Питу она тоже ничего не говорит, и он обеспокоен еще сильнее меня, но не хочет допытываться или давить, так как эта тема слишком личная. Он говорит, что, если Энни нужна будет наша помощь, она обязательно попросит, и я стараюсь в это поверить.

Во время одного из наших разговоров мы обсуждаем что-то отдаленное и случайно касаемся болезненной для нас обеих темы — Финника. Но Энни начинает рассказывать о нем с таким энтузиазмом, что я не чувствую неловкости или вины за то, что упомянула его имя. Она рассказывает историю об их помолвке за много лет до Квартальной бойни и даже до ее Игр, и я просто не верю своим ушам, когда узнаю подробности.

— Финник всегда хотел вырваться из рабства Капитолия, и одна женщина из правительства во время очередной, кхм, «встречи» подсказала ему, что нужно жениться. Вроде бы за десять или пятнадцать лет до этого один парень освободился от Сноу, когда завел семью. Финник очень боялся подставить меня под удар, так как на тот момент уже и так потерял отца, в чем винил себя, но спустя почти пять лет со дня его победы жить стало совсем невозможно. И мы рискнули. О помолвке практически никто не знал, а свадьба должна была состояться через несколько месяцев. Только вот именно мое имя чудесным образом прозвучало на Жатве. Да, возможно, это лишь совпадение, но я давно перестала в них верить. Я знала, что не вернусь, но Финник уверял, что сделает все, чтобы я выжила. Уж не знаю, на какие сделки ему пришлось пойти, но, когда я уже даже перестала бороться, Арену вдруг затопили, и вот я стою в короне и жму руку президенту, — она грустно усмехается и ненадолго замолкает.

— Гори он в аду, — вклиниваюсь я, испытав неподдельную ненависть.

— Да уж, я думаю, именно он сейчас и делает, — весело бормочет Энни и продолжает рассказ. — Так вот, Финник вытащил мое тело, но душа осталась где-то там, вместе с двадцатью тремя погибшими беззащитными детьми. Я не говорила, не ела, не спала, мне было безразлично совершенно все, даже он. Я хотела умереть — заснуть и больше не проснуться. Но, собственно, мне не нужно тебе это объяснять, — я лишь безмолвно киваю, разделяя ее чувства из прошлого в полной мере. — Мне становилось только хуже, и вот спустя несколько месяцев я совсем слетела с катушек. Не знаю, как Финник это вынес, но он боролся за нас двоих каждый день. Кормил меня с ложки, относил на руках к берегу, расчесывал волосы, утешал по время бесконечных приступов и читал стихи. Когда наступали короткие просветления, я смотрела в его бирюзовые глаза и не могла вспомнить, как это — любить его. Более того, я считала, что совершенно не достойна любви, что мои руки теперь по локоть в чужой крови, и от нее мне никогда не отмыться. Кажется, моя душа была настолько истерзана, что испытывать нечто хорошее просто не могла. Но Финник не собирался сдаваться и упрямо напоминал о каждом нашем счастливом мгновении с завидной частотой. Наверное, и ему пришлось полюбить меня заново, ведь от прежней Энни Кресты осталось слишком мало, а, может быть, его сердце было настолько чистым вопреки всей грязи вокруг, что он вовсе и не заметил разницы. Так или иначе, нам пришлось заново полюбить друг друга, и это единственное, что вытащило меня из пропасти.

После этого откровения мы обе долго молчим, прежде чем находим хоть какие-нибудь подходящие слова, а фраза «пришлось заново полюбить друг друга» пульсирует у меня в голове еще несколько дней.

Я задумываюсь, пытается ли полюбить меня Пит, и нужна ли ему вообще эта любовь после всей той боли, что она ему причинила, и просто от всего сердца надеюсь, что нужна, хоть факты порой и говорят обратное. Остается сделать только одно — взять пример с Финника, предоставленный мне так чертовски вовремя, так что несколько дней подряд я активно придумываю, чем бы могла занять Пита, предложив ему свое общество. И не придумываю ничего умнее, чем попросить помочь выкопать иссохшие примулы и посадить возле наших домов что-то другое. К счастью, занятие и правда оказывается не таким уж и быстрым, потому что полевые цветы с опушки леса, высаженные нами в первый день, замертво вянут уже через пару дней, так что приходится углубиться в садоводство. Мы листаем книгу трав, чтобы узнать что-то полезное, спрашиваем совета у соседей и у Сэй, заказываем семена и удобрение в Одиннадцатом, и в итоге только спустя неделю подбираем цветы и травы, которые переживут высадку в конце лета и не погибнут под палящим солнцем. По итогу мы имеем две немного странные клумбы, которые совершенно отличаются от соседских, но очень хорошо описывают нас с Питом: на моей в основном растут полевые цветы, а Пит ожидает урожай пряных трав, которые потом можно будет использовать в выпечке.

Хеймитч предпринимает всего одну попытку поговорить со мной, но я больше не хочу слышать ничего про безопасность или опасность, потому что ни на что на свете не променяю эти несколько часов в день, когда мы копаемся по локоть в земле и хотя бы отчасти чувствуем себя обычными нормальными людьми.

Когда однажды утром у Пита на грядке всходят первые ростки укропа, мы радуемся так, будто сегодня настоящий день рождения, и я внезапно вспоминаю, что свое восемнадцатилетние в этом году просто пропустила, что, конечно, не удивительно. Сэй предлагает отметить его сейчас, то есть собраться нашей обычной компанией, и чтобы Пит испек торт, но что-то в глубине души заставляет меня отказаться. Это «что-то» по факту является болезненным напоминанием о том, что через несколько недель после моего дня рождения мы с семьей всегда отмечали еще один — день рождения Прим. После этого завтрака мое настроение портится настолько сильно, что до самого вечера я лежу на кровати и просто мечтаю перестать думать о сестре хотя бы на секунду, чтобы не сойти с ума. Ужин тоже проходит в напряженной обстановке, как бы сильно Сэй не пыталась развлекать нас городскими байками.

Когда дверь закрывается, и я снова остаюсь одна в доме, то единственным желанием у меня на тот момент является плакать до беспамятства, пока окончательно не лишусь чувств. Но этим планам не дано сбыться, потому что всего через несколько минут раздается стук в дверь, а за ней стоит Пит с кексом в руках — сверху на белом креме аккуратно выведена цифра восемнадцать, и это буквально самое милое, что Пит когда-либо для меня пек.

— Конечно, не именинный торт, но ты его, вроде бы, и не хотела, — со смущенной улыбкой говорит он, а в следующий момент я уже отчаянно прижимаюсь к нему всем телом, заполняя пустоту внутри.

Пит обнимает меня одной рукой, пока второй пытается спасти свой кулинарный шедевр, и не отстраняется настолько долго, насколько требуется мне, чтобы прийти в чувства. Мы усаживаемся пить чай с моим праздничным кексом, хотя только что поужинали, а когда приходит время разойтись по своим домам, я снова начинаю бояться, что дыра внутри станет затягивать меня еще сильнее, и прошу Пита остаться.

Не знаю, что помогает больше — отчаянная мольба в моем голосе или тот факт, что последние недели мы проводили наедине без единого инцидента, но Пит соглашается. Мы размещаемся на безопасном расстоянии: я на диване, а он на кресле рядом со столиком, и смотрим телевизор, пока не засыпаем. Ночью я просыпаюсь от кошмара, но, кажется, не успеваю начать кричать, потому что Пит по-прежнему спит в неудобной позе на кресле, уронив голову себе на плечо. И я чувствую себя настоящей преступницей, когда бесконечно долго рассматриваю его подрагивающие во сне ресницы, расслабленные черты лица и мягкие завитки волос. Хочется дотронуться подушечкой пальцев до его губ, провести плавную линию по скулам и зарыться в волосах, но я так и не понимаю, имею ли на это право. Вместо этого приходится довольствоваться тем, что есть, хотя даже спать в одной комнате в двух метрах друг от друга уже кажется какой-то небывалой роскошью.

Пит просыпается под утро, зашуршав пледом, но я не открываю глаза, зачем-то делая вид, что все еще сплю. Я чувствую, как он останавливается рядом с диваном и стоит так несколько минут, прежде чем уйти.

И после того, как дверь тихо закрывается, я убеждаю себя, что нет ничего ненормального в том, что до самого прихода Сэй я сначала сжимаю в руках, а потом накрываюсь с головой пледом, который пахнет Питом. Этот запах ассоциируется у меня с теплым уютом и спокойствием, и в полудреме я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь в каждом уголке моего дома пахло также.

Комментарий к 12

Да, так у нас тоже бывает:D

Не забывайте делиться эмоциями и нажимать ждунишек)

Ваши добрые слова после прошлой главы помогли вдохновению вернуться вопреки всем неприятным жизненным обстоятельствам. Спасибо) всех обнимаю!

Комментарий к 13

Не бечено, пб работает)

Всем спасибо за исправления!

К хорошему быстро привыкаешь.

Поэтому привыкнуть к обществу Пита становится очень легко. Даже слишком легко. Вспоминая нашу жизнь несколько месяцев назад, я просто удивляюсь тому, как жила без его постоянного присутствия. Потому что теперь мне постоянно мало.

После завтрака мы копаемся в клумбах, и я неторопливо выдергиваю каждый листочек сорняка и размеренно поливаю каждый цветок и кустик, чтобы продлить наше совместное время, ведь потом мы увидимся только на ужине. Когда солнце уже неумолимо печет, и приходится искать убежища в доме, я всегда предлагаю выпить холодного чая, стратегические запасы которого теперь всегда хранятся в холодильнике. А потом настолько старательно ищу темы для разговоров, что порой сама удивляюсь своей фантазии. В основном мы обсуждаем книги, которыми Пит теперь делится со мной, подбирая те, что понравились ему самому. Он читает очень много, и мне, если честно, гораздо интереснее слушать содержание с его слов, чем читать самостоятельно.

Каждый день после ужина я жду, что он захочет остаться снова, но этого не происходит. Одной ночи хватает, чтобы все последующие дом казался мне неестественно пустым и холодным. А после происшествия с Энни Пит спит еще хуже, так что я стараюсь реже звонить, чтобы ненароком не разбудить его в эти редкие часы сна.

Целыми днями приходится занимать себя чем-то совершенно бесполезным, медленно перемещаясь из комнаты в комнату, успешно обходя спальни мамы и Прим. Попытка прогуляться в город заканчивается тем, что там я тоже не могу найти себе занятие, потому что работников теперь везде хватает, и даже Сэй в день, когда нет поезда с провизией, не придумывает для меня никаких поручений.

Однажды мне начинает казаться, что я совершенно выпала из жизни Дистрикта. У каждого есть свои дела и заботы, кроме меня. У Хеймитча есть бутылка и гусиное стадо, Сэй поднимает с колен старый добрый Котел, Пит печет даже в те дни, когда мне и думать жарко о духовке. А я…

Эти мысли расстраивают меня настолько, что однажды ночью я делюсь ими с Питом, но он уверяет, что не видит в этом никакой проблемы. В сотый раз повторяет, что от нас и так никто ничего не ждет, и главное — заниматься своим восстановлением. Но какое тут восстановление, когда все свободное время занимаешься самоедством? Я не спорю, чтобы не огорчить собеседника, но решаю все-таки найти что-то, чему смогу себя посвятить.

Очевидно, что затея с садоводством от меня очень далека, да и на носу осень, поэтому грядки и посадки сразу отметаются. Охота потеряла всякий смысл, потому что нехватки продуктов больше нет, а убивать ради забавы… Ну, мягко говоря, это не наводит ни на какие хорошие воспоминания. Пытаюсь вспомнить, чем хотела заниматься раньше, но в голову ничего не приходит, потому что прошлая жизнь строилась на выживании, и такой роскоши, как целые дни (да хотя бы часы) свободного времени, не было. Я всегда думала и заботилась только о семье, вероятно, именно поэтому, когда ее не стало, потеряла себя окончательно.

А теперь вся моя жизнь упирается в совместные приемы пищи или их ожидание. И каждый раз, когда завтрак или ужин отменяется, я чувствую себя совершенно потерянной. Но и как исправить ситуацию просто не знаю.

Через пару недель (во время которых от скуки я даже сама несколько раз зову близнецов пострелять из лука на заднем дворе) Сэй приносит волнующие новости — здание пекарни практически готово, и новый мэр с радостью передаст его обратно в законные владения семьи Мелларк, а точнее единственного, кто из этой семьи остался. Днем мы все вместе идем в город, чтобы осмотреть здание и запланировать необходимые работы, которых оказывается довольно много. Сначала я радуюсь, ведь теперь мы снова будем целыми днями вместе заниматься чем-то по-настоящему полезным, но потом меня настигает то же осознание, что и ранее.

Я опять полностью привязываю свою жизнь к кому-то, и, хотя это тот самый человек, с которым бы мне хотелось связывать себя только сильнее и сильнее, но все же это больше его жизнь, чем моя. Это его пекарня, его семейное ремесло, в котором я ничего не смыслю, и, в конце концов, когда все заведения в городе заработают, я снова окажусь за бортом.

И почему никто не предупреждал, что после десятка раз, когда ты боролся за свою жизнь и чудом выжил, придется с таким трудом искать свое место?

В начале следующей недели мы с Хеймитчем присоединяемся к Питу в обустройстве пекарни и погружаемся в это с головой. Из Капитолия щедрой рукой Плутарха привозят всевозможную технику и мебель, на помощь подключаются двое строителей, чтобы завершить мелкие недоработки, и мы настолько погружаемся в процесс, что я отчасти забываю о своих переживаниях.

И если наша троица хороша в том, чтобы строить заговоры против правительства и побеждать в Голодных Играх, то ремонт — явно наша слабая сторона. Командная работа не клеится от слова совсем: мы с Хеймитчем ругаемся буквально каждый раз, когда встречаемся взглядами, и выводим из равновесия спокойного Пита, который как может сглаживает углы. Под вечер мы с ментором не держим друг на друга зла и вообще забываем, о чем могли припираться часами, а Пит так вымотан, что молчит весь ужин и потом пулей сбегает к себе домой.

К концу недели напарник откровенно просит нас за завтраком остаться дома, объясняя это тем, что просто не хочет слишком нагружать других работой, ведь мы и так трудимся каждый день. Переглянувшись с Хеймитчем, мы все понимаем без слов. Приходится согласиться, чтобы дать ему хотя бы один день отдыха.

— Это все, потому что ты вчера целый час орала из-за деревянных полок, солнышко, — бросает ментор, убирая со стола тарелки.

— Может быть, дело все-таки в том, что кто-то не способен даже ровно прибить чертовы полки?

— Или в том, что кто-то не способен просто промолчать?

С этим утверждением я даже не спорю, потому что мы оба абсолютно точно никогда не умели промолчать. Как бы там ни было, впервые за много дней на ужине Пит способен общаться и шутить, отчего мне на секунду становится даже как-то необоснованно обидно. Я знаю, что он искренне благодарен за нашу помощь, но находиться целый день на территории активных военных действий — такое себе удовольствие. Поэтому вечером я иду к Хеймитчу и предлагаю ему хотя бы несколько дней в неделю не пересекаться в пекарне и составить примерный график, когда будем это делать.

— То есть я должен оставить вас с Питом вдвоем на целый день в помещении с молотками и топорами? Отличная идея, Китнисс, но все же откажусь.

Резкий ответ сразу же относит меня назад к неприятному разговору, который так у нас и не состоялся.

— С чего ты вообще решил, что должен нас опекать?

— Работа у меня такая, — спокойно пожимает плечами он.

— Тогда считай, что теперь ты на пенсии.

— Я не могу уйти на пенсию, пока вы ведете себя как дети.

— Послушай, Хеймитч. Не хочу ругаться, но ты не оставляешь мне выбора, — приходится глубоко вдохнуть, чтобы успокоить голос. — Прекрати лезть в наши отношения. Спасибо тебе за помощь, но теперь пришло время отойти в сторону, потому что больше нет никакой опасности ни для меня, ни для него.

Ментор долго молчит, прежде чем ответить, медленно прокручивая в руках стакан. Его взгляд выглядит усталым и немного раздраженным, и он даже не поднимает глаза, когда отвечает.

— Солнышко, ты как всегда слепа и видишь только то, что сама хочешь.

— Ты сам сказал, что Пит давно научился справляться с приступами, а потом вынес ему мозг, когда мы просто обнялись! — теперь уже никакое дыхание не поможет успокоиться, и я даже не замечаю, как вскакиваю на ноги.

— Неужели ты не понимаешь, Китнисс? — он хватает меня за руку, притягивая обратно на стул. — Парень достиг невероятного прогресса, даже его мозгоправ этого не ожидал, но это не имеет никакого отношения к тебе. Все, что вложили в его голову в Капитолии, нацелено на то, чтобы ненавидеть тебя. И это всегда будет у него внутри! Стоит перенервничать или даже встать не с той ноги и на секунду потерять контроль, как все это вырвется наружу, и, если ты будешь поблизости, то никакие объятия не спасут, уж поверь мне на слово.

Его голос холодный и размеренный, будто он рассказывает о погоде на следующей неделе, а не говорит ужасные и несправедливые вещи про нашего Пита. Мне становится тошно от этих слов и его безэмоционального лица, но еще хуже от приговора, который он вынес ему на основании… чего? Мнения доктора Аврелия и группки врачей, не имеющих ни малейшего понятия об охморе и Пите? Своего собственного представления? Или опасений Пита?

В любом случае это лишь гипотезы и теории, а на деле все совсем иначе. На деле Пит останавливается во время приступа, чтобы не навредить другим. Соглашается остаться на ночь, когда видит, что я в этом нуждаюсь. Шутит и поддерживает, смеется и сопереживает, интересуется чужим мнением и доверяет от всего сердца, как делал это и раньше.

На деле Пит тот же самый мальчик, который бросил мне буханку хлеба и описывал умирающей морфлингистке закатное небо.

— Ты не имеешь никакого права так говорить, — вырываю руку и собираюсь уйти, потому что слышать больше ничего не хочу от человека напротив. В мгновение ока он начинает вызывать у меня отвращение. — Это предательство с твоей стороны, Хеймитч.

Ментор поднимается следом за мной и хватает за плечо, не давая отвернуться.

— Ты думаешь, я говорю это, чтобы тебе насолить? Или чтобы навредить Питу?

— Мне все равно, почему ты это говоришь, потому что это бред.

Подныриваю под его руку и направляюсь к двери, но Хеймитч настойчиво цепляется дальше.

— Только лишь то, что тебе не нравится это слышать, не делает мои слова бредом. Да, черт тебя дери, Китнисс, остановись! — он хватает меня за кисть и впирается взглядом, а я отвожу глаза, потому что больше не хочу продолжать разговор. — Послушай меня внимательно, потому что больше я этого никогда не скажу. Вы с Питом — все, что у меня осталось, и я буду до гробовой доски пытаться вытащить парня из этого болота, уж поверь мне. Но сейчас для него ты представляешь больше опасность, чем пользу, как и он для тебя. Ты сама это поймешь, если хоть на миг заставишь себя здраво мыслить.

— По-твоему я не думаю об этом каждую секунду уже полгода, Хеймитч?! — взрываюсь я.

— Я знаю, что думаешь. Знаю, — его голос становится тише и спокойнее, а хватка на руке ослабевает. — Но ты не знаешь и не хочешь знать всей правды. Ты не видела и в те первые месяцы после возвращения. У него внутри бомба, а сам он — фитиль, которому нужно держаться как можно дальше от огня, которым ты пышешь направо и налево. Ваше прошлое для Пита — боль и сплошные вопросы, на которые никто не может дать ответов, а сама ты — главный объект, на который направляли всю эту боль, усиливая ее в тысячи раз, рождая в душе такую злость и ненависть, что никому и не снилось. Поэтому лишь вопрос времени, когда он сорвется, Китнисс. Однажды это случится, и я должен быть рядом, чтобы не потерять вас, понимаешь?

— Ты ошибаешься! Пит никому ничего не сделал за все это время. И не сделает.

— А если сделает? — он наклоняет голову и прищуривает глаза. — Предположим, что сделает. Набросится на тебя во время ремонта или опять начнет сбивать кулаки в кровь только, чтобы сдержаться и не прибить тебя. Это может произойти, Китнисс, хотя я тоже очень хочу верить, что больше ничего подобного не повторится. Но представь, что будет с ним после того, как все закончится. Он же ходячее чувство вины без какой-либо надежды на светлое будущее! Это снова загонит его в то состояние, из которого мы его еле вытащили. Только в этот раз помочь будет куда сложнее.

— Я не хочу представлять то, что совершенно исключено. Приступы случаются практически каждый день, но Пит и пальцем не тронул никого из нас. Господи, Хеймитч, я его обняла прямо во время одного из них!

— И основываясь на этом единичном случае, ты готова рискнуть всем?

— Да, я готова рискнуть всем, чтобы Питу стало лучше. Разве не этого ты от меня хотел? Ты придушить меня был готов, когда я отказалась помогать в самом начале. Осуждал, говорил, что Пит на моем месте бы все сделал, чтобы меня вернуть. Это не твои слова?! — не удерживаюсь от того, чтобы ткнуть ему пальцем в грудь, и он хмурится еще сильнее, перехватив мою руку.

— Я не отказываюсь от своих слов. И я рад, что ты помогла в итоге, это правильное решение. Но я никогда не имел в виду, что ради этого ты должна рисковать своей жизнью, солнышко. А это именно то, что ты делаешь сейчас.

Мне приходится вдохнуть полной грудью, чтобы не врезать Хеймитчу. Я уже не знаю, настолько ли нам нужно прийти к какому-то компромиссу, ведь очевидно, что он практически исключен. Но и оставлять все так точно нельзя. Мы не сможем пребывать в обществе друг друга завтра и в дальнейшем, если сейчас разойдемся, оставшись каждый при своем. Поэтому я говорю то, что, кажется, и так очевидно всем окружающим.

— Мне не нужна эта жизнь, если в ней не будет Пита.

Хеймитч открывает и закрывает рот, а потом хватается пальцами за переносицу и закрывает глаза. Я чувствую, как внутри зарождается настоящая буря, которая точно вот-вот захлестнет меня с головой, и в уголках глаз уже начинает неприятно жечь, из-за чего приходится очень часто моргать.

Но это правда. Истина, которую я приняла достаточно давно. Пока Пит не вернулся домой, я вообще не понимала, за что боролась и зачем в итоге выжила. Поэтому да, если будет нужно, я поставлю на кон все, чтобы его вернуть, и мне никто не помешает.

— Почему с тобой всегда так сложно? — спрашивает измученным голосом Хеймитч, а я только пожимаю плечами и продолжаю глубоко дышать, чтобы не дать воли чувствам. — Ладно, давай присядем, хватит орать у порога — всех соседей разбудишь.

И я податливо направляюсь вслед за ментором к дивану, хотя сил разговаривать больше не остается ни у одного из нас. Но мы говорим.

Не спорим и не ругаемся, а разговариваем впервые за очень долгое время. Беседа напоминает мне одну из тех, которые проводил нам Хеймитч перед Играми: четко подобранные слова и никакой воды — только жизнеспасительные советы и обсуждение стратегии. Он подробнее рассказывает о первых месяцах Пита после возвращения домой и о его лечении в Тринадцатом, и хотя мне очень неприятно слышать, сколько боли ему причиняло одно лишь мое существование, я впитываю как губка. Узнав о том, какие жуткие приступы у него были сначала, и какие ужасы он видел в своей голове, становится все больше понятно, отчего Хеймитч не хотел оставлять нас наедине. Он говорит о том, как понемногу объяснял Питу, как все обстоит на самом деле, как они подробно разбирали каждый его приступ и докапывались до истины, и в какой-то момент мне становится стыдно за все выпады в сторону ментора.

Хеймитч сделал для Пита невозможно много. Больше, чем кто-либо другой и уж точно больше, чем я. Поэтому я робко извиняюсь, а он просто молча улыбается и легко кивает, но этого достаточно, чтобы мы друг друга поняли.

В свою очередь я рассказываю про наши ночные звонки и те разы, что мы оставались наедине, чтобы убедить Хеймитча в своей правоте и стабильности состояния Пита. И хотя он явно не рад тому, что все это происходило у него за спиной, но все же терпеливо выслушивает, лишь иногда закатывая глаза.

— Много же тебе времени потребовалось, чтобы понять, да, солнышко? — вздыхает он, покачивая головой, и я делаю вид, что совсем не поняла, о чем вопрос, хотя сама мгновенно краснею.

И в итоге мы приходим к компромиссу, который более-менее устраивает нас обоих: ментор не вставляет палки в колеса, а я не лезу на рожон и всегда помню про возможную опасность.

Хеймитч провожает меня до порога уже глубоко за полночь, потирая покрасневшие глаза, и я хочу его обнять, но боюсь разреветься, поэтому просто легко сжимаю плечо, прежде чем уйти. А во сне мне приходится увидеть целую тысячу раз, как их с Питом тела пронзают стрелы, мечи и когти переродков, прежде чем проснуться от телефонного звонка.

— Это я, — говорит уже знакомое приветствие мой сосед, возвращая меня в реальный мир. — Ты так кричала, что я даже проснулся.

— Прости, — поджимаю губы, борясь с необоснованным внутренним укором, ведь, по сути, я с этим ничего не могла сделать, так что и винить себя не в чем.

— Ничего страшного, но ты так долго не брала трубку, что я уже подумал, что придется прийти и разбудить тебя.

— Ну, если что, дверь была открыта, — говорю я, мысленно делая пометку больше никогда не торопиться к телефону.

Пит в ответ выдает только: «Угу», но отчего-то мне кажется, что при этом он улыбается, и после короткого разговора мне удается поспать урывками до самого утра. А во время завтрака Хеймитч сообщает, что до осени должен утеплить птичник и договорился с соседом о помощи, так что не сможет присоединиться к нам в пекарне в ближайшие дни, и я еле сдерживаюсь, чтобы заговорщически не стрельнуть в его сторону глазами.

Вдвоем работать здорово: Пит много болтает и шутит, а я могу без зазрения совести разглядывать его практически все время, не боясь быть на этом пойманной кем-то другим. И оторваться становится только сложнее с каждой минутой.

— Тут будет здорово, — говорю я, оценивая проделанную за день работу. — От покупателей отбоя не будет.

И Пит так искренне улыбается в ответ, что я буквально зависаю на несколько секунд, поглощенная светлой синевой его глаз. Он настолько красив, насколько вообще это возможно или даже немного сильнее, что вообще-то уже даже нечестно с его стороны. Задаюсь вопросом, считала ли я так раньше до Восстания или хотя бы до Игр, но тогда в моё понимание мира вообще не входило разглядывание парней, поэтому ничего подобного на ум не приходит.

В таком режиме мы работаем с утра до вечера каждый день: иногда только вдвоем, иногда вместе с Хеймитчем, и хоть пекарня очень быстро преображается, что очень радует, мы настолько выматываемся, что буквально начинаем спотыкаться на ровном месте. Сначала Пит прибивает себе молотком палец, а потом я режусь об металлический край разобранной столешницы в тот же день, так что завтра решено устроить выходной. И, наверное, день в одиночестве расстроил бы меня, если бы не жуткая усталость.

Ну и если бы не тот факт, что после завтрака и возни с клумбами Пит совершенно неожиданно остается у меня, предлагая посмотреть телевизор или почитать. Пощелкав несколько каналов, мы решаем все же остановиться на втором варианте.

Пит читает вслух новую книгу, которую получил на этой неделе, с ногами усевшись в кресле, а я сижу напротив и, честное слово, стараюсь вникать в смысл слов. Он читает очень хорошо: с выражением и почти не запинается, облизывая палец, когда переворачивает страницу, и я больше слежу за движением его руки, чем за сюжетом, в результате чего вскоре засыпаю. А когда открываю глаза, солнце уже не светит так ярко, а Пит прочел больше половины книги без меня.

— Сколько я спала? — потягиваюсь, пытаясь разлепить глаза и понять, в каком вообще виде находятся мои волосы и я в целом.

— Часа четыре или немного дольше. Я не стал будить, ты выглядела очень спокойной.

Киваю, отчего-то заливаясь румянцем при мысли, что Пит смотрел, как я сплю. Остается только надеяться, что я не храпела и не пускала слюни, но сдается мне, это все равно было бы не самым худшим зрелищем в его жизни. В итоге мы перемещаемся на крыльцо, прихватив с собой лимонад, и просто молчим, прислонившись спиной к перилам и поджав коленки так, чтобы между нашими ступнями оставалось немного пространства.

— Расскажешь, что я пропустила в книге? — спрашиваю я, и Пит смеется.

— Ты заснула через тридцать страниц от начала, Китнисс. Если хочешь, могу оставить ее тебе, у меня есть еще.

— Мне больше нравится слушать. Ты очень интересно читаешь, — признаюсь я, отмечая довольную ухмылку Пита.

— Видимо, не очень-то интересно, — хмыкает он, немного наклонив голову. — Но я могу попробовать еще раз, если обещаешь не отрубиться через десять минут.

И я обещаю, только чтобы Пит остался после ужина, но все равно засыпаю практически мгновенно, и просыпаюсь от того, что он легко дотрагивается до моего плеча и предлагает помочь дойти до кровати, чтобы снова не спать на узком диване. Сквозь дремоту мне кажется, что он останется, но это не так, потому что, как только я удобно укладываюсь, уткнувшись носом в подушку, входная дверь тихонько хлопает, а я разочарованно вздыхаю.

За завтраком Пит шутит, что нашел способ как мгновенно меня вырубить, и я наигранно закатываю глаза, делая вид, что его самодовольная улыбка меня бесит, хотя внутри искренне надеюсь, что теперь он будет оставаться почаще.

К счастью, в этот раз я оказываюсь права. Он читает мне почти каждый вечер, за исключением тех дней, когда после работы в пекарне у нас совсем не остается сил, и однажды я даже держусь рекордный час, прежде чем уснуть. Омрачают наши книжные посиделки только приступы, которые по ночам мучают Пита, как он и говорил, гораздо чаще. Я застаю только несколько (потому что большую часть времени сплю), но даже этого хватает, чтобы оставшуюся ночь лежать без сна, бесконечно прокручивая в голове тонны мыслей. Однажды я делаю попытку приблизиться, но Пит выставляет вперед руку, удерживая меня за плечо, и еле слышно шепчет: «Пожалуйста, не надо», поэтому приходится послушно отстраниться.

К концу августа жара настолько нарастает, что становится совсем невозможно пребывать на улице, не заполучив солнечных ожогов, и мы с Питом бойкотируем стройку два дня подряд, не представляя, как добираться до города и работать в такую погоду. Утром третьего дня нашего безделья мне в голову приходит гениальная мысль — отправиться всем вместе к озеру в лесу, чтобы хоть немного охладиться. Но Хеймитч сразу же отказывается, заявив, что в жизни туда не сунется, а Сэй переживает, что это слишком далеко и для нее, и для внучки. Пит долго думает, но все же соглашается, и мне приходится максимально незаметно подать знак вмиг встревожившемуся ментору, что все в порядке. Пока сосед собирает нам в корзинку продукты и воду, я просто не могу поверить своему везению и пытаюсь не улыбаться во все зубы, хотя получается явно не очень.

И только разминувшись с Сальной Сэй на одной из полузаконченных улиц, меня тоже начинает охватывать легкое волнение. Смотрю на сосредоточенного Пита, шагающего по луговине, и задаюсь вопросом: «Чего я вообще жду от этого дня?». Осознание приходит не сразу, а когда это случается, то я очень удивляюсь сама себе, ведь на самом деле ничего не жду. Мне просто хочется провести время вместе с Питом, показать ему наше с отцом место, возможно, уговорить поплавать. И этого вполне достаточно, чтобы день мог считаться идеальным.

Конечно, мысли о чем-то большем посещают меня все чаще. Иногда, когда мы дурачимся в пекарне или идем вместе домой, случайно соприкасаясь плечами, я неосознанно представляю, как это крошечное расстояние в несколько шагов сократится до миллиметров, а потом и вовсе исчезнет, будто мы магниты, которые просто очень долго отрицали притяжение. Такие глупые, упрямые и ничего не понимающие магниты.

Но, к сожалению, ничего не происходит.

И хотя наша дружба — лучшее, что случилось со мной за последние годы, для себя я четко понимаю, что давно готова шагнуть хоть немного дальше. Но для этого нужна такая же готовность и с другой стороны, а тут уже начинаются сложности. Пит все меньше аккуратничает и опасается, но все его действия сугубо дружеские. Он почти не проявляет инициативы для сближения, и почти все весомые шаги в наших новых отношениях сделала я, а ему оставалось только согласиться или отказаться, поэтому в голове у меня формируется четкое понимание того, что следующий шаг должен быть именно со стороны Пита. Уж не знаю, насколько хватит моего терпения, но пока его хватает — я молча жду и довольствуюсь тем, что есть. И, если честно, это уже гораздо больше, чем мне когда-то казалось возможным.

Мы не спеша идем сквозь лесную прохладу, укрытые от палящего солнца пышной кроной деревьев, но, когда добредаем до озера, я все равно еле перебираю ногами. Пит с блеском в глазах рассматривает открывшуюся перед ним водную гладь и лучезарно улыбается, повернувшись в мою сторону. И отчего-то мне кажется бесконечно важным, чтобы в этом месте ему понравилось, будто оно является частью меня, что, если подумать, так и есть. Мне хочется, чтобы он полюбил озеро также сильно, как люблю я, так что наблюдать за его впечатленным выражением лица сейчас особенно приятно.

Быстро разбив лагерь, мы разуваемся и заходим по щиколотку в прохладную воду. Облегченно вздыхаю, позволяя песку и глине просочиться сквозь пальцы и медленно поглощать мои ступни.

— Почему ты раньше не предлагала сюда прийти? — блаженно зажмурившись, спрашивает Пит.

— Это озеро было нашим с отцом тайным местом, — пожимаю плечами, шагнув еще немного глубже. — Так что я никому про него рассказывала.

Пит молча кивает, а я раздумываю над тем, не слишком ли это прозвучало высокопарно. Не хотелось бы, чтобы он подумал, будто я не рада разделить с ним свои детские воспоминания и подпустить еще немного ближе. Но, кажется, такие мысли его не посещают.

— Ну, оно и дальше будет твоим тайным местом, если хочешь. Можешь не волноваться. Я все равно никогда не найду сюда дорогу сам, — шутит он, но через несколько минут со всей серьезностью поворачивается и говорит: «Спасибо».

И я понимаю, что это «спасибо» вовсе не за то, что я сопроводила его и не дала заблудиться. Теперь я окончательно чувствую облегчение, ведь в этом дорогом для меня месте находится дорогой для меня человек, который благодарен за то, что я его сюда впустила. И как удивительно теперь вспоминать, в каком состоянии я находилась здесь в прошлый раз, и как все изменилось теперь.

Со стороны может показаться, что мы все время топчемся на одном месте, но на самом деле изменилось все. Изменилась я, изменился Пит, и между нами наконец-то появилось что-то стабильное, не позволяющее каждый раз волноваться о том, что после очередной ссоры или приступа наши пути разойдутся навсегда. Наверное, мы никогда не были так близки раньше, даже когда целовались по сто раз за день на камеру, потому что все, что есть у нас теперь — целиком и полностью настоящее, выстраданное и желанное с двух сторон. Жаль только без поцелуев…

От этих мыслей невольно начинаю улыбаться, и Пит вопросительно поднимает брови, но я только смущенно машу головой, не в силах быстро придумать какую-нибудь убедительную ложь, но он, к счастью, и не настаивает, да и сам явно о чем-то размышляет. Решаю попытать удачу и спрашиваю, о чем именно.

— О том, что мы с тобой в лесу, и в кой-то веке нет ни единого шанса, что сейчас сюда прибегут переродки или другие трибуты. И можно не переживать, что кто-то из нас истекает кровью или умирает от голода. Даже не нужно охотиться. Просто лес и просто мы.

— Даже немного скучно, да? — ухмыляюсь я.

— Раньше не понимал, но я просто обожаю такую скуку, — с совершенно обезоруживающим взглядом говорит Пит, и я уверена, что утонуть в его голубых глазах сейчас гораздо легче, чем в глубоком лесном озере перед нами.

Мы проводим день, лениво ворочаясь с боку на бок под большим деревом, обсуждая тысячу разных тем, читая книгу (Пит читает, а я пытаюсь не дремать) и поглощая домашние запасы. Я недолго плаваю, проверяя, не утеряла ли этот навык, а потом целый час уговариваю Пита присоединиться, но он заявляет, что решительно намерен не вставать со своего места до самого вечера, так что приходится сдаться.

Домой мы решаем вернуться специально еще до темна, чтобы не волновать долгим отсутствием Хеймитча, на чем настаивает Пит, припоминания, как он разыскивал меня под ливнем в прошлый раз и потом был готов прибить. Я с этим охотно соглашаюсь, потому что соблюдаю условия нашего перемирия, как и ментор, хотя заканчивать день совершенно не хочется.

Пока мы шагаем в направлении Дистрикта под шелест листвы и пение птиц, Пит вслух размышляет о том, сколько еще предстоит сделать для пекарни до открытия. Список получается довольно внушительным, и мне тяжело представить, как уложиться в столь сжатые сроки. Становится очевидно, что больше трехдневных выходных нам не видать, пока не разберемся со всеми проблемами, даже если жара не прекратит нарастать.

— Еще нужно найти работников, — добавляет он. — Скорее всего, придется их всему научить, потому что даже среди приезжих вряд ли есть пекари. Но деваться некуда, вдвоем мы точно не справимся.

— Вдвоем? — слишком быстро и удивленно выпаливаю я, повернувшись к Питу.

— Думаешь, что Хеймитч захочет работать? — спрашивает он, а потом мгновенно мрачнеет, встретившись со мной взглядом. — А, ой… Ты о себе. Извини, я даже не спросил. Нет, ты, конечно же, ничего не должна, я просто…

— Пит, не дури, — прерываю его я. — Я буду очень рада работать в твоей пекарне, просто в этом плане я скорее буду мешать, так что даже не рассчитывала, что ты меня позовешь.

Мысль о том, что он не рассматривал варианта, в котором мы не будем работать вместе, вызывает в душе трепет и заставляет улыбнуться. Да, выпечка — не моя сильная сторона, но так я хотя бы не буду скитаться по пустому дому в поисках занятий. Эта работа мало чем поможет мне в поисках себя в новом мире, но зато даст возможность чаще бывать с Питом. Хотя, кто знает, может быть, во мне скрыты какие-то пекарские таланты, о которых я еще сама не знаю.

— Вообще-то, у нас был уговор, — с ухмылкой говорит Пит, сразу же расслабляясь. — И нет, ты не будешь мешать, Китнисс. Забыла, как однажды спасла булочки из духовки?

— Вряд ли тот вечер можно забыть, — отвечаю я быстрее, чем успеваю подумать, и слишком поздно осознаю, что говорю совсем не о спасенной выпечке.

Бросаю взгляд на Пита в надежде, что он этого не понял, но смущенная улыбка убеждает в обратном. Какое-то время мы молчим, пока я не спотыкаюсь о корень дерева, еле удерживаясь на ногах только лишь потому, что вовремя схватилась за Пита и чуть не потянула его за собой.

— Еще пару месяцев без вылазок в лес, и будешь топать громче меня, — шутит он, мгновенно разряжая обстановку, и я завидую, что не умею делать также.

До Деревни мы добираемся как раз незадолго до заката, и сосед по-джентельменски вызывается донести почти пустую корзинку прямо до дома, а я вовсе не протестую, растягивая момент расставания, пусть оно и продлится совсем недолго.

Возле моей клумбы приятно пахнет мятой, а атмосфера вокруг будто располагает к тому, чтобы закончить день также лениво и не спеша, как мы его и провели. Все жители настолько изнурены палящим зноем, что не высовываются на улицу, и вокруг стоит тишина, нарушаемая только совсем далекими звуками стройки, доносящимися из города. Я с упоением наслаждаюсь этим покоем и последними минутками наедине, и Пит, вроде бы, тоже. По-крайней мере, мне так кажется, потому что он тоже витает в мыслях где-то далеко отсюда.

— Отличный был день, — говорю я, принимая из его рук корзинку возле порога. — Спасибо.

— Это тебе спасибо, — мгновенно отвечает Пит, а потом быстро наклоняется и целует меня куда-то в уголок губ.

Корзина между нами мешает приблизиться на нужное расстояние, отчего поцелуй получается слишком быстрым и неловким. Я даже отшатываюсь назад от удивления, выпучив глаза, но уточнить, что это вообще было, не у кого, потому что Пит уже направляется к себе домой быстрыми шагами, оставив меня на пороге с колотящимся сердцем.

Осознание произошедшего приходит не сразу, а когда приходит, мне хочется пищать и прыгать, словно маленькому ребенку. Задаюсь вопросом, можно ли считать правило о первом шаге со стороны Пита, которое я сама же себе и выдумала, официально выполненным, и, наверное, слишком быстро решаю, что можно. После этого появляется неудержимое желание отправиться к нему прямо сейчас, и я даже убеждаю себя, что это хорошая идея, но приходит Сэй с внучкой, так что приходится все отложить.

Следом является ментор, а за ним по аллее уже идет Пит, так что мы подвергаемся быстрому допросу о прошедшем дне. Убедившись, что все живы и здоровы, Хеймитч принимается пересказывать новости, которые только что посмотрел по телевизору, активно обсуждая их с Сэй. Я не участвую в обсуждениях отчасти потому, что совершенно не интересуюсь политикой, но в основном из-за того, что внимательно слежу за Питом, ожидая, что он хоть на секунду оторвет взгляд от своей тарелки, чего так и не происходит.

После ужина мы с Питом моем и протираем посуду, и я не удерживаюсь от того, чтобы уставиться на него вопросительным взглядом, на что получаю ответ в виде кивка в сторону Хеймитча, развалившегося на моем диване. С этой минуты Пит моет тарелки в два раза дольше обычного, а я протираю их настолько старательно, что быстрее было бы им просто высохнуть в сушилке. К счастью, сегодня ни ментор, ни Сэй не намерены задерживаться надолго, так что мы остаемся вдвоем с невероятно качественно вымытой и протертой посудой совсем скоро.

— Пит… — начинаю я, но меня сразу же перебивают.

— Просто скажи: я не должен был этого делать, да? — выпаливает он, вызывая у меня только улыбку.

Тот ли это Пит, который столько раз целовал меня перед камерами, который был готов пожертвовать собой, который признался в любви и сделал предложение буквально на глазах у всей страны?

Неужели это тот же Пит, который подтрунивал над моей невинностью и острой реакцией на подколы со стороны других трибутов и который, не моргнув глазом, сообщил Фликерману, что я вообще-то еще и беременна?

Как бы там ни было, это мой Пит, и сейчас он выглядит настолько потерянным и смущенным, что не улыбаться просто невозможно. Мне одинаково сильно хочется растянуть и поскорее закончить этот момент, когда в кой-то веке я не одна потеряна и смущена, но второе все же перевешивает.

— Нет, — только и отвечаю я, мгновенно сократив расстояние между нашими губами до нуля.

Да, к хорошему быстро привыкаешь, и вечер, когда я наконец-то даю себе возможность запутаться пальцами в светлых кудряшках Пита и разделить с ним один воздух, которого совсем скоро становится критически мало, безусловно, входит в число хороших.

Комментарий к 13

Неужели мы вступаем на ту дорожку, к которой неторопливо двигались почти 100 страниц?)

И хотя вы не прекращаете меня подозревать в том, что все не так радужно, как кажется на первый взгляд (и я каюсь, что виновата в этом сама: D), это уже вторая по счету “спокойная” глава. Не заскучали еще?

Ну а что будет дальше, узнаем скоро) хе хе

Не забывайте про кнопочку “жду продолжения”. А я жду ваших комментариев, чтобы все обсудить))

Комментарий к 14

Всех благодарю за такую активность после прошлой главы. Вы прекрасные читатели!

И извиняюсь за долгое ожидание.

Также прошу после прочтения всех неравнодушных написать, удобен ли Вам такой формат оформления текста (когда каждый новый абзац отделен пробелом) или вернемся к обычному оформлению, выделяя абзацы только красной строкой. В дальнейшем будем оформлять так, как удобнее большинству.

Заранее спасибо)

Когда-то я точно знала, что означали наши поцелуи и для чего были нужны. Самые первые — дать Хеймитчу больше возможностей, чтобы привлечь спонсоров. Чуть позже — доказать стране и президенту искренность ненастоящих чувств. Мы целовались, потому что иначе могли умереть, и эта маленькая (как мне тогда казалось) ложь — ничто по сравнению с шансом выжить и вернуться домой. И пусть это разбило Питу сердце, но ведь сердце продолжало биться, так что я уверяла себя, что цель оправдывает средства.

Мне было обидно, что он винит меня в чем-то, что злится и обижается, и я сама начинала злиться все сильнее с каждым днем. Тогда я думала, что не могла поступить иначе, что вообще-то Пит должен быть благодарен, ведь не догадайся я о замысле Хеймитча, сейчас мы оба лежали бы глубоко в холодной и пропитанной шлаком земле. Меня злила одна только мысль о том, что в этих нечеловеческих обстоятельствах он позволил себе быть наивным и человечным настолько, что это даже не поддается объяснению, а потом искренне разочаровался, узнав, что это было не взаимно.

Позже вина за обман ушла на второй план, а страх разочаровать Пита вообще испарился, и я решила, что нам просто не по пути. Мы слишком разные. Настолько разные, что даже никогда не сможем стать друзьями. И хотя Пит упорно продолжал делать вид (опять же, как мне тогда казалось) будто простил меня, я злилась из-за того, что он вообще допустил мысль, что был вправе обижаться. Мне не нужны были новые друзья, у меня был Гейл, который понимал и знал лучше всех, какая я на самом деле, поэтому было легко забыть теплую близость Пита, его мягкие губы, честные глаза, в которых, стоит лишь немного постараться, всегда можно найти ответы. Это было не просто легко, а правильно, ведь всем будет гораздо лучше, если все останется, как есть.

Но ничего уже не могло остаться прежним. Гейл больше не знал меня настоящую, он не понимал, чем я руководствуюсь в своих решениях, ждал от меня больше, чем я могла и хотела дать, и отдалялся, когда не получал желаемого. В самую тяжелую минуту я просила его бежать вместе, но в нем не было и намека на поддержку. Гейл, который знал лес всю свою жизнь, который многие годы знал меня, который вообще-то сам хотел бежать всего за несколько месяцев до этого, отказался, не задумываясь, а Пит, не задумываясь, согласился. Теперь он знал меня лучше, чем кто-либо, ведь мы вместе прошли через самое сложное в жизни испытание плечом к плечу. Ну и еще потому что он один из самых проницательных людей, которых я когда-либо встречала. Возможно, он уже тогда знал меня даже лучше, чем я сама.

К сожалению, у меня снова не хватило храбрости подпустить его ближе. Вместе нам было спокойнее, мы строили планы и четко им следовали, а по ночам умирали от одинаковых кошмаров. Мы стали командой, в которой каждый готов броситься грудью под пули, чтобы укрыть другого, и в тот момент я считала, что это тот самый максимум, который я могу дать Питу. Всего лишь отдать свою жизнь, если потребуется, хотя Пит просил гораздо о меньшем — быть честной, быть искренней, быть рядом, дать ему шанс, довериться. Но нет, для меня тогда отдать жизнь было гораздо проще.

А потом однажды все изменилось, и я целовала Пита, потому что боялась потерять, потому что хотела объяснить ему это, но не могла подобрать слов. Когда стало очевидно, что моя жизнь и так прервется со дня на день без всякой возможности на спасение, я поняла ценность чувств, от которых отгораживались так долго. Тогда на берегу искусственного моря, унесшего жизни не одного трибута, сидя на песке, который вскоре должен был промокнуть, чтобы уничтожить еще парочку противников, в окружении людей, которых мы должны были предать и убить, чтобы дать шанс на жизнь кому-то одному из нас, я поцеловала Пита, чтобы рассказать ему о своей любви. Он, конечно, думал, что все это снова для публики, и я не могла его за это винить, ведь раньше все так и было. Мне очень хотелось найти способ отделить все поцелуи до этого, объяснить Питу разницу, чтобы он прочел все в глазах и перестал считать себя никому не нужным. Но на тот момент уже было слишком поздно.

Все эти месяцы ранее я каждым своим поступком давала понять, что не может быть чего-то большего, что мне совершенно не в радость его общество, что я прошу, только если это нужно мне одной, и отталкиваю, как только добьюсь своей цели. К сожалению, убедить Пита было совсем не сложно, а я приложила к этому слишком много усилий.

Тогда, сидя на Арене Квартальной бойни, я поняла, что слишком поздно что-то менять, что никакие слова не докажут ему искренность моих чувств, и, что, наверное, так будет даже лучше. Он будет жить, а через время забудет о девушке, которая столько раз пользовалась им и разбивала сердце. Это даст Питу шанс найти спокойствие победителя и начать все с нуля.

Ведь знай он, как сильно мне тогда хотелось, чтобы весь окружающий мир исчез и дал мне раствориться на его губах, это бы точно его добило. Одно дело пережить потерю, когда чувства всегда были не взаимны, и совсем другое…

Этот поцелуй был последним в нашей старой жизни, и он оставил на моем сердце кровоточащую рану такой глубины, что ей никогда не суждено было затянуться, ведь совсем скоро я должна была умереть. Но я не умерла, и Пит не умер, хотя по ощущениям это и произошло с нами за то время, что он был в Капитолии, а я на экранах всей страны в костюме Сойки.

В следующий раз я целовала уже не совсем Пита, да и я сама была уже не совсем той Китнисс. И этот поцелуй был молитвой, он был безмолвным криком и помощи, о невозможности жить в мире, где он оставил меня. «Будь со мной» — вот, что он значил, и прозвучавшее в ответ: «Всегда» — было лишь подтверждением того, что мне и так уже сказали его губы. Несколько секунд смогли вернуть мне утраченную надежду, дали сил бороться, продолжить жить, перешагнуть через себя и предпринять в будущем такое огромное количество попыток (пусть и часто неудачных) вернуть своего Пита обратно.

И теперь он здесь. Буквально ближе некуда. И я впервые не понимаю точной цели поцелуя, но в чем уверена — так это в том, что он важнее всех предыдущих. В какой-то момент доходит осознание, что просто этот поцелуй собрал в себе все возможные смыслы одновременно: он спасает и убивает, дает надежду и поселяет страх, разжигает пламя и залечивает раны, отвечает на вопросы и задает тысячи новых. Мне хочется заплакать и рассмеяться, прижаться еще ближе и толкнуть Пита за то, что не сделал этого раньше. В моей голове каша, а в душе сумбур, но в то же время все кристально понятно. Это правильно и запретно. Больно и сладко. Начало и конец.

Но насколько же на все это плевать, пока Пит прижимает меня поясницей к столешнице, опираясь на нее одной рукой, а второй чертит узоры по спине. Я обхватываю его голову, провожу по теплой шее у самой кромки волос, запускаю в них пальцы и путаюсь, не желая больше никогда выбираться. Он прижимается ко мне лбом и кончиком носа, тяжело выдыхая горячий воздух, опаляющий подбородок.

— Все в порядке? — еле слышно шепчу я, но в ответ получаю только еще один поцелуй.

И такие ответы меня вполне устраивают. Точнее сказать — они устраивают меня гораздо сильнее, чем любые другие.

Губы Пита мягкие и требовательные, а я готова на любые требования, только бы он никуда не исчез. Если нам не суждено быть вместе вот так, то пусть чертов Сноу воскреснет и запихнет меня на еще одну Арену, пусть натравит всех переродков и миротворцев, потому что тогда я просто отказываюсь от такой жизни.

Вдруг оказывается, что нет ничего правильного в том расстоянии, что мы опасливо соблюдали все время. А быть в гуще этих чувств — то же самое, что быть внутри цунами, и это совсем ненормально. Но мы оба ненормальные, и в наших чертовых жизнях уже давно не происходит ничего нормального. И эта связь, притяжение, зависимость — можно назвать ее как угодно, но это тоже не нормально. Только вот реальность такова, что ненормальность — самое лучшее, что могло со мной случиться. Да и вообще, разве можно считать неправильным то, что помогает преодолеть любые преграды, которые подсовывает жизнь?

И пусть эти чувства тоже ненормальные. Мы не умеем не бросаться из крайности в крайность, и ладно бы это касалось только положительных аспектов, но нет. Негативные стороны тоже всегда на максимуме: мы ссоримся, колко задевая словами, вечно жертвуем собой, будто это совершенно естественно, теряем веру и вновь обретаем ее. Это так сложно, но отчего я совсем не хочу простоты.

Я хочу Пита рядом, как можно ближе, и чтобы он никогда не прекращал меня целовать.

Жара на улице теперь кажется освежающим бризом по сравнению с тем, что происходит на этой кухне. В какой-то момент рук становится недостаточно, чтобы убедить себя и Пита в том, что я больше никогда его не отпущу, так что я забираюсь на столешницу и обхватываю его ногами. Каждое прикосновение, каждое движение только распаляет желание внутри, туманя рассудок.

Пит громко выдыхает, не разрывая поцелуй, и этот выдох говорит мне настолько много, что я с трудом могу это переварить. Он буквально объясняет мне все, что следует сейчас знать, так что я прижимаюсь еще сильнее и не могу сдержать самодовольной улыбки, уловив еще один вздох. Пит слегка отстраняется, чтобы одарить меня якобы недовольным прищуром, но на его губах тоже улыбка, которую я сразу же целую, не в силах устоять. И с этого самого момента я вообще не понимаю, как буду держаться себя в руках буквально каждый раз, когда он будет улыбаться.

Его руки обхватывают мои ладони, убирая от лица и шеи, где вообще-то им самое место, и я издаю недовольно-возмущенный звук, вызывая у Пита смешок.

— Все в порядке? — снова повторяю я, и он кивает.

— Просто дай мне минутку вздохнуть.

Я искренне не понимаю, зачем это делать, но послушно отстраняюсь всего на несколько сантиметров, дав возможность воздуху просочиться между нами. Пит целует костяшки моих пальцев, зажатые в его руках, вызывая мурашки, и опускает голову мне на плечо.

— Если честно, я думал, что ты будешь злиться, — говорит он.

Я улыбаюсь, накрывая его голову своей.

— Ну, как видишь, я не злюсь. Только разве на то, что этого не случилось раньше.

Пит смеется, отчего мы оба слегка трясемся, и я тоже смеюсь, потому что не могу контролировать переполняющие чувства. Удивительно, но просто обниматься, когда никто из вас не находится в истерике или не переживает приступ, тоже очень даже приятно.

Можно, совершенно ничего не скрывая, повернуться и оставить легкий поцелуй на волосах, можно переплести пальцы и глубоко вдыхать умиротворяющий запах Пита, совершенно теряя голову. Это как выйти на свободу после долгих лет заточения в неволе и впервые увидеть солнечный свет, ощутить под ногами мягкую траву и позволить ветерку ласкать кожу. И это настолько правильно, что иначе просто быть не может.

К сожалению, так считаю только я, потому что, глубоко вздохнув и отстранившись, Пит говорит:

— А стоило бы.

Буквально за одно мгновение мне снова хочется его как следует треснуть. Закатываю глаза, притягивая его ногами обратно.

— Прекрати. Только не сейчас.

— А когда? — спрашивает он, подняв на меня глаза.

— Если планируешь сказать, что все это было ошибкой, то лучше никогда.

Пит хмурится и качает головой, крепче сжимая мои пальцы, поглаживая тыльную сторону ладони.

— Я не собирался такого говорить. Просто хочу, чтобы мы оба в равной мере понимали, что сейчас происходит.

— Мне кажется, это сложно не понять, — предпринимаю попытку заткнуть его еще одним поцелуем, но Пит оставляет лишь легкое касание на моих губах, прежде чем снова отстраниться.

— Я серьезно, Китнисс.

Теперь мне хочется захныкать от этой ужасной несправедливости и от того, что Пит считает совершенно уместным поднимать сейчас какие-либо темы, особенно не совсем приятные. Поднимаю глаза к потолку и глубоко вздыхаю, а, когда перевожу взгляд обратно на Пита, он выглядит серьезно и слегка нахмурено, что никак не вяжется с припухшими губами и растрепанными волосами. Этот несуразный вид меня мгновенно успокаивает и даже немного веселит, заставляя забыть про раздражение.

— Я ничего не хочу обсуждать. Не сегодня.

Пит хмурится еще сильнее, поджав губы, и выпутывается из моих рук и ног, делая несколько шагов назад, пока не опирается на спинку стула.

— Разве не ты говорила, что мы всегда должны обсуждать все, что бы ни случилось?

— Это правило требует доработок и уточнений, — говорю я, предприняв очередную попытку перевести тему и смягчить обстановку. Пит скрещивает руки на груди и недовольно машет головой. Смиренно вздыхаю, сползаю со столешницы и накрываю его руки своими. — Хорошо, давай поговорим. Я не понимаю, о чем и зачем, но давай поговорим.

— Правда не понимаешь? — его брови ползут наверх. — И не помнишь, как я мельком упоминал около тысячи раз о проблемах с контролем?

Теперь пора и моим бровям подняться выше.

— Сегодня у тебя за весь день не было ни одного приступа. Стоит ли нам обсуждать именно сейчас эти проблемы, если они нас не касаются?

Вместо ответа Пит закрывает глаза и устало опускает плечи, позволяя выдоху получится очень шумным. Он потирает пальцами переносицу и смотрит на меня так, будто я несознательное дитя, которому все нужно объяснять по сто раз.

— Эти проблемы касаются меня всегда, Китнисс. Буквально каждую секунду. И если мы… если ты… Если мы находимся вместе, они касаются и тебя. Глупо полагать, что каждый день будет везти так же, как и сегодня.

Теперь становится понятно окончательно, что момент утрачен, и вернуть магию будет очень сложно, так что остается смириться. Но, даже приняв это, я не выпускаю руку Пита из своей собственной, будто боюсь, что все окажется лишь сном, стоит нам снова расстаться. К счастью, Пит держит меня не менее крепко, явно не намереваясь куда-то уходить.

Поднимаю голову, чтобы наши глаза встретились, и отмечаю, что разговор уже успевает оставить между его бровей морщинку, до которой хочется дотронуться и разгладить. Впрочем, кто же мне теперь запретит? Протягиваю руку и медленно тянусь к его лицу, не встретив сопротивления, провожу пальцем по лбу и бровям, и Пит прижимается к моей ладони щекой. Это движение такое естественное, будто и не было вовсе тех месяцев, когда мы настойчиво пытались жить друг без друга. Будто мне всегда было позволено сделать вот так, не вызвав даже удивления или смущения.

Чувствую, как на душе становится спокойнее и теплее, а губы трогает улыбка. По ощущениям, это словно вернуться в родной дом к семье после долгой разлуки.

И плевать на момент и магию. Если сейчас Пит нуждается в словах больше, чем в чем-либо другом, мы будем говорить, потому что это ничего не испортит. Все перестает быть хрупким и эфемерным в тот самый момент, когда он смотрит на меня вот так, давая ответы на многие вопросы одним только взглядом.

— Я знаю, — говорю я совершенно спокойно и серьезно. — Я прекрасно понимаю, что бывают плохие дни. И я очень надеюсь, что их будет как можно меньше, но, тем не менее, знаю, что они будут. А еще я знаю, что мы с ними справимся. Научимся как-нибудь. Уже почти научились.

Пит улыбается, накрывая мою ладонь своей.

— Я упустил момент, когда ты стала такой оптимистичной.

— Я всегда была, просто ты недостаточно близко смотрел, — шучу, надеясь дольше наслаждаться улыбкой, но в ответ получаю еще один еле заметный поцелуй.

— Приму к сведению, — говорит Пит, и я очень надеюсь, что он примет.

Следующие несколько часов мы проводим на диване с книгой, и я наконец-то позволяю себе сократить дистанцию между нами до нуля. Пит все время отвлекается от чтения на вопросы и уточнения, которые с каждым разом выводят меня из блаженного равновесия только сильнее. Он неспокоен, его тревожит миллион мыслей, и эта тревога частично заражает и меня, вынуждая забыть о том, что сегодняшний вечер вообще-то был пределом всяческих моих мечтаний в последние месяцы.

Все начинается с простого обсуждения того, как лучше сказать Хеймитчу и стоит ли вообще это делать. Я придерживаюсь того, что лучше ему пока не знать, но Пит совершенно спокойно заявляет, что «не хочет больше вообще никакой лжи», и я чувствую укол в свою сторону, хотя уверена, что он не планировал меня задеть, а только поделился мыслью. Да, мыслью о том, что все наши предыдущие отношения пронизаны одной только ложью, что правда только отчасти, но я не решаюсь об этом говорить.

Вопросы не заканчиваются, и в каждом из них читается след недоверия и пережитых обид и тревог. Я чувствую, что Пит хочет поверить, но пазл в его голове так до конца и не сложен, а мне очень больно углубляться в дебри, которые я давно хочу забыть. И я чувствую, как он боится. В основном боится навредить мне, потерять контроль, не сдержаться, но также он боится чего-то еще, что пока мне тяжело уловить. Я стараюсь, но совсем скоро начинаю клевать носом и засыпаю, виня себя в том, что не смогла подобрать нужных слов.

Следующим утром, глядя на себя в зеркало внимательнее, чем когда-либо раньше, я изо всех сил пытаюсь понять, какой видит меня Пит. Замечает ли он паутинки шрамов и грубые очертания ожогов? Или синяки под глазами и бледную кожу? Помнит ли, как мои руки крепко держат лук, натягивая тетиву, и выпускают стрелы прямо в сердце противнику? И не это ли его пугает?

Именно сейчас, следующим утром после нашего вечера, я лучше обычного понимаю, почему являюсь главным напоминанием обо всех ужасах, случившихся в его жизни, и эгоистично надеюсь на то, что хотя бы половину из них он никогда не вспомнит.

Но Пит помнит многое. Например, проведя пальцем по моей щеке, он будничным тоном сообщает, что помнит момент появления шрама под глазом — я заступилась за Гейла на площади, преградив дорогу новому главе миротворцев, за что получила хлыстом по лицу. И это совсем не то, что хочется услышать после поцелуя, но такова наша реальность, которую пора бы принять, что гораздо сложнее, чем можно представить. На высказывание Пита я ничего не отвечаю, а он ждет, как и в любой другой раз, когда озвучивает свои воспоминания, чтобы их подтвердили или опровергли. Он ждет ответов, но я точно знаю, что после них возникнут новые вопросы, отвечать на которые совсем не хочу, поэтому прошу вернуться к этому в другой раз. И хотя он кивает, немного сдвинув брови, я отчетливо понимаю, что поступаю неправильно, но все равно подаюсь вперед, надеясь, что хотя бы в поцелуе он найдет какие-то ответы.

Но от этого мы оба явно только обрастаем вопросами.

И не то, чтобы я считала, что от этого вечер был испорчен, нет, вовсе не так. Это был замечательный вечер, о котором я столько думала, представляла, проигрывала в голове возможные сценарии, даже и близко не представляя, как сильно скучала на самом деле. Просто в какой-то момент наступает осознание, что сейчас происходит что-то настолько важное, что даже перехватывает дыхание. И мне бы хотелось, чтобы все проблемы решились сами собой, как в старых добрых сказках, когда принц целует свою возлюбленную, а в следующий момент они уже живут долго и счастливо. Только вот в историях явно упущено, как они дошли до этого долго и счастливо.

Пока понятно совсем немного, но главное — мы оба больше не хотим плыть в океане вопросов поодиночке. Понять это совсем несложно, уверенность просто зарождается внутри от долгих взглядов, от нежных прикосновений и горячего дыхания на коже. Мы нужны друг другу, как и всегда ранее, но теперь немного сильнее и отчаяннее. И это уже что-то. Только лишь благодарю этому я с почти спокойной душой ложусь спать после того, как Пит уходит домой, потому что точно знаю, что он вернется.

Перед завтраком меня все же настигает напряжение, которое, впрочем, быстро улетучивается, стоит лишь Питу дотронуться пальцами до моего локтя и спросить, все ли в порядке. Раз он здесь, раз он все еще заинтересован в том, чтобы разбираться в наших сложностях и дальше, значит, все в порядке.

Когда приходит Хеймитч, Пит накрывает мою руку и переплетает наши пальцы, заставив брови ментора взметнуться буквально до небес. Он переводит вопросительный взгляд с меня на Пита и обратно на наши ладони не меньше шести раз, а потом просто молча наливает в свой кофе немного жидкости из фляги, ничего не говоря вслух, за что я очень ему благодарна.

Очевидно, что нас ждет долгий допрос, но, похоже, не сейчас, что радует, ведь меня и так разрывает от предстоящей необходимости говорить о болезненном и тяжелом. Говорить об этом не так страшно, пугает другое. Я боюсь, что, когда Пит узнает от меня всю правду, он просто разочаруется и не захочет иметь ничего общего с человеком, который так с ним поступал.

Я помню, как он винил меня за ложь в Тринадцатом, как ненавидел за это, хотя знал только вершки от третьих лиц, из записей и интервью. Он задавал вопросы, вспоминая какие-то обрывки, на которые мне так не хотелось отвечать, потому что было страшно снова увидеть эту ненависть, но тогда он всегда безразлично принимал информацию к сведению, чем пугал только сильнее.

Сейчас я даже не знаю, какой реакции боюсь, и эгоистично допускаю мысли о том, что о многом можно было бы и соврать, но делать этого ни за что не стану. Я повторяю себе, что Пит достоин правды, исходя из которой должен принять решение, каким бы оно ни было, но на деле это гораздо тяжелее, чем на словах.

И хотя внутри у меня за последние сутки все буквально переворачивается с ног на голову, миру на это плевать — жизнь идет своим чередом, и нам нужно по-прежнему нужно готовить к открытию пекарню, куда мы и направляемся после завтрака.

Первым тишину нарушает Пит, снова вслух проговаривая, какие нас еще ждут впереди работы, но Хеймитч прерывает его буквально сразу.

— Ничего не хотите мне рассказать? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на Пита и обратно.

— Ты можешь спросить прямо, если тебя что-то интересует, — спокойно отвечаю я, наградив его таким же настойчивым взглядом, как и у него самого.

— Если между вами что-то происходит, то я должен это знать.

— Хорошо, — отвечает Пит. — Тогда знай, что между нами что-то происходит.

— И это все? Исчерпывающе, — усмехается он, а потом снова становится чересчур серьезным. — Аврелию ты описал все так же красочно или подобрал хотя бы с десяток подходящих слов?

— Он не в курсе, — спокойно отвечает Пит, глядя себе под ноги, но все же немного напрягается.

— Вот это еще интереснее! — Хеймитч всплескивает руками. — И когда ты планируешь его обрадовать?

— Когда посчитаю нужным.

— Вот как! — снова усмехается ментор, и я начинаю чувствовать себя, словно между двух огней.

Хеймитч опять лезет не в свое дело, нарушая и без того шаткое спокойствие Пита, отчего мне мгновенно хочется отослать его куда подальше.

— У нас был уговор, — говорю я, бросая на Хеймитча строгий взгляд. — Какого черта ты сейчас делаешь?

— Вот именно, солнышко! Был уговор, но я не очень верю в то, что ты соблюдаешь свою часть соглашения. К тому же, не только у нас с тобой были уговоры, — он многозначительно смотрит на Пита, наклонив голову. — Верно, парень?

— О чем он говорит? — спрашиваю у Пита, и он тяжело вздыхает, оторвав глаза от земли.

— Я должен обо всем рассказывать доктору Аврелию, помнишь? Обо всех важных событиях, которые со мной происходят. Это условие моего возвращения в Двенадцатый.

— И что же будет, если ты не станешь рассказывать? Он заберет тебя обратно в Капитолий? — Пит неуверенно пожимает плечами, а потом легко кивает. Я не удерживаюсь от нервного смешка. — Это просто бред! Никто не заставит тебя туда вернуться, Пит. Здесь твой дом, и ты в любом случае никуда не поедешь, — возможно, мой голос звучит слишком строго, но я об этом не жалею, потому что полностью уверена, что никому не позволю больше распоряжаться нашими жизнями, чего бы мне это не стоило. Поворачиваюсь к ментору, чтобы закрепить сказанное, и тычу ему пальцем в плечо. — А ты не смей лезть в это, Хеймитч. Я серьезно. Не смей. Мы сами разберемся с Аврелием, ясно?

Он отмахивается от моей руки, как от назойливой мухи, а потом осуждающе прищуривается.

— Разберитесь сначала между собой, а то это «что-то происходит» звучит совсем неубедительно.

Раскрываю рот, чтобы теперь уже послать ментора прямым текстом, но он отворачивается и уходит быстрым шагом в направлении города. Несколько секунд смотрю ему в спину, все еще размышляя, не крикнуть ли чего-нибудь вслед, но все решаю воздержаться и поворачиваюсь к Питу. Он тоже наблюдает за удаляющимся Хеймитчем, сдвинув брови и поджав губы, а потом переводит взгляд, тяжело вздыхая.

— Он отчасти прав, — виновато говорит Пит. — Я должен был сказать Аврелию, но просто не смог.

Протягиваю руку, чтобы дотронуться до его локтя, и веду вниз, медленно переплетая наши пальцы.

— Ты можешь этого не делать, если не хочешь, — Пит измученно улыбается, кивая, но по остальному лицу легко прочесть, что он со мной не согласен и снова казнит себя за что-то глубоко внутри. — Хочешь вернуться домой? Я могу сбегать в пекарню и пересказать рабочим твой план на день.

Он отрицательно машет головой и сжимает мою руку, поглаживая кожу большим пальцем.

— Нет, все нормально, — говорит Пит, выдавив еще одну неправдоподобную улыбку, хотя нам обоим совершенно понятно, что это далеко не норма.

Мы отправляемся в пекарню и, к удивлению, встречаем там Хеймитча, уже вовсю расхаживающего с молотком по будущей кухне. Он ничего не говорит, перебрасываясь за следующие несколько часов только парой слов с нашим соседом-строителем, и я тоже не предпринимаю попыток к примирению, потому что не вижу причин для того, чтобы винить меня или Пита. Чуть позже к нам заглядывает Сэй с внучкой, предлагая свою помощь, уверяя, что в Котле сегодня справятся и без нее, но в основном она занимается тем, что бегает за малышкой, так и пытающейся попасть в неприятности, которых тут хоть отбавляй.

Несмотря ни на что, работа движется быстро, и к полудню я уже чувствую болезненную усталость в руках и спине, так что забираюсь на подоконник, чтобы немного отдохнуть. Пит сосредоточенно рассматривает план расстановки всевозможной навороченной техники из Капитолия, склонив голову набок. Его щека и лоб выпачканы белой пылью, а волосы выглядят еще более беспорядочно, чем обычно. Улыбаюсь, вспоминая, как вчера сама приложила усилия к наведению похожего беспорядка, и слишком поздно замечаю, что на меня умилительно поглядывает Сэй. Не сразу вспоминаю, что теперь гляделки можно больше не скрывать, так что успеваю смутиться и быстро отвожу взгляд, но женщина уже направляется ко мне.

— Хеймитч мне кое-что рассказал, — тихо говорит она, будто выдает государственную тайну.

— А он добавил, как наорал на нас по дороге сюда буквально на пустом месте?

Сэй хмурится и бросает недовольный взгляд на ментора, ковыряющегося в коробке с инструментами.

— Не обращай внимания на старого дурака, милая, — она кладет руку мне на плечо и ободряюще сжимает. — Ты сама знаешь, что ему легче видеть мир в серых тонах. Но это вовсе не значит, что все так и есть. К тому же, уже к вечеру он отойдет и будет жалеть, что все так произошло.

— Я это знаю, а вот Пит принимает все слишком близко к сердцу.

— Это проблема людей с большим сердцем, — улыбается она, и я согласно киваю, улыбаясь в ответ. — Но за это мы его и любим, верно?

— Верно, — говорю я, снова смущаясь.

Конечно, мы все любим друг друга, хоть никогда не и говорим этого прямо, но отчего-то сейчас я чувствую в этом вопросе конкретно для себя гораздо больше смысла, чем для кого-либо другого. Сей довольно хмыкает, смахивая у меня с плеча какие-то соринки, и возвращается обратно к внучке, вбивающей гвозди прямо в землю у порога пекарни, а я вынуждаю себя вернуться к работе.

Ближе к вечеру, когда Пит снова окончательно и безысходно тонет в бумагах и чертежах, Хеймитч вызывается помочь ему хотя бы с той частью, в которой сможет разобраться, но уже через полчаса и ментор выглядит так, будто ему нужно построить планолет из подручных материалов без инструкции к завтрашнему утру.

— Может быть, просто сделать все в точности так же, как было в вашей старой пекарне? — страдальчески спрашивает он, и лицо Пита на секунду пронзает боль. Он жмурится, а потом резко встает, роняя стул, и вылетает на улицу.

Хеймитч тихо выругивается, направляясь следом, но я опережаю его, жестом показывая оставаться на своем месте.

Закатное небо, затянутое темными тучами, окрашивает влажную дымку от жары в сероватый цвет, отчего хочется протереть глаза, будто картинка кажется слишком мутной. На улице пахнет пылью и сваркой, а где-то вдалеке слышен гул от стройки завода. Мне требуется всего секунда, чтобы найти Пита, уткнувшегося лбом в стену дома напротив, и еще несколько, чтобы подойти и обнять его.

Пит привычно вздрагивает и съёживается, а потом тихо бормочет:

— Лучше так не делать.

— Ладно, — отвечаю я, но и не думаю отодвигаться хотя бы на сантиметр. Пит хмыкает, расслабляя плечи, и поворачивает ко мне лицом. — Все в порядке?

— Нет, — выдыхает он, отодвигаясь назад на пару шагов. — Совершенно не в порядке.

Видеть Пита таким очень больно, и к этому точно нельзя привыкнуть. Это выбивает из колеи и решает дара речи именно тогда, когда правильные слова так чертовски нужны. Чувствую себя совершенно бесполезной, топчась на месте в метре от человека, которому хочу, но никак не могу помочь.

— Пит… — только и выдавливаю я, не способная на большее.

Он поднимает глаза, зрачки в которых до сих пор занимают слишком много места на голубой радужке, контрастно выделяясь на его светлом лице, и ждет, что я скажу что-то еще, а, когда не дожидается, отводит взгляд.

— И так будет всегда, Китнисс, — холодным тоном говорит он. — Буквально в любой момент времени, вне зависимости от того, где и я и что делаю.

— Зачем ты это сейчас говоришь?

— Я уже говорил тебе. Просто хочу, чтобы мы оба понимали, что происходит.

Преодолеваю этот бесполезный метр между нами, вынуждая Пита поднять голову и снова встретиться глазами.

— И я уже ответила тебе, что понимаю.

Он неуверенно кивает и берет меня за руку.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторяю я.

Из двери пекарни показывается Хеймитч и медленно направляется к нам.

— Лучше нам поторопиться домой, если не хотим попасть под ливень, — буднично говорит он, будто и не было вовсе утренней ссоры, напряженного молчания и приступа под конец дня. Это одновременно раздражает и радует, но сейчас лучше не накалять обстановку дополнительно, так что я просто киваю, разглядывая серое небо.

Мы успеваем добраться до Деревни, прежде чем крупные капли дождя начинают стучать по иссохшей от жары земле. Хеймитч направляется прямиком к себе, объясняя это тем, что никакой ужин не стоит того, чтобы после промокнуть до нитки, а мы с Питом так и стоим посреди дороги, молча глазея ментору вслед.

Мне бы хотелось, чтобы этот день закончился под тихое чтение Пита на моем диване, но отчего-то внутри рождаются сомнения, хочет ли этого он. То ли причина в отстраненном взгляде, то ли в напряженных плечах и поникшей голове, то ли в моей полной неспособности складно подбирать слова в трудные минуты, но эти сомнения уже неприятно пожирают изнутри, а задать вопрос прямо не хватает смелости, потому что очень страшно узнать ответ.

Капли уже успевают оставить на одежде мокрые пятна, когда со стороны дома Пита слышится телефонный звонок, и мы оба синхронно оборачиваемся на звук.

— Как думаешь, Хеймитч уже мог успеть настучать Аврелию? — спрашиваю я, оценивая, сколько минут назад он дошел до дома.

— Не уверен, — пожимает плечами Пит. — Давай узнаем?

Киваю, охотно принимая этот вопрос за приглашение, даже если он таковым не является, и следую за Питом, останавливаясь у лестницы на второй этаж, пока он бежит наверх. В доме все выглядит так же, как и в прошлый раз, отчего возникает ощущение, будто он здесь даже не живет. Хотя, если подумать, то примерно так и есть, ведь целыми днями мы либо на стройке, либо у меня дома, а сюда Пит приходит только на ночь.

Позволяю мысли о том, как здорово бы было, чтобы он не возвращался сюда даже на ночь, завладеть собой всего на секунду, прежде чем вернуться в реальность, в которой нам предстоит много с чем разобраться.

— Китнисс, это Энни, — кричит Пит со второго этажа. — Можешь не бояться праведного гнева моего мозгоправа, — улыбаюсь, мысленно принося извинения Хеймитчу, про которого подумала в первую очередь. — Хочешь поздороваться? — добавляет он, и я поднимаюсь на второй этаж, направляясь к спальне, в которой не была с того самого дня, когда он вернулся из Капитолия и закрасил все свои холсты черной краской.

Пит протягивает мне трубку, и я подношу ее к уху, присаживаясь на ручку кресла, пока он отходит к комоду, начиная перебирать там футболки, и бросает мне одну, взамен моей, перепачканной строительной пылью.

— Привет, Энни.

— Просто скажи мне «да», если все так, как я думаю, — заговорщически шепчет она, и я тихонько прыскаю от смеха.

— Вроде того. Но лучше скажи, как у тебя дела?

— Живот на месте, я похожа на шар, а тебе пора, Китнисс! — смеется она. — Хорошего вечера, и позвони мне, как только сможешь.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но уже слышу гудки в ответ.

«Ах, Энни, если бы все было так чудесно, как это тебе представляется…» — думаю я, натягивая новую футболку, пахнущую порошком и отдаленно её владельцем и разглядывая капли на стекле. Через него отлично видно окно моей спальни, а чуть выше и окно чердака, сквозь которое я столько времени наблюдала за Питом, словно воришка. Если подумать, то путь от того окна до этого занял почти полгода, сотни бессонных ночей и литры выплаканных слез, но главное, что все было не зря.

Выхожу в коридор и слышу, как на кухне Пит гремит посудой, так что направляюсь туда. Он удивляется, что мы так быстро договорили, и приходится соврать, что у Энни появились какие-то срочные дела, на что Пит вопросительно поднимает бровь и усмехается:

— Ну да, дела…

Делаю вид, что совершенно не понимаю, о чем он говорит, и сажусь за стол, наблюдая за тем, как передо мной появляются две кружки чая и две тарелки: одна с печеньем, вторая с сырными булочками.

— Это наш ужин?

— У меня больше ничего нет, — он пожимает плечами, усаживаясь напротив. — Если ты не заметила, то мы всегда едим у тебя. Да и вообще, не помню, чтобы ты имела что-то против булок.

— Попроси в следующий раз у доктора Аврелия книгу о нормальном питании.

— Обязательно, — ухмыляется он, потирая виски.

— Ты как, в порядке? — повторяю я тот же вопрос, что и полчаса назад, но в этот раз Пит реагирует спокойнее и просто кивает, сообщая, что это всего лишь головная боль, которая пройдет сама.

Предлагаю в таком случае лечь спать пораньше и уже планирую уходить, когда Пит перехватывает мою руку и притягивает поближе.

— Останься, — говорит он, и мое сердце радостно сжимается. — Ну, то есть, если хочешь, конечно. Там же дождь и…

— Пит, — перебиваю его я. — Я останусь. Спасибо.

Его реакция одновременно умиляет и удивляет, потому что по последним нескольким месяцам, кажется, очевидно, что от подобного предложения я ни за что не откажусь. Но Пит упорно продолжает считать себя каким-то прокаженным или вроде того, отчего, впрочем, кажется еще более милым, чем обычно, хоть это и совершенно необъективно.

Мы устраиваемся на диване с очередной книгой, и на этот раз я забираюсь с ногами, укладывая голову на плечо Пита, и начинаю засыпать уже через несколько страниц. Кажется, он читает что-то про космос и далекие планеты, так что в полудреме мне представляется, как я парю в невесомости.

Не знаю, сколько проходит времени, но, когда я открываю глаза, раскрытая книжка лежит у Пита на коленях, а сам он задумчиво смотрит в окно на порывистые потоки воды, барабанящие по стеклу.

— О чем думаешь? — спрашиваю я больше машинально, чем из любопытства. Пит вздрагивает, выпадая из своих размышлений, и начинает всерьез раздумывать над ответом. — Можешь не говорить, если не хочешь, — добавляю я, заметив растущее напряжение на его лице, но он все-таки отвечает, снова отвернувшись к окну.

— Вспомнилось, как мы прятались в той пещере. Был такой же ливень.

— Да, — неохотно отвечаю я, ничего не добавляя, потому что совершенно не хочу воскрешать в памяти Игры.

Пит молчит еще несколько минут, и я буквально чувствую, как эти раздумья заставляют все тело напрячься и сжаться, словно пружина. Накрываю его руку своей, но он никак не реагирует, а, когда, наконец, возвращается в реальность, я вообще начинаю жалеть, что спросила о чем-то изначально.

— Ты можешь мне кое-что объяснить? — спрашивает он, и я уже понимаю, что вопрос будет совершенно не про космос и планеты, но все равно неуверенно киваю.

— Что именно?

— Про нас с тобой. Тогда, на Играх. Особенно в пещере.

Вздыхаю и сажусь ровно, откинув голову на спинку дивана и опустив вниз ноги. Он уже спрашивал однажды нечто подобное, и я точно знаю, какие вопросы последуют дальше, так что вмиг теряю всякий энтузиазм к беседе. Впрочем, желание спать тоже пропадает, как и желание находиться в одном помещении, пока на него снова напало это желание ковыряться в прошлом.

— Пит, пожалуйста… — говорю я, глядя в потолок, и просто надеюсь, что мольба в голосе заставит его отступиться. — Давай не сейчас.

— Ну почему? — слишком эмоционально реагирует он, захлопывая книгу и бросая ее на столик рядом. — Ты не отвечаешь. Никогда. Хотя обещала! А как я могу понять, если…

— Зачем тебе это? — перебиваю я, поднимая голову и встречаясь с ним глазами. Он выглядит раздраженным, раздумывая над ответом.

— Зачем мне знать своё прошлое? Хочешь сказать, что это не важно?

— Я знаю, что важно, но… Пит, раз уж тебе выпал шанс забыть хотя бы часть всех этих кошмаров, разве не стоит им воспользоваться? Как по мне, некоторые вещи лучше вообще не помнить.

Сначала на его лице появляется удивление, и несколько минут он молча просто смотрит мне в глаза, не отрываясь, прежде чем говорит:

— Шанс… Ты серьезно, Китнисс? — его голос звучит холодно и обиженно, а во взгляде читается полное непонимание происходящего, будто он просто не верит, что только что это услышал.

— Пит, не злись, — только и успеваю сказать я, прежде чем он меня перебивает.

— То есть ты хотела бы забыть Прим, всё свое детство и жизнь в Шлаке, чтобы теперь быть счастливее? Согласилась бы никогда не помнить Цинну? Стереть из памяти, как Финник спас наши жизни? Ты бы согласилась на такое, Китнисс?!

— Это совершенно другое, — отвечаю я, скрещивая руки на груди и отводя взгляд под его напором.

— Нет, это то же самое. Это твое прошлое, а это мое, и никто не имеет права решать, что мне помнить, а что забыть!

Он вскакивает с дивана, обхватив себя руками, и подходит к окну, уставившись на темную улицу. Мне хочется треснуть себе чем-нибудь по голове, но под рукой ничего не находится, так что я ограничиваюсь внутренними самоистязаниями.

Я не знаю, почему только теперь до меня доходит, насколько для Пита важно раскопать истину в каждой маленькой детали и вспомнить каждый эпизод из жизни, каким бы неприятным он ни был. Каждый момент в прошлом формирует тебя настоящего, а когда это прошлое частично отняли…

И любой человек для Пита обладает реальной властью над тем, о чем рассказать, а о чем умолчать, и, по сути, этим самым выбирает, что он должен вспомнить, а что забыть. А некоторые воспоминания есть только у нас двоих, и это важные моменты, пусть местами и болезненные, но рассказать о них могу только я, и каждый раз укрываясь от ответа, я подрываю его веру к себе, вынуждаю довольствоваться теми обломками, что остались после капитолийских казематов.

Да, я понимаю это слишком поздно, но все-таки понимаю. Это не просто дело принципа, а жизненно необходимая потребность, чтобы чувствовать себя полноценным человеком. И я бы ни за что не отказалась ни от одного воспоминания из прошлого, ведь именно они сделали меня такой, какая я есть сегодня.

— Пит, — зову я в надежде, что он не окончательно утратил доверие к моей персоне, но он только отрицательно машет головой, даже не обернувшись.

Мне хочется подойти и обнять его, попросить прощение, сказать, что я все поняла и больше никогда не стану скрывать что-то, но отчего-то я продолжаю сидеть на месте и тупо смотреть на его спину, поникшие плечи и наклоненную вбок голову. Становится очень некомфортно и неуютно, скорее, от самой себя, чем отчего-то внешнего, и от этого по коже ползут холодные мурашки.

— Дождь заканчивается, — говорит Пит, и я понимаю его без лишних слов.

Сползаю с дивана, ненадолго задерживаюсь у входной двери, подсознательно надеясь, что он все-таки скажет, чтобы я не уходила, но в комнате стоит полная тишина. Толкаю дверь и выхожу на улицу. До моего дома тут всего ничего, но теперь этот путь я оцениваю не в метрах, а в месяцах усилий. И все для того, чтобы снова облажаться практически на том же самом.

Шлепаю по лужам, позволяя ногам мгновенно вымокнуть, и мысленно уверяю себя, что в следующий раз отвечу на любой вопрос, который он мне задаст, надеясь, что и Пит каким-нибудь волшебным образом это почувствует.

Да, я честно отвечу на все, что он спросит.

Главное только, чтобы он спросил.

Комментарий к 14

Невозможно сильно жду ваших комментариев, потому что очень соскучилась!

Нажимайте ждунчиков, делитесь мыслями))

Комментарий к 15

Мне прощения нет, но вы точно сможете простить, потому что вы — лучшие читатели на свете❤️

(и это я не подмазываюсь, а просто вас обожаю)

Утро никак не желает сменять ночь, и по ощущениям я будто застреваю в том самом мгновении, когда зову Пита, а он лишь отрицательно машет головой, не желая больше ничего слышать. Неприятное волнение в желудке все еще продолжает вызывать учащенное сердцебиение, как бы я ни старалась успокоиться.

После возвращения в пустой дом я еще несколько часов скитаюсь из кухни в гостиную, из спальни в коридор и обратно, будто не находя себе места. Пару раз подхожу к телефонной трубке и репетирую, как скажу: «Это я», — а потом что-нибудь еще, что поможет все наладить, но это «что-нибудь еще» никак не приходит в голову.

Дважды я решительно встаю с кровати и берусь за дверную ручку, но оба раза замираю в этой позе, представляя свои возможные перспективы. Я могла бы сказать: «Пит, мы договаривались обсуждать все ссоры и устранять недопонимания, так что давай поговорим», — но после этого в голове возникает белый шум.

Если подумать, именно это он и хотел сделать. Он хотел обсудить, хотел разобраться и выяснить, а я отказалась. Мало того, еще и стала убеждать Пита в том, что это было бы нам на пользу. Его потеря памяти, вызванная пытками и охмором, на пользу…

Дура.

Проворочавшись в кровати еще несколько часов, так и не уснув хотя бы на минутку из-за смеси тревоги, вины и невозможности нормально дышать (то ли от переизбытка чувств, то ли от влажной духоты после дождя, то ли от мягкой футболки, служащей напоминанием очередных упущенных возможностей), решаю все же прекратить бесполезные попытки и плетусь в душ. Прохладная вода хоть ненадолго отвлекает от собственных мыслей, но этого все равно ничтожно мало даже для простого спокойствия.

Когда первые солнечные лучи касаются занавесок, я немного выдыхаю, потому что по привычке жду, что новый день просто обязан принести новые возможности. По крайней мере, мне очень хочется в это верить именно сегодня.

Ещё несколько лет назад в это время я бы уже неслась на всех парах в лес, чтобы успеть вернуться с добычей до того, как Дистрикт наполнится жителями и миротворцами. Чтобы успеть продать тушки и ягоды с кореньями в Котле ещё до того, как мама и Прим проснутся и обнаружат, что у нас снова нет еды. Чтобы успеть принести сестрёнке хлеб и, если повезёт, немного крупы и масла для каши. Ну, а если не повезёт, то хотя бы приготовить часть диких кореньев, только бы заполнить желудок, чтобы он предательски не урчал во время школьных занятий.

Утром всегда было много возможностей: в удачливые дни сразу несколько зверьков за ночь могли попасть в силки, или мы могли наткнуться на грибную поляну или кусты свежих ягод. Тогда наши с Гейлом семьи не голодали бы ещё несколько дней, а мы перестали бы тревожиться об этом, позволили бы себе немного выдохнуть и, нет, конечно, не забросить все дела, просто не испытывать во время охоты давящую ответственность за жизнь других людей.

Тогда это чувство тревоги и перманентного страха даже казалось привычным и нормальным, хотя едва ли таковым являлось. Сейчас уже сложно вспомнить, когда наша жизнь стала такой, но в какой-то момент слова отца: «Тебе нечего бояться, пока я рядом», — стали указателем на то, что без него вся ответственность за беззаботное детство Прим ложится на меня.

Ведь именно таким оно было у меня — наполненным смехом и играми, без голода, холода и борьбы за жизнь. Так что я была просто обязана обеспечить чем-то хотя бы отдалённо похожим младшую сестру. Тогда казалось, что мне ещё крупно повезло, ведь, в отличие от семейства Хотторн, меня дома ждали только два голодных рта, а не целая орава. Но везение становилось совсем призрачным, когда мы неделями не могли подстрелить даже белку, а продовольствие, полученное за тессеры, стремительно заканчивалось.

Однажды зимой Гейл сказал во время охоты, что не сможет снова вернуться домой с пустыми руками, когда на него направлены четыре пары ждущих глаз, и лучше останется в лесу, чтобы не видеть, как малышка Пози снова сворачивается калачиком из-за боли в животе. Тогда я не нашла подходящих слов, к тому же понимала, что он говорит это не в серьез и никогда не сдастся подобным образом, но после того дня я впервые задумалась о том, насколько сильно мы оба отчаялись. Именно тогда я подумала: «Хуже быть уже просто не может» — но ошиблась.

Двумя неделями позже Хейзел подхватила какую-то инфекцию и не могла встать с кровати из-за высокой температуры, и отчаяние Гейла просто перешло на новый уровень, а я решила никогда больше не устанавливать мысленный максимум уготовленным нам испытаниям, ведь тогда просто обязательно судьба решит пробить и это дно.

В моем желудке было настолько пусто, что он ощущался болезненным камнем, стоило сделать хотя бы глоток воды. Зима была слишком снежной и холодной, и уже спустя час охоты пальцы переставали слушаться, а ноги отмерзали и кололи мелкими иголками. Но хуже всего был не голод и не сложности во время наших вылазок, а состояние беспомощности, которое мы с Гейлом ежедневно испытывали, возвращаясь домой ни с чем.

Примерно тогда я решила, что никогда не заведу свою семью и детей. И это решение было продиктовано вовсе не тем, что я не люблю детей или не хочу становиться матерью, а страхом за возможное будущее потомство, которое будет рассчитывать и надеяться на тебя, а ты порой ничего не сможешь сделать для того, чтобы помочь. Я никогда не смогла бы стоять и смотреть, как наряженная девица из Капитолия проводит Жатву, вытаскивая из шара имена, возможно, моих детей, но еще сильнее я не хотела бы наблюдать, как мои дети умирают от голода или болезней без доступа к лекарствам.

И да, я всегда восхищалась матерью Гейла, ее героической стойкостью и пробивным характером, но сама не хотела бы оказаться на ее месте и принимать те же решения. Ведь, по сути, она пожертвовала не только своей жизнью, но и жизнью старшего сына, чтобы уберечь малышей. Гейл сам знал, что должен помочь семье, и никогда бы не смог сидеть дома и ждать, пока мама обеспечит их всех необходимым, стирая руки в кровь, но все же его жизнь была отставлена на второй план в точности, как и моя.

Мы оба находились в похожих условиях: потеряли отцов, стали добытчиками для своих семей, ненавидели государство и ту жизнь, которая нам была уготована. Наверное, если такое понятие как «предназначение» вообще существует, то до Игр мы точно были предназначены друг для друга хотя бы потому, что никто другой не смог бы вынести рядом с собой настолько израненного человека. Да и мы сами никогда не позволили бы другим людям окунуться добровольно в эту бездну, в которую ты в любом случае падаешь, оказавшись рядом.

Это не любовь, а скорее смирение с тем фактом, что, если когда-нибудь что-нибудь и произойдет, то только с ним, потому что никто другой не будет готов вариться в подобном, а Гейл и сам уже много лет уже в том же самом «котле».

Но, конечно же, и то время не было самой низкой точкой моего дна. Даже особо не стараясь, я пробила этот предел, оказавшись настолько глубоко во тьме, что даже Гейл теперь казался вполне обыкновенным парнем с нормальными людскими проблемами.

А потом я рухнула еще ниже. И еще. И еще.

И утащила за собой Пита. Да, во многом он сам подписал себе этот смертный контракт, влюбившись в такую как я, но иногда я все еще думаю, что должна была найти способ, как не дать ему тонуть вместе с собой. Потому что в итоге жизнь наказала его еще похлеще моего просто за то, что он был мне дорог.

Но также я думаю об этом и в другом ключе.

Тогда в Капитолии, на первых Играх и после них, разве не поэтому я так яростно отталкивала Пита? Точно так же, как и с потенциальными детьми, которых я решила никогда не иметь, я понимала, пусть и совсем на окраинах своего сознания, что его ждет рядом со мной, и не хотела подобной судьбы. Да, в основном мое поведение было продиктовано страхом, эгоизмом, желанием казаться сильнее, чем есть на самом деле, но приятно иногда думать и о том, что хотя бы глубоко внутри я просто не хотела портить Питу жизнь.

Только вот жизнь его была испорчена и без моих усилий (ну, точнее сказать, тут все равно есть высокая доля моих усилий, но это хотя бы можно считать тем, что невозможно было контролировать или изменить). Вероятно, именно в тот момент, когда я почувствовала, что Пит не пострадает еще сильнее рядом со мной, поскольку он уже и без этого находится на моем уровне, я впервые осознала свои чувства. Осознала, но не приняла. Тогда они больше пугали, чем дарили надежду, но все же были.

И я знаю, что Пит хочет узнать именно это. Он хочет понять, есть ли граница между «несчастными влюбленными из Дистрикта Двенадцать» и Китнисс и Питом, ищущими утешения в объятиях друг друга в поезде во время Тура Победителей, насколько эта граница размыта, и в какой момент одно переросло в другое, если это вообще было когда-то разными понятиями.

Он хочет узнать, всегда ли я врала, когда целовала его на камеру. Он хочет понять, почему я просила его остаться, когда этих камер уже не было.

Он просто стремиться выяснить, почему я не была открыта перед ним хотя бы вполовину также сильно, как он передо мной.

Однажды, когда мы еще не знали о Квартальной Бойне, я пыталась привести в чувства Хеймитча и хоть слегка разгрести свалку на его кухне, когда в дом зашел Пит, чтобы оставить хлеб для него и для моей семьи, и я еле слышно пробормотала: «Спасибо», — делая вид, что чертовски занята, даже не взглянув на бывшего напарника. Ментор после этого, хоть и был слишком пьян, чтобы стоять на ногах, сказал:

— Прояви к парню хотя бы уважение и будь с ним честна, раз уж на большее ты не способна.

Тогда я не поняла, о каком уважении и честности он говорит, ведь мы давно выяснили, что наши отношения теперь — взаимные обязательства ради выживания, но это осознание пришло позже. Он просил о том, чтобы я честно призналась Питу в том, что ничего не чувствую и перестала дурить ему голову своими неконтролируемыми душевными порывами, во время которых то подпускаю его экстремально близко, то отталкиваю как можно дальше. Весь секрет был в том, что на тот момент я еще сама не знала о том, что чувствую, потому, откровенно говоря, были проблемы гораздо важнее.

Возможно, что-то изменилось между нами только в поезде, несущемся по стране из Дистрикта в Дистрикт, или раньше — в пещере, когда он рассказывал про то, как услышал мое пение в первом классе, или чуть позже — когда заключил сделку с Хеймитчем, чтобы в любом случае отправиться на Арену во второй раз вместе.

Да и вообще, бывает ли такое, что ты наверняка можешь понять, когда человек стал для тебя чуть большим, чем просто «напарник» или «друг»? Разве не из десятков, сотен, тысяч моментов складывается в итоге то, что считается чувствами?

Потому что я никогда не смогу дать точный ответ или назвать конкретную дату, но наверняка знаю, что с того самого дня, как он кинул умирающей мне буханки хлеба, наши жизни связались совершенно удивительным образом.

Вот он кричит мне бежать от профи, когда я уже ничего не соображаю под действием яда Ос-убийц. Вот ведущие объявляют новое правило, и я впервые понимаю, что не должна выбирать между тем, чтобы вернуться к Прим и помочь Питу. Вот он просит не идти на Пир, точно зная, что умрет без лекарства. И целует меня так, как никто и никогда ни до Игр, ни после.

В какой из этих моментов я почувствовала что-то большее?

В каждый и ни в один из них одновременно.

Только вот от таких объяснений легко запутаться самой, ни то что объяснить кому-то.

Он хочет узнать, как много вранья было между нами, но я не понимаю даже, сколько мне пришлось врать самой себе, чтобы наши отношения стали такими.

А еще мне очень не хочется, чтобы Пит сейчас представлял себе меня прошлую. Будто бы это совсем неправильно относительно того, к чему мы в итоге пришли, и самым правильным было бы, чтобы он сам помнил этот путь, ведь объяснить все это не просто сложно — это невозможно.

Особенно для меня.

К счастью, от рассуждений меня отвлекает телефонный звонок, только благодаря которому я понимаю, что довольно долго стояла, прислонившись лбом к стеклу, глазея в никуда. Лишь на секунду в мыслях проблескивает надежда, что это Пит, но, конечно же, все не может быть так просто. На том конце провода Энни, и она глубоко дышит, будто запыхалась.

— Ты от кого-то бежала? — пытаюсь шутить я, но голос звучит как-то неправильно и безжизненно.

— Ага, сломя голову неслась послушать романтическую историю воссоединения, но, видимо, не судьба, — вздыхает она.

— Пит тебе уже все рассказал?

— От него дождешься, — фыркает Энни. — Но того, что он позвонил в три часа и спросил, почему жизнь такая сложная, мне хватило.

Улыбаюсь, представляя себе ее лицо после этого вопроса.

— Хотела бы и я знать ответ на этот вопрос.

— Ну, милая, тут я вам ничем не подскажу, потому что сама частенько над этим думаю. Так что же у вас вообще происходит? — теперь приходит моя очередь вздыхать. Долго подбираю слова, не зная, с чего начать, и Энни уже нервно хихикает, прерывая молчание. — Что, ничего не происходит, или всего так много, что ты растерялась?

— Да, всего слишком много, — подхватываю я. — Мы с Питом… Ну, вроде как, мы… Не знаю, Энни. В один момент все настолько хорошо, что даже не верится, а через секунду мне кажется, что лучше бы ничего и не было. Я не понимаю, как поступать правильно, чтобы хотя бы не делать хуже, и поэтому чувствую себя как на минном поле. Буквально любой шаг может все уничтожить, но и на месте стоять уже не получается.

— Китнисс, ну почему вы всегда все так усложняете? — сетует Энни. — Никто заранее не знает, что вообще значит это «правильно», когда дело касается двух людей и отношений между ними. Только вы сами определяете это, поэтому ошибаться нормально, — ее тон снисходительный, будто нужно объяснить простые истины ребенку. — И чем быстрее вы оба это поймете, тем будет лучше. Хватит уже истязать себя за каждую неудачу, милая.

— Дело даже не в ошибках, которые мы совершаем сейчас, а в нашем прошлом. Он хочет все знать, Энни, — говорю я, зажмурив глаза, потому что испытываю от этого почти физическую боль. — И это наверняка все разрушит.

— Почему ты считаешь, что ваше прошлое может что-то разрушить?

— Потому что это ужасно, — выдыхаю я. — Пит был влюблен, а мы с Хеймитчем просто использовали это, чтобы выстроить стратегию выживания. И ему пришлось вписаться в эту историю, чтобы сохранить жизнь нам и нашим близким, но это вовсе не значит, что каждое интервью и все эти поцелуи, и речи на камеру не ранили его. А потом… Потом все изменилось, да, но Пит уже был слишком разрушен произошедшим, чтобы поверить. И это может случиться снова, чего я больше всего и боюсь.

— Милая, — нежно произносит она. — Именно благодаря такому прошлому вы обрели то, что имеете сейчас. Ты должна понимать, что многие вещи остались навсегда позади лишь в воспоминаниях. И Пит тоже должен это понимать. Я почти уверена, что он понимает.

— А если нет?

Она снова глубоко вздыхает.

— Тогда я позвоню ему и вставлю мозги на место, — у меня вырывается тихий смешок и что-то похожее на «ладно». — Я серьезно, Китнисс. Давно пора выложить все карты на стол, а потом решить, что с этим всем делать, иначе вы сведете друг друга с ума.

Приходится согласиться, потому что Энни, конечно же, во многом права, хоть и поверить в это сложно. После разговора я еще долго стою с трубкой в руках, пытаясь внушить себе, что все именно так, как она говорит. Что мы не безнадежны и должны продолжать пытаться.

Но все это так чертовски сложно.

И с приходом Хеймитча легче не становится. Он почти с порога начинает смотреть на меня с подозрительным прищуром, не отрывая взгляда, даже когда присаживается за стол и наливает себе в кружку кофе. Почему-то самым разумным решением мне кажется сесть напротив и уставиться в ответ, как я и поступаю.

— Итак, — начинает ментор, сделав несколько глубоких глотков из своей чашки. — По твоему виду могу предположить, что ночка была бессонной. И в связи с этим у меня есть несколько вариантов.

— Хеймитч… — перебиваю его, закатывая глаза.

— Я не договорил, — продолжает он. — Мне потребовался один взгляд на твое многострадальное лицо, чтобы это количество вариантов сократить. И теперь у меня есть лишь один вопрос: увидим ли мы вообще сегодня Пита, раз вы умудрились снова разругаться?

Его голос звучит так, будто он чертовски устал от происходящего и ни капли не удивлен, что, если честно, бесит.

— Сам скажи, раз читаешь нас, как раскрытую книгу.

— О, солнышко, боюсь, что такие нелогичные сюжетные повороты даже мне не предугадать. Так что случилось на этот раз?

— Мы не ругались, — начинаю объясняться то ли из-за его пристального взгляда, то ли из-за желания доказать, что он не прав. — Просто… произошли разногласия. Но все в порядке. Мы сами разберемся.

— Да? — Хеймитч наигранно поднимает бровь и наклоняет голову. — Тогда ждем Пита и идем в пекарню как обычно?

Если честно, я понятия не имею, в каком состоянии сейчас Пит, и захочет ли он видеть меня сегодня, поэтому просто молчу вместо ответа, и через какое-то время ментор многозначительно вздыхает, резко опуская кружку на стол. Вздрагиваю и поднимаю на него глаза, встречаясь с тем, что никак не ожидаю увидеть.

Налет самоуверенности и острого сарказма на его лице сменяется простым человеческим волнением и… чем-то, что я не могу понять наверняка, но уже много раз замечала раньше. Кажется, так выглядит желание помочь и одновременный страх из-за возможной неудачи.

— Мы должны быть одной командой, Китнисс, — говорит он, не отводя глаз. — Вы должны доверять мне, а я вам. Иначе ничего не выйдет.

И я знаю, что он прав.

Знаю, что, благодаря своему таланту замечать детали, систематизировать и превращать все действия в четкие планы, Хеймитч способен не только вытащить своих трибутов из безнадежной ситуации, но и совершить тысячи других невероятных вещей. Например, вернуть Пита, как он уже сделал это всего полгода назад. Именно поэтому, стиснув зубы, я начинаю говорить.

— Он хочет, чтобы я рассказала ему про Игры… ну, знаешь, про нас с ним на Играх и, наверное, после.

— Ясно, — выдыхает он, потирая переносицу, а я просто благодарна за то, что не приходится объяснять, почему это вообще проблема. — Я ожидал, что это произойдет, потому что он был слишком уж отстраненным и спокойным каждый раз, когда мы этого касались. Знаешь, я думаю, что они хорошенько поработали над его воспоминаниями именно благодаря записям с Игр. И… да. Ладно. Я поговорю с ним.

Борюсь с секундным желанием поспорить и сказать, что мы разберемся сами, потому что, во-первых, Хеймитч сейчас не выглядит как человек, с которым я бы хотела спорить, а во-вторых, потому что прекрасно понимаю, что он может оказаться гораздо лучше меня в том, чтобы подобрать необходимые для Пита слова. Киваю, но ментору не требуется мое согласие, потому что он и без этого уже начинает вставать из-за стола.

— Надеюсь, ты не собираешься сидеть дома весь день и жалеть себя, солнышко, — бросает он, выходя из кухни. — Пекарня сама себя не построит.

И сначала мне кажется, что будет не очень уместно отправиться туда одной после сегодняшней ночи, но потом я все же решаю, что это какой-то детский и необоснованный страх. Даже Хеймитч молча работал вчера весь день, хоть и наорал на нас незадолго до этого и был чертовски зол. Так что уже через час я стою в пекарне с кистью и краской, слушая рассказ мужчины из Третьего Дистрикта, Рика, помогающего с установкой печей, о том, как он вообще оказался в наших краях.

К обеду к нам присоединяется Хеймитч. Он бросает мне быструю улыбку, прежде чем приступить к работе, и я трактую ее как добрый знак, но не хочу ничего уточнять вслух, пока мы не одни. Я уверена, что он нашел бы способ также невербально сообщить, что все плохо, если бы это было так, так что немного выдыхаю. Пит появляется только вечером и извиняется, что пропустил целый день, объясняя это ночной бессонницей и головной болью.

— Наверное, из-за дождя, — спокойно пожимает плечами Рик. — Моя жена тоже проворочалась полночи.

— Как и Китнисс, — добавляет Хеймитч, благодаря чему Пит наконец-то переводит на меня взгляд, слегка поджав губы. Я пытаюсь выдавить хоть какую-нибудь улыбку, но никак не могу, пока на заднем фоне мужчины уже принимаются обсуждать подкрадывающуюся осень.

Мы стоим и смотрим друг на друга в разных концах здания, что немного неловко, на самом деле, но отвести взгляд было бы еще более странно. Пит кивком указывает мне дверь и выходит, а я иду следом.

— Хочешь пройтись? — говорит он, уже начиная шагать вперед по улице, так что остается только пристроиться рядом, сохраняя немного пространства между нашими плечами.

Мы идем молча, озираясь вокруг на совершенно новые и восстановленные здания по той самой дороге, вид которой довел меня до многочасовой истерики когда-то в прошлом.

Тогда все здесь было усыпано останками, костями и пеплом, и я точно не могла представить себе этот новый мир, старательно воссоздаваемый выжившими со всей страны. Теперь люди вокруг выглядят вполне обычно, живут своими жизнями, тяжело трудятся и переговариваются друг с другом. Здесь и там раздается смех, мимо проносятся дети, приятно пахнет едой.

Интересно, удалось ли этим людям восстановить мир и покой в своих душах также быстро, как отстроить здания и улицы? Нам вот с Питом явно не удалось. Глубоко внутри я до сих пор чувствую себя искалеченной, будто от взрыва бомбы, и пока что даже не смею надеяться на то, что когда-нибудь до конца излечусь.

Думаю, нам обоим это едва ли светит.

Когда мы доходим до центральной площади, я замечаю Сэй в толпе людей, разгружающих деревянные коробки с провизией, и машу ей рукой, а она радостно приветствует нас в ответ.

— Будет праздник, — наконец говорит Пит, указывая на огромное количество ящиков из Капитолия. — Через пару недель. Жатва.

Резко оборачиваюсь на него, широко раскрыв глаза, но потом смысл все-таки до меня доходит. В это время уже семьдесят пять лет подряд проходила Жатва.

Но только не в этот раз. И, надеюсь, никогда больше.

— Теперь это будет День памяти, — добавляет он. — Мэр приглашал нас выступить с речью, но Хеймитч отказался за всех троих.

Мысленно благодарю ментора за то, что мне даже не пришлось вдаваться в подробности этого приглашения и, очевидно, искать объяснения для отказа.

— Два официально сумасшедших победителя и один алкоголик. Не самая лучшая идея мэра.

— Он хороший человек, — говорит Пит, криво улыбнувшись. — И немного твой фанат.

Издаю звук, одновременно удивленный и возмущенный, испытывая странное смущение. Вот уж к чему я никогда не привыкну, так это к подобной известности. После первых Игр нас иногда узнавали в городе, но в основном люди были настолько заняты заботой о собственном выживании, что не обращали никакого излишнего внимания. Но теперь не стоит даже надеяться, что хоть одному человеку в стране не знакомы наши лица, только недавно постоянно мелькавшие на всех экранах.

— Судя по всему, и твой тоже. Иначе как еще объяснить, что пекарня почти достроена, а школа и Дом Правосудия нет?

— Может, он просто считает, что после всего случившегося детям будет полезнее немного продлить каникулы и иметь возможность приобрести свежее печенье, чем сидеть за партой?

Улыбаюсь, чувствуя, как градус напряжения постепенно снижается, и бросаю несколько быстрых взглядов на Пита, который неторопливо бредет по улице, смотря себе под ноги.

После вчерашнего дождя кое-где виднеются небольшие лужи, практически испарившиеся за день. Сегодня впервые за много дней подряд нет изнуряющей жары, поэтому можно идти по городу так долго, как нам захочется, не обливаясь при этом потом.

Мы доходим до здания будущей больницы в конце улицы, когда Пит останавливается и набирает в грудь воздуха, выглядя при этом совершенно растерянно, и я тоже моментально подхватываю волнение. Он молчит слишком долго, чтобы можно было продолжать спокойно стоять напротив, и я даже не замечаю, как слова начинают литься из моего рта.

— Пит, я знаю, что не должна была так говорить. Конечно же, это никакой не шанс. Это ужасно, и я бы все отдала, чтобы с тобой не случилось всего этого, но… Это уже случилось, так что я обещаю, что постараюсь дать тебе ответы на любые вопросы, какими бы сложными они ни были. Ты имеешь право знать свое прошлое, и это эгоистично с моей стороны выбирать за тебя, что помнить, а что нет.

Под конец я уже чувствую, как во рту пересыхает, и каждый звук дается все сложнее и сложнее. Пит внимательно дослушивает, а потом улыбается. Такая реакция немного удивляет, и, наверное, по моему лицу становится понятно, что ему было бы неплохо это объяснить.

— Просто ты украла половину моей речи, — говорит он, только сильнее меня путая.

— О чем ты говоришь?

— Я хотел сказать примерно то же самое, — Пит делает маленький шаг вперед. — Ну, по крайней мере, про эгоизм. Только не твой, а мой. Я не должен был ждать, что ты с радостью начнешь воскрешать в памяти Игры, потому что ты имеешь полное право попытаться забыть их как страшный сон.

— Нет, ты не прав, я не имею такого права. Некоторые вещи, которые тебе хочется вспомнить, знаю только я, так что…

— Китнисс, не надо, — он перебивает меня, приближаясь еще ближе, и берет за руку немного крепче, чем обычно. Это не совсем порыв нежности, скорее желание настоять на своем, но я не против в любом случае. — Давай не будем спорить.

— Чтобы не спорить, мы должны прийти к общему мнению.

— Хорошо. Тогда договоримся, что ты можешь не объяснять то, чего не хочешь, ладно?

— А ты можешь спрашивать о чем угодно, и я постараюсь ответить.

Пит согласно кивает, и я киваю в ответ.

— Так просто? — снова ухмыляется он. — Я из-за этого всю ночь не спал и выслушал бесконечно длинный монолог Хеймитча.

Теперь уже улыбаюсь и я.

— Все же правило про разговоры не должно иметь никаких исключений.

— Да, — соглашается Пит, переплетая наши пальцы. — Это отличное правило.

Мы отправляемся домой и ужинаем в компании Хеймитча, который не упоминает ничего из произошедшего в последние дни, за что я ему очень благодарна. Пит жалуется, что не имеет ни малейшего представления, как найти сотрудников, и ментор предлагает ему попросить помощи у Сэй, потому что она лучше всех остальных знает добрую половину Дистрикта.

Когда Хеймитч уходит домой, а я вытираю последнюю тарелку, Пит, ничего не спрашивая, берет с полки одну из книг и размещается на диване, отчего я окончательно успокаиваюсь, выбрасывая из головы остатки дурных мыслей.

— Хеймитч кое-что сказал мне утром, — говорит он спустя пару страниц и закрывает книжку, поворачиваясь лицом так, что наши коленки упираются друг в друга.

— И что же?

Пит прикрывает глаза, коснувшись ресницами щек, и снова смотрит на меня своими бездонными голубыми глазами, в которых больше света, чем в самом солнечном дне на моей памяти.

— Он предположил, почему ты не хочешь говорить про многие вещи, и я хочу убедиться, что он не прав, — мое сердце выдает несколько тяжелых ударов, но я все же киваю, мысленно готовясь отвечать на любой вопрос, потому что обещала сама себе. — Ты ведь не считаешь, что я могу обидеться или разочароваться из-за того, что было раньше, да?

Сглатываю, чтобы заставить голосовые связки работать, и отвожу глаза в пол.

— Если бы это тебя обидело, то я бы поняла причину.

— Китнисс, — нервно вздыхает он. — У меня, конечно, есть проблемы с головой, но я не идиот.

— Пит… — снова начинаю я, но не успеваю договорить, потому что он придвигается еще ближе, сжимая рукой мое плечо.

— Если это не обижало меня тогда, то почему должно обидеть сейчас?

Он говорит тихо, поддерживая зрительный контакт, и я начинаю чувствовать, как по щекам расползается румянец.

— Это всегда тебя обижало, — шепчу в ответ, невольно бросая взгляд на его губы.

Слишком близко, чтобы сохранять спокойствие и помнить, как собирать буквы в слова.

— Тогда можешь считать, что я тебя простил, — говорит он и целует.

И если так выглядит прощение, то, клянусь, я готова извиниться за очень многое.

Губы Пита теплые, а дыхание горячее, и я чувствую этот жар на своем лице, а через несколько мгновений уже и во всем теле. И это неописуемо — чувствовать себя так рядом с кем-то. Быть зажатой между диваном и напряженным больше обычного телом в плену настойчивых рук и чувствовать себя как никогда в безопасности.

Хочется через нежные прикосновения пальцев и губ дать Питу все ответы, вывернуть себя наизнанку и предъявить в качестве доказательств своих чувств. Хочется отдать ему совершенно все и получить не меньше взамен.

И это ощущение… Оно все еще немного чужое, хоть и начинает становиться привычным, одновременно пугающее и пленящее, чертовски обжигающее, заставляющее все мысли улетучиваться как можно дальше.

Это голод. Но не тот голод, который вынуждал блуждать по зимнему лесу в поисках пропитания, отмораживая пальцы. Тот голод отбирал надежду, создавая внутри болезненный вакуум, затягивающий в себя все хорошее. Он был доказательством ничтожности, напоминал о том, как низко находится наше истинное место в жизни.

А этот голод заставляет тебя надеяться, наполняет изнутри волнительным трепетом и возносит куда-то ввысь. Он одновременно обещание и просьба — даже почти мольба о чем-то большем, хоть и кажется, что этого никогда не будет достаточно. Только утолить его еще сложнее, ведь чем больше ты получаешь, тем больше становится нужно: чем ближе наши тела, чем крепче объятия, тем он сильнее заполняет живот и грудь, не давая дыханию восстановиться.

— Пит, — шепчу я, сама не зная зачем, а вместо ответа получаю мягкую улыбку, целовать которую просто мучительно прекрасно.

Он шумно выдыхает, отстранившись всего на пару сантиметров, но это расстояние кажется мне совершенно неправильным, поэтому я притягиваю его за затылок обратно, сталкивая наши рты, и получаю мягкий укус, током пронизывающий все тело от нижней губы до кончиков пальцев.

И…

Ладно, я не знаю, кто эти двое на моем диване, но, готова поклясться, что Пит Мелларк не кусает губы в процессе поцелуя, а Китнисс Эвердин не издает в ответ таких звуков. Да, я совершенно не знаю, кто они такие, но они мне бесконечно нравятся.

Открытой кожи рук и шеи быстро становится мало для исследований, так что я пробираюсь ладонью под его футболку, проводя пальцами по горячему животу, чувствуя, как напрягаются мышцы, пока Пит не перехватывает мою руку, чтобы убрать ее в сторону.

— Лучше притормозить, — шепчет он, а я отрицательно машу головой, забираясь вместо этого под рукав футболки, сжимая плечо.

— Китнисс, — снова выдыхает он, немного отстраняясь.

— Что? — бормочу я, сама удивляясь своему охрипшему голосу.

— Лучше притормозить, — повторяет Пит, оставляя целомудренный поцелуй на кончике носа и возвращается на свое место рядом, доставая из-под подушки оставленную книгу.

— Ты серьезно? Хочешь продолжить читать? — голос все еще звучит непривычно, но я стараюсь вложить в него как можно больше осуждения.

— Нет. Я хочу совершенно другого, Китнисс, — отвечает он, переводя на меня взгляд. Приходится сглотнуть, чтобы снова обрести способность дышать. — Но не сегодня.

Его глаза почти полностью заполняют зрачки, но лицо выглядит расслабленным, а движения кажутся спокойными, так что я убеждаю себя, что нет причин для волнения.

— Почему? — спрашиваю я, сразу же почувствовав, как румянец обжигает щеки.

— Знаешь ли, мне бы хотелось, чтобы мы оба выжили в процессе, так что не стоит прыгать с места в карьер.

Пит улыбается одним уголком губы, как делает это всегда, когда шутит, но сейчас мне совершенно не до юмора. Приближаюсь обратно максимально близко, чтобы места хватило ровно настолько, чтобы настойчиво произнести:

— Глупости.

Он берет мой подбородок и проводит по нему большим пальцем, продолжая удерживать на расстоянии. Хочется стукнуть его по руке, но прикосновения такие нежные, что даже невольно закрываются глаза. Я целую его палец, и он начинает мягко водить по губам, окончательно лишая способности припираться.

Я чувствую, как он приближается ближе, и открываю глаза, чтобы встретиться взглядом. Пит выглядит серьезно, рассматривая мое лицо, продолжая блуждать по нему пальцами, потом целует в уголок губ, щеку и прокладывает дорожку к уху.

Замираю, растворяясь в ощущениях и, кажется, совсем забываю, как дышать.

— Ты сводишь меня с ума, Китнисс, — шепчет он, обжигая дыханием мочку и тонкую кожу на шее ниже. И да, этот вздох, он точно исходит из горла этой другой девушки, которую я совсем не знаю, но никак не из моего. — А я совсем не люблю быть сумасшедшим.

И отстраняется, снова хватая эту чертову книгу. Хочется выбросить ее на улицу, но я борюсь изо всех сил, потому что тоже не очень-то люблю быть сумасшедшей.

Мне требуется несколько очень долгих секунд, чтобы перестать думать о прикосновениях и как можно более разочарованно плюхнуться рядом, чтобы выразить все свое несогласие без слов. Пит хмыкает, листая страницы, чтобы найти тот момент, на котором закончил, и совершенно бесстыдно улыбается.

— Не прекратишь лыбиться — пойдешь читать Хеймитчу, — бурчу я, вызывая только большую улыбку.

Он обнимает меня за плечи, притягивая к себе, и прислоняется щекой к затылку.

— Ну тогда ты никогда не узнаешь, чем закончится эта книга.

— Да уж, это будет ужасная потеря.

Пит хмыкает и начинает читать, а я, как ни стараюсь подольше сохранять свой насупленный вид, совсем скоро расслабляюсь, чувствуя приближение сна.

И то, что я никогда не узнаю конец ни одной книги, — полностью вина Пита и того теплого домашнего уюта, который он распространяет одним своим присутствием.

Комментарий к 15

Движемся к финалу, мои дорогие!

Не знаю точно, сколько ещё глав, но думаю, не больше трех + эпилог.

Жду ваших комментариев и мыслей!

Не забывайте нажимать ждунишек, чем их больше, тем активнее я чувствую ответственность и быстрее пишу 😆

Комментарий к 16

Если кто-то решил, что я умерла или потерялась, то вы почти правы. Жизнь так жестока, что не дает нам видеться чаще, но я с ней борюсь как могу (спойлер: она почти всегда побеждает)

Спасибо за то, что не отчитываете меня за долгое отсутствие, а вместо этого нажимаете “жду продолжения”, оставляете комментарии, лайкаете друг друга и эту работу! Вы вообще видели количество “нравится”? А ждунчиков?)

Я в шоке)

Честно скажу, если бы не такой уровень активности, продолжения не было бы еще очень долго. Только благодаря тому, что я чувствую огромный отклик и поддержку, продолжаю писать буквально в любом удобном (и не очень) месте каждую свободную минутку, которых стало совсем мало.

Вы лучшие, честно. И я готова остаться в этом фандоме еще на много лет, чтобы наше общение не заканчивалось.

Ну а теперь…. Приятного чтения)

Встретимся в комментариях!

Он уходит домой немного после полуночи, а еще через пару часов я просыпаюсь, услышав из окна приглушенные крики. Приходится позвонить дважды, оба раза выслушивая нескончаемую череду гудков, прежде чем телефонный звонок вырывает его из лап кошмаров, а после этого уже и я не могу уснуть до самого утра.

За завтраком Пит следует совету Хеймитча и просит Сэй найти хоть кого-то, кто захочет работать с нами, и она охотно соглашается помочь. На следующей день (после еще одной бессонной ночи, во время которой теперь уже я бужу соседа своими воплями) в пекарню по очереди приходят сразу пять человек, желающих найти работу, и Пит просто напросто берет их всех, хотя изначально планировал найти только двоих. По дороге домой Хеймитч шутит о том, что Питу придется продать свой дом, чтобы выплачивать им зарплату, если пекарня не будет достаточно прибыльной.

— Она будет прибыльной, — уверенно говорю я, потому что, на самом деле, не сомневаюсь в этом ни на секунду.

— Даже если нет, вам все равно не нужно два дома, раз вы вечно ошиваетесь в одном, — заявляет он, и я чувствую, как к щекам приливает краска, так что даже не нахожу, чем уколоть его в ответ.

Только вот, к сожалению, это не правда.

Точнее, это не является правдой на тот момент, но в последние дни лета происходит слишком много всего, что окончательно меняет наши отношения, задавая им совершенно другое направление.

Сначала мы выбираем подходящий день, назначаем на него выходной от стройки и отправляемся в лес, чтобы собрать дикую ежевику, которую Пит хочет использовать в своих пирогах. И, кажется, в тот день все идет просто идеально, начиная от погоды и заканчивая полянкой с бесконечными ягодными кустами, на которую мы набредаем всего спустя полчаса пути… Пока не случается приступ. Я слышу, как Пит роняет свой контейнер с ягодами, а, когда поворачиваюсь на звук, то он уже сидит на коленях, закрыв уши ладонями. И это слишком похоже на ту картину, которую я видела из окна своей спальни в первый день его возвращения домой, чтобы остаться равнодушно наблюдать со стороны.

Знаю, что Пит будет ворчать или даже разозлится, но не могу безучастно стоять, так что опускаюсь на колени рядом и беру его за руки, отводя их от лица. Всего на мгновение он весь сжимается и перестает дышать, а потом постепенно успокаивается и медленно открывает глаза, внимательно разглядывая наши руки перед собой.

И я уже жду в свой адрес очередную порцию упреков, когда Пит поднимает глаза и тихо говорит: «Спасибо», — прежде чем притянуть меня поближе и уткнутся лбом в плечо. В тот момент я не задаю ему все возникшие вопросы, но во время ночного чтения уже не могу удержаться и аккуратно прикрываю книжку, перетягивая внимание на себя.

— Объясни мне кое-что про приступы. И про охмор, — говорю я, и Пит сразу же измученно вздыхает, но все же кивает. — Ты должен научить меня, как себя вести и что лучше делать, чтобы помочь.

— Я по-прежнему считаю, что лучше держаться подальше, но этот ответ тебя не устроит, верно? — говорит он, и я уверенно киваю в ответ. — Тогда спрашивай, а я расскажу.

И я спрашиваю обо всем с самого начала, только в тот момент осознавая, что мы никогда толком не обсуждали его судьбу после моего выстрела в силовое поле. Несколько часов проходят за мучительными объяснениями и болезненной правдой, благодаря которой я узнаю гораздо больше, чем от Хеймитча в предыдущий раз.

Пит рассказывает, как вообще начались приступы, стараясь лишь вскользь упоминать пытки и издевательства, но я все равно вся покрываюсь мурашками, потому что воображение рисует слишком уж красочные картинки. Изо всех сил пытаюсь не показывать вида, и, к счастью, он не замечает моего внутреннего почти панического страха, потому что ему самому приходится погрузиться глубоко в себя. Возможно, в те самые уголочки сознания, возвращаться к которым не хотелось бы никогда в жизни.

Еще до того, как начать эксперименты с охмором, всех победителей довели до морального и физического истощения настолько сильного, что бороться не было уже никаких сил. Они наизусть знали вопли друг друга и других заключенных, находились в нечеловеческих условиях и постоянно ожидали новых пыток, которые чаще всего длились часами подряд.

— Сноу придумал отличную схему: когда не трогали тебя, то издевались над кем-то другим именно таким образом, чтобы остальным было и видно, и слышно, — говорит Пит, вздрагивая, и у меня сжимается сердце от того, насколько сильные эмоции вызывают эти воспоминания.

— Ты можешь не рассказывать, если это слишком, — бормочу я, и он кивает с легкой натянутой улыбкой, покрепче сжимая мою руку в своей.

— Я помню уговор, Китнисс, — заверяет он, но продолжает говорить спустя несколько глубоких вздохов.

Первой практически оставили в покое Энни, скорее всего, когда окончательно убедились, что она не была в курсе происходящего и не будет способна участвовать в интервью и видеороликах в поддержку Сноу из-за своего состояния, которое перестало быть стабильным еще задолго до революции.

Пита, которого начали пытать позже остальных, чтобы, по его словам, «сохранить товарный вид», тоже перестали вытаскивать из камеры несколько дней спустя. А вот Мейсон досталось сильнее всех. Мало того, что она единственная из их троицы была в курсе заговора победителей, так еще и вела себя в своей традиционной манере, огрызаясь и отказываясь идти на любые уступки. Однажды ночью ее выволокли наружу и забрали почти на сутки, а когда вернули, Джоанна молчала несколько дней подряд, забившись в самый угол, и начинала истошно орать каждый раз, когда слышала хотя бы малейший шум.

А потом миротворцы снова пришли за Питом и, вопреки ожиданиям, тоже увели из подземелья прямо в лабораторию, где все и началось.

Изначально приступы были только во время введения яда и прекращались, когда его действие заканчивалось, но с каждой новой «процедурой» связь между реальным и вымышленным миром терялась все сильнее. В первые несколько раз он с относительной легкостью приходил в себя и даже рассказывал Энни и Джоанне, которым «повезло» быть его ближайшими соседками, что ему внушают какой-то бред, заставляя в него верить, и что в моменте ему все кажется невероятно реалистичным. Чаще всего бред был именно про меня.

Это были бесконечные фальшивые ролики, кадры и записи моих переговоров с повстанцами, сделанные умельцами из Капитолия специально для того, чтобы разрушить Пита изнутри. С их помощью ему пытались внушить и то, что я изначально была в курсе происходящего и умело обвела всех вокруг пальца, и то, что лично посодействовала разрушению родного Дистрикта и смерти всех его родных, и то, что жестоко расправилась со всеми мне неугодными, включая многих наших знакомых.

Всего несколько дней потребовалось на то, чтобы Пит перестал понимать, где правда, а где вымысел. Энни все еще пыталась объяснять ему, что все это лишь происки Сноу, но верить её словам становилось все сложнее, ведь из-за яда любой вымысел казался полностью реальным.

Тогда он и начал кричать по ночам.

А еще несколько дней спустя кадры стали всплывать в памяти вне зависимости от того, находился Пит под действием охмора или нет.

Чем хуже ему становилось, тем более невероятные картинки вырисовывались в его сознании, полностью заменяя настоящие воспоминания. Вернувшись однажды после очередной порции яда в свою камеру, Пит отчетливо осознал, что всей своей душой мечтал прикончить меня любым возможным способом. Ведь именно я убила его братьев, отца и мать, была переродком, созданным специально, чтобы разрушить его жизнь, и сама отдавала приказы о том, чтобы его и других заключенных пытали и истязали как можно более изощренными способами.

Примерно тогда он перестал различать, где находится, и что с ним вообще происходит. Единственное, что осталось — это ненависть. Бесконечная и несдерживаемая, разрывающая голову изнутри, приносящая физическую боль из-за того, что ее некуда, а, точнее, не на кого было выплеснуть. Периодически она усиливалась, иногда становилась более контролируемой, но теперь уже навсегда поселилась глубоко в подкорках.

— Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как в моей голове все окончательно перемешалось, но, когда отряд из Тринадцатого высадился и устроил штурм, я просто знал, что виной всему этому — ты одна. И что я должен обязательно найти способ свести счеты.

И… он попытался это сделать. Говоря об этом, Пит отворачивается и потупляется в соседнюю стену, а я перестаю бороться с желанием прижаться покрепче, даже если это прервет момент такого важного откровения.

Обнимаю его, одной рукой зарываясь в волосы, а второй глажу по напряженной спине, пока он не начинает дышать спокойнее и не обнимает меня в ответ.

— Я не виню тебя в этом, Пит, — шепчу я, уже с трудом сдерживая накатывающие слезы. — Это все яд, ты здесь совершенно не причем. Тебе ведь предоставили сотню доказательств моей вины, пусть они и были фальшивыми.

Пит легко кивает, но отчего-то я остаюсь уверенной в том, что ему гораздо сложнее простить себя за тот случай, чем мне.

Нам требуется еще несколько минут, чтобы прийти в себя и продолжить разговор. И это чертовски тяжело, но останавливаться сейчас, когда мы как раз добрались до лечения и борьбы с приступами, точно нельзя.

И, хотя мне все еще хочется сбежать и спрятаться где-то, закрыв уши руками, и петь про себя какую-нибудь детскую песенку, только бы заглушить мысли об услышанном, я все равно отсаживаюсь обратно и сжимаю ладонь Пита в своей руке, выражая готовность слушать дальше.

И после этого все становится только более сложным и запутанным.

Да, безусловно, я с самого начала знала, что во время приступов Пит испытывает неконтролируемую ярость и агрессию, направленную в основном на меня. Но знать это — не то же самое, что услышать лично от первоисточника. Осознание, что в любой момент, даже в самый приятный и не предвещающий никакой опасности, он моментально переключается на ненависть, сдержать которую может лишь с трудом, да и то не всегда, мягко говоря ужасает.

Это осознание выворачивает мир наизнанку, покрывает сердце коркой льда и в одночасье обрушивает столько дурных мыслей на голову, что под этой ношей становится тяжело даже сидеть.

Можно ли смириться с мыслью, что периодически (и ты никогда не будешь знать, когда это «периодически» наступит) самый близкий человек хочет сомкнуть на твоей шее пальцы и давить так сильно и так долго, чтобы следующий вздох наверняка никогда не наступил?

И дело не столько в страхе перед болью или физическими травмами, а в той самой мысли, что все это сидит где-то внутри него даже тогда, когда он выглядит совершенно обычным: светлым, искренним, заботливым и добрым. Таким, какой он был с самого детства, не утеряв и капли даже после всех испытаний.

Сноу никогда бы не смог сломать Пита настолько, чтобы изменить его, и наверняка сам это понял, раз прибег к таким мерам. Переписать его сознание, отобрать прошлое и напичкать ложью — было единственным возможным вариантом.

И теперь эта раковая опухоль, эта бомба замедленного действия, возможно, навсегда поселившаяся в голове Пита, будет вечным напоминанием о том, что я совершенно не ценила раньше и так глупо потеряла. И что только я одна виновата во всем. А Пит всегда будет считать себя опасным, поломанным и испорченным…

— И что вы уже пробовали с доктором Аврелием или Хеймитчем? — спрашиваю, пытаясь выдернуть и себя, и Пита из явно малоприятных размышлений.

— Очень много всего, — он пожимает плечами. — Изначально мне назначали лекарства, которые не столько лечили, сколько делали овощем. Энни тоже принимала их недолго несколько лет назад, но никаких улучшений не было… Так что это скорее мера для безопасности окружающих, чем для улучшения моего состояния. Потом мы пытались выявить триггеры, — Пит встречает мой вопросительный взгляд и поясняет. — Ну как бы спусковые крючки для приступов. Но их оказалось слишком много, чтобы этого можно было просто пытаться избегать. Чаще всего мне ведь даже не нужно видеть или услышать что-то происходящее вокруг — достаточно одной маленькой мысли, за которой не успеваешь уследить, и все.

— За какой мыслью ты не успел уследить в лесу?

Пит концентрируется и прищуривает глаза, раздумывая над ответом.

— Сложно сказать. Зачастую все происходит так быстро, что я даже не понимаю. Думаю, я смотрел на ягоды, вспомнил про морник, а дальше… Дальше что-то привело меня к одному из тех искусственных воспоминаний.

«При мысли о морнике для приступа достаточно даже настоящих воспоминаний…» — думаю я, но вслух произношу только:

— Если эти способы не помогли, то какие оказались полезными?

— Вернуться домой, — сразу же отвечает он. — Задавать вопросы. Снова начать общаться с Хеймитчем и с тобой, — не могу сдержать улыбку, хоть и считаю ее неуместной. — Прекратить заниматься всем, что слишком сильно отвлекает.

— Как рисование?

— Да, — грустно отвечает Пит, вздохнув. — Я так и не научился контролировать поток мыслей, когда рисую. А еще когда злюсь. Или расстраиваюсь. Или… — он поднимает глаза, многозначительно выгнув бровь. — Ну, знаешь, увлекаюсь чем-нибудь… А точнее кем-нибудь.

— Пит, — шепчу я, отводя глаза, неожиданно застигнутая врасплох. — Не думаю, что этому можно научиться. Это же мысли, их невозможно контролировать.

— Аврелий говорит то же самое. Но если это так, — он поджимает губы и громко выдыхает. — Тогда я безнадежен.

— Ты не безнадежен, — резко отчеканиваю я, бросив на него возмущенный взгляд. — Нельзя требовать от себя невозможного, Пит.

Он отрывает взгляд от стены напротив и переводит его на мои руки, и только в тот момент я замечаю мелкую дрожь в пальцах. Приходится быстро сжать кулаки, но уже слишком поздно, и Пит с волнением на лице накрывает мою руку своей прохладной ладонью.

— Давай обсудим это завтра, хорошо? — его голос такой спокойный, а вопрос звучит скорее как просьба, так что я сдаюсь и киваю, разочарованно вздохнув.

— Останешься?

Вопрос вылетает скорее на автомате, я даже не успеваю подумать и все взвесить, но Пит отвечает также быстро, притягивая меня к себе за плечи и пытаясь найти заброшенную книжку.

— Думаю, нам теперь все равно не уснуть, так что есть шанс, что хотя бы эту историю ты дослушаешь до конца.

Хмыкаю, удобно разместившись рядом, до сих пор сжимая руки, чтобы унять дрожь, но уже начинаю чувствовать, как мелодичный голос успокаивающе заполняет все пространство.

Но все же Пит оказывается прав.

Этой ночью мы оба едва ли спим по несколько часов каждый.

Я засыпаю первая (конечно же), но совсем скоро начинаю видеть кошмар, просто восхищающий в извращенном смысле этого слова своей реалистичностью. Пит будит меня и долго успокаивает, прежде чем я возвращаюсь в реальность и осознанию, где вообще нахожусь. Он уговаривает меня подняться наверх и попробовать уснуть снова, пока сам располагается на диване снизу, но я даже не успеваю как следует задремать, как уже несусь обратно вниз из-за шума и застаю Пита нервно дышащим на полу около столика, сжимающим его край с такой силой, что белеют костяшки пальцев. В этот раз ни мои объятия, ни слова поддержки совершенно не помогают, так что я просто мечусь рядом, чувствуя полную безысходность.

Приступ лишает Пита остатков сил, и вскоре он засыпает, сидя в кресле, еле слышно бормоча текст книги, пока я пытаюсь улечься на идиотском диванчике напротив. Следующее воспоминание — шум на кухне, от которого я молниеносно подрываюсь на ноги с колотящимся сердцем, еще сильнее перепугав Пита, наливающего себе в стакан воду.

— Все в порядке? — спрашиваю я, чувствуя, как учащенный пульс толчками разносит кровь в каждую затекшую конечность.

— Это кресло явно не предназначено для сна, — отвечает он, потирая шею.

И это так глупо, что в огромном доме нам двоим нет места для того, чтобы комфортно расположиться, лишь из-за того, что у каждого свои непреодолимые заскоки: Пит боится спать на одной кровати, потому что часто просыпается от приступов, а я не могу предложить ему другую спальню, потому что за полгода так и не набралась смелости зайти в эти комнаты.

Больше той ночью мы уже не спим, что очень сказывается на самочувствии весь следующий день.

— Ужасно выглядите, — подмечает за завтраком Хеймитч будничным тоном, намазывая джем на кусочек вчерашнего хлеба, и я отвечаю ему лишь хмурым взглядом, а Пит вообще находится в прострации, безостановочно помешивая ложкой свой чай последние минут восемь и глядя в никуда. — Нет, я серьезно, вы не пробовали спать по ночам?

— А у тебя есть рецепт, как это сделать, не выпивая годовую норму алкоголя за ужином? — рычу я, и Хеймитч только усмехается, отставая со своими допросами.

К счастью, в пекарне кроме нас теперь находятся работники, не пережившие за последние годы две Арены Голодных Игр, пытки и возглавление Революции, а поэтому спящие немного крепче и от этого работающие более продуктивно.

Пит раскачивается только к вечеру, а я так и не могу прийти в чувства уже скорее не от недосыпа, а от тревожных мыслей, постоянно возвращающих меня к ночной беседе.

После ужина у меня даже не хватает сил вымыть посуду, так что этим впервые за тысячу лет занимается ментор, обычно предпочитающий валяться у телевизора.

— Может быть, вам стоит сегодня переночевать каждый в своем доме? — бросает он, собираясь уходить, и Пит просто кивает, а я не нахожу в себе достаточно сил, чтобы поспорить.

Но спустя несколько часов мы все равно оказываемся каждый у своей телефонной трубки. Я так до конца и не понимаю, проснулась ли от криков Пита или от собственного кошмара, в котором тонула в кровавом море, барахтаясь и с трудом глотая воздух на поверхности, но итог один — снова ночь, и снова никакого сна.

— Кажется, последний разговор не лучшим образом сказался на наших перекошенных мозгах, — грустно усмехается Пит, и я с сожалением отмечаю, что он прав.

Тем не менее, мы возвращаемся к этому разговору уже на следующий день. Я спрашиваю, возможно ли вообще понять, когда мне стоит держаться подальше, а когда лучше помочь, если приступ уже начался, и мы погружаемся в многочасовые размышления на эту тему. И я снова засыпаю в своей постели одна, пытаясь унять дрожь в руках и учащенное сердцебиение, изо всех сил стараясь сдерживать непрошенные слезы.

Мне так и не удается понять, что является причиной подобного состояния: страх, отчаяние, беспомощность или все вместе, так что решаю ничего не анализировать, и просто надеюсь на несколько часов более-менее спокойного сна.

Утром я чувствую себя старым ржавым куском железа, со скрипом выползая из кровати, услышав возню на кухне. Сэй, как в старые добрые времена, занимается завтраком, тихонько напевая знакомый мотив, и охает, когда замечает меня на лестнице. Удивление на лице сменяется внимательным прищуром, а потом открытым беспокойством.

Когда я добираюсь до стола, передо мной мгновенно материализуется кружка с чаем и тарелка горячей каши с яблоком, а в руку опускается ложка. Сил хватает только на то, чтобы улыбнуться женщине в ответ на заботу, но, кажется, вместо этого выходит измученная гримаса, что только ухудшает положение.

Сэй садится напротив и молча наблюдает за тем, как я технично переношу порции каши из тарелки в свой рот, и начинает говорить только тогда, когда мне удается проглотить последнюю ложку.

— Китнисс, тебе нужно как следует выспаться, — только и замечает она, хотя я ожидаю как минимум привычные комментарии об отвратительном внешнем виде, которыми меня ежедневно радует ментор.

— Это гораздо сложнее, чем кажется, — пожимаю плечами, обхватывая руками кружку, и придвигаю ее ближе к себе.

Женщина грустно вздыхает и несколько раз в нерешительности открывает и закрывает рот, подбирая и обдумывая слова.

— Тебя что-то тревожит? — наконец осторожно спрашивает она, и я снова только пожимаю плечами. — Ты можешь рассказать, если хочешь. Мне или Хеймитчу. Или даже этому вашему столичному врачу. Любой из нас с радостью попытался бы тебе помочь, дорогая.

— Я знаю, — только и отвечаю я, возможно, слишком резко, но от ее слов отчего-то снова начинают жечь уголки глаз, что становится слишком опасным в нынешнем состоянии. — Я в порядке. Это просто обычная бессонница.

— Какая-то заразная бессонница, раз она у вас с Питом одна на двоих, — тихо бормочет она, поднимаясь со своего места и возвращаясь к плите, попутно захватывая мою пустую тарелку.

И поскольку мне совершенно не хочется продолжать этот разговор, я начинаю гипнотизировать жидкость в стакане, прилагая все усилия, чтобы выглядеть полностью сосредоточенной до тех самых пор, пока на пороге не появляются Хеймитч с Питом.

Хеймитч сразу же начинает петь хвалебные оды стряпне Сэй, которая, по его словам, буквально призвана вернуть его с того света после вчерашнего бурного вечера, а Пит мягко дотрагивается до моего плеча вместо приветствия. Я поднимаю голову и встречаюсь с ясными голубыми глазами, напоминающими чистое бескрайнее небо и улыбаюсь, надеясь, что в этот раз получится верно передать желаемую эмоцию.

Пит тоже выглядит слегка потрепанным, но не сильнее, чем после обычной бессонной ночи, а вот я, судя по настороженным взглядам окружающих, всем своим видом отражаю тот кавардак, которой происходит у меня внутри. Наверное, поэтому в какой-то момент мне просто хочется утечь под стол и спрятаться от всех, включая саму себя, только бы не быть настолько открытой книгой для считывания эмоций.

Не знаю, чувствует ли Пит, насколько мне становится некомфортно, или это происходит случайно, но он подбирает идеальный момент для того, чтобы переплести под столом наши пальцы, благодаря чему мне удается сфокусировать все свои ощущения на этих нескольких точках соприкосновения и немного прийти в себя.

Когда все заканчивают со своими порциями еды и начинают собираться в город, ментор интересуется, не хочу ли я остаться дома и попробовать выспаться.

— В таком состоянии от тебя пользы, как от козла молока. Придется весь день следить, чтобы ты не пришибла себя или кого-нибудь другого молотком, — буквально говорит он, что в переводе с хеймитческого означает «я волнуюсь, хоть и предпочитаю вести себя, как сволочь», но посыл все равно понятен.

Только вот мне совершенно не хочется оставаться в одиночестве со своими мыслями, которые наверняка не отпустят ни во сне, ни наяву, но Пит с энтузиазмом поддерживает эту идею.

— Тебе правда лучше остаться дома, — спокойно говорит он, стоя чуть ближе, чем принято стоять в обществе других людей, но гораздо дальше, чем хотелось бы мне. — Выспись и приходи, если захочешь. А если нет — увидимся за ужином.

— Ты тоже не спал толком, — продолжаю спорить уже скорее автоматически, чем из реального желания кого-то переубедить.

— Я себя отлично чувствую, Китнисс.

— Я тоже! — Пит закатывает глаза, а на заднем фоне слышится смешок и неразборчивое бурчание Хеймитча. — Ладно, может быть, не совсем отлично, но я все равно могу помочь.

— Тогда поспи пару часов и приходи, — улыбается Пит, подступая еще ближе, и я уже начинаю чувствовать тепло его кожи и будто в замедленной съемке наблюдаю за движением светлых ресниц и такой знакомой мимикой. Кажется, у меня есть все шансы в скором времени наизусть выучить расположение каждой веснушки, и я этими шансами точно воспользуюсь.

Совершенно не контролируя свой порыв, тянусь вперед, соединяя наши губы в мягком поцелуе. Пит сразу же отвечает, наклонив голову и продолжая улыбаться.

— Вот теперь точно отлично, — шепчу я, слегка отстранившись.

Позади раздается наигранный кашель, и только тогда я вспоминаю, что мы тут вообще-то не одни.

— Не хочу вам мешать, но все же напомню, что совсем недавно Пит принял на работу половину дистрикта, и все эти люди очень ждут его указаний, — в своей любимой манере поучает ментор, и я смущенно отступаю на пару шагов назад.

— Какой же ты зануда, — парирует Пит, прежде чем пойти к выходу, на прощание одарив меня совершенно лучезарной улыбкой.

Дойдя до постели и послушно в нее уложившись, я ловлю себя на мысли, что уже смутно помню, отчего чувствовала себя настолько плохо всего час назад. Нет, конечно, я все еще хочу спать и ощущаю разбитость каждой клеточкой тела, но все это настолько неважно, что не стоит и думать.

С этими мыслями я закрываю глаза, а в следующий миг просыпаюсь от шелеста в углу комнаты и в панике подрываюсь на ноги, уже начиная осматриваться на предмет того, что можно использовать в качестве оружия.

Прежде чем мозгу удается обработать информацию, проходят долгие три секунды, в течение которых я понимаю, что обороняться решила подушкой, зажатой в одной руке, и пустым стаканом с прикроватной тумбочки в другой.

Пит сидит в кресле, подняв руки, держа в одной из них книгу. Судя по позе, еще совсем недавно (до того, как своим пробуждением я довела нас до сердечного приступа) он чувствовал себя вполне комфортно и расслабленно.

— Это я, — говорит он, все еще удивленно пялясь на меня и не шевелясь.

Еще пара секунд требуется на то, чтобы избавиться от своего «вооружения», осмотреться по сторонам и сделать несколько судорожных вздохов.

— Ты меня напугал, — бормочу я, будто это и так не понятно, и Пит принимает раскаивающийся вид.

— Извини, — говорит он, оставляя книгу в кресле, и направляется ко мне, протягивая руку, которую я охотно хватаю обеими своими. — Я пытался тебя разбудить, но ты спала очень крепко.

У меня из груди вырывается смешок. Это просто невозможно.

— Я проснулась из-за шелеста страниц, значит, не так уж и крепко.

— Китнисс, я сижу здесь уже больше часа, так что поверь мне — ты проснулась не из-за шелеста страниц, а просто из-за того, что выспалась.

— Выспалась, — повторяю я с легкой иронией, но вдруг сама понимаю, что и впрямь чувствую себя удивительно бодрой и отдохнувшей. Конечно, причиной этому может быть и адреналин от пробуждения, но что-то мне подсказывает, что это не совсем так. — Сколько я спала? Уже вечер? — перевожу взгляд на окно, но на улице все еще светло. — Почему ты здесь, а не в пекарне?

Пит, явно не ожидавший лавину вопросов, тихо смеется, опускаясь на край кровати и утягивая меня за собой.

— Сейчас, думаю, около пяти часов, так что ты проспала большую часть дня. А я вернулся из-за Хеймитча, который усомнился и в моих способностях безопасно для окружающих держать в руках молоток, пока я как следует не отойду от бессонной ночи.

— Надо было попробовать поспать.

— Я попробовал, — он пожимает плечами. — Но не уснул. Поэтому пришел к тебе, а когда не смог разбудить — решил почитать. Ты же не против…? — он обводит глазами комнату, и я только сейчас понимаю, что мы так долго находимся в моей спальне вдвоем впервые с тех пор, как я подвернула ногу еще до объявления Квартальной бойни.

— Нет, конечно, — слишком решительно отвечаю я и начинаю чувствовать неловкую необходимость добавить еще что-нибудь, чтобы не выглядеть так отчаянно. — Можешь доводить меня до заикания своим шелестом страниц в любое время.

Пит хмыкает, но согласно кивает, что лично я воспринимаю как обещание, несмотря на то, чем этот секундный жест является на самом деле.

— Возможно, хоть это кресло будет удобнее, потому что еще несколько ночей на диване внизу — и мне потребуется новый позвоночник, — мой взгляд невольно отправляется в сторону коридора, где буквально в нескольких шагах отсюда находятся целые две наглухо закрытые спальни с большими удобными кроватями, упомянуть вслух о которых я просто не могу. Пит, будто читая мои мысли, ободряюще улыбается, сжимая мою руку. — Все в порядке, я просто шучу, — говорит он, но я прекрасно понимаю, что никакой это не порядок.

— Нет, это правда. Ты и так почти не спишь, так что хотя бы эти несколько часов должен находиться в горизонтальном положении на чем-то пригодном для сна, — он отмахивается рукой, будто все это не важно, но я уже начинаю анализировать наши варианты. — Можно притащить сюда матрац или… Как думаешь, Плутарх согласится прислать мне удобный диван, если я очень попрошу?

Пит смеется, покачивая головой.

— Китнисс, у меня дома есть две совершенно пустые спальни, которыми никто никогда не пользовался. Может быть, нам попробовать ночевать в моем доме, прежде чем заказывать из Капитолия новую мебель?

Киваю, даже не успевая подумать о смысле этого предложения, но все равно ощущаю небольшое волнение, ведь мой дом давно перестал был только моим — он стал местом сбора нашей удивительной четверки, каждый из которой даже перестал стучать или спрашивать разрешения, проходя внутрь. В доме Пита я всегда чувствовала себя гостем, не приходила без приглашения, а, если это все же случалось, чувствовала себя некомфортно.

Пит, заметив мое смятение, оставляет быстрый поцелуй у виска и предлагает что-нибудь поесть, и в тот же момент я понимаю, что очень голодна, так что решаю углубиться в размышления чуть позже.

Пока я вытаскиваю все заготовки из холодильника подряд, Пит рассказывает о том, что с добавлением пяти пар рук дела в пекарне пошли куда быстрее, и Хеймитч даже предположил, что мы сможем открыться к середине сентября. На следующей неделе ему предстоит выяснить, каким образом в Новом Панеме можно наладить и оплатить поставки необходимых ингредиентов, потому что не хочет больше принимать никаких подачек от наших «друзей» из столицы, а еще постепенно обучать всех новеньких управляться с тестом также умело, как и он сам.

— Раньше на кухне работала только Паола, — объясняет он, и я припоминаю невысокую темноволосую женщину лет пятидесяти, которая расположила всех нас к себе буквально за несколько минут. — Но она работала поваром и умеет печь только хлеб. Остальные готовили разве что дома для родных, но это не проблема, потому что достаточно знать рецепты и как следует попрактиковаться. К тому же, не все должны уметь печь: кто-то должен стоять за прилавком и встречать посетителей, и я подумал, что ты вряд ли захочешь…

— Нет, — решительно отвечаю я, представив, что придется весь день общаться с незнакомцами. — Только не за прилавком.

— Да, именно так я и подумал. Поэтому нужно решить, кто этим займется, а еще… — он замолкает, осматривая найденные и вытащенные на стол запасы. — Китнисс, ты забыла, что мы вдвоем, и решила накормить всю Деревню?

Окинув еще раз взглядом всю еду, понимаю, что так и не нашла того, что хотела бы съесть, и грустно вздыхаю.

— Ежевичного пирога не осталось?

Пит ухмыляется и качает головой.

— У меня еще есть ежевика, так что можно сделать новый.

Киваю со всем энтузиазмом, который могу из себя извлечь, а потом отправляюсь вслед за Питом на его кухню. Он быстро выгружает на стол необходимые ингредиенты, решая, что сейчас самое время приступить к моему обучения, но совершенно не осознавая, насколько я невнимательно слушаю, безотрывно наблюдая за его уверенными действиями.

Да, я уже видела, как Пит готовит, но сейчас картина представляется мне поистине завораживающей. Наверное, поэтому я разбиваю одно яйцо наполовину мимо миски, а потом насыпаю слишком много разрыхлителя, в результате чего получаю единственное задание — помешивать в сотейнике ежевику с сахаром (и то под чутким контролем), чтобы не пришлось переделывать все тесто заново. Когда начинка готова, мне поручается сидеть и запоминать последовательность действий, но из всего процесса я запоминаю только то, как выглядят его руки, перепачканные мукой, умело замешивающие основу для пирога.

В итоге, кажется, Пит понимает, что все его объяснения проходят мимо моих ушей, так что переключается обратно на рассказ о сегодняшнем дне.

— Знаешь, Паола спросила, не хочу ли нарисовать что-нибудь на той большой стене на входе, и Хеймитч в этот момент выглядел так, словно ожидал, что я наброшусь на бедную женщину с кулаками, — грустно хмыкает Пит, перекладывая ягоды на тесто и отправляя пирог в печь.

— Тебя это расстроило?

— Нет, — он пожимает плечами. — Я привык, что Хеймитч к нам так относится.

— Я не про Хеймитча.

— Про рисование? — он поднимает на меня глаза, и я киваю. — Ну, немного, наверное. К этому я тоже почти привык.

— А ты не хотел бы попробовать снова? Все-таки прошло столько месяцев, многое изменилось, — Пит глубоко вздыхает, безуспешно отряхивая руки от муки, и опирается на столешницу рядом со мной. Его взгляд одновременно отражает так много всего, что я теряюсь в попытках понять что-то без подсказки. — Пит?

— Вспомнил кое-что, — говорит он, не поднимая глаз, и я накрываю его руку ладонью, беззвучно выражая готовность выслушать. — После возвращения домой я смотрел на все эти картины, и… Ты видела их? Те, что стояли на чердаке?

— Не думаю, — честно отвечаю я, осознавая, что вообще-то почти не видела его картин. Лишь те, что везли на выставку в Капитолий, и еще несколько, которые показывал сам Пит.

— Да, скорее всего, не видела. Иначе бы ты поняла, насколько это странно. Там было всего два типа рисунков: какие-то ужасы с кровью, переродками и Ареной и… ты. Тогда я подумал: «Я либо боялся ее точно так же, как и всего, что было связано с Играми, либо она была единственным хорошим в моей жизни в противовес всем кошмарам».

— И к чему склоняешься? — вопрос вызывает у Пита улыбку, и он, наконец-то, поднимает на меня свои глаза.

— Думаю, истина где-то посередине.

— Ну, спасибо! — показательно толкаю его плечо, но Пит от этого только делает еще один шаг вперед.

— А что думаешь ты?

Теперь приходит мой черед глубоко вздыхать. Очевидно, время неподъемно тяжелых вопросов снова настало, но отвечать в этот раз придется мне. И после того, как Пит рассказал все, что меня интересовало, будет совершенно несправедливо снова прятаться от расспросов о чувствах.

«Гораздо важнее то, что у нас есть сейчас, а не то, что было раньше», — мысленно успокаиваю себя и разрешаю словам сорваться с языка.

— Надеюсь, что я не была единственным хорошим в твоей жизни, потому что я совершенно точно не была хорошей. Или даже терпимой. Мы почти не общались после первых Игр, а когда общались, это были скорее неловкие обрывки ничего не значащих фраз, чем нормальные разговоры. Во время Тура мне казалось, что что-то изменилось, но потом объявили Квартальную Бойню, и все это потеряло смысл. Точнее, я думала, что все потеряло смысл, ведь скоро один из нас или мы оба должны были умереть, так что… Да, скорее всего, я была просто очередным кошмаром.

Пит долго молчит, обдумывая услышанное, и я хочу отвести взгляд, но держусь, позволяя голубым глазам смотреть насквозь, будто желая прочесть мысли. И, клянусь, мне бы очень хотелось, чтобы он их прочел и все понял, чтобы не пришлось объясняться и подбирать нужные слова, которых, кажется, даже не существует.

Проходит несколько минут или часов (под таким пристальным взглядом очень сложно судить о течении времени), прежде чем Пит хоть что-то говорит.

— Ты правда так считаешь? — киваю вместо ответа, и он шумно втягивает воздух носом. — А я вот прекрасно помню, что единственные связанные с тобой кошмары, которые мучили меня практически каждую ночь, были о том, что ты умираешь.

— Я говорю вовсе не про ночные кошмары, Пит. Ужасным было то, что было между нами в реальности. Как я совершала поступки, которые только все усугубляли и бесконечно тебя ранили, и в итоге все стало таким слишком запутанным как раз из-за меня.

— Так и что же такого ужасного было между нами?

Теперь уже никакой силы воли не хватает, чтобы продолжать удерживать взгляд, и я охотно перевожу его на стул напротив.

— Это очень сложно.

— Я понимаю, — Пит придвигается еще ближе, прижимая свое плечо к моему. — И будет гораздо легче, если ты сможешь объяснить.

Чувствую, как колотящееся сердце пытается пробить грудную клетку, а в горле зарождается знакомый ком, не предвещающий ничего хорошего. Сглатываю несколько раз, пытаясь собраться и выдать хоть какой-нибудь ответ, но пробивающие броню слезы совершенно этому не способствуют. Пит замечает их гораздо быстрее, чем я успеваю отвернуться или зажмуриться, и притягивает меня к себе, заключая в крепкие объятия.

— Все в порядке, — шепчет он, но с каждой секундой я только сильнее ощущаю тяжесть невысказанных слов.

Из меня вырывается только жалкое: «Прости», — которое вовсе не несет никакого смысла.

— Китнисс, тебе не за что извиняться, перестань, пожалуйста. Я знаю, что все это было очень запутанно, и разобраться по-человечески у нас не было никакой возможности. И еще я знаю, что ты не должна винить себя за то, что было раньше. А точнее… За то, что ничего не было.

Вздыхаю, держась за его футболку так сильно, словно боюсь, что рухну в бездну, если разожму пальцы.

— Кое-что все-таки было, — еле слышно бормочу я, и он отстраняется, замирая в ожидании. — Только поняла я это слишком поздно.

Взгляд Пита на мгновение отражает только глубокое непонимание, но спустя секунду он слегка хмурится, прищуривается и вопросительно заглядывает мне в глаза. Я не знаю, ждет ли он ответа, но все равно утвердительно киваю.

А потом он меня целует.

Отчаянно и с каким-то незнакомым мне напором, будто не желая больше сдерживаться.

Ну а я не желала этого уже несколько поцелуев назад, так что быстро улавливаю настроение и обвиваю его шею руками. Пит обхватывает меня за талию и усаживает на столешницу позади, сразу же приближаясь вплотную. На секунду хочется возмутиться, что теперь я совершенно вся буду в муке, но мысль ускользает также быстро, как и появилась.

Это всего лишь мука, и она сейчас абсолютно неважна, впрочем, как и весь мир вокруг.

Пит проводит рукой вдоль моего позвоночника от шеи и до самой поясницы, и мурашки по коже следуют в точности за его пальцами, заставляя мелко дрожать.

Воздуха начинает не хватать, так что приходится отстраняться хотя бы на пару секунд, чтобы жадно его глотать, и точно также жадно возвращаться обратно к настойчивым губам. В одну из таких передышек Пит, видимо, каким-то чудом научившийся жить без необходимости дышать, продолжает выкладывать дорожку из влажных поцелуев по моей щеке и подбородку, спускаясь к шее, и я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая ближе.

К этому моменту я и так уже не осознаю, насколько реально происходящее, но когда он прикусывает кожу рядом с ключицей и опускает одну ладонь на мое бедро, я просто теряю всяческие остатки рассудка. Рука замирает в этом положении, и я пользуюсь заминкой, чтобы вернуться к поцелую.

В этот раз, когда мои пальцы забираются под край его футболки, Пит снова шумно выдыхает прямо в поцелуй, но не останавливает меня, так что я пробираюсь выше, проводя пальцами по нежной коже на животе и ребрах.

— Сними ее, — шепчу я, и Пит послушно стягивает футболку, отправляя ее куда-то на пол.

С этого момента градус повышается минимум вдвое. Каждое прикосновение к коже отзывается во мне горячим жаром внизу живота, стремительно расползающимся по всему телу.

Я ни о чем не думаю ровно до того момента, пока Пит не берется за край моей футболки, вопросительно подняв бровь. Киваю, позволяя отправить и мою одежду в неизвестный полет, а потом прижимаюсь к нему всем телом скорее из желания прикрыться и чувствую, как и без того бешеный пульс теперь становится только отчаяннее.

Неужели это происходит? Вот так? Прямо здесь и сейчас?

Желание стать еще ближе немного оттесняется страхом, но я надеюсь заглушить его в очередном поцелуе, и Пит вовсе не против.

Я точно знаю, что в любой момент могу попросить его остановиться, и он это сделает. Только вот я не хочу просить, и этой единственной мысли хватает для постепенного успокоения.

Пит возвращает руку на мое бедро, оставляя случайные поцелуи на лице, шее и плечах, исполосованных уродливыми шрамами и ожогами, но в этих поцелуях нет ничего, что заставило бы меня начать волноваться о своем внешнем виде. Он отстраняется и медленно проходится взглядом сверху вниз несколько раз, а потом придвигается обратно и шепчет:

— Ты такая красивая, — окончательно выбивая из меня всяческие сомнения.

Больше я не думаю ни о чем кроме своей обнаженной кожи, соприкасающейся с его.

Тяну его ближе, целую шею и плечи, и Пит отвечает с такой же отдачей, отчего каждого нового поцелуя и прикосновения становится все более и более недостаточно.

Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Я хочу большего.

Я хочу Пита.

Мысль мелькает быстро, будто бы резюмируя все то, что одновременно происходит в реальности и в моей голове, и вместо ожидаемого страха приносит только спокойствие.

Это не глупый эмоциональный поступок, не отчаяние и не страх его потерять, а чистое и уверенное желание. И мне только сильнее хочется, чтобы Пит умел читать мои мысли, чтобы не пришлось подбирать слова и объяснять ему такую простую истину.

Остается надеяться, что больше Питу не потребуются слова, а все нужные ответы ему смогут дать наши переплетенные тела и губы.

Провожу рукой по его плечу, перемещаюсь на шею, забираясь рукой в волосы, и Пит замирает, словно ожидая чего-то, но только я не понимаю, чего именно. А когда хочу спросить, то чувствую, как ладонь на моем бедре сжимается непривычно сильно.

И мне требуется всего секунда, чтобы осознать происходящее, а потом еще одна секунда, чтобы подтвердить свою догадку, заглянув в его глаза, совершенно лишенные светлой радужки.

Комментарий к 16

Чем ближе финал, тем сильнее ответственность и напряжение. И я все же словила это дурацкое ощущение “что за фигню я написала, ужасный слог, ужасный сюжет, заберитемойноутбук и удалитефикбук”, которого так рассчитывала избежать (никогда не избегала, а тут решила! наивная, хах)

За последние 3 недели я уже несколько раз меняла идею концовки, пытаясь понять, куда в итоге пришли мои Пит и Китнисс, какими они стали, насколько научились слышать друг друга, насколько восстановились и готовы ли к серьезным шагам.

Пока что мне все представляется вот так… Конечно же, если нужен обоснуй, я его с радостью дам (но он может быть логичен только для меня, как, например, отсутствие нормального разговора в прошлой главе, которого многим не хватило, а я вообще никак не могла написать его, не переступив через свою концепцию).

Так что на данный момент я плохо представляю, чем закончится работа и даже следующая глава, изначальный план которой прописала еще в!марте!

Поэтому сейчас сильнее обычного нуждаюсь в ваших размышлениях.

Жду честных отзывов и мыслей)

Нажимайте ждунишек, если ждете на самом деле. Когда после прошлой главы их набралось 100, я просто представила себе толпу в сто человек, которые реально читают то, что я пишу и хотят знать продолжение, чуть не разревелась и решила писать хоть до утра, но закончить до пятницы. Так что это правда важно и очень помогает.

Спасибо! Жаль, что не могу каждого обнять)

Комментарий к 17

К финалу пишется все труднее и труднее. На эту главу (которая, к слову, просто огромная, приготовьтесь читать её целый век) ушло около 75 часов (!) активного времени, и бесконечное количество часов на размышления и беседы с самой собой. Это больше, чем когда-либо в моей жизни уходило на любую другую работу. Так что я очень надеюсь, что оно того стоило.

Благодарю за поддержку! Держусь только благодаря Вам и кофеину)

— Нет, нет, нет, нет, нет, — только и срывается с моих губ, пока я резко притягиваю Пита к себе, обхватив его голову руками. — Пожалуйста, Пит.

Его рука, впивающаяся в мое бедро, застывает словно каменная, и мне приходится прикусить губу, чтобы не заскулить от боли. Судорожно глажу Пита по волосам, не разбирая слов, которые произношу вслух, но понимаю, что, кажется, прошу его вернуться, прошу бороться, но всё будто проходит сквозь его сознание.

Он застывает, уронив голову мне на плечо и опираясь второй рукой о столешницу, и только глубокое почти неестественное дыхание указывает на то, что происходит сейчас внутри его головы. Только по этому дыханию можно понять, что он пытается вырваться из тьмы, которая держит настолько сильно, что в эту секунду все остальное кажется нереальным.

К сожалению или счастью, теперь я гораздо лучше понимаю, насколько плохи дела. Мы обсуждали это, говорили несколько часов подряд, так что теперь мое воображение рисует самые красочные подробности происходящего.

Всего минуту назад все было идеально, а теперь мы балансируем на грани пропасти, которая с легкостью затянет нас обоих, стоит Питу лишь немного сдать позиции.

И я ничего не могу сделать. Но это совсем не значит, что я перестаю пытаться, нет. Просто становится как никогда страшно, будто раньше я не в полной мере понимала, насколько такие случайности могут оказаться фатальными.

Я бьюсь в эти наглухо закрытые двери, умоляя его вернуться, заверяя, что все в порядке, и что настоящее вовсе не там, а здесь. Мои руки в его волосах реальны. Мой голос реален. Наши поцелуи, дарившие столько эмоций совсем недавно, тоже реальны.

Только вот едва ли это помогает.

Не знаю, когда из моих глаз начинают катиться слезы, но, когда я осознаю этот факт, они уже льются рекой и, собираясь на подбородке, капают вниз на обнаженную кожу. От этого становится только хуже.

Хотя куда еще хуже, верно?

Я впервые в жизни позволяю кому-то приблизиться к себе настолько близко, что грань между нашими телами почти доходит до нулевой отметки, и остаюсь совсем одна лицом к лицу с врагом, живущим глубоко в голове самого дорогого человека. И ничего не могу сделать.

Страх, стыд, беспомощность — все это накатывает на меня волной, делая невозможным сдерживать рыдания, и вот я уже хныкаю и бормочу что-то совершенно невнятное, изо всех сил пытаясь оторвать руку Пита от своей ноги, боль в которой уже становится практически нестерпимой.

— Вернись, черт бы тебя! Пит! — трясу его за плечи, умудряясь каким-то образом отодвинуться на несколько сантиметров, но все еще не могу выпутаться в достаточной степени. — Мне больно, Пит! Отпусти!

И только в этот момент он отпускает.

Сначала пропадает рука, оставляя после себя пульсирующий отпечаток, а потом он поднимает голову, но только лишь для того, чтобы тяжело уронить ее в собственные ладони. По напряженным мышцам и сжатым челюстям совершенно не ясно, насколько Пит смог вернуть контроль, поэтому я несмело прикасаюсь к его плечу, но он резко отряхивает мою руку, отступая назад и задевая при этом стул, который с грохотом падает на пол. Мы оба вздрагиваем от шума, который кажется каким-то неестественным, будто никак не относящимся к происходящему в комнате. Но, возможно, именно благодаря ему Пит всего на секунду вырывается в реальность, чего ему вполне хватает, чтобы вновь начать отвоевывать свое тело и сознание обратно.

Он долго смотрит перед собой, сосредоточенно хватая ртом воздух и сжимая руки в кулаки, прежде чем медленно перевести взгляд на меня.

И от этого взгляда все внутри разрывается на мельчайшие кусочки, вдребезги разбивая последние стены, сдерживающие давно забытую истерику, выворачивающую наизнанку все твое естество.

Так ощущается безнадежность. И с ней я знакома как никто.

Мне хочется прикрыться руками, что я и делаю, попутно мечтая быть способной как-то помочь и хотя бы немного сократить количество боли, вины и отчаяния в его глазах. Вместо этого все, что я могу, — это сидеть на кухонной столешнице и наблюдать за тем, как Пит с каждым вздохом все сильнее и сильнее разрушает себя изнутри, наверняка изобретая тысячи причин провалиться под землю прямо сейчас. Мне хочется сказать, что все вовсе не так, но слов не находится ни у меня, ни у него.

Мгновения складываются в секунды, и каждая из них становится все тяжелее предыдущей. И когда он, наконец, сдвигается с места, начиная отступать к лестнице на второй этаж, я чувствую странное облегчение, будто получая официальное разрешение окончательно расклеиться и дать рыданиям одержать над собой верх.

Неужели всегда будет так? Будет ли хоть один малюсенький шанс, что однажды Пит не будет бояться, что внезапно потеряет контроль, потеряет меня, а я потеряю его?

Все это так несправедливо, что хочется кричать, крушить все вокруг, найти виновных и заставить их жестоко страдать. Гораздо более жестоко, чем приходится теперь нам.

Стекаю на пол в попытках найти свою одежду, но первой на глаза попадает футболка Пита, которую я спешно натягиваю и оседаю на пол, опираясь спиной на ножку стола. На бедре розовеет след от ладони, очерченный мазками муки, словно в напоминание о том, от чьей он остался руки.

Проходит несколько минут, прежде чем удается напомнить себе, что это сделал вовсе не Пит, что немного пугает, ведь раньше мне с легкостью удавалось все разграничивать. Это не первый приступ, начавшийся во время того, как мы целуемся. Но он впервые опустошает меня, выбивает из колеи настолько, что я не представляю, как смогу перестать плакать и хотя бы встану с прохладного пола.

Напоминаем о том, что пора возвращаться обратно в реальный мир, чтобы иметь возможность сделать что-нибудь кроме проживания бесконечной волны жалости к себе, служит знакомый мерзкий звук таймера, оповещающий о готовности пирога.

Вопреки внутренней разбитости, конечности все же продолжают слушаться, так что я выключаю хитроумное устройство и извлекаю форму с ароматной выпечкой, устраивая ее на заранее подготовленной подставке. Не знаю, что хочу услышать от пирога, но я неотрывно наблюдаю за ним несколько минут, кажется, даже почти не моргая, прежде чем осознаю абсурдность происходящего и уговариваю себя прийти в чувства.

Как ни странно, пирог все же помогает, потому что именно во время этих гляделок я понимаю, что все это чертово время, пока я сижу здесь и обливаюсь слезами, где-то наверху Пит наверняка думает лишь о том, как сильно виноват. И мне стоило бы оказаться рядом гораздо раньше. Да мне вообще не стоило позволять ему уйти!

Только вот доходит это, как обычно, слишком поздно.

Умываюсь холодной водой, разрешая последним всхлипам сорваться с губ, прежде чем строго приказываю держать себя в руках, отрезаю кусочек пирога и отправляюсь наверх, даже не планируя заранее будущий диалог, отдавая себе отчет о том, что на нормальные планы сейчас буду точно не способна. Дверь в комнату Пита закрыта не до конца, что я принимаю за хороший знак, но сразу же понимаю свою ошибку, когда вижу его, сидящего на полу у изножья кровати в абсолютном раздрае. В этой картине явно нет ничего хорошего.

Застываю, сделав всего один шаг от порога, и понимаю, что Пит даже не реагирует на мое появление. В голову закрадываются ужасные мысли, большинство из которых кружится вокруг того, что, не будь меня здесь, приступа, вероятнее всего, даже бы не случилось, но я стараюсь от них отмахнуться, делая еще несколько несмелых шагов вперед.

— Пит, — тихо окликаю я, и он вздрагивает, — можно мне войти?

Ответа не следует, но я все равно захожу, ставлю на пол рядом с Питом тарелку с десертом и присаживаюсь сама на приличном расстоянии, чтобы дополнительно его не нервировать. Сначала недолго жду хоть какую-то реакцию, но, не получив даже взгляда в свою сторону, придвигаюсь ближе и начинаю первая:

— Давай поговорим.

Пит поворачивается в мою сторону, уронив голову на подтянутые к себе колени, и глубоко вздыхает, но по-прежнему молчит. Немой диалог продолжается так долго, что становится по-настоящему некомфортно.

— Поговори со мной, — пробую еще раз, и уже чувствую, как голос предательски дрожит. — Пожалуйста.

Еще один тяжелый вздох, за которым следует еще одно тяжелое молчание, а потом он все же выдавливает из себя:

— Мне жаль, — мгновенно переводя взгляд на стенку напротив.

— Я знаю, но ты ни в чем не виноват.

Он грустно усмехается и смотрит на свою руку, которая, стоит только пальцам разжаться из кулака, начинает мелко дрожать.

— Мы можем обсудить это немного позже?

Отчего-то его нежелание разговаривать именно сейчас ударяет еще сильнее обычного, но я все же киваю и поднимаюсь с пола, ненадолго задерживаясь, прежде чем направиться к выходу. Мне хочется, чтобы Пит меня остановил, чтобы он попросил остаться и поговорить или хотя бы посидеть рядом молча, ведь…

Ведь разве не в этом смысл? Для чего еще быть вместе, если при каждой сложности мы разбегаемся по разным углам, а потом понимаем, что это было глупо и неправильно лишь спустя время, но не делаем никаких выводов? Почему мы постоянно наступаем на одни и те же грабли?

Почти у самой двери из комнаты я замираю, пытаясь успокоить взбесившийся океан эмоций внутри, но, кажется, уже слишком поздно.

Его отрешенность больно задевает, и я чувствую себя еще более уязвленной и одинокой, хотя мы находимся в одной комнате на расстоянии пяти шагов. Еще одно сильное и знакомое чувство закипает в груди, и тут уж я точно понимаю, что не смогу сдерживаться, потому что на этот раз это злость. Такая знакомая и старательно контролируемая все последние месяцы.

Но сейчас я не хочу её контролировать, поэтому разворачиваюсь и шагаю обратно, остановившись прямо напротив Пита и позволяя наболевшему сорваться с языка.

— Я передумала. Мы поговорим сейчас же.

Пит удивленно поднимает глаза, встречаясь с моими, и вопросительно щурится.

— Китнисс…

— Нет, — перебиваю его я, ничуть не скрывая раздражения в голосе. — У нас есть правило, Пит! И мы договаривались ему следовать всегда, без исключений. Мне надоело каждый раз измываться над собой всю ночь напролет, потому что, черт, мне всегда кажется все гораздо более ужасным, чем есть на самом деле. И тебе тоже! Именно поэтому ты обещал мне, что мы будем говорить каждый раз, когда происходит что-то подобное. Ты обещал!

Замолкаю, пытаясь отдышаться, пока Пит по-прежнему продолжает удивленно пялиться, открывая и закрывая рот, но не решаясь вставить хоть слово.

Ну и отлично. Пусть молчит, потому что мне все еще есть что сказать.

— И ты пообещал мне не только это. Я уж не знаю, насколько ты тогда был в себе, но ты обещал быть со мной всегда! — припоминаю я отчаянную клятву, прозвучавшую в Капитолии на грани смерти. — Мне плевать, если ты не помнишь, потому что я помню прекрасно. Пусть это сложно порой, но мы оба знали, на что идем, верно? Мы оба на это согласились.

Сжимаю губы, чувствуя, как снова печет в уголках глаз, и, возможно, Пит воспринимает эту паузу, как окончание моего монолога, так что прочищает горло, чтобы ответить.

— Китнисс, никто из нас не знал и не знает до конца, на что мы идем.

И злость накрывает меня новой волной.

— Чушь! Это просто бред! Зачем ты это говоришь? Чего ты хочешь добиться? — Пит хмурится и пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, будто не желая спорить, пока я захлебываюсь в своих эмоциях. — Мы знали, мы всегда знали, что будет тяжело! У нас с тобой всё было сложно еще задолго до охмора. Но ты всегда боролся, Пит! С того самого дня, как мы стояли на площади перед Домом Правосудия и еще не знали, с чем нам предстоит столкнуться, ты боролся постоянно. За свои ценности и убеждения, за меня, за своих близких и… ты всегда боролся за то, что было между нами. Даже когда все было абсолютно безнадежно, ты не переставал бороться. Так что же изменилось теперь?

Пытаясь отдышаться, смотрю на Пита сверху вниз, а он лишь безэмоционально отвечает:

— Всё.

И я падаю еще ниже.

Одно слово. Всего одно. Но меня будто обдает ведром ледяной воды. Я открываю рот, чтобы задать сотню вопросов, потребовать объяснений, но на каждый из них он только что дал ответ. Больше нет тех ценностей и убеждений, все близкие мертвы, а наши отношения… Внезапно они начинают казаться мне сплошными иллюзиями, мелькающими на руинах былых чувств. Такой давний разговор, будто он был целую жизнь назад, красочно всплывает в памяти, как и его слова: «Я помню, как любил тебя». А что теперь?

А теперь изменилось всё.

Всякий поступок, каким бы сумасшедшим и самоотверженным он ни был, исходил от чистого сердца и трактовался не иначе, как акт чистой любви, ничего не требующей взамен. Он всегда боролся за любовь и во имя любви. Но если от нее ничего не осталось, то зачем бороться, да?

Киваю и выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь. Чем бы ни было это «что-то» между нами: отголосками чувств из прошлой жизни или чем-то новым, только-только зарождающимся у него внутри, — этого мало, чтобы бороться так же отчаянно, как раньше. А без отчаянной борьбы в нашем случае точно не справиться.

Ноги несут меня в сторону собственного дома, но у самого порога я вспоминаю этот раздавленный взгляд в голубых глазах, кажущихся в тот момент серыми, трясущиеся руки и бессилие, прижимающее к земле, и понимаю, что никак не могу оставить его одного. Тем более, мне ведь дали официальное разрешение на ночевку, так что…

Успокаивая себя разрешениями будто бы из прошлой жизни (хотя сказаны они были всего пару часов назад), устраиваюсь на диване и позволяю мыслям в голове течь так, как им заблагорассудится. Через какое-то время в дом заглядывает Хеймитч и бросает на меня вопросительный взгляд, и я быстро и невпопад вру ему, что Пит спит наверху, так что будить его не стоит.

— Увидимся за завтраком? — бросает на прощание ментор, и я киваю, пытаясь понять, насколько убедительно только что звучала.

Еще через несколько минут со второго этажа слышится шорох, и на лестнице показывается удивленный Пит, еле перебирающий ногами.

— Думал, ты ушла.

— Могу уйти, если хочешь.

— Я не это имел в виду, — вздыхает он. — Просто… оставайся, конечно. Только не спи здесь, этот диван еще хуже твоего. Выбирай любую спальню. Та, что справа, — она больше, и окна там огромные, почти во всю стену. Но я бы на твоем месте выбрал левую, дальше по коридору, потому что так есть хоть небольшой шанс, что ты не будешь подрываться всю ночь из-за моих кошмаров.

Начинаю формировать в мыслях острый ответ, относительно его недавней немногословности после моей мольбы поговорить и при этом подробном описании всех достоинств каждого койко-места в доме, но вместо этого просто киваю, и Пит возвращается в свою комнату.

Выбираю спальню справа, не испытывая особых иллюзий относительно возможных помех для своего сна, потому что главной из них являюсь сама. Комната выглядит совершенно нежилой, будто здесь никто и никогда не задерживался дольше нескольких минут, что только успокаивает. Чем меньше призраков прошлого, тем лучше, потому что мне даже без них никак не спится.

Уловив несколько часов сна перед самым рассветом, возвращаюсь в свой дом, чтобы переодеться, принять душ и приготовить завтрак, но скорее для того, чтобы не пересекаться с Питом как можно дольше. Спектр эмоций при мыслях о вчерашнем вечере слишком велик, чтобы остановиться на какой-то одной, поэтому смесь раздражения, смущения, усталости и вселенской печали я скорее предпочитаю затолкать поглубже, чем снова анализировать.

Завтрак проходит в тишине, нарушаемой только редкими диалогами Хеймитча и Сэй и звоном столовых приборов. А день в пекарне дается еще сложнее, потому что на тот момент я раздражаюсь уже настолько, что агрессивно набрасываюсь на посыльного, предлагающего мне принять груз из Капитолия «вместо мужа». Хеймитч сам забирает злополучную коробку, извиняясь перед парнем и бросая на меня осуждающий взгляд. Игнорирую его и возвращаюсь к своей работе, слишком уж усердно полируя стеклянные полки, но успокаивая себя тем, что от этого точно никому не станет хуже.

Кроме меня, конечно же.

К вечеру я уже сама себя боюсь, потому что чувствую внутри такое напряжение, что вот-вот взорвусь и унесу за собой весь квартал, а избегающий всяческих контактов Пит только усугубляет ситуацию. Так что я выхожу подышать на улицу и бесцельно блуждаю мимо практически достроенных зданий, из которых совсем скоро будет состоять главная улица нового Дистрикта Двенадцать. Большинство недостроев уже обзавелись новыми владельцами, и рядом с нами остается всего один свободный дом, который, по словам Хеймитча, уже выкупила какая-то Капитолийская богачка и совсем скоро заявится сюда, видимо, тоже стремясь начать новую жизнь.

Мы ужинаем втроем, и Пит буквально клюет носом в тарелку, так что ментор отсылает его домой и еще целый час не дает мне остаться наедине со своей печалью, лениво листая каналы и стремясь прокомментировать каждую новость из всех уголков Панема. Закатываю глаза и цыкаю на едкие замечания, но, как только он уходит, чувствую себя совершенно подавленной и жалею, что не попросила остаться подольше.

Ночь проходит ужасно, и я мечусь по кровати большую ее часть, то стремясь вырваться из кошмара, то в надежде заснуть снова, потому что в реальности ничуть не лучше. Утро приносит лишь один вопрос: «А что, если он, в самом деле, понял, что игра не стоит свеч?». И этот вопрос ложится на мою грудь тяжелой плитой, а пустой стул рядом во время завтрака и недвусмысленные взгляды Хеймитча только укрепляют ее положение.

Рабочий день начинается с радостной новости, которая хоть на минутку заставляет уголки моих губ взметнуться вверх, — к середине следующей недели мы будем готовы к открытию. Воодушевление вперемешку с желанием заглушить свои же мысли заставляет трудиться еще активнее, так что в какой-то момент я даже чувствую себя немного лучше, пока Пит не подходит вплотную и не просит поговорить.

— Давай через полчаса? — говорит он, прежде чем унестись по очередному важному делу, и я успеваю лишь кивнуть.

Но момент не находится ни через полчаса, ни через час, ни до самого вечера: Пита закручивает в круговорот событий настолько, что даже домой мы с Хеймитчем отправляемся вдвоем, пока он утрясает какие-то вопросы с чиновниками.

— Что вы не поделили на этот раз? — интересуется ментор, резко переключаясь с совершенно другой темы, но я предпочитаю ничего не отвечать, спровоцировав длинный монолог о том, как тяжело ему живется с того дня, как Тринкет обрекла его на вечные страдания в нашей компании.

А дома я занимаю свою старую наблюдательную позицию, только в этот раз не пытаюсь скрываться, так что Пит легко замечает меня, когда появляется на дороге, и жестом спрашивает, может ли зайти. Киваю и спускаюсь вниз, где он неловко топчется на пороге, а, увидев меня, шагает и вперед и говорит так, будто и не прошло двух дней с этого разговора, будто я спросила: «Что изменилось теперь?» — всего минуту назад. И, по ощущениям, все так и есть.

— Я борюсь, Китнисс. Иногда мне кажется, что все, что я делаю каждый день, — это борюсь. Только, как видишь, все впустую.

Я мгновенно возвращаюсь к переживаниям того момента и чувствую клокочущую внутри злость.

— Бороться — не всегда значит побеждать, Пит. Гораздо важнее пытаться снова и снова, несмотря ни на что. В этом и смысл. Только, видимо, ты его не видишь, потому что для тебя всё изменилось.

Он хмурит брови и делает несколько шагов вперед, а я отхожу назад, пытаясь сохранить между нами больше пространства. И без того сложно от невысказанных вопросов, и я знаю, что будет только хуже, если Пит будет рядом. К счастью, он замирает, но мрачнеет еще сильнее.

— О чем ты говоришь?

— Ты сам сказал, что теперь уже не осталось того, за что ты боролся раньше.

— Я… Китнисс, я не говорил ничего подобного.

— Тогда что означало это «всё»?!

Пит вздыхает, устало потирая переносицу, а я сглатываю образовавшийся в горле ком. Одновременно хочется, чтобы он ответил как можно скорее и чтобы больше не произнес и слова, оставив меня в блаженном неведении.

— Никак не мог подумать, что тебя расстроило именно это, — вдруг усмехается он. — Мне казалось, что в этом вопросы мы, наконец-то, разобрались.

— В каком вопросе?

— В вопросе чувств, Китнисс. Я думал, что сейчас все более чем прозрачно. Ты же сама сказала…

— В моей голове прозрачно, — перебиваю я. — Но что происходит в твоей — совершенно непонятно.

— Китнисс, ничего не изменилось. Черт, никогда не менялось! Ты главный человек в моей жизни, и я не думаю, что это когда-нибудь изменится. Я сказал так, потому что теперь все иначе, и это правда. От прошлого почти ничего не осталось, только воспоминания, да и они с помехами. И я теперь другой человек, — Пит усмехается, — тоже с помехами, но это вовсе не значит, что я тебя не люблю.

Он продолжает говорить, но я уже ничего не слышу, в пару секунд преодолевая расстояние, и обнимаю его так крепко, что выбиваю воздух из груди у нас обоих.

— И почему нельзя было сказать это тем вечером? — бормочу я ему куда-то в плечо.

— Ты же сама знаешь, что после приступа у меня мозги не работают. Я и половины не помню из того, что ты тогда кричала, но выглядело очень опасно.

— Это была захватывающая речь.

— Повторишь? — ухмыляется он, и я легонько толкаю его в плечо кулаком. — Нет, правда, в наше правило насчет разговоров нужно внести дополнительную правку о времени на мою перезагрузку.

— Хорошо, напиши памятку и носи ее в кармане, чтобы я знала точно, сколько мне еще не попадаться тебе на глаза.

Пит усмехается, а потом обнимает меня еще крепче.

— Спасибо, что осталась на всю ночь.

— Это тебе помогло?

— Нет, не особо, но дело не в тебе, мне всегда плохо после приступа, — пожимает плечами он. — Но это приятно. Мне понравилось думать, что ты спишь в соседней комнате.

— Я не спала, но… да, мне тоже понравилось. Это легко повторить.

— Звучит как план, — улыбается Пит, выпуская меня из кокона своих рук, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как постепенно неподъемная плита, давящая на грудь, растворяется в воздухе.

Мы снова ночуем под одной крышей, и я испытываю от этого настоящее облегчение. Но вот перевозбужденное подсознание явно не планирует оставлять меня в покое, и я не даю Питу выспаться, постоянно подрываясь из-за кошмаров. В одном из них я начинаю беспомощно рыдать еще сквозь сон, а когда до моего плеча дотрагиваются теплые пальцы, вовсе не успокаиваюсь, а плачу только сильнее. Картинки кажутся еще слишком реальными: Пит не хочет меня больше видеть, он винит в своих приступах и во всех бедах одну меня, как тогда в прошлом, еще находясь под действием яда. Больнее всего даже не это, а осознание, что отчасти все именно так и есть, что в его словах есть смысл. Так что, даже проснувшись, мне больно и гадко от подобных мыслей.

Пит притягивает меня к себе и целует в макушку, слегка покачиваясь, будто успокаивает ребенка, пока мою грудь на части разрывают сомнения.

— Возможно, это не совсем вовремя, но можно я задам вопрос? — шепчет он, и я киваю. — Сегодня днем ты так попятилась, когда я хотел подойти. Ты боишься?

— Нет, — отвечаю на автомате, но потом все же формулирую мысль правильно. — Я тебя не боюсь, но мне все равно очень страшно.

— Хорошо, — мгновенно подхватывает он, а через несколько долгих и тяжелых вздохов добавляет, — мне тоже.

В теплых руках успокоение приходит куда быстрее, и я даже не борюсь с постепенно накатывающим сном, но на последних секундах в сознании спрашиваю то, что по-прежнему продолжает тревожить:

— У нас ведь получится через это пройти?

— Не знаю, — честно отвечает Пит. — Но очень хочу попытаться.

И если тем вечером я перетаскиваю немного одежды в свою временную комнату, чтобы было во что переодеться утром, то уже к концу недели все полки и шкафчики заполняются разными безделушками. Пит смеется, когда замечает бесконечные ряды консервов и других запасов еды у себя на кухне, и отмечает тот факт, что жить немного проще, когда в холодильнике есть что-то помимо ингредиентов для выпечки.

А мне, наоборот, кажется, что жить вдвоем куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Это совсем не то же самое, что вечно ошиваться друг у друга, но всегда иметь свою личную территорию. Как бы там ни было, бытовые трудности отходят на задний план, когда из кошмара тебя вырывает не собственный крик, а сильные руки, прижимающие к себе и мягко поглаживающие по спине.

Одним утром я до смерти пугаюсь, когда дотрагиваюсь ногой до чего-то мягкого и пушистого в своей кровати, а когда вскакиваю, путаясь в одеяле, то понимаю, что это всего лишь недовольный подобным пробуждением Лютик. Не знаю, откуда кот узнает о моем новом месте обитания, ведь я ежедневно оставляю ему в своем доме еду, миску с водой и открытую форточку на кухне, но с того дня мы живем втроем. И я даже не удивляюсь, когда через пару ночей обнаруживаю его в кровати Пита, развалившегося на большей её половине.

Становится завидно, ведь мне дорога в его постель все еще закрыта, так что я сразу же решаю поднять этот вопрос на повестку дня. Пит хмурится и в сотый раз повторяет, что это плохая идея, однако вечером дольше обычного задерживается в моей комнате, читая очередную историю про какое-то древнее сражение, а утром я первым делом чувствую тяжесть руки вокруг своей талии.

Этой ночью я впервые высыпаюсь настолько, что даже вызываюсь приготовить завтрак на нашу большую компанию, а улыбку на все лицо объясняю Хеймитчу завтрашним открытием пекарни. Впрочем, отчасти так и есть, ведь это настоящее событие, от которого даже у меня по спине бегут мурашки, а Пит вообще выглядит так, словно ему предстоит возглавить целое государство, а не маленькое семейное заведение.

День в пекарне проходит настолько быстро, что я не успеваю опомниться, как все, кроме нас с Питом, медленно расходятся по домам, обещая завтра прийти пораньше и всё подготовить. Вроде бы, никаких глобальных дел не остается, волноваться не о чем, но Пит мечется из угла в угол, беспокойно хватаясь за все и сразу, из-за чего чуть не роняет огромный противень с печеньями, а потом дважды за пять минут спотыкается об ножку одного и того же стула. Время на часах указывает на то, что уже давно за полночь, и нам обоим нужно хотя бы попробовать выспаться, так что я перехватываю его во время очередного забега в сторону печей, переплетая наши пальцы.

— Пит, успокойся, все пройдет отлично.

— Ничего не готово, — бормочет он, но руку не отнимает, так что я притягиваю его поближе и целую. Изначально поцелуй планируется мягким и поддерживающим, но отчего-то почти сразу становится мокрым и требовательным. — Так ты меня не успокоишь, — шепчет он прямо мне в губы, немного отстранившись.

— Может быть, хотя бы отвлеку.

Уж не знаю, причиной тому является наше общее нервное напряжение или какая-то удивительная атмосфера этого места, в которое мы вложили всю душу, но отвлечь получается очень быстро. Пит запускает пальцы в мои волосы, проводит по шее и ключицам, настойчиво целуя, а я чувствую, как плавлюсь и одновременно разгораюсь под этими прикосновениями. Воспоминания о прошлом подобном вечере еще слишком свежи, мы будто поставили время за паузу, а сейчас возвращаемся к тому моменту, на котором остановились.

— Надо закрыть дверь, — шепчу я и тяну нас назад к выходу, а потом вздрагиваю, когда касаюсь лопатками прохладного стекла. Прикосновение действует отрезвляюще, и следующая мысль заставляет меня сделать то, что я бы ни за что не сделала при других обстоятельствах. Я прошу Пита остановиться. — Сейчас не самое подходящее время, — объясняю я скорее себе, чем ему. — Вдруг приступ? Мы завтра без тебя никак не справимся.

— Да, — выдыхает он, прижимаясь своим лбом к моему и глубоко дыша. — Ты права.

К счастью, этим эпизодом я хотя бы добиваюсь своего — Пит соглашается, что лучше нам немного отдохнуть и вернуться рано утром, чтобы закончить последние приготовления.

Ночь выдается совершенно беспокойной. Я быстро засыпаю в своей кровати от ужасной усталости, резко навалившейся, стоило только переступить порог дома, но уже через час просыпаюсь от шума в соседней комнате — Питу снится кошмар. Бужу его и, воспользовавшись моментом, остаюсь в постели, безопасно расположившись на другой половине кровати. Впрочем, когда я подрываюсь уже от своего кошмара, то нахожусь в крепких объятиях, а Пит сквозь сон шепчет мне что-то неразборчивое.

Просыпаюсь еще до рассвета и замечаю, что в кровати пусто, так что спускаюсь вниз и обнаруживаю, что кухня превращена в цех по заготовкам, а Пит, с ног до головы в муке, дремлет прямо за столом, облокотившись на свою руку. Картина вызывает у меня искреннюю улыбку, и я долго не решаюсь спускаться, пытаясь запомнить ее в мельчайших подробностях.

Разбудить виновника погрома все же приходится, и он испуганно подлетает проверять пироги в духовке, которые оказываются в полном порядке.

— Ты бы проснулся от этого жуткого таймера. Поверь мне, он и мертвого из могилы поднимет, — шучу я, но по напряженному выражению лица Пита понимаю, что сегодня ему снова не до шуток.

С того момента время летит неуловимо. Мы еле как, с помощью Хеймитча, дотаскиваем плоды утреннего нервного срыва Пита до пекарни, и пока я распределяю по витринам готовую выпечку и пытаюсь сохранять остатки спокойствия, вокруг творится настоящая вакханалия. Столики протираются по пятому кругу, дверцы печей хлопают ежесекундно, кто-то (и чаще всего это Пит) постоянно носится, вспоминая что-то жизненно важное и, разумеется, забытое в спешке еще вчера. За час до открытия я чувствую себя выжатым лимоном, успев дважды обжечься и один раз порезаться, за что исключаюсь из кухонных помощников. А потом натыкаюсь на Хеймитча, сидящего на перевернутом ведре в кладовке и неспешно потягивающего что-то из своей фляги.

— Может быть, поделишься? — с мольбой в голосе спрашиваю я, но ментор отрицательно машет головой, прислонив палец к губам. — Ты от Пита прячешься? — спрашиваю я тише, и он кивает, подзывая меня подойти поближе, и закрывает дверь в кладовую.

— Твой жених сведет меня с ума, — заговорщически бормочет он, делая еще один глоток. — А я тут, вообще-то, даже не работаю!

Смеюсь так громко, что Хеймитч прикрывает мне рот ладонью, а потом выталкивает из своего укрытия и захлопывает дверь. Я все еще хихикаю, когда возвращаюсь в главный зал, и только в тот момент будто впервые смотрю на пекарню такой, какая она есть. И понимаю: «У нас получилось!». От ежедневной утомительной работы замыливается полноценное видение, но отчего-то именно сейчас я вижу — это то, ради чего мы трудились. И это потрясающе!

Своим осознанием решаю срочно поделиться с Питом, который усердно натирает столешницу позади витрин с разномастным печеньем, и он, наконец-то, хотя бы на мгновение отвлекается от беготни.

— Правда? — голос звучит неуверенно.

— Конечно.

— Как думаешь, отцу… — он ненадолго замолкает, но заканчивать мысль вовсе не нужно. Я твердо киваю.

— Он бы тобой гордился, Пит. Получилось прекрасно. Люди полюбят это место.

Возникшее молчание вовсе не вызывает никакой неловкости, как это иногда бывает. Мы оба молчим, чтобы подольше побыть в этом моменте. Спустя несколько десятков секунд Пит наклоняется через прилавок и целует меня, бросая напоследок тихое «спасибо», прежде чем унестись по очередному важному делу на кухню.

Как я и предполагала, первый день проходит отлично. Разумеется, Сэй еще за несколько недель раструбила всем и каждому об открытии пекарни, так что очередь выстраивается уже с самого утра. Немного выдохнуть удается лишь днем, пока люди занимаются своей работой, но к вечеру всюду снова воцаряется хаос, длящийся до самого закрытия. Домой мы возвращаемся еле живые, и я засыпаю в комнате Пита еще до того, как он успевает вернуться из душа.

Только под конец второй недели работы я наконец-то чувствую какое-то облегчение: пропадает суета, процессы потихоньку налаживаются, первичный ажиотаж спадает, хотя посетителей все еще очень много. Наша маленькая команда справляется на ура даже в день городского праздника в честь первого года без Жатвы, хоть и покидает рабочие места глубокой ночью. В какой-то момент я понимаю, что скучаю по Питу, хотя вижу его целыми днями. Ведь бывает и такое, что за время работы мы перебрасываемся только парой слов, а вечером вырубаемся, только коснувшись подушек.

Но сегодня день выдается относительно спокойным, а вечером у нас планируется совместный ужин с Хеймитчем и Сэй. Нам троим стоило огромных усилий уговорить Пита оставить пекарню на несколько часов без внимания, пусть и волноваться не о чем — каждый из нанятых сотрудников трудился честно и усердно, почти все освоили хотя бы азы пекарского дела, да и случись что, — от пекарни до Деревни не больше получаса медленным шагом. Скрепя сердце, Пит все же отрывается от работы, выдав каждому не менее тысячи инструкций перед уходом, но ужину не дано состояться — внучка Сэй подхватывает инфекцию, и Хеймитч быстро сливается под предлогом, что больше видеть не может наших лиц.

И только усевшись вдвоем перед телевизором на диване, я понимаю, насколько мне не хватает нашей ленивой размеренной жизни, позволявшей тратить столько времени друг на друга.

— Как же я устал, — шепчет Пит, будто читая мои мысли.

— Скоро станет проще.

— Надеюсь, — смеется он. — Мне уже даже снятся буханки хлеба, прямо как в детстве, когда мать заставляла все выходные проводить у печки!

— Буханки лучше переродков.

— Согласен, — он прижимает меня крепче, а я опускаю голову ему на плечо. — Тебе тоже меньше снятся кошмары?

Киваю в подтверждение.

— Совместный сон был лучшим решением. Или это из-за перманентной усталости?

— Хотелось бы думать, что первое.

Чувствую поцелуй у себя в волосах и улыбаюсь.

— Даже если нет, ты все равно от меня не избавишься.

Мягкие пальцы дотрагиваются до подбородка, подтягивая его наверх, и следом теплые губы накрывают мои. От поцелуя сразу же бегут мурашки, а усталость уступает место другим ощущениям.

По этому я скучала еще сильнее.

— Это отличная угроза, — шепчет Пит, но я его уже не слышу, затыкая новым поцелуем.

Всего несколько секунд требуется на то, чтобы забыть о том, что еще полчаса назад я мечтала, как усну пораньше и хорошенько отдохну. Теперь я мечтаю лишь об одном — продвинуться хоть немного дальше уже начатого. Чтобы ясно выразить свои намерения, забираюсь Питу на коленки, обхватив его ногами с двух сторон и углубляю поцелуй, а потом прикусываю нижнюю губу. Намек оказывается вполне очевидным, так что его руки быстро пробираются под мою футболку, сжимаясь на талии. Изначально это кажется отличным знаком, но совсем скоро эти же руки не дают прижаться ближе, а потом вовсе отталкивают на неприлично большое расстояние.

Вопросительно поднимаю бровь, получая еще один, последний, целомудренный поцелуй в кончик носа.

— Почему?

Вопрос звучит странно, но в текущих обстоятельствах меня хватает только на это.

— Китнисс, у меня нет сил даже встать с дивана. Контролировать свои мысли я точно не смогу.

Хочу начать спорить, но сразу же понимаю, насколько это будет бесполезно, так что не без разочарования принимаю поражение и уползаю обратно на свое место у него под боком. Этой же ночью мне в голову приходит мысль: если Пит не поймет, как контролировать себя в такие моменты, мне предстоит еще сотня подобных обломов.

Решение проблемы приходит на следующий день в процессе нарезания пирога на идеальные восемь частей (как научил, а, точнее, приказал Пит), и я отпрашиваюсь уйти пораньше, чтобы приступить к реализации плана.

Когда Пит возвращается домой, то сразу же замечает необычный для нашей кухни набор на столе и удивленно щурится, ожидая объяснений.

— Я подумала, что тебе нужно больше практики с самоконтролем, а поскольку тренироваться на мне… Ну, не то что бы я была против, но вдруг что-то пойдет не так, и…

— Китнисс, я понимаю, о чем ты говоришь.

— Да, хорошо. Поэтому я решила, что ты мог бы тренироваться во время рисования. Помнишь, ты сам сказал, что сосредоточиться сложнее всего во время рисования, так что… Что ты думаешь?

— Думаю, что хуже точно не будет, — как-то слишком равнодушно говорит он, пожимая плечами и рассматривая предметы на столе: книгу растений, стопку пустых листов, цветные карандаши, несколько старых кистей, баночки краски — все, что мне удалось найти у себя и у него дома.

— Если не хочешь, если это тебя расстраивает, — можешь не рисовать.

— Я же сказал, — он натягивает улыбку, но под ней читается гораздо больше эмоций, чем можно себе представить. — Хуже не будет.

Но ни в тот вечер, ни в следующий к карандашам и кистям он не притрагивается, аккуратно складывая их на уголок стола и будто забывая. Я расстраиваюсь, но не хочу давить, потому что, очевидно, один вид таких привычных для него когда-то предметов теперь навевает тоску.

Сентябрь пролетает слишком быстро, унося с собой последние жаркие деньки, оставляя взамен долгожданный прохладный ветер и облачное небо. Мы работаем в пекарне почти каждый день, и с каждым днем я замечаю все больше и больше оживающих строений: в конце улицы открывается мясная лавка, а напротив — мастерская; Новый Котел буквально кипит торговцами и покупателями, так что Сэй полностью погружается в привычные для себя хлопоты; совсем скоро начнет работать школа — пока только несколько классов, но соседские дети находятся в таком предвкушении, что не устают повторять об этом при каждой встрече. Наша Капитолийская соседка тоже заезжает в свое здание, временно возвращая в уже спокойные будни шум стройки и мельтешение рабочих. Она оказывается совершенно нетипичной для столицы девушкой лет на десять старше меня с темными волосами, собранными в высокий тугой хвост, и обыкновенной одеждой, так что отличить ее от жителей Дистрикта в толпе даже не представляется возможным.

Мы знакомимся случайно, сталкиваясь на улице плечами: я несусь с подносом буханок хлеба к Сэй, а она несется с кучей чертежей на свою стройку. И, как бы это странно ни звучало, практически сразу находим общий язык. Кассандра делится своей историей, после чего я проникаюсь к ней настолько сильно, что даже приглашаю на наш ужин с Хеймитчем и Сэй.

На самом деле, в истории нет ничего особенного — родители погибают при штурме Капитолия по пути в президентский Дворец, и она остается совсем одна, совершенно не понимая, как дальше жить. Дальше череда случайных событий приводит к тому, что она приобретает целое здание в далеком Дистрикте, о котором когда-то даже не думала, и решает перевезти семейное дело именно сюда.

— Мне показалось, что людям в Двенадцатом я буду гораздо нужнее, чем в столице, — говорит она, объясняя свое решение.

Семейное дело оказывается частной школой, пользовавшейся в свое время большой популярностью в Капитолии, но конкретно она занималась там с дошкольниками музыкой и пением, чем и планировала увлечь наших местных детишек.

— Ты ведь тоже поешь! — заявляет она за очередным ужином, вдруг сопоставив какие-то факты в своей голове.

— Пела, — поправляю я.

— Никогда не поздно заняться давно забытыми увлечениями, верно? — подключается Пит, кивая в сторону пылящихся в углу кистей и красок.

Никак не комментирую это замечание, но уже следующей ночью просыпаюсь одна, и очень пугаюсь, представляя себе не самые приятные причины пустующей кровати. К счастью, все представления оказываются неправильными — под светом одной настольной лампы за кухонным столом сидит Пит, старательно выводя что-то на бумаге. Тихонько кашляю, чтобы не напугать его внезапным появлением, но все равно пугаю, вырывая из глубочайшей сосредоточенности.

— Прости, что отвлекла, — тихо шепчу я, заходя на кухню. — Думала, что-то случилось, раз ты ушел.

— Ничего страшного, все равно ничего не получается, — вздыхает Пит, собирая листы обратно в неаккуратную кучу. — Это безнадежно, Китнисс.

Отчего-то мне сразу кажется, что говорит он далеко не о рисовании, подводя под неоправданно жестокое слово куда больше аспектов своей жизни.

— Уверена, что это не так, — говорю я, мимолетно чмокнув его в светлую макушку. — Просто нужно больше времени.

И время идет.

Пекарня больше не требует настолько много внимания, так что у меня (как не у самого необходимого члена команды) появляется уйма свободного времени, часть которого я посвящаю помощи новой знакомой с ее школой. Кассандра волнуется, что детей не заинтересуют подобные занятия, но она оказывается совершенно не права. Стоит мне лишь обмолвиться словом с соседкой, как на следующий день минимум десяток родителей приходит поглазеть на капитолийскую учительницу и ее заведение, яркими красками украшающее всю улицу. Поэтому, когда в середине октября двери туда впервые открываются для посетителей, мне приходится помогать уже не от скуки, а из-за необходимости. К счастью, педагоги и воспитатели на подмогу находятся быстро, и я уже не чувствую такой потребности находится в студии постоянно, но отчего-то все равно не могу перестать искать поводы вернуться.

Смотреть на детей, поющих, рисующих, танцующих и рассказывающих стихи просто ради забавы, чтобы занять свободное время, одновременно мучительно больно и завораживающе прекрасно.

Они, вероятно, и есть главная причина, почему через всё это стоило пройти.

И еще одна не менее важная причина теперь всегда вертится где-то под боком — разбрасывает всюду книги, забывает закрывать шкафчики, когда что-то ищет, проводит часы на кухне, изобретая новые шедевры, оставляет мокрые следы по всему дому, когда выходит из душа, и разрешает быть настолько близко, насколько вообще позволяют наши обстоятельства.

Но это все же немного дальше, чем каждый день рисует моя фантазия.

Бессонными ночами, которые периодически (но гораздо реже) все-таки случаются у нас обоих, Пит сидит над пустыми листами с карандашом в руке. Я не знаю, какие именно попытки он предпринимает, но по утрам частенько нахожу вовсе не признаки успехов, а обрывки, скомканную бумагу и брошенные на пол кисти. В такие дни Пит выглядит более хмуро, чем обычно.

Я боюсь спрашивать, потому что не хочу ранить сильнее, ведь и так чувствую свою вину за то, что подтолкнула его к испытаниям себя на прочность. Конечно, умом я понимаю, что это важный барьер, сломав который ему станет в разы легче, но видеть, как что-то причиняет твоему близкому боль, и быть неспособной помочь — просто пытка.

А когда я все же решаю, что, если ничего не изменится, пора вмешаться, Пит удивляет меня, переворачивая все с ног на голову.

Тем утром я с трудом просыпаюсь, насильно вытаскивая себя из объятий ночи, но вот других — более приятных объятий — не чувствую и начинаю шарить рукой по кровати. Пита не нахожу, зато натыкаюсь на что-то шуршащее. Разлепляю глаза — записка.

Китнисс,

Как официальный совладелец пекарни, объявляю сегодняшний день — твоим выходным.

Возражения не принимаются.

Целую

Пит

P.S. Если честно, я просто не смог тебя разбудить. Когда ты начала так крепко спать?

P.P.S. Как официальный совладелец, я и для себя объявляю полувыходной. Буду дома после обеда.

P.P.P.S. Переверни записку.

Прежде чем выполнить последнюю просьбу, читаю дважды — красивый и размашистый почерк Пита совсем не вяжется с игривым тоном текста, из-за чего кажется еще милее. А когда все же переворачиваю — теряю дар речи.

Это рисунок. Небольшое пёрышко, выведенное простым карандашом. Совсем не шедевр — скорее набросок, но он однозначно нарисован рукой Пита, отчего в моих глазах приобретает такую ценность, что хочется мгновенно повесить его под стеклянную рамку.

Он смог.

Расстраиваюсь, что не присутствовала при этом долгожданном событии и даже теперь не могу выразить свою радость автору лично, но внутри щекочет счастье.

Когда Пит возвращается домой, я даже не пытаюсь сдержаться и бросаюсь ему на шею, чуть не сбивая с ног. От него пахнет печеньем, мятой и еще чем-то еле уловимым, что я просто называю запахом уюта — запахом его волос, подушки, мягкой хлопковой футболки и наших вечеров с книгой или у телевизора. Моя жизнь теперь переполнена этим запахом, но я не прекращаю жадно вдыхать его каждый раз даже спустя месяц совместного быта.

Пит смеется и оставляет беспорядочные поцелуи на плече, шее, щеке.

— Хорошее настроение? — спрашивает он, выпутываясь из моих рук.

— Надо было разбудить меня! Когда ты это нарисовал?

— Сегодня ночью.

— Пит, боже! Надо было позвать меня. Это же так важно! Я уже с ума сходила и совершенно не знала, чем могу помочь.

— Ты помогаешь мне каждый день, — отвечает он ласковым, но серьезным тоном. — Рисунок бы все равно никуда не делся, в отличие от нормального сна.

Поворчав еще немного, все же соглашаюсь и забрасываю его тонной вопросов. К моему удивлению, Пит, покопавшись в одной из полок, извлекает на свет еще несколько набросков неудавшихся, на его взгляд, перьев. Разглядываю их, обрисовывая кончиком пальцев изящные силуэты.

— Почему именно перо?

Пит хмыкает, пожав плечами.

— Это несложно, да и… Птицы напоминают о кое-ком очень важном.

Улыбаюсь, притягивая его обратно в свои объятия, а, когда он небрежно сдвигает листы в сторону, осуждающе шикаю и принимаюсь складывать их сама, осторожно отделяя рисунки в другую стопку.

— Значит, ты понял, как сосредоточиться и не дать при этом охмору взять верх?

— Не то что бы понял, но да, начал разбираться.

— Это нужно отметить! Давай позовем Хеймитча и Сэй? Я могу приготовить ужин или…

Он перебивает меня, нежно целуя, и я даже не думаю возмутиться.

— Я с ног валюсь от усталости. Так что сначала сон, а потом уже давай отметим, как захочешь, ладно?

Киваю, теперь более отчетливо отмечая темные круги под его глазами, и плетусь в комнату, а потом возвращаюсь обратно на кухню, недолго поспорив напоследок из-за снова развалившегося поперек одеяла наглого кота, которого Пит наотрез отказался выгонять или хотя бы сдвинуть. Принимаюсь готовить, но сразу же прекращаю, когда с грохотом роняю крышку от кастрюли — слишком шумное занятие. Поэтому после недолгих блужданий по дому, решаю наведаться к Кэсси и в пекарню, а потом сообщить хорошие новости Сэй и Хеймитчу.

Но не успеваю даже до конца расчесать волосы, как в окно начинают стучать маленькие капли, в скором времени превращающиеся в настоящий ливень. За неимением других вариантов, заглядываю в спальню и решаю пока почитать. К счастью, в комнате по всем углам лежат разные книги. Беру наугад одну в старой выцветшей оранжевой обложке и принимаюсь читать, но быстро утомляюсь и начинаю листать страницы, пробегаясь глазами только по тем цитатам, которые подчеркнул карандашом Пит. Даже не удивляюсь, когда через несколько минут засыпаю на моменте, в котором автор убеждает каждого руководителя готовиться к будущим проблемам еще до их наступления{?}[Китнисс читает классику по менеджменту И. Адизеса], так и не разобравшись, как же это сделать.

А когда просыпаюсь, за окном все еще льет дождь, даже не планирующий прекращаться — небо заволакивает темными тучами, а из открытого окна дует холодный осенний ветер. Можно было бы даже замерзнуть, если бы не горячий от сна Пит, прижавшийся ко мне всем телом. Лениво переворачиваюсь к нему лицом, переплетая наши ноги, а он лишь сонно хмурится, заставляя меня улыбнуться.

— Сколько время? — хрипло бормочет он, даже не открывая глаз. Молча утыкаюсь носом ему в ключицу, уже жалея, что нарушила идиллию, и надеясь продлить ее еще хотя бы на пять минут. — Щекотно. У меня по всей спине мурашки.

Пит ёжится, а я поднимаюсь носом выше по шее к впадинке за ухом и нежно дотрагиваюсь губами, добиваясь глубокого вздоха. Он подтягивает пальцами мой подбородок и целует сладко и медленно, так что мое сердце замирает, желая растянуть момент.

Невинный поцелуй совсем скоро становится глубже и настойчивее, дыхание сбивается, а влажные дорожки холодят шею и плечи. Прикосновения обжигают, мягкие губы на моих губах заставляют сознание плавиться. Тело пылает желанием, отзываясь на каждое прикосновение пульсирующим шумом в ушах.

Это невыносимо. Воздуха не хватает, но и остановиться невозможно. Хочется через прикосновения донести все то, что живет у меня внутри уже много месяцев, так и не оформившись в слова.

Я никогда не смогла бы научиться жить без тебя.

Ты нужен мне.

Я люблю тебя.

Не уверена, что до Пита доходят мои безмолвные признания, но каждым своим движением он только сильнее натягивает струну желания. Мы встречаемся взглядами, на секунду отстраняясь дальше, и в глазах Пита нет и тени тьмы, лишь ясное голубое небо, дарящее надежду только на лучшее. Завораживает. Пит настолько притягательный, что я на секунду не верю своему счастью быть той самой и улыбаюсь, прежде чем снова потянуться к любимым губам.

Он останавливает меня, нежно приложив ладонь к щеке и все еще тяжело дыша. На лице снова та же неуверенность, даже тревога, которой тут совершенно не место.

— Пожалуйста, убери руку, — шепчу я, а он отрицательно машет головой.

— Китнисс, то, что у меня впервые за несколько недель получился детский рисунок, еще ничего не значит.

Хочется спорить, что это значит бесконечно много, но прекратившиеся ласки все еще туманят мысли. Беру его руку, настойчиво удерживающую на небольшом расстоянии, и поочередно целую пальцы. Пит вздыхает, но все же возвращает свои губы на их законное место — рядом с моими.

— Ты сам сказал, что мы отметим это событие, как я захочу, — тяну его на себя, вынуждая перекатиться и опереться руками о подушку с двух сторон от моей головы. Притягиваю за шею, зарываюсь руками в волосы и, когда он окончательно сдается, все же умудряюсь оформить хоть какие-то свои чувства в слова, шепнув их на ухо. — И я очень хочу, чтобы ты не останавливался.

И кто бы знал, что в тот вечер я получу всё, что хотела.

Комментарий к 17

Вы готовы, дети?)))

Не буду нагнетать, но в следующей главе мы с вами простимся с этой историей. Какие там у кого остались неисполненные желания по поводу этой парочки и других персонажей, м?) Есть шанс влететь в последний вагон)

ни на что не намекаю, но в прошлый раз вы не нажимали ждунчиков, и вдохновение никак не приходило, а глава писалась со скрипом. Совпадение? Не думаю

Проснувшись еще до рассвета, я долго не открываю глаза, боясь нарушить композицию идеальных ощущений, окутывающих меня с ног до головы. Я чувствую руки Пита: одна обвивает мой живот, крепко прижимая к себе, а вторая покоится у меня под головой, окончательно запутавшись в волосах. Я чувствую спиной размеренное дыхание и теплую голую грудь, которой совсем недавно касалась так, как ни к кому и никогда ранее. Так, как я никогда не хотела касаться кого-то кроме моего Пита — руками, губами, своей собственной грудью, сталкиваясь настолько близко, что уже невозможно разобраться, где заканчиваюсь я и начинается он. Я чувствую вкус поцелуев и следы прикосновений, покрывших, кажется, каждый сантиметр моей обожженной кожи.

В воспоминаниях всплывают звуки: неровное дыхание, влажные поцелуи, шелест простыней, аккомпанемент из шума дождя, тихое: «Можно…?» — произнесенное незадолго до того, как никто из нас уже не мог выражать свои мысли словами, и мое уверенное: «Да» — ставшее началом чего-то нового, оказавшегося совершенно очевидным продолжением нашей ухабистой истории.

Я не хочу открывать глаза, потому что стараюсь сконцентрироваться на всем этом, пока не понимаю, что за воспоминания незачем цепляться. Вот она я. И вот он Пит. Мы притягивались друг к другу изначально, порой не осознавая этого, и точно не собираемся расставаться теперь. Эта связь прочнее, чем та, что возникает, когда люди идут в Дом Правосудия и получают бумажку о том, что отныне они семья, или чем любая другая связь из мне известных. Наше прошлое тесно переплетено: детство, пропитанное застенчивой влюбленностью Пита и спасением меня от голодной смерти; Игры и Революция, заставившие пересмотреть свои взгляды на многое и заново расставить ценности и приоритеты; наш долгий, тернистый и еще не закончившийся путь восстановления, во время которого пришлось налаживать каждый аспект жизни заново, словно по кирпичикам отстраивая себя из настоящих руин, чтобы на их месте появился проблеск на счастливое будущее.

Да, тяжело жить с осознанием того, что будущее, как и весь новый мир, построены на костях и пепле, но намного проще делать это вдвоем с человеком, готовым разделить твою боль и понимающим её не хуже своей собственной.

А еще приятнее делить вместе моменты настоящего счастья, позволять воспоминаниям о них становиться общими, зачастую принадлежащими только нам двоих. Как мысли об этой ночи, заставляющие сердце вновь и вновь ускоренно стучать.

И, несомненно, хочется, чтобы таких моментов было только больше. Хочется каждый день собирать их в копилку своей памяти с таким же фанатизмом, как дети коллекционируют всякие глупости, предавая им особое значение.

Именно этим желанием я и руководствуюсь, когда переворачиваюсь лицом к Питу и старательно пытаюсь запомнить каждую черту его расслабленного лица, каждую светлую прядку, непослушно спадающую на лоб, даже каждый вдох. Все это необходимо для моей личной коллекции, посвященной тому единственному чувству, которого я всю жизнь так боялась и избегала, а сейчас даже не представляю, как без него жила.

Потому что теперь я, наконец-то, ощущаю, что всё правильно. Всё так, как должно быть, и иначе просто невозможно, о другом даже думать не хочется. Не хочу представлять, что эти руки даже теоретически могут обнимать другую, а губы…

Трясу головой, пытаясь избавиться от глупой навязчивой мысли, прижимаясь покрепче, и Пит сквозь сон целует меня в лоб, даже не открывая глаз, и бормочет своё дежурное:

— Спи. Это всего лишь сон. Просто кошмар.

«Нет, милый, это вовсе не кошмар, — думаю я. — Наконец-то, не он».

Улыбаюсь и, уткнувшись носом в его плечо, засыпаю. А в следующий миг (хотя, очевидно, проходит довольно много времени, так как солнце за окном уже пытается пробиться сквозь серые дождевые тучи) чувствую невесомые прикосновения на своей щеке, с трудом открываю глаза и вижу замершую в паре сантиметрах от себя руку и виноватое сонное выражение лица.

— Прости, не удержался, — хрипло шепчет он.

Вместо ответа тянусь к его пальцам и возвращаю их обратно на свою щеку, позволив и дальше выводить еле ощутимые узоры, представляя, будто я — холст, и Пит рисует кистью один из своих шедевров, не боясь быть застигнутым приступом, позволяя мыслям парить где-то совсем далеко. И он, кажется, думает о чем-то подобном, потому что спустя пару минут говорит:

— Я бы хотел тебя нарисовать. Ты такая красивая.

И этим вгоняет меня в краску. Казалось бы, какие уж могут быть стеснения после прошедшей ночи, но нет. Ничего толком не изменилось, и я по-прежнему краснею от настолько прямых комплиментов. Пит хмыкает, заметив, как я хмурюсь и неловко ерзаю рядом.

— Но это же правда! — он обхватывает мой подбородок и поворачивает к себе, приближаясь ближе. — Идеальная.

Закрываю глаза и глубоко вздыхаю.

— Спасибо, но, пожалуйста, прекрати.

— Прекратить что? — игриво спрашивает он, прижимаясь своими губами к моим. — Это? — проводит пальцами вдоль позвоночника, запуская по всему телу волну мурашек. — Или это? — спускается поцелуями ниже, покрывая ими шею и плечо.

— Прекрати говорить, — отвечаю я, толкая его назад и наваливаясь сверху. К счастью, теперь я знаю верный способ, как заставить его замолчать, и он действует безотказно.

На этот раз все ощущается немного иначе. За окном по-прежнему барабанит дождь, ни капли не поспевая за стуком крови в ушах, а тело все также мгновенно отзывается волнительным покалыванием на прикосновения, но теперь мне не страшно, и я уже знаю, чего ожидать. Благодаря этой известности внутри зарождается уверенность, и достаточно просто отключить мысли — они тут больше ни к чему — и позволить желаю руководить каждым действием.

Нет больше ни проблем, ни обязанностей, ни охмора, ни Революции — только вкус Пита на губах и его руки на моих бедрах, прижимающие к себе так крепко, будто есть хоть малейшая вероятность, что я смогу оторваться добровольно.

Нас не разделяет даже тонкий слой одежды, поэтому градус изначально так высок, что я задыхаюсь от малейшего движения. На каждый судорожный вздох Пит мгновенно реагирует новой порцией прикосновений. Он перекатывает меня на спину, нависая сверху, целует шею, скорее кусая. Но мне нравится, так что я выгибаюсь навстречу, наклоняю голову вбок, притягиваю его за волосы еще ближе. Губы спускаются еще ниже, целуют грудь, и от неожиданности я снова задыхаюсь. Приподнимаю голову и вижу довольную ухмылку, которая, впрочем, быстро пропадает, когда ради справедливости я обхватываю его ногами, сталкивая наши бедра.

Пит неотрывно смотрит мне в глаза, обжигая горячим дыханием. Тянусь и целую его снова: жадно и грубо, сталкивая наши лица, позволяя языку проскользнуть в свой рот. Не сдерживаюсь и стону, когда он кусает и оттягивает нижнюю губу, проводя по ней языком. Он целует так, словно хочет раствориться, и я хочу того же — хочу снова чувствовать нас единым целым.

Где-то издалека, будто из соседней Вселенной, о которой недавно вслух читал Пит, доносится звук телефона.

— Не отвечай, — шепчу я, но слова разбиваются о рваное дыхание, а Пит кивает, бормоча что-то невнятное в ответ. Разбираю только «Аврелий» и «обещал», но не пытаюсь вникнуть в смысл, потому что это бесполезно.

Горячие губы настойчиво отгоняют любые мысли, а прикосновения обжигают огнем. Сознание плывет. Пит касается моих шрамов, оставляя на их месте гораздо более подходящие следы — свои поцелуи. Они вовсе не способны стереть розоватые отметины, но все же делают их какими-то совершенно неважными. Это лишь прошлое, и раз оно привело нас к этому моменту, значит, все так, как должно быть, а менять что-то — то же самое, что сомневаться в правильности происходящего.

А я уверена, что нет ничего более правильного, чем наши неидеальные переплетенные тела в коконе одеял. Особенно, когда в поцелуе заглушаются первые стоны, когда его рука спускается ниже, заставляя меня выгнуться всем телом, когда температура в комнате перестает иметь значение. Когда всё вокруг перестает иметь значение, кроме сбитого дыхания и нескольких точек соприкосновения, в которых, кажется, концентрируются все чувства, усиливаясь и нарастая с каждой секундой. Внутри все горит. Тепло. Нежно. Сладко. Не знаю, что сводит меня с ума сильнее: ласковый шепот или нежность рук, но я однозначно схожу с ума, подаваясь навстречу в каждом движении.

Знаю, что Пит сдерживается, что волнуется, как и вчерашним вечером, хоть я и уверяла, что все в порядке. Сегодня поводов для волнения еще меньше, и я показываю это, выгибаясь, притягивая за волосы, небрежно целуя, не сдерживая стонов. Это вовсе не похоже на наши обычные поцелуи, скорее это просьба, призыв к действию. И дважды просить не приходится.

Движения становятся чаще. Сбитое дыхание переплетается где-то между нашими ртами. Одновременно чувствуется так много всего, но каждое из ощущений — такое бесконечно правильное. Я чувствую себя живой. Нужной. Желанной.

В этот раз я позволяю себе смотреть, не отрываясь, как Пит прикрывает веки и глубоко прерывисто дышит, как через каждое его движение сочится трепетная нежность, от которой сжимается сердце. И я не знаю, как отдать ему еще больше в ответ, ведь теперь не осталось ничего, что было бы исключительно моим — отныне мы все делим поровну. Или…

Действия вырываются вперед мыслей, когда я нахожу то, что всё еще боязливо храню у себя, не давая выйти наружу. Но теперь чувства крепко формируются в слова, которые сразу же рвутся с губ:

— Я люблю тебя, — говорю я, с удивлением отмечая легкость, почти сразу же появившуюся внутри. Будто только этого и не хватало для того, чтобы все встало на свои места.

Пит замирает и широко открывает глаза, будто удивлен от услышанного, и в любой другой момент я бы выдала какую-нибудь саркастическую шуточку, но сейчас ощущаю острую необходимость повторить это снова. И снова. И снова. И еще раз, пока он, наконец, не расплывается в счастливой улыбке, прижимаясь к моим губам.

Теперь я точно отдаю ему всё, что могла, радостно отмечая рвение, с которым он это принимает.

И когда спустя несколько движений по телу разливается волна удовольствия, приносящее расслабление в каждую клеточку, я чувствую внутри такое спокойствие, что хочется смеяться. Никогда бы не подумала, что один человек может настолько волновать и успокаивать одновременно. И то, что признаваться в любви даже приятнее, чем слышать признания в свой адрес.

Мы лежим так еще несколько минут или часов, периодически целуясь и не выпуская друг друга из объятий, пока чертов телефон не звонит снова. Пит страдальчески стонет и жмурится, но все же выпутывается из моих рук, а я прикусываю губу, пока наблюдаю, как он шагает по коридору, не потрудившись даже одеться.

— Хеймитч? — приглушенно доносится издалека. — Да, мы… эм… не слышали. Что случилось? — сердце, привычно готовое к плохим новостям, пропускает удар, и я сажусь в постели, напряженно прислушиваясь. — Да, хорошо, ладно, приходи.

Трубка со стуком опускается, прекращая звонок, и вскоре в проходе появляется хмурый Пит.

— Что-то случилось?

— Не знаю, — он пожимает плечами и идет к комоду, наскоро выискивая одежду для себя и меня. — Звучал он взволнованно. Сказал, что придет через пару минут и все расскажет.

Получаю из его рук футболку и мягкие брюки и натягиваю их на себя, пока в голове галопом несутся мысли.

— Надо было ответить на тот звонок, вдруг что-то… — он перебивает меня, целуя в макушку.

— Китнисс, это же Хеймитч. Наверняка просто хочет отчитать нас за то, что мы не в пекарне, или за что-нибудь еще. Не удивлюсь, если дело окажется какой-нибудь ерундой, вроде затопленного дождем птичника.

Киваю, пытаясь успокоиться, но шестое чувство подсказывает, что дело вовсе не в гусях. Пока Пит плетется в ванную, спускаюсь вниз и устраиваюсь в прихожей, опираясь на стенку, и жду, а, когда вижу выражение лица насквозь промокшего ментора, сразу же понимаю, что предчувствие меня не подвело.

— Где Пит? — Хеймитч стряхивает с волос воду и зачесывает их рукой назад, а потом снимает промокший пиджак и обувь.

На лестнице слышатся шаги, и Пит с зубной щеткой во рту перевешивается через перила, чтобы увидеть входную дверь, около которой мы все еще топчемся. Ментор поджимает губы и глубоко вздыхает, прежде чем шагнуть дальше в дом, по дороге подхватывая меня под локоть. Теперь и Пит замечает его вид, еще сильнее хмурясь, и спускается вниз.

— Ты можешь объяснить, что происходит? — не выдерживаю я.

— Только пообещайте спокойно выслушать, ладно? Прежде, чем психовать, надо понять, как лучше поступить, и…

— Хеймитч, боже! Говори уже.

— Да… да, — кивает он, переводя взгляд с меня на Пита, но в итоге задерживает его на мне. — Энни… Мне позвонила твоя мать, Китнисс. Энни в больнице.

— Что-то с ребенком? — голос Пита звучит отрешенно, но каждая мышца в теле напряжена, и я иду к лестнице, у которой он стоит, чтобы обхватить его руку.

— Я не знаю, что с ребенком. Что-то с Энни. Сердце, вроде бы. Она в реанимации, с ней миссис Эвердин, но больше у нее никого нет, поэтому и пытались дозвониться до вас и Джоанны. Есть вероятность, что… — Хеймитч замолкает, а я чувствую, как под моей ладонью начинают дрожать напряженные мышцы.

— Нет, — говорю я, будто, не дав ему закончить мысль, я могу снизить вероятность ужасного исхода. — Нет, нет. Не может быть. Нужно позвонить в больницу, да? Нужно позвонить Плутарху, чтобы он отправил туда лучших врачей. Сколько добираться до Четвертого на поезде? Думаешь, нам разрешат лететь на планолете? Ты сможешь это устроить, да, Хеймитч? У тебя есть номер Эффи или…

— Китнисс, — устало вздыхает он, прерывая мой истеричный поток вопросов. — Ты вообще-то невыездная до особого распоряжения, забыла? Как, впрочем, и Пит.

Паника, смешанная с отчаянием и беспомощностью, на несколько секунд лишает меня возможности мыслить и говорить, и я только и делаю, что пялюсь на Пита, сжимая его руку, словно спасательный круг.

— Мне не запрещали покидать дистрикт, — говорит он.

Я киваю, но сразу же понимаю, что это значит — он уедет один. Воспоминания о тех днях, когда я была здесь без него, моля о смерти, которая казалась тогда единственным выходом, настоящим милосердием, вспыхивают в голове, заставляя ком в горле увеличиться в несколько раз. Представляю, как буду стоять возле поезда, который унесет Пита куда-то очень далеко и неизвестно насколько, и сразу становится больно.

Всего мгновение болезненных сомнений и эгоистичных порывов, требующих просить его не делать этого, умолять не бросать меня одну, но со следующим глубоким выходом я все же заставляю себя поступить правильно.

— Да, Питу не запрещали перемещаться по стране, он ведь ни за что не осужден. Он может поехать один или вместе с тобой, Хеймитч. Если ты скажешь Аврелию, что вы едете вместе, он не станет противиться. Я присмотрю здесь за всем, всё будет нормально, вы должны ехать.

Пит, наконец, разжимает кулак и переплетает наши пальцы, переводя на меня взгляд. Он также растерян и напуган, как и я, поэтому правильнее всего будет действовать сообща. Надо лишь понять, что все страхи, вспыхнувшие в моей голове всего минуту назад, ничем не обусловлены. Ведь я уверена в Пите, уверена в нас, и, даже если нужно расстаться, нет никаких сомнений, что он вернется. Меня никто не бросает, и я не буду ни с кем прощаться, стоя около уезжающего поезда.

Да, все будет нормально.

Только вот ментор считает иначе.

— Питу нельзя ехать. Ни одному, ни вместе со мной.

— Почему это? — протестую я. — У Энни нет никого ближе, он ей нужен!

Хеймитч, поджав губы, смотрит только на Пита, игнорируя мои возмущения.

— Сам подумай, — говорит он.

Пит смотрит в ответ, крепко сжимая мои пальцы, и я ожидаю услышать возражения, но, к удивлению, спустя минуту, он согласно кивает.

— Но почему? — теперь уже мое негодование направлено не на ментора. — Ты должен поехать, Пит! Даже если Аврелий запретит, плевать на него!

Он поворачивается и смотрит мне в глаза, и я замечаю, как его губы дрожат в такт всему телу. Пит на грани. Очевидно, в этом и есть ответ, но Хеймитч все же утруждается разъяснить все для таких, как я.

— Китнисс, мы даже не знаем, в каком состоянии Энни. Здесь, дома, Питу проще, но там, в полной неизвестности, да еще и в постоянном стрессе, все будет иначе. Никто из нас не поможет девочке, просто запрыгнув в поезд и оказавшись у дверей больницы. Хватит местным лекарям забот с другими больными, солнышко.

— Но… — вклиниваюсь я.

— Он прав, Китнисс.

Пит выпутывается и уходит на кухню, где грохается на стул, запуская в волосы руки.

— Нужно поднять на уши всех старых знакомых. Мы можем помочь прямо из своих домов, — тихонько говорит Хеймитч, обращаясь уже ко мне. — Не дай ему начать винить себя за это, Китнисс. Возьмите себя в руки и позвоните Плутарху, а я найду телефон Эффи.

Киваю, все еще находясь в легкой прострации, и прихожу в себя, только когда хлопает дверь. Перевожу взгляд на Пита, все еще выглядящего, будто он готов взорваться от малейшего неверного движения, но все же рискую и присаживаюсь рядом с ним на корточки.

— Пит, ты, правда, считаешь, что лучше не ехать?

Он отрицательно качает головой, не отрывая ее от рук.

— Нет, но какой смысл в спорах с Хеймитчем? Я должен поехать. И ты тоже.

Киваю, хоть Пит меня и не видит. Это уже больше похоже на него.

— И как мы это сделаем?

— Ну, если у тебя нигде не припасено планолета, то на поезде. Можно узнать в городе точное расписание. Уверен, немного наличных, и нас пустят куда угодно.

— Это точно хорошая идея? — Пит поднимает на меня вопросительный взгляд. — Я не про то, чтобы ехать. Мы должны быть с Энни, в этом нет сомнений. Я про то, чтобы сделать это, никому не сказав. Хеймитч с ума сойдет и прибьет нас по возвращению. А еще пекарня… И я же, на самом деле, буквально была на грани смертной казни, помнишь? Может быть, тебе лучше ехать без меня? Вдруг вся новая верхушка решит отомстить нам за неповиновение.

— Ну и что они сделают? Запихнут нас на Арену? Эти времена в прошлом, Китнисс. Хочу напомнить, что именно мы с тобой, а еще Энни, Финник и тысячи других людей отдали всё, чтобы этого никогда не повторилось. Они ничего нам не сделают, и, вполне вероятно, даже не узнают.

Поднимаюсь на ноги, отходя к окну. Погода располагает к тому, чтобы надеть теплый свитер и сидеть с кружкой какао у камина, тихонько задремывая под чтение Пита. И да, я прекрасно понимаю, что никто не запихнет нас на Арену или не убьет загадочным образом наших близких, но тревога все же только сильнее нарастает в груди.

— Я… я просто не хочу потерять все это, Пит, — выдавливаю из себя, ощущая дрожь в руках. — Нашу пекарню, наш дом, нашу жизнь. Не хочу снова быть в немилости.

Пит поднимается следом и обнимает меня на плечи, упираясь лбом в плечо.

— Наша жизнь совершенно не зависит от расположения каких-то шишек в Капитолии. Пусть отберут, что угодно, но мы с тобой все равно останемся, верно? — неуверенно киваю, накрывая его ладони своими. — Мы нужны Энни, Китнисс. Мы должны быть рядом.

Приходится признать, что Пит прав. Мы бегло обсуждаем примерный план и отправляемся каждый по своим делам: я собираю самые необходимые вещи, попутно царапая записку Хеймитчу, которая, как мне хочется верить, может помочь нам в будущем спастись от его праведного гнева, а Пит бежит в город, чтобы выведать о самом быстром способе оказаться в Четвертом. Собрав вещи, я все же направляюсь к телефону, выуживая из записной книжки номер бывшего Распорядителя. Трубку он поднимает только со второго раза и не сразу понимает, чего именно я от него хочу. А когда понимает, сначала несколько раз настойчиво повторяет, чтобы мы не вздумали покидать свой Дистрикт, потому что «новые потрясения нам ни к чему». Он клятвенно обещает отправить бригаду лучших врачей в Четвертый в течение часа, и, в случае необходимости, перевезти Энни в Капитолий на медицинском планолете. Я прошу его позвонить мне, если что-то пойдет не так, и вешаю трубку в тот момент, когда он в очередной раз просит нас оставаться дома и ни о чем не волноваться.

Следующий телефонный номер я набираю с легкой дрожью в пальцах, потому что не делала этого уже много месяцев. Впрочем, должна сказать, что звонков в мой адрес с него тоже не поступало.

Череда случайных людей: медсестра, потом еще одна, потом мужчина с суровым низким голосом, и меня, наконец-то, соединяют с мамой. Кажется, она облегченно выдыхает, когда слышит мой голос.

— Я пыталась дозвониться несколько часов подряд, но ты не брала трубку. Все в порядке?

Хмурюсь, не понимая, о чем идёт речь, ведь мы пропустили только один недолгий звонок, и тот был от Хеймитча, а потом до меня доходит.

— Да, мам, все в порядке. Ты не дозвонилась, потому что я больше не живу в том доме.

— А где ты живешь? — удивленно спрашивает она, но уже через мгновение сама отвечает на свой вопрос. — У Пита?

— Да.

В трубке повисает молчание. Я знаю, что она и раньше настороженно относилась к нашим отношениям, хоть тогда они и были сплошной иллюзией для камер. А теперь, учитывая диагноз Пита и наше прошлое, идея жить вместе, наверняка, кажется ей безрассудной. Только вот право голоса давно потеряно, и я не нуждаюсь в ее одобрении. Больше нет. Кажется, она понимает это и сама, потому что после недолгой паузы начинает сумбурно разъяснять ситуацию.

Ночью Энни вновь стало плохо, и, как и в прошлые разы, врачи уже знали, в чем дело, — сердце. Энни не говорила об этом мне или Питу, но об этом знала мама, так что я невольно начинаю винить сначала ее — за то, что не рассказала, а потом себя — за то, что не звонила чаще, ведь тогда мы могли хотя бы случайно коснуться этой темы в беседе. Но в итоге все же понимаю, что виноватых нет. Это был выбор Энни, потому что она всегда старательно избегала этой темы при общении. Проблемы были еще задолго до беременности, но во время неё состояние ухудшилось: стресс, пережитая потеря, практически ежедневная бессонница — это совсем не то, что нужно будущей матери с сердечной недостаточностью. Пусть даже она и чертовски сильна духом.

— И как она сейчас?

Мама вздыхает.

— Лучше не становится. Врачи надеются, что состояние стабилизируется в ближайшие сутки. Они делают все возможное, но теперь все зависит только от Энни.

— И что будет дальше?

Еще один долгий измученный вздох.

— Пока что мы этого не знаем. Беременность и проблемы со сном истощили ее организм. Все решится в ближайшее время: она либо начнет рожать сама, либо её ждет операция.

— И что лучше?

— В нашем случае нет лучшего решения. Оба исхода несут большие риски. Мне жаль, Китнисс, но мне нечем тебя обнадежить.

Судорожно сглатываю, упираясь лбом в стену и накручивая провод от телефона на палец.

— Что мы можем сделать, мам? Я звонила Плутарху, он обещал прислать лучших врачей. Но, наверняка, можно сделать что-то еще. Пит хочет, чтобы мы отправились к вам, чтобы были рядом с Энни, но все вокруг против.

— Главное — не делайте никаких глупостей, хорошо? — теперь голос звучит встревожено. — Я буду рядом всё время, вам не о чем волноваться. Мы позаботимся о ней и о ребенке.

— Она не должна думать, что осталась одна.

— Она не будет одна, Китнисс. Обещаю.

Комок в горле настолько нарастает, что я уже совершенно бесполезно начинаю прикусывать губу, только бы не разреветься. Беспомощность и невозможность сделать хоть что-то — как же я ненавижу эти чувства. Они преследуют меня постоянно, но теперь ситуация окрашена каким-то особым отчаянием. Больше нет Голодных Игр, нет Революции, нет Миротворцев и Президента, жаждущего уничтожить всех победителей. Но это никак не уменьшает вероятности, что мы можем потерять нашу подругу, которая на своём веку и так уже хлебнула горя сполна.

Благодарю маму и прошу звонить нам, как только появятся какие-нибудь новости, мысленно умоляя судьбу, чтобы эти новости не были плохими.

Следующая по списку — Джоанна. Звоню ей трижды, но ответа нет, так что я набираю Хеймитча, чтобы выяснить, смог ли он связаться с Эффи. Он рассказывает, что наша бывшая наставница не только поставила на уши всю столицу, в чем я ни капли не сомневалась, но еще и лично отправится в Четвертый сегодня вечером. Искренне улыбаюсь, осознавая, насколько соскучилась по ее быстрому мелодичному щебетанию и отточенным манерам.

— Я скучаю по Эффи, — зачем-то признаюсь я.

— Я тоже, — мгновенно подхватывает ментор, и, готова поклясться, в его голосе читается гораздо больше тоски, чем в моём. Кажется, он и сам осознает это, быстро переводя тему. — Мейсон уже в пути в Четвертый.

— Вот почему я не могу до нее дозвониться.

— Да, она выехала несколько часов назад, так что скоро будет на месте.

— Как и врачи из Капитолия.

— Отлично. Значит, мы сделали всё, что могли.

— Не всё, — фыркаю я. — Пит уже тоже мог бы быть в пути в Четвертый.

Хеймитч устало цыкает, прежде чем снова разразиться речами о том, насколько это опасно для него и всех вокруг, что это может свести все наши успехи к нулю, да и вообще, ни к чему бедной девочки столько лишней публики. Я не согласна, но молча выслушиваю и заверяю, что мы приняли его мнение к сведению. Ментор бормочет что-то своим традиционным недовольным голосом, но я даже не пытаюсь разобрать и вешаю трубку до того, как он успевает попрощаться, потому что снизу хлопает входная дверь.

Промокший до нитки Пит быстро рассказывает о наших перспективах, которые, как оказалось, совсем не радужные. Поезд с провизией отбыл из Дистрикта сегодня рано утром, а следующий будет только послезавтра. Это был самый быстрый способ добраться до Энни, а теперь остается только попытать удачу и сесть на другой поезд — товарный, с которого придется сойти в Десятом, чтобы пересесть на еще один поезд и доехать до Шестого, после чего снова пересесть…

Теряюсь в логистике слишком быстро, издавая измученный стон, и Пит согласно кивает.

— Знаю, так не пойдет. Тогда поедем послезавтра?

Соглашаюсь на этот вариант, так как другого просто нет.

Через пару часов мы получаем первые новости от мамы — всё решится сегодня ночью. Энни готовят к операции, так как состояние ухудшается, и больше ждать нельзя. Пит отчаянно пинает стул, а потом со всей силы несколько раз бьет по столешнице, пока я не цепляюсь за его руку, испуганно прижимая ее к себе.

В его глазах столько боли и знакомого мне отчаяния, что желание громить мебель передается и мне, но вместо этого мы так и стоим напротив друг друга, ведя безмолвный диалог. Ни мне, ни Питу не нужно произносить вслух то, что и так крепко поселяется в мыслях. Этот день обещает стать одним из самых страшных в нашей жизни, хоть по близости нет ни одного переродка или каких-нибудь смертельно-опасных капсул.

Кажется, мы занимаемся чем-то, но это лишь жалкие попытки хотя бы ненадолго отключиться от происходящего. Когда дождь, наконец-то, заканчивается, я предлагаю Питу наведаться в пекарню, но мы быстро отметаем эту идею — вдруг позвонят снова. Сегодня мы оба словно натянутые струны, которые вот-вот лопнут в ожидании звонка. Всё существование упирается лишь в это. Ждать новостей. Молиться, чтобы они были хорошими.

Ближе к вечеру звонит Джоанна, добравшаяся до больницы и взбешенная от того, что ее не пускали к Энни. Она рвет и мечет, рассказывает, как подняла всех на уши, обещая прибить каждого, кто встанет у нее на пути.

Телефонная трубка зажата между нами, чтобы можно было одновременно слушать и участвовать в разговоре, так что мы немного соприкасаемся лбами, а ладонь Пита накрывает мою руку. Он ухмыляется одним уголком губ, выслушивая горячий монолог Мейсон, и даже от одной этой кривоватой улыбочки на сердце становится спокойнее.

— Их жалкие жизни спасла миссис Эвердин, — усмехается Джоанна. — Она убедила остальных, что лучше бы пропустить меня к Кресте, потому что я тут по личному поручению Президента. Что, конечно, полная чушь. Какое до меня дело Президенту, верно? Не то что до вас, голубки! Все с ума сходят в ожидании, что вы выкинете нечто в своем репертуаре и изобретете способ телепортироваться прямо в больничную палату, по пути устроив несколько восстаний и прибив парочку шишек из правительства.

— Мы сможем добраться до вас только через два дня, не раньше, — грустно вздыхает Пит.

— Так и думала, что вы уже спланировали очередной акт неповиновения. Время идет, а что-то остается неизменным!

В голосе Джоанны слышится какой-то слегка истерический восторг.

— И как Энни? Ты видела ее, вы говорили?

Восторженные нотки мгновенно пропадают. Она практически шепчет:

— Да, видела. Дело дрянь. Но… она держится. Или делает вид, что держится. Просила передать вам, чтобы вы сидели на месте и не вздумали рисковать. Цитирую: «Если они приедут сюда без личного письменного разрешения Пэйлор, то я сама их убью». Но я вам ничего запрещать не стану. Решайте сами, как и когда испытывать судьбу.

— Спасибо, — говорит Пит. — Что сорвалась и оказалась там так быстро. И что позвонила.

— Разве могло быть иначе? — хмыкает девушка. — Не раскисайте. Судя по всему, тут примерно половина всех врачей Капитолия, и все держат руку на пульсе.

Почему-то от этого спокойнее не становится. Если сердце не выдержит, то даже все врачи Панема будут бессильны.

— Пожалуйста, держи нас в курсе. Моя мама сказала, что эта ночь — самая важная.

— Пережить бы ее в полном составе, — вздыхает Пит.

— Ну уж нет. К утру в Дистрикте-4 должно стать на одного орущего жителя больше. Другое нам не подходит, — бескомпромиссно заявляет Джоанна и вешает трубку.

Позже нас навещает Хеймитч, но делает он это, скорее, чтобы убедиться, что мы не планируем смотаться. И, удовлетворившись увиденным, вскоре уходит. А мы с Питом даже перестаем предпринимать попытки имитировать какую-то деятельность. Он перетаскивает телефон в спальню, и мы располагаемся на кровати буквально в метре от трубки, будто будем иметь ограниченный запас времени в случае звонка.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на пальцах Пита, монотонно перебирающих мои волосы, но в голове барабаном стучат отвратительные мысли, не давая расслабиться. Мы снова ждем, лишенные всякой возможности помочь или хотя бы быть рядом.

К ночи дождь снова усиливается, и Пит отправляется закрыть окна по всему дому, когда телефон наконец-то привлекает к себе внимание. Вздрагиваю, услышав звонок, и с опаской поднимаю трубку. Пит прибегает мгновенно и усаживается рядом, снова прислоняя свою голову к моей.

— Энни стало хуже. Ее забрали на операцию, — сухо говорит Джоанна, явно сжимая челюсти, держась из последних сил. — Я позвоню вам, как только что-то прояснится.

Положив трубку, Пит просто утыкается взглядом в пустоту перед собой, поджав губы. Опускаю голову ему на плечо и сжимаю руку, ожидая хоть какой-то реакции.

— Нужно попробовать заснуть, — шепчу я. — Без сна эта ночь покажется бесконечной.

— Вдруг позвонят?

— Пит, мы услышим.

Он соглашается, утягивая меня вслед за собой на подушки и обвивая руками со всех сторон. Не знаю, понимает ли Пит, что именно в этом я сейчас и нуждаюсь, или делает это интуитивно, но я рада, что ни одному из нас не приходится проходить через последние события в одиночку.

Ровное дыхание шевелит волосы на моем затылке, а под щекой размеренно бьется сердце. Я задремываю, мысленно умоляя сердце Энни биться в таком же ритме.

Этот сон трудно назвать приятным или хотя бы терпимым. Мы просто мечемся в кровати, периодически пробуждаясь от кошмаров друг друга. Пит не выдерживает первым.

— Это пытка, — бормочет он, сидя на краю кровати, — просто сидеть и ждать.

И я с ним охотно соглашаюсь. Голова раскалывается, а все тело ломит, хотя не прошло еще и пары часов. Больше мы не ложимся.

Спускаемся вниз и завариваем по огромной кружке травяного чая, который, к сожалению, давно не помогает ни мне, ни ему. Я ловлю себя на мысли, что неосознанно стараюсь шуметь как можно меньше, чтобы не пропустить телефонный звонок. Постоянно прислушиваюсь и замираю, когда начинает казаться, что вот-вот мы услышим голос Джоанны или мамы.

Пит открывает входную дверь, впуская в дом прохладный влажный воздух, и усаживается на пол прямо у порога. Присоединяюсь к нему, пристроившись напротив. Мы сидим так, кажется, целую вечность, наблюдая за танцами капель, без остановки падающих с неба.

— Когда ты говорила с ней в последний раз? — тихо спрашивает Пит с задумчивым выражением лица, все еще сжимая в руках наполовину пустую кружку чая.

— Где-то неделю назад. А ты?

— Позавчера, — грустный вздох. — И как я мог не понять, Китнисс? Теперь всё кажется очевидным. Она постоянно жаловалась на усталость, долго не могла отдышаться после того, как дойдет до телефона. Я уже молчу про бессонницу. Я должен был догадаться.

— И что бы это изменило?

— Не знаю, — он откидывается назад, упираясь затылком об дверной косяк. — Может быть, я бы заставил ее лечь в больницу. Мы бы раньше попросили помощи у Плутарха, и ее могли наблюдать лучшие врачи.

— Энни не хотела, чтобы мы знали. Это был её выбор, Пит.

— От этого не легче.

Тоже откидываюсь назад, наблюдая за Питом. Он снова смотрит в одну точку, раздумывая над чем-то, что явно не приносит никакого удовольствия и хмурится, нервно постукивая пальцами по кружке.

— Если она… если останется только ребенок, что с ним будет? Его просто отдадут в другую семью? В которой про Финника будут знать только то, что он смазливый любимчик Капитолия, а Энни — его сбрендившая жена, чудом победившая в Играх? Джоанна ни за что не возьмет на себя такую ответственность. И мы тоже не сможем.

— Почему? — слишком быстро и настойчиво спрашиваю я. Пит вопросительно поднимает брови, явно не ожидая такой реакции.

— Ты не хочешь детей, Китнисс, а мне их заводить категорически нельзя. Какой из меня родитель, если я себя не контролирую?

Не сдерживаюсь от того, чтобы закатить глаза.

— Когда же ты перестанешь считать себя бомбой замедленного действия?

— Когда перестану ей быть, — сухо отвечает он. Ненадолго между нами снова повисает тишина, нарушаемая только шорохом дождя. Мне совершенно не хочется ссориться или спорить, но и оставлять все так нельзя.

— Не хочу даже думать о том, что нам придется совершать такой выбор, Пит. Энни справится. Она продержалась так долго, и точно не позволит ребенку остаться совсем без родителей. Я в этом уверена, — оставляю свою кружку на полу и пересаживаюсь к нему, привалившись к плечу и руке. — А еще я уверена в том, что ты совершенно не умеешь смотреть на происходящее со стороны, — он вопросительно наклоняет голову, ожидая объяснений. — Помнишь, как ты вернулся домой и сажал примулы? — указываю рукой на палисадник около своего дома. — Я делала шаг, а ты пятился на три назад, будто я монстр, а не человек. А потом валялся рядом с клумбой, потому что я пробежала рядом, слишком близко. Помнишь?

— Хотелось бы забыть, — вздыхает он.

— Нет, это нужно помнить. Потому что, да, тот Пит был бомбой замедленного действия. А этот… — тычу пальцем ему в грудь несколько раз, пока он не перехватывает мою руку, мягко целуя в тыльную сторону ладони и переплетая наши пальцы. — Этот Пит совершенно другой. Ты не видишь этого, потому что не хочешь. Или потому что привык видеть в себе только плохое. Но я тоже была здесь всё это время и видела, как ты запихнул этого первого Пита очень-очень глубоко внутрь, откуда ему уже никогда не выбраться.

— Ты не объективна, — только и говорит Пит, но все же немного расслабляется, что я воспринимаю как личную победу. Он молчит очень долго, медленно поглаживая мою ладонь большим пальцем, а потом наклоняется и целует в лоб. — Спасибо.

Поднимаю голову, прося о большем, и Пит мягко прижимается своими губами к моим. Поцелуй выходит настолько нежным, что у меня щиплет в уголках глаз, и начинает кружиться голова. И это самое главное подтверждение правдивости моих слов.

Этот поцелуй — будто итог всему тому, через что нам пришлось пройти. Он не требовательный, не отчаянный, в нем нет ни капли боли или страха. Это любовь в чистом виде, вновь переполняющая нас обоих, делающая нас другими Китнисс и Питом. Мне не нужно ничего говорить или слышать, все и так понятно.

Его любимый цвет оранжевый. Он пекарь и художник. Он всегда спит с открытыми окнами и включенным ночником. Он завязывает шнурки на двойной узел и любит читать вслух. Он самый заботливый и внимательный человек на свете. Он может преодолеть любое препятствие на своем пути, если дело касается любимых людей. Даже если это препятствие — охмор и изощренные пытки. И мне чертовски повезло его любить.

Не хочется отстраняться, но от переполняющих чувств грудь буквально распирает, так что приходится остановиться хотя бы на пару секунд, чтобы вздохнуть и сморгнуть слезы, которые, конечно же, замечает Пит. И умудряется мгновенно встревожиться.

— Я просто очень устала, — отговариваюсь я, и его этот ответ устраивает. Мы поднимаемся наверх, снова перетаскивая телефон поближе. Стрелка указывает на три часа, отчего мое сердце испуганно сжимается.

Разве это должно длиться так долго?

Пит тоже смотрит на часы и хмурится, но ничего не говорит. Мы снова принимаемся молчать, ожидая один единственный звук. И проходит еще несколько часов, прежде чем он громоподобно разносится по спальне.

К тому моменту мы оба умудряемся задремать, так что приходится потратить пару секунд на то, чтобы выпутаться из простыней и добраться до трубки. Пит, совершенно бледный и встревоженный, хватает её и прижимает к уху, а я пристраиваюсь рядом. На том конце провода слышатся только шорох и отдаленные голоса, и я удивляюсь тому, как у нас обоих хватает терпения спокойно дождаться знакомого голоса.

— Вы там вдвоем? — наконец говорит Джоанна, и мы хором отвечаем: «Да». — Тогда слушайте!

Сначала я ничего не слышу и наблюдаю за тем, как Пит точно также напряженно прислушивается. А потом звук внезапно становится чище и отчетливее.

Детский плач.

Я прижимаюсь к Питу и телефонной трубке еще сильнее, впитывая этот звук, словно он — самое ценное, что может быть на свете. Он мгновенно заполняет тяжелую пустоту нашей спальни и избавляет, как минимум, от половины всех страхов сегодняшнего дня. О второй половине спрашивает Пит:

— Как Энни? — ему приходится повторить вопрос несколько раз, пока Джоанна, видимо, не додумывается поднести телефон обратно к своему лицу.

— Жива, — выдыхает она, и мы выдыхаем вместе с ней. — Ночка была дикая! Но всё в порядке. Она уже держала его на руках и сказала, что он самый красивый мальчик на свете. А мне он показался красным и тощим! — мы смеемся все вместе, и я только теперь понимаю, что по щекам ручьем текут слезы.

— С ней все будет в порядке? — спрашивает Пит.

— Врачи сказали, что их выпишут из больницы через пару недель или раньше, так что, думаю, да, — ее голос внезапно становится улюлюкающим, и я снова улыбаюсь, представляя себе Джоанну в роли няньки. — Правильно, мелкий? С мамочкой все будет отлично, да? Сейчас я вас познакомлю! Финник, знакомься, это тётя Китнисс и дядя Пит, — детский плач в трубке снова становится громче и отчетливее, и я не удерживаюсь от того, чтобы сказать:

— Привет, Финник, — хоть это и бессмысленно. Пит, улыбаясь, повторяет за мной, и вот мы оба стоим с улыбками на все лицо и плачем под звуки хныкающего младенца.

— Ладно, что-то в нем есть, признаю, — добавляет Джоанна, довольно хмыкая. — Думаю, он вырастет таким же сердцеедом, как и папаша.

Мы обмениваемся парочкой фраз, еще раз убеждаясь в том, что бесконечное ожидание новостей можно считать оконченным, а потом вместе выдыхаем, когда на том конце раздаются гудки.

Пит кладет телефон на место, возвращается обратно и сжимает меня в таких крепких объятиях, что несколько секунд я не могу даже вздохнуть. Впрочем, я не жалуюсь, и, как только кислород поступает в легкие, начинаю хохотать как сумасшедшая, заражая своим смехом Пита. Сначала мы просто смеемся, глядя друг другу в глаза, а потом сцепляем руки и начинаем кружиться и скакать по комнате, а когда воздуха снова не хватает — падаем на кровать.

Я хихикаю еще несколько минут, с трудом припоминания, была ли когда-нибудь хоть примерно также счастлива.

Ведь рядом со мной, прикрыв глаза, но не переставая улыбаться, лежит самый прекрасный человек на свете, а где-то там, за лесами, отделяющими наш Дистрикт от соседних, недалеко от моря, родился еще один прекрасный человек, подарив своей матери точно такой же шанс на искреннее счастье, какое я сама испытываю сейчас.

И отчего-то я точно знаю, что его жизнь будет наполнена этим счастьем.

Как, надеюсь, и наша.

Они играют на Луговине. Темноволосая девочка с голубыми глазами громко пищит, когда высокий парень с копной медных кудряшек догоняет ее и подбрасывает в воздух.

— Финник, прошу тебя, осторожнее! — взволнованно реагирует Энни. Накрываю ее руку своей и легонько сжимаю.

— Не волнуйся. Ты не представляешь, как она ждала вашего приезда, так что пусть наслаждается.

Энни хмыкает и опирается спиной на иву позади нас.

— Может быть, нам задержаться хоть ненадолго? Совсем скоро вам потребуется любая помощь, — она опускает глаза, указывая на мой огромный живот, управляться с которым уже стало слишком сложно. Малыш, будто почувствовав, что речь идет о нем, легонько пинается.

— А как же академия?

— Занятия начнутся только в сентябре. Да и Финник будет рад сменить обстановку. Он столько месяцев не видел своих друзей, — Энни двусмысленно поднимает бровь и улыбается. — Ну, по большей части, Амелию, конечно же.

Киваю, прекрасно понимая, о чем речь. Они гостили у нас практически каждое лето, так что парень быстро обзавелся друзьями в Двенадцатом. И этот детский роман со старшей дочерью нашей с Питом бывшей одноклассницы Делли, начавшийся несколько лет назад, казалось, не мог привести ни к чему серьезному. Но вот уже и Финник, и Амелия из угловатых подростков превратились в юных парня и девушку, а теплые чувства никуда не делись.

Улыбаюсь, вспоминая себя в этом возрасте. Мне было примерно столько же, когда Финник только родился, и да, влюбленность тогда ощущается иначе. Это совсем не то стабильное и надежное чувство, которое живет в моем сердце годы спустя. Скорее, это ураган, целая буря эмоций, которая захлестывает тебя с головой, заставляя видеть целый мир лишь в одном человеке.

— Если это не нарушит никаких ваших планов, то мы будем очень благодарны, — улыбаюсь я, наблюдая за дочкой. Она теперь заворожено следит за тем, как для нее плетут венок из полевых трав, указывая пухлой ручкой на цветочки, которые обязательно нужно туда добавить.

— Не говори глупостей, милая. Тем более я так скучаю по тому времени, когда Финник только родился, — она мечтательно вздыхает. — Иногда мне до сих пор чудится этот сладкий молочный запах его волос. А потом открываешь глаза, а ребенок уже выше тебя на полторы головы.

Смеюсь, бросая взгляд на своего крестного сына, отчетливо вспоминая, как впервые держала его на руках.

Прежде чем мы все же оказались Четвертом Дистрикте после той страшной ночи, когда весь мир мог снова рухнуть в любую секунду, пришлось почти три недели уговаривать всех окружающих, что ничего страшного из-за поездки случиться не может. Вопреки нашей готовности прыгнуть в товарный поезд и колесить по всему Панему, здравый смысл (в лице Энни и Хеймитча) все же победил, так что за право вырваться из дома пришлось побороться.

Пит боялся брать ребенка на руки, а Джоанна, увидев во мне малейшую заинтересованность, сразу же вручила Финника, потому что за эти недели изрядно устала от своей новой и совершенно неожиданной роли. А я не могла даже дышать, заворожено наблюдая за подрагивающими в полудрёме длинными ресничками и крошечными маленькими ручками, крепко обхватившими мои пальцы. Он был еще совсем не похож на моего дорогого друга Финника, но я все равно ощущала трепет вперемешку с чувством вины. Ведь его отец, который мог точно также разглядывать пухлые щеки и светлые завитки волос, пожертвовал своей жизнью ради меня. Мысли об этом были настолько болезненными, что ночью я несколько часов не могла успокоиться в объятиях всё понимающего Пита, крепко прижимающего меня к себе и дарящего такие нужные слова поддержки.

В доме Энни тогда было столько людей, что голова шла кругом. Как и было обещано, за новоиспеченной матерью присматривали лучшие врачи Капитолия, несколько раз в день заглядывающие в гости, как и моя мама; Эффи Тринкет собственной персоной проводила всё время либо у кроватки Финника, либо болтая с Энни, либо раздавая указания другим многочисленным помощникам, заполонившим дом по указанию Плутарха.

Во всей этой суматохе я впервые поняла, каким количеством совершенно разношерстных связей мы обросли за те несколько тяжелых лет. Оказалось, что почти в каждом уголке нашей огромной страны есть кто-то неравнодуший к судьбе бывших Победителей. Но ведь так и бывает, верно? Друзья всегда познаются в беде. И наши, как на подбор, оказались верными и преданными.

— Во сколько приедут остальные? — вырывает меня из размышлений Энни.

Спохватываюсь, что мы слишком засиделись, свалив всю подготовку на Пита. Уверена, он вовсе не против, что я не кручусь на кухне, как обычно больше мешая, чем помогая, все же гости наполнят наш дом именно из-за меня.

«Не из-за меня, а ради меня» — поправляю себя мысленно. Ведь они могли и не приезжать, это все лишь день рождения. Наши близкие соберутся здесь только лишь из-за того, что скучали.

— К вечеру. Но с моей нынешней скоростью лучше выдвинуться домой уже сейчас.

Энни встает первая и подает мне руку, которую я охотно принимаю, с трудом поднимаясь на ноги.

Финник просит пойти через Котел, чтобы он мог заглянуть в лавку своего друга и поздороваться. Мы не возражаем. И пока Энни размышляет, что успело измениться за почти год с их последнего визита, я наблюдаю за внучкой Сэй, хлопочущей на большой открытой кухне ее бабушки. Сэй нет с нами уже почти год, и Пит так боялся, что девочка снова закроется в себе спустя столько лет тяжелой работы со специалистами, но она смогла собраться и продолжить семейное дело. Мы обнимаемся при встрече, и я напоминаю про ужин вечером, хоть и знаю, что она не забудет: утром я уже получила от нее свою любимую баранину с черносливом в подарок.

Дома царит ощущение легкого хаоса, которое бывает всегда, когда ожидаешь гостей в преддверии праздника. Дочка отцепляется от Финника только когда видит Пита и быстро переключает всё свое внимание на то, чтобы украсть что-нибудь из каждой заготовки на кухне. Наблюдать за этой парочкой, щебечущей порой на каком-то только им известном языке — моё самое любимое занятие.

Пит — прекрасный отец. И восхитительный муж. За прошедшие годы не было и дня, чтобы я не гордилась им и нашей семьей.

Вот и сейчас, совершенно наигранно возмущаясь из-за количества сырого песочного теста, которое заталкивает себе в рот дочка, и получая снисходительный поцелуй от Пита, я переполняюсь этим чувством.

Когда-то оно было таким сильным, что даже пугало. Ведь, заполучив в жизни что-то настолько хорошее, я могла думать лишь о том, что могу всё потерять. Мысли временами становились настолько назойливыми, что вызывали панику. Потребовались годы работы над собой, чтобы избавиться от них и научиться ценить каждый момент.

Мне помогли обычные рутины, приносящие радость. Как, например, помощь Кэсси с ее школой, ставшей впоследствии моим постоянным местом работы и настоящей отдушиной. Сначала я чувствовала что-то вроде вины из-за того, что провожу там больше времени, чем в нашей пекарне, но Пит быстро развеял все мои сомнения. «Когда я вижу, как ты поёшь с этими детьми, — сказал он однажды, — я снова вспоминаю ту маленькую девочку, в которую влюбился, и ощущаю себя настоящим счастливчиком».

И я тоже зачастую ощущаю себя самой везучей на свете. Например, когда наблюдаю за Хеймитчем в белоснежной идеально выглаженной рубашке в ожидании поезда с нашей капитолийской наставницей, заглядывающей в гости гораздо чаще, чем требует того этикет. Или когда Кэсси смеется над количеством печенья, которое Пит ежедневно приносит из пекарни, чтобы угостить детей в перерыве между занятиями. Или когда по утрам еще сонная дочка зарывается в мои волосы, обхватив за шею своими маленькими ручками, и размеренно дышит.

Кажется, все эти годы сотканы из тысяч моментов настоящего счастья. Вот Пит, снова взявшийся за кисть, уговаривает меня позировать ему, и я старательно пытаюсь не шевелиться, краснея и кусая губы, пока он сантиметр за сантиметром оглаживает меня взглядом. В тот вечер картине не суждено получиться, но никто из нас ни капельки не огорчается.

Вот мы заканчиваем Книгу Памяти, над которой работали долгих два года, и Плутарх просит позволить сделать ему несколько копий, а потом и вовсе отдает ее в широкую печать. Позже, листая плотные страницы со своим рукописным текстом и фантастическими рисунками Пита, я понимаю, что, благодаря этой книжке, память о дорогих нам людях будет жить еще долго после того, как нас не станет.

А вот Хеймитч впервые берет на руки нашу дочь и быстро смахивает слезы, а мы делаем вид, что вовсе их и не заметили. Впрочем, совсем скоро слезы становятся нормой, и я без стеснения плачу, когда он ведет её за ручку по своему двору и рассказывает про каждого гуся, встречающегося на пути, а она громко хохочет и просит «дедушку» посадить её к себе на плечи.

Не знаю, была ли удача на моей стороне с самого начала, но сейчас я крепко держу её за хвост и, уверена, никогда не отпущу. Ведь моё счастье — это моя семья, мои друзья и то будущее, которое мы в итоге смогли построить для своих детей.

А когда после вечера в кругу самых близких людей мы снова остаемся с Питом вдвоем, и он целует мой живот, укладываясь рядом, чтобы почитать вслух одну из своих любимых сказок, я в очередной раз благодарю судьбу за этот шанс, которым нам хватило ума и сил воспользоваться.

Я благодарю судьбу за каждый день нашей заново отстроенной жизни, хоть и ни на миг не забываю, какой ценой она нам досталась.

И эту память никому у нас не отобрать.