Реконструкция точки зрения Гитлера на исторические революции часто не проста по нескольким причинам: во-первых, он высказывался довольно редко, кратко и «походя», например о Великой французской революции, а, во-вторых, его оценка в высшей степени противоречива. Однако эта противоречивость является выражением того факта, что его отношение к великим революциям — особенно к Французской революции 1789 г. и к русской Октябрьской революции (на последней мы по соображениям систематики можем остановиться лишь в более позднем параграфе [VII.3.г]) — характеризуется одновременно восхищением и неприятием.

По свидетельству Эрнста Ганфштенгля, одного из самых близких Гитлеру людей в ранние годы, особый интерес «пожирателя книг» Гитлера занимала, помимо Фридриха Великого, Великая французская революция[408]. Изучая закономерности успеха какой-либо революции, он часто ссылался на пример Французской революции. Например, в «Майн кампф» он подкреплял свой тезис, согласно которому революции подготавливаются не столько письменными источниками, сколько силой великих ораторов, ссылкой на Французскую революцию: не следует думать, говорил Гитлер, что «Французская революция когда-либо совершилась бы благодаря философским теориям, если бы не нашла руководимую демагогами высшего класса армию подстрекателей, которые раздували страсти и так уже измученного народа, пока, наконец, не последовало то страшное извержение вулкана, которое заставило всю Европу оцепенеть от ужаса». В другом месте «Майн кампф» секретом успеха Французской революции он называет «демонстрацию новой великой идеи»[409].

В речи перед представителями германской прессы 10 ноября 1938 г. в Мюнхене он также привел Наполеона и Французскую революцию в доказательство силы пропаганды: Наполеон победил вовсе не только как стратег и гениальный полководец, «впереди него неслись Марсельеза, идеи Французской революции», так что Наполеон «частично пожал то, что раньше посеяла эта революция»[410]. Ту же мысль он развил спустя шесть лет перед офицерами и генералами: «Когда однажды французские революционные армии вышли на защиту своих революционных идеалов, которые своим галльским фразерством все-таки воодушевляли миллионы, то можно было увидеть, что старые, абсолютно вымуштрованные армейские формирования перед ними просто разваливались, частично потому, что впереди шла революционная идея и они начинали лопаться, частично потому, что она [революционная идея] обладала превосходством»[411]. В записи от 5 марта 1945 г. в своем дневнике Геббельс рассказывает, что во время разговора о реформе армии, которая в Германии была упущена, но предполагалась в послевоенное время, Гитлер сослался на то, что и реформа армии во Франции осуществлялась не во время Французской революции, а в ходе Наполеоновских войн[412].

Мы привели эти довольно разные ссылки Гитлера на Великую французскую революцию, поскольку они демонстрируют нечто общее: Гитлер, с одной стороны, пытается вывести из определенных событий Французской революции общие закономерности революции и перенести их на свою собственную революцию, а с другой стороны, он одновременно пытается оправдать определенные собственные взгляды, действия или также — как в последней цитате — отсутствие действий аналогиями и параллелями с Французской революцией.

Таким образом, он ставил свою собственную революцию в один ряд с Великой французской революцией. Однако его отношение к последней в принципе было двойственным. 6 июля 1920 г. он сказал, что Французская революция была — в противоположность Ноябрьской революции — «национальной и созидательной»[413]. Что, как следует из одной его речи 20 сентября 1920 г., Гитлер отвергал лозунги Французской революции (свобода, равенство, братство), излишне напоминать[414]. В речи 12 января 1921 г. он вновь привлек Французскую революцию в доказательство собственных взглядов и заговорил в этой связи о Людовике XIV и его «роскошной придворной жизни», которая «заложила основу для будущей революции, каковая дала корсиканцу Наполеону, опять-таки человеку из народа, возможность вновь завоевать для Франции былое значение в мире»[415]. Таким положительным высказываниям противостоят другие оценки. 18 января 1923 г. он интерпретировал Французскую революцию 1789 г. как попытку «еврея» «натравить частично уже разложившийся буржуазный слой арийского народа на им уже совершенно разложенное аристократическое сословие», чтобы позволить обеим силам в конечном итоге уничтожить друг друга в борьбе и затем установить собственное господство. Однако это еврею не удалось, потому что у него еще не было достаточно «умников, чтобы осуществлять господство над французским народом. Поэтому, полагает Гитлер, благодаря инсценированной евреем революции буржуазия стала в государстве фактором власти»[416].

Помимо таких откровенно путаных, пронизанных расовой идеологией оценок, встречаются, однако, и более дифференцированные высказывания; 12 сентября 1923 г. он заявил, например, что не только Французская революция 1870 г., но и революция 1789 г., хотя и были произведены людьми, «из которых не все имели в виду благо Франции», в результате увеличили ее благо — в полную противоположность мятежу ноября 1918 г.[417] В «Майн кампф» он также противопоставляет Ноябрьскую революцию Французской революции 1789 г.: в то время как первая «не породила ни одну голову некоторой величины», Французская революция выдвинула Робеспьера, Дантона и Марата. Капитулировать перед ними — это еще понятно, но не перед каким-то Шейдеманном, Эрцбергером или Эбертом[418].

В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» 13 июля 1929 г. Гитлер использует 14 июля, день штурма Бастилии и национальный французский праздник, как повод провести сравнение между Великой французской революцией и Ноябрьской революцией. Ноябрьская революция была, по словам Гитлера, лишь «более или менее жалкой копией» Французской. Правда, штурм Бастилии был все же иным предприятием, чем «бунт дезертиров и уголовников» в 1918 г. Французская революция все-таки «выдвинула крупных личностей», даже если речь шла о «канальях, преступниках». Стоит только сравнить «фанатиков Конвента» («фанатик» у Гитлера не имел уничижительного значения, а был одной из высших похвал) со «сбродом» германского революционного правительства. «Прежде всего, — продолжает Гитлер, — Французская революция все-таки была, по крайней мере вовне, героическим предприятием» в отличие от германской революции. Из Французской революции и ее „отчаянных генералов“ все-таки вырос Наполеон. <…> Время и историческая эпоха, которые могут предъявить в качестве последнего представителя великого корсиканца — это все-таки нечто иное, чем период, получающий свое пластичное выражение в гениях спекуляции»[419].

Рядом с такими положительными высказываниями о Французской революции стоят опять-таки и отрицательные. Отрицательно он, естественно, оценивал начатую революцией эмансипацию евреев[420], из-за чего наступил период продолжительных внутренних беспорядков, при этом не были решены никакие полезные для народов задачи. Французская революция открыла «либеральную эпоху», которая не смогла дать «ни одному народу великую идею, действительно двигающую миром, зато породила тем более основательные тенденции распада»[421]. Как объяснял Гитлер в своей «Второй книге», буржуазный мир, правда, полагал, что может свергнуть феодальный, «в то время как на самом деле предоставил буржуазным торгашам, адвокатам и журналистам продолжать совершать его ошибки. У него никогда не было ни одной собственной идеи, зато было безмерно много самомнения и денег»[422].

Через шесть лет, в речи по вопросам культуры на имперском партсъезде 1934 г. Гитлер истолковывал Французскую революцию как начало новой эры. Она была первым «стихийным всплеском» того брожения, которое потрясло до глубочайших основ почти тысячелетний мир идей и общественного порядка. Эту открытую Французской революцией эру Гитлер оценивал ни однозначно негативно, ни исключительно позитивно. Чувствуется восхищение, когда он говорит о «бурном нетерпении», с которым человек пытается с начала этой эры открыть тайны мира и своего собственного бытия: «Были освоены континенты. Началось продвижение человека на вершины, в широты и глубины. В ледяные поля Арктики и в зоны тропических пустынь и лесов, через все моря, к вершинам вечных горных великанов стремятся его исследовательский порыв, его любопытство и его жадность!» Гитлер говорит о «внезапно, как бы волшебной силой, развернутой гениальности», выражающейся в изобретениях и открытиях, с восхищением говорит о появляющейся новой «великой державе физики и техники», а также химии. Мир предположительных знаний и предрассудков рассыпался, уступив место новым взглядам, патриархальный общественный порядок «разорван до самых глубин» и т. д. Кроме восхищения, слышного в этих словах, он видит и «всемирную идею либеральной эпохи», но как предшественницу марксистского социализма, он говорит о грандиозной и зловещей игре, разворачивающейся на наших глазах. Национал-социалистическая революция завершает эту эпоху «хаотического смятения»[423].

На Имперском партийном съезде двумя годами позднее Гитлер в речи по вопросам культуры вновь останавливается на Французской революции и начатой ею эпохе. Часто довольно цветистые и патетические слова Гитлера отражают его противоречивое — с одной стороны, восхищенное, а с другой стороны, негативное — отношение к событию Французской революции и открытой ею эпохе. С одной стороны, он говорит об «ужасных явлениях Французской революции» — с другой, однако, — о «гениальном боге войны», поднимающемся из ее хаоса и свергающем европейский мир, уже внутренне разложенный опережающей идеей. «И с короткими временными промежутками рушатся всё новые династии, всё новые государства превращают свою изжившую [sic!] себя авторитарную форму в мнимые современные демократии»[424]. В этой речи обнаруживается и мысль, что просвещенный абсолютизм Фридриха Великого и Иосифа II воспрепятствовал подобному развитию в Пруссии или в Австрии. Предчувствуя грозящее потрясение, они, как монархи, сделали практические выводы и тем самым отняли у грядущих революционных событий в своих государствах целый ряд «якобы оправдывающих их внутренних предпосылок, силе инфекции французских революционных идей был заранее поставлен заслон!»[425] Эту мысль Гитлер повторил через пять лет в своих застольных монологах: «Если Германия избежала Французской революции, то только потому, что здесь были Фридрих Великий и Иосиф II»[426].

Сам Гитлер, всю жизнь восхищавшийся Фридрихом Великим, видел себя, подобно ему, просвещенным правителем, которому в XX в. выпала задача пошаговым преодолением унаследованного общественного порядка отнять у большевистской революции ее предпосылку. Однако это должно было произойти в результате революции, идеи которой обладают такой мощной, все опрокидывающей силой, что, как он однажды сказал Вагенеру, «Французская революция» по сравнению с этим «кажется детской игрой»[427]. В 1932 г. он грозил «находящимся у власти», что, если они будут обращаться с народом, как перед Французской революцией, они могут быть уверены, что вызовут такую революцию, которая «возможно, будет еще мощнее, чем Французская революция»[428].

Подводя итоги сказанному до сих пор, можно констатировать, что по-прежнему распространенная точка зрения, согласно которой национал-социалисты видели себя «сильным контрударом против Французской революции»[429], действительно верна, но описывает лишь одну сторону их отношения к этому эпохальному событию. Часто цитируемое высказывание Геббельса о том, что с захватом власти «1789 год вычеркивается из истории»[430], не следует — во всяком случае, что касается Гитлера — интерпретировать таким образом, что национал-социалисты рассматривали свою революцию просто как антитезу Французской революции. Гитлер, конечно, понимал свою революцию как отрицание начатой в 1789 г. «всемирной идеи либерального века», но, с другой стороны, он видел себя самого в традиции открытой Французской революцией эпохи модерна, технических изобретений, разрушения традиционных и религиозных картин и связей мира. Как мы покажем в главе V.3, он сам отрицал идеи французского Просвещения не целиком, а рассматривал их и как начало оцениваемого им позитивно расчета с суеверием, иррационализмом и религией.

Не считая этой вполне амбивалентной оценки эпохи, открытой Французской революцией, революция как таковая представляла для Гитлера образец, к которому он неоднократно обращался и на котором он пытался учиться.

Однозначно позитивно Гитлер оценивал провозглашение республики во Франции в сентябре 1870 г. Как известно, 1 сентября 1870 г. армия Мак-Магона капитулировала после битвы под Седаном; Наполеон III был взят в плен, и по инициативе республиканцев Фавра и Гамбетты три дня спустя последовали провозглашение Третьей республики и образование правительства национальной обороны. Благодаря этому действию, писал Гитлер в статье 20 февраля 1921 г., должна была быть восстановлена честь французской нации, и она была восстановлена: «Французам было достаточно свергнуть императорское правление, поскольку оно представлялось им слишком слабым. Но на его место они поместили революционную, заряженную национальным восторгом, энергию республики»[431]. Эта революция, говорил Гитлер в сентябре 1923 г., явно увеличила благосостояние Франции, поскольку революцию совершили, «чтобы спасти падающий триколор». Воля к защите государства создала французскую республику. Поэтому она была не символом бесчестья, а символом «по меньшей мере честной воли к сохранению государства. Французская национальная честь была восстановлена республикой»[432]. Как мы видели в первой главе, Гитлер считал революцию в Германии в ноябре 1918 г. принципиально вполне возможной и оправданной, а в качестве модели такой революции, не связанной с «обезоруживанием нации», он неоднократно приводил провозглашение республики во Франции в сентябре 1870 г.[433]

В речи 8 декабря 1928 г. Гитлер сравнил военный крах 1870 г. во Франции и 1918 г. в Германии. Лозунг во Франции тогда гласил: «Империя умерла, да здравствует республика», что, однако, означало, одновременно: «Слабеющее сопротивление умерло, должно начаться мощное сопротивление». Таким образом, репутация Франции в мире вряд ли пострадала[434]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» 6 июля 1929 г. Гитлер снова сравнил провозглашение республики во Франции в 1870 г. и провозглашение Ноябрьской республики. Правда, и во Франции это изменение формы государства сначала было предпринято «парижским сбродом под руководством журналистов и адвокатов», и здесь во главе народа стали евреи, «но тем не менее спустя несколько месяцев французская республика укрепилась как форма государства». Судьба от этого, правда, не изменилась, но была, по крайней мере, предпринята серьезная попытка. «Революция 1870 года дала новое оружие в руки французского народа, революция 1918 года разбила оружие немецкого народа. <…> Французская республика поэтому укоренилась в сердцах многих — и не худших — французов. Свой триколор они спасли из большой войны, если и не победоносно, то и не обесчещенным»[435].

В ответе на речь социал-демократа Велса, направленную против закона о предоставлении чрезвычайных полномочий 23 марта 1933 г., Гитлер прямо сослался на модель Французской революции 1870 г. Было бы возможно, сказал Гитлер, придать германской революции тот же размах и то же направление, какое Франция когда-то придала своему подъему в 1870 г. «По вашему усмотрению можно было бы превратить германское восстание в истинно национальное, и тогда у вас было бы право, если бы знамя новой республики вернулось не победоносным, по крайней мере заявить: мы сделали все, чтобы предотвратить эту катастрофу последним призывом к силе немецкого народа»[436].

О германской революции 1848 г. Гитлер высказывался редко, но всегда положительно. В статье 10 ноября 1928 г. в «Иллюстрированном наблюдателе» он упрекнул «людей ноября» в том, что они взяли в свои грязные руки черно-красно-золотой флаг «порядочных мартовских революционеров. Патриоты 48-го года верили, что однажды смогут под этим знаменем покончить с временем жалкого германского бессилия, в то время как для новогерманских революцеров оно служит символом разоружения германской чести и германской силы»[437]. В другой статье в «Иллюстрированном наблюдателе» (январь 1929 г.) Гитлер оценивает мартовских революционеров (по меньшей мере часть их) как «честных патриотов», при необходимости готовых выйти за их великогерманский идеал на баррикады. Это были «упрямые, но в основном опять-таки ценные люди, которые, сначала, преодолев узость своего партийного круга, смогли оказать ценные услуги и проделать ценную работу. При этом люди эти не терпят ущерба от того, что и тут заправилами были евреи»[438].

После того как Гитлер, присоединив Австрию в марте 1938 г., основал «Великогерманский рейх», он, выступая в Императорском зале Ремера во Франкфурте, включил себя прямо в традицию революции 48 г. Он счастлив иметь право войти сегодня в этот город «человеком, который воплотил то страстное стремление, которое когда-то нашло здесь свое глубочайшее выражение. Дело, за которое 90 лет назад [т. е. в марте 1848 г. — Р. Ц.] боролись и проливали кровь наши предки, сегодня может рассматриваться как завершенное»[439]. Когда, например, в речи памяти Гинденбурга 6 августа 1934 г. Гитлер говорил о «сумбурной революции» 1848 г.[440], то с этим не была связана общая негативная оценка. При спуске на воду «Бисмарка» в феврале 1939 г. Гитлер сказал, что это была движимая революционными настроениями, „идеалистичная по целям”, но по „методам”, однако, „сумбурная эпоха“»[441].

В дневниковой записи от 6 февраля 1940 г. Геббельс рассказывает о беседе с Гитлером, в которой тот очень благосклонно судил о революции 1848 г.: «Демократы 48-го были великогерманскими идеалистами. Не сравнить с ноябрьскими демократами. Все ненавидели династии и Австрию, поскольку она разрушала империю. Надо осознавать эту линию, чтобы прийти к справедливому суждению»[442]. Мы можем, следовательно, констатировать, что немногочисленные высказывания Гитлера о революции 1848 г., в принципе, свидетельствуют об однозначно позитивной оценке этого события.

Уже при описании отношения Гитлера к Ноябрьской революции, а также при изучении его взгляда на Французскую революцию 1789 г., революцию 1848 г. в Германии, а также восхищавшее его как образец провозглашение Третьей республики во Франции мы видели, что он предполагал наличие за этими событиями «евреев» как заправил. В параграфе VII.3.г мы покажем, что он и большевистскую революцию сначала считал махинацией еврея, хотя позднее пришел к выводу, что при Сталине она утратила свой первоначальный («еврейский») характер.

Все эти революции, хотя они, по мнению Гитлера, развязывались «евреем», были для него одновременно образцом и ориентиром. Революции — это было одним из основных убеждений Гитлера[443] — всегда возглавляются и организуются «историческими меньшинствами». Таким «историческим меньшинством» для него были евреи, т. е. они были революционерами в чистом виде. Поэтому он одновременно их боялся и ими восхищался — позиция, которая была определяющей и для его отношения к марксизму/ коммунизму[444]. В беседе с венгерским премьером Стояи, которого он хотел убедить в необходимости «решения еврейского вопроса», Гитлер утверждал даже 7 июня 1944 г., «что без евреев не было бы революций», ибо «когда во времена кризисов еврей отсутствует, то нет и катализатора для революции»[445].

С другой стороны, Гитлер считал себя самого революционером и поэтому постоянно пытался извлечь уроки из революций, называемых им «еврейскими». Йохен Тис выдвинул идею, согласно которой Гитлер приписывал своему противнику, еврею, собственную цель, а именно завоевание мирового господства[446]. С этой точки зрения для Гитлера евреи были «отрицательным образцом», но не только из-за их цели и их способности установить мировое господство, но и прежде всего потому, что они представляли целеустремленное историческое меньшинство и, следовательно, были в состоянии эффективно возглавлять и организовывать революции. Гитлер восхищался евреями и по той же причине их боялся. Поэтому он пытался, с одной стороны, учиться у них, а с другой стороны, именно из-за их особой опасности он должен был бороться с ними, используя самые жестокие методы и с крайней последовательностью.

Уже на очень ранней стадии его политической деятельности Гитлер подчеркивал революционные претензии его партии и полемизировал со сторонниками лозунга «спокойствия и порядка». «Наша партия, — говорил Гитлер в речи в октябре 1920 г., — должна иметь революционный характер, ибо состояние „спокойствия и порядка“ означает только сохранение нынешнего свинарника»[447]. Быть германским и национальным, подчеркивал он, обращаясь к другим национальным группам, означает сегодня не «мечтать, а быть революционным»[448]. «Освобождение Германии, — заявил он 29 июля 1921 г. на одном из собраний НСДАП, — может прийти только от немцев, не от парламента, а через революцию»[449]. В заметках к речи 26 августа 1921 г. он противопоставлял «революционное движение» «парламентской партии» и требовал «революционную программу», которая должна не сковывать, а высвобождать силы[450].

В ранние годы своей политической деятельности Гитлер решительно выступал против участия в выборах, так как боялся, что партия скомпрометирует себя участием в парламентской системе и потеряет характер революционного движения. В опубликованной в июле 1922 г. статье он выдвигает такой аргумент: опыт учит, «что тот, кто подвергает себя опасности, от нее и гибнет». Не все нынешние политики вошли в парламент «преступниками», многие из них сначала были идеалистами, «так же… как мы сейчас, но парламентское болото и трясина постепенно задушили их лучшее Я и сделали их тем, чем они являются сегодня»[451].

В июле 1921 г. Гитлер демонстративно вышел из НСДАП. В заявлении о выходе он, помимо прочего, привел аргумент, что НСДАП была основана как революционное движение и поэтому должна отбросить всякую парламентскую тактику[452]. «В парламенты мы не хотим, — заявил Гитлер в речи в феврале 1922 г., — кто отправляется в трясину, в ней и погибнет»[453].

В вышеупомянутой статье по вопросу участия в выборах Гитлер объясняет: речь идет не о том, чтобы улучшить или реформировать ситуацию и «предотвратить парламентское обнищание». Напротив, единственной целью должно быть сознательное количественное и качественное увеличение ущерба, пока у народа наконец не раскроются глаза «и гнилой дом не рухнет. Мы не улучшатели, а революционные реформаторы»[454].

Обращаясь к СА, Гитлер в июле 1922 г. назвал задачей движения «однажды революционно перестроить Германию до основания»[455]. На неоднократно выдвигаемый ему слева упрек в том, что он реакционер, Гитлер отвечал, что национал-социалисты стремятся к революции[456]; в другом месте он говорил о «немецкой германской революции»[457]. В речи 15 января 1923 г. Гитлер заявил, что национал-социалисты готовят «намного большую революцию, чем революция 1918 года»[458]. «Германскую революцию» он понимал как «первый шаг к созданию государства на определенном мировоззрении»[459]. В месяцы, предшествовавшие ноябрьскому путчу 1923 г., который Гитлер рассматривал как попытку «национальной революции», он придерживался революционной позиции НСДАП: «Германии нужна революция, а не реформа», — сказал он в интервью нью-йоркской газете «Мир» [ «The World»][460]. Кара он не считал способным играть роль революционера. Он не личность, а лишь честный чиновник, у которого отсутствует политический инстинкт: «Такой не может ничего добиться, только революционер, как Сулла или Иван Грозный». А вообще-то история всех революций учит, «что они никогда не удаются человеку старой системы, только революционеру»[461].

На одном из собраний СА в середине октября 1923 г. Гитлер объявил, что «революционная волна» сметет все, что годами душит Германию[462], а на следующий день он говорил о «германской революции, которая перестроит тело и душу нашего народа»[463].

Свою попытку путча 8 ноября 1923 г. он понимал как попытку национальной революции. Войдя «маршем» в Бюргербройкеллер в Мюнхене, он воскликнул: «Сообщаю присутствующим, что национальная революция вспыхнула по всей Германии»[464]. До неудачи этого путча Гитлер представлял себе революцию скорее как насильственный акт, даже если стремился к тому, чтобы не противоречить «главным господам» и «фактическим властям», т. е. представителям государственного авторитета в Баварии — рейхсверу и полиции[465].

После провала путча Гитлер внес изменение в свою революционную стратегию и тактику. Оглядываясь назад, он объяснил, что во время заключения пришел к следующему убеждению: «Насилием больше ничего не добиться. Государство уже слишком укрепилось, у него есть оружие!»[466] Однако, по словам Гитлера, многие его сторонники не поняли этот вывод и вытекающую из него модификацию тактики[467]. В «Майн кампф» Гитлер объяснил, что борьба «легальными» средствами будет вестись столько времени, сколько ими будет пользоваться подлежащая свержению власть, «но не побоимся и нелегальных, если и угнетатель их применит». Вопрос легальности, по его мнению, играет подчиненную роль, если государство больше не выполняет свою задачу. Эти формулировки заставляют усомниться в том, что Гитлер еще в тюрьме однозначно принял решение в пользу тактики легальности. Против этого говорит и тот факт, что в «Майн кампф» он назвал участие в парламентаризме одной из основных ошибок «Пангерманского движения» вокруг Шёнерера. «Вход в парламент отнял у него мощный порыв и обременил всеми слабостями, свойственными этому институту». Гитлер отвергал и аргументы, выдвигаемые сторонниками участия в парламентских выборах, о том, что парламент надо «разложить изнутри» или использовать его как форум для просвещения широчайших народных масс. Говорить перед таким «форумом» означает не что иное, как «метать бисер перед известными животными». Успех здесь может быть только нулевым. Как только «Пангерманское движение» отдало душу парламенту, оно получило «парламентариев» вместо вождей и борцов. Но тем самым оно снизилось до уровня обыкновенной ординарной политической партии. Если эти формулировки указывают на то, что Гитлер по-прежнему скептически относился к участию в парламентских выборах, то другое место в «Майн кампф» демонстрирует, что он не хотел исключать такое участие в принципе. Движение, пишет Гитлер, является антипарламентским, и его участие в парламентском институте может иметь смысл только как «деятельность по его разрушению, по устранению учреждения, в котором мы должны видеть одно из тяжелейших явлений упадка человечества»[468].

Если после тюремного заключения Гитлер решился на участие в парламентских выборах, то это никоим образом не означало изменения его отношения к парламентской демократии или отказ от его революционных претензий. Как он заявил в речи 6 марта 1929 г., национал-социалисты будут «легальным путем ковать то легальное оружие, которое предназначено для того, чтобы довести до конца победу движения, и мы будем видеть победу движения только в том, что мы уберем и искореним разрушителей нашего народа». Своей целью он назвал также «непарламентскую, германскую народную диктатуру», которая «разумеется, совершенно легально устранит демократию». Существенно то, что другое правление устанавливается легальными средствами. Когда это правление будет установлено, «да защитит ее господь от этой легальности»[469].

Несмотря на участие в парламентских выборах, Гитлер не верил в их значение и в то, что судьба нации решается единственно и только лишь в день выборов. «Если мы, национал-социалисты, тем не менее вступаем на этот путь, то только потому, что сегодня, к сожалению, не можем идти другим путем, чтобы не подпасть под жесточайший государственный террор»[470]. Гитлер неоднократно подчеркивал, что национал-социалисты являются парламентской партией не из принципа, а «по принуждению, от безвыходности, и это принуждение называется конституция». Конституция, по его словам, действительно вынуждает национал-социалистов использовать это средство, но не вынуждает преследовать определенную цель, а предписывает лишь путь, метод[471].

Хотя тактика легальности в конце концов оказалась правильной, в ней таилась опасность, что в революционные претензии Гитлера больше не будут верить. То, что Гитлер в своих ежегодных речах-воспоминаниях 8 ноября возлагал на свой неудачный путч ответственность за то, что он и дальше мог соединять принцип легальности с революционными претензиями, было, вероятно, чем-то большим, чем высказываемое задним числом оправдание путча. 8 ноября 1933 г. он, например, заявил: «Этот вечер и этот день [8 ноября 1923 г.], они сделали для нас возможным бороться легально в течение десяти лет. Ибо не обманывайтесь: если бы мы тогда не стали действовать, я никогда не смог бы основать революционное движение, сформировать и сохранить его и при этом все-таки оставаться легальным. Мне бы по праву сказали: ты говоришь, как другие, а действовать будешь так же мало, как другие. Но этот день, это решение позволили мне, несмотря на все сопротивление, продержаться девять лет»[472].

Через два года Гитлер заявил в речи в память об этом событии: «Когда пролилась эта кровь [8 ноября 1923 г. — Р. Ц.], закончился первый акт германской драмы. Ничего больше сделать было нельзя. Потому что теперь легальное насилие стояло с оружием перед национальным освободительным движением. И теперь должно было прийти осознание, что этим путем в Германии больше идти нельзя. Время прошло. И вот вторая бесконечная заслуга павших. Девять лет я должен был легально бороться за власть в Германии. До меня это пытались многие другие. Но поскольку они проповедовали легальность, в свое движение они смогли заполучить только слабаков, только трусливых. Революционные, активные люди стояли вне их рядов. Если бы я в ноябре 1923 года не попробовал эту революцию, то не мог бы девять лет говорить: с этого момента боремся только легально. Или я бы заполучил только половинчатых». Когда его противники внутри партии выступали и критиковали его курс легальности, Гитлер мог им ответить: «Господа! Чего вы хотите, вы хотите учить меня, как бороться? Где вы были, когда мы ударили? Мне не нужны ваши поучения о революции или легальности. Все это я уже однажды сделал. У вас не оказалось мужества. Так что теперь помалкивайте!»[473]

Что ссылка на насильственную революционную попытку ноября 1923 г. действительно играла важную роль в спорах с противниками внутри партии, становится ясно из письма Грегора Штрассера от 7 августа 1930 г., в котором он отчетливо высказал свое отрицательное отношение к критике со стороны своего брата Отто. Между последним и Гитлером незадолго до этого произошел окончательный разрыв, причем свою роль сыграл и спор по вопросу о «легальной» революции. «Адольф Гитлер и его сотрудники, — пишет Грегор Штрассер, — никогда не скрывали, что хотят одного, а именно власти в государстве, причем целиком и полностью, чтобы потом реализовать то, что они уже описали и провозгласили в 1919 г. Никогда не отстаивалась точка зрения, что захват власти может быть достигнут только одним путем, а именно революцией снизу, хотя в соответствующее и подходящее время и такая попытка была предпринята с риском для жизни 9 ноября 1923 г., притом что ни один из находящихся сегодня в „революционном“ лагере не участвовал и даже не был членом партии»[474].

Из этой аргументации Г. Штрассера, как и Гитлера, становится ясным значение 9 ноября 1923 г. во внутрипартийных спорах. Гитлер всегда мог сослаться на то, что он вполне в состоянии действовать как революционер, если понадобится и с использованием насильственных средств. Но, хотя Гитлер восемь лет придерживался провозглашенного им курса легальности, не только у многих его сторонников, особенно в СА и среди левых нацистов[475], но и у него самого иногда возникали сомнения в том, что этот путь действительно приведет к успеху.

В августе 1932 г. возникла взрывоопасная ситуация, скрытые причины и взаимосвязи которой до сих пор в значительной степени остаются неясными. Это было после выборов 31 июля 1932 г., на которых НСДАП с большим отрывом стала сильнейшей партией, и как ее членам и сторонникам, так и ее вождям казалось, что до превращения успеха в давно желанную политическую власть рукой подать. Геббельс пишет в дневнике на следующий день после выборов: «Теперь нам нужно во власть и искоренять марксизм. Так или так! Что-то должно случиться. Время оппозиции закончилось. Теперь дела! Гитлер того же мнения. Теперь события должны проясниться, а потом надо принимать решения. К абсолютному большинству мы так не придем. Значит, пойти иным путем. Мы стоим перед тяжелыми решениями»[476].

2 августа происходит его разговор с «фюрером»: «Гитлер думает. Перед тяжелыми решениями. Легально? С Центром? Блевать хочется! Пресса разгадывает загадки. Всё ерунда! Мы думаем, но не приходим ни к какому результату». 6 августа Геббельс записывает: «Волна террора нарастает. За этим обычно следуют убийства из мести или в драке. Что-то должно случиться. А именно что-то окончательное. О половинчатых решениях не может быть и речи. Новые люди, новые идеи, новый курс. И потом решительно стряхнуть реакцию. Это главное». Геббельс возлагает все надежды на непосредственно предстоящий захват власти: «Если рейхстаг отклонит закон о предоставлении чрезвычайных полномочий [который, стало быть, планировался уже тогда. — Р. Ц.], отправим его по домам. Гинденбург умрет уже при новом кабинете. Мы никогда больше не отдадим власть, нас придется выносить трупами. Это будет окончательное решение. Это будет стоить крови, но она проясняет и очищает. У врат власти. Сохранять нервы. Не уступать. Быть мужественными. Великий час настал»[477].

Тем временем по Берлину поползли слухи о запланированном путче национал-социалистов: с вечера 8 августа на Вильгельмштрассе полиция несет караульную службу, вооруженная карабинами[478]. Геббельс пишет в дневнике о «глупостях» СА и планах главы берлинских СА графа Хельдорфа, которым надо воспрепятствовать, записывает, однако, двумя днями позднее: «СА стягиваются вокруг Берлина. Это очень нервирует господ. Вот в чем смысл учений. Они уступят. <…> Стянуть СА. Это поднимает настроение»[479]. Очевидно, национал-социалисты намеревались угрозой путча СА вынудить «легальную» передачу власти Гитлеру. В ответ Шлейхер вызывает к себе вождя берлинских СА и заявляет ему, что, если безобразия не прекратятся, рейхсвер будет стрелять[480]. Гитлер возвращается из Оберзальцберга в Берлин, он хочет поговорить с президентом Германии и потребовать всю власть. Накануне беседы, как мы знаем из мемуаров барона Э. фон Аретина, ситуация драматически обостряется. Баварскому премьеру Хельду звонят из Берлина: Гитлер якобы стянул вокруг Берлина 60 000 штурмовиков, чтобы ночью войти в Берлин и вынудить Гинденбурга сделать его рейхсканцлером. Если Гинденбург откажется, то он должен быть арестован, и, по образцу мюнхенского Бюргерброй в 1923 г., должна быть провозглашена «национальная революция»[481]. В провинции Бранденбург тоже готовятся к «маршу на Берлин»: в районе Хоэнлюхен СА обзаводится пулеметами. Под Нойруппином она пытается реквизировать грузовики и оружие[482]. 13 августа происходит разговор между Гинденбургом и Гитлером. Гитлер требует всю власть и ссылается при этом на итальянский пример: король так же не только предложил Муссолини после его марша на Рим пост вице-канцлера, но и передал ему всю власть. Ее он теперь требует и для себя. Гинденбург, однако, отказывается в такой форме, которую Гитлер должен ощущать как унижение. По данным «кайзерховского» дневника Геббельса, после провала беседы с Гинденбургом Гитлер обращается к СА. Геббельс записывает: «Для них это тяжелее всего. Кто знает, удастся ли сдержать их формирования»[483]. В оригинале дневника Геббельс пишет 15 августа: «Берлинские события и здесь потрясли всех. Я говорил со многими членами партии. Большая безнадежность. СА питали слишком большую надежду. Ошибка»[484].

Фактом является, очевидно, что в дни вокруг 13 августа СА были мобилизованы. Однако действительно ли это служило тому, чтобы оказать давление на Гинденбурга? Существовали намерения устроить путч только среди штурмовиков или такая возможность взвешивалась и Гитлером, и Геббельсом? Различные намеки говорят в пользу предположения, что в этот момент сам Гитлер взвешивал возможность отхода от легального курса. Герман Раушнинг рассказывает о беседе с Гитлером в августе 1932 г.: «Все мысли Гитлера боролись тогда с соблазном вырваться из проложенной им самим колеи легального прихода к власти и захватить власть с помощью кровавой революции. Его самые близкие сотрудники атаковали его призывами отбросить сдержанность и начать революционную борьбу. Он сам разрывался между собственным революционным темпераментом, требовавшим от него страстных действий, и своей политической хитростью, которая советовала идти надежным путем политической комбинации, а уж потом „отомстить“. Нет вопроса, что в связи с осенними выборами 32-го [? — Р. Ц.] открытая вспышка национал-социалистической революции была близка. То и дело в разговоре появлялась тогда мысль: „дорогу коричневым батальонам“. Гитлер рисовал себе и своему окружению шансы внезапного захвата ключевых пунктов государственной и экономической власти. С особым интересом он рассматривал возможность кровавого подавления марксистского сопротивления на улицах. Насколько глубоко были проработаны планы государственного переворота, показали летние события. Это не были спецоперации местных партийных вождей. Нити тянулись к самому Гитлеру». «Борьба в качестве нелегальной партии интересовала Гитлера, это его даже возбуждало, поскольку от нелегальности он ожидал новых стимулов»[485].

Данные Раушнинга, согласно которым Гитлер в августе 1932 г. считался с возможностью уйти в подполье и перевести партийное руководство за границу[486] и поэтому осведомлялся у него относительно перемещения партийного руководства в Данциг, до сих пор воспринимались скептически, тем более что высказывались принципиальные сомнения относительно качества такого источника, как «Беседы с Гитлером» Раушнинга. Эти сомнения опираются прежде всего на то, что Раушнинг — это результат исследований Фрица Тобиаса — никогда не говорил с Гитлером один на один. Верно, однако, что Гитлер, Раушнинг и гауляйтер Данцига Форстер 1 августа 1932 г. встречались для беседы в Оберзальцберге[487]. Но это не означает, что сомнения, высказываемые по поводу рассказов Раушнинга о беседах, не распространяются на беседу 1 августа. На самом деле процитированные выше данные Раушнинга с тех пор нашли подтверждение в воспоминаниях Отто Вагенера[488].

Интервью Гитлера для Рейнско-Вестфальской газеты 16 февраля 1932 г., т. е. спустя три дня после неудачной беседы с Гинденбургом, также может служить признаком того, что Гитлер в этот момент взвешивал отказ от принципа легальности, даже хотя взрывоопасный характер ситуации был пока смягчен тем, что СА отправили в двухнедельный отпуск. В интервью Гитлер откровенно угрожал: «Есть право на самооборону, которое мы не позволим долго забалтывать глупыми фразами о „спокойствии и порядке“. Национал-социалистическое движение боролось легально до последнего предела, но резня скоро закончится, либо я сам буду вынужден приказать членам партии воспользоваться правом на самооборону, которое действительно молниеносно устранит красные чекистские методы».

На вопрос, как он себе представляет дальнейший путь своей партии, Гитлер ответил: «Партия борется за власть. Ее путь определяется методами борьбы противников»[489]. Что следовало под этим понимать, становится ясно из записи в дневнике Геббельса от 28 августа 1932 г.: «Мы должны прийти к власти. Если противная сторона нарушает конституцию, тогда и для нас заканчивается принуждение к законности; тогда начинаются налоговая забастовка, саботаж, восстание. Вопрос их падения решится тогда за несколько часов»[490].

Сам Гитлер признается в записанных Пиккером застольных беседах, что ему приходилось справляться с ситуациями, «которые подталкивали его к мысли о государственном перевороте». Но он «вновь и вновь заставлял себя» не делать так, поскольку слишком велика была опасность, что использование власти, которая у него была, приведет к крушению именно эту власть, то есть когда-нибудь могло побудить к государственному перевороту против него. Можно усомниться в том, что это было решающей причиной для продолжения тактики легальности. В большей степени решающим был, вероятно, другой мотив, который Гитлер также называет. Он хотел избежать возможного конфликта с рейхсвером, поскольку он ему рано или поздно «сверхсрочно понадобится. <…> При этих размышлениях, по его словам, особую роль играло отношение вермахта к его канцлерству, так как в случае нелегитимного взятия власти вермахт мог оказаться довольно опасным как зародыш государственных переворотов по типу путча Рема; с другой стороны, в случае легитимного прихода к власти его можно было бы удерживать в пределах чисто военных задач, пока в результате введения всеобщей воинской обязанности народ как целое, а с ним и национал-социалистический дух, вольются в него и с неудержимо нарастающей силой покроют все оппозиционно настроенные в отношении национал-социалистического движения элементы, особенно в офицерском корпусе»[491].

Оглядка на рейхсвер наверняка была одним из мотивом для гитлеровской стратегии «легальной революции», но не единственным. По меньшей мере столь же важным было его понимание психологии немецких масс. В связи с политическим и экономическим провалом Веймарской республики широкие круги населения действительно стремились к основательному, даже революционному, преобразованию условий; с другой стороны, немецкая государственническая и авторитарная традиция столь глубоко укоренилась, что большинство людей внутренне отвергало насильственную и кровавую революцию.

Вагенеру Гитлер говорил о пути к социализму «без переворота, без разрушения самого ценного добра, без уничтожения невосполнимых человеческих жизней и без отбрасывания на более низкий уровень цивилизации и культуры, а также жизненного уровня и жизни вообще». Когда Гитлер говорил Вагенеру, что нужно обратить немецкий народ к социализму «без разрушения имущества и ценностей, без уничтожения культуры, морали и этики, которые отличают нас, европейцев, от азиатов и других рас»[492], в этом отражался типичный для немецкой традиции страх перед слишком радикальными, неупорядоченными и хаотичными революционными изменениями. Поэтому одним из важнейших мотивов в речах Гитлера после захвата власти было подчеркивание дисциплинированного, бескровного и упорядоченного течения нацистской революции, которая — хотя и умеренная по форме — была одновременно одной из самых мощных революций в истории человечества.

Уже в день захвата власти Гитлер сказал Гансу Франку, что во всем рейхе не было ни одного инцидента: «Это была самая бескровная революция в мировой истории»[493]. В речи, посвященной обоснованию закона о предоставлении чрезвычайных полномочий 23 марта 1933 г., он заявил, что «вряд ли хоть одна революция таких больших масштабов проходила так дисциплинированно и бескровно, как это восстание немецкого народа в эти недели»[494]. В призыве к бойкоту еврейских магазинов 28 марта 1933 г. Гитлер говорил о «беспримерной дисциплине и спокойствии, с которыми осуществлялся этот акт переворота», и противопоставлял эту «самодисциплину национального восстания» в Германии большевистской революции, «жертвами которой стали более трех миллионов человек убитыми»[495]. В речи 22 апреля 1933 г. Гитлер, требуя продолжения нацистской революции, подчеркнул, что удалось удержать национальную революцию, несмотря на столь глубокое влияние на все области жизни и в противоположность прежним революциям, «дисциплинированно в руках целеустремленного руководства». Причина этого заключается в том факте, что прежние революции проводились недисциплинированными кучами людей и бесцельно, чтобы в конце концов обратиться в свою противоположность, в то время как германская революция характеризуется «уникальным эластичным сочетанием чрезвычайно импульсивного народного движения и продуманного руководства со стороны вождей»[496].

На имперском партийном съезде 1933 г. Гитлер заявил, что «один из величайших переворотов» произошел почти без кровопролития: «Благодаря блестящей организации движения, которое было движущей силой этой революции, ни в один момент этого исторического переворота инструмент руководства не выпал из рук». За исключением фашистской революции в Италии, ни одно историческое действо подобного рода нельзя сравнить по «внутренней дисциплине и порядку» с национал-социалистическим восстанием[497]. Часто Гитлер сравнивал «аккуратную» и «дисциплинированную» форму нацистской революции с другими, «кровавыми», революциями в истории. Так, 14 октября 1933 г. в речи по радио он сказал, что германская революция не перерезала, как французская или русская, «гекатомбы людей», не уничтожала, как восстание коммунаров в Париже или революция Советов в Баварии или Венгрии, архитектурные памятники и произведения искусства; напротив, во время германской революции «не была разбита ни одна витрина, не был разграблен ни один магазин и не был поврежден ни один дом. Теперь Гитлер оперировал даже понятием «спокойствие и порядок», которое он в «период борьбы» так резко отвергал[498]. Когда еще, спросил он в речи 24 октября 1933 г., какая-либо революция прошла так без ужасов, как национал-социалистическая? В дни, «когда у нас была революция», в Германии было больше порядка, чем во многих других странах, где не было революции. Намекая на Французскую революцию, он сказал, что в Германии, во всяком случае, не установили гильотину и не создали Вандею[499].

Гитлер часто сопоставлял эту «умеренную форму «нацистской революции с размахом совершившихся перемен. С одной стороны, он говорил о германском восстании как «исторической революции» и «мощном предприятии», с другой — подчеркивал, «что этот огромный переворот смог состояться в нашем народе, во-первых, в прямо-таки молниеносном темпе, а во-вторых, почти без кровопролития». Такова судьба «подавляющего большинства всех революций» — в спешке штурма терять твердую почву под ногами и «в конце концов где-то разбиваться о жесткие факты». Причины, по которым в Германии удалось «так образцово провести национальное восстание… как это, за исключением фашистской революции в Италии, вряд ли когда-либо имело место», заключаются в том факте, что поднял знамя мятежа и поднес фитиль к существующему государству не загнанный в отчаяние, а в остальном дезорганизованный, народ, а блестяще организованное движение с дисциплинированными за долгие годы сторонниками. Заслугой партии и СА является то, что германская революция была проведена «почти без кровопролития и с беспримерной верностью программе»[500].

17 февраля 1934 г. Гитлер с гордостью указал в одном интервью на то, что нацистская революция обошлась всего в 27 убитых и 150 раненых, не был разрушен ни один дом и не была разграблена ни одна лавка[501]. Ни одна революция в мировой истории, сказал Гитлер 19 марта 1934 г., не прошла и не управлялась с «большей осторожностью и умом, чем национал-социа-листическая»[502]. Двумя днями позже он заявил, что благодаря дисциплине национал-социалистических бойцов удалось «провести один из величайших переворотов в мировой истории планомерно и упорядоченно»[503].

Уже после кровавого подавления «путча Рема» Гитлер заявил, что его самым большим стремлением было в ходе его революции пролить как можно меньше крови[504]. Во вступительном заявлении на имперском партийном съезде 1934 г. он утверждал, что на все времена останется редким примером, как гигантский переворот, который имел бы право лелеять тысячи мстительных мыслей, был закончен почти без кровопролития[505]. 30 января 1935 г. Гитлер говорил о том, что «ни в один момент нашей национал-социалистической революции нигде не [появлялась пустота]. Ни на одной стадии нашего продвижения и нашей борьбы не царил хаос. Самая бескровная революция мировой истории и тем не менее одна из самых радикальных!»[506] В речи в рейхстаге, посвященной внешней политике, он заявил, что за последние два года в Германии произошла революция более великая, чем это сейчас может осознать средний человек. Объем и глубина этой революции не пострадали при этом из-за «бережного отношения», с которым она обращалась со своими противниками, ибо это бережное отношение есть не признак слабости, а признак уверенности в себе и силы[507]. 1 мая 1936 г. Гитлер говорил о развязанном национал-социалистической революцией мощном историческом переломе, который, однако, отличается от подобных событий неслыханной дисциплиной: «Дикие толпы не шли тогда по германским улицам, не уничтожали произведения созидательной деятельности нашего народа, не разрушали дома и не грабили магазины — нет; но хотя Германия внешне являла собой образ глубочайшего мира, внутри происходил глубочайший переворот в германской истории, революция, легализованная доверием народа…»[508] Часто повторяемая Гитлером формулировка гласила, что во время национал-социалистической революции даже не было разбито ни одно окно[509].

В четвертую годовщину прихода нацистов к власти Гитлер еще раз обосновал необходимость национал-социалистической революции: по его словам, со стороны буржуазии ему часто задавали вопрос, почему национал-социалисты верили в необходимость революции, вместо того чтобы попытаться в рамках существующего порядка и в сотрудничестве с имеющимися партиями улучшить условия. Лечение бедствия, звучал аргумент Гитлера, не могло осуществиться простой сменой правительства или участием в причинах, за которые оно несет ответственность, а только их радикальным устранением. «Тем самым борьба при сложившихся условиях по необходимости должна была принять характер революции». Такое революционное преобразование и создание нового немыслимо ни с носителями и ответственными представителями старых порядков, ни с участием в учреждениях прежней конституционной жизни, «а только подъемом и борьбой нового движения с целью предпринять достающее до глубочайших корней необходимое реформирование политической, культурной и экономической жизни и, если необходимо, проливая кровь и рискуя жизнью!» Но парламентская победа средненьких партий вряд ли меняет что-то существенное в жизненном пути народов и их представлении о жизни, в то время как «идущая от глубочайших мировоззренческих выводов истинная революция ведет даже вовне к самым впечатляющим и видимым для всех изменениям». Но кто захочет усомниться, продолжает Гитлер, что за прошедшие четыре года «над Германией бурей пронеслась революция гигантских масштабов?» Но из-за своеобразия этого процесса глубина и сущность этого переворота не раскрываются полностью ни загранице, ни кое-кому из сограждан. Самое примечательное в протекании национал-социалистической революции, ее легальный и дисциплинированный характер, скорее затруднили загранице и отдельным согражданам понимание этого «уникального исторического события». Ибо «эта национал-социалистическая революция была прежде всего революция революций». Что он имел в виду, Гитлер поясняет далее: «За тысячелетия не только в немецких мозгах, но и еще больше в мозгах окружающего мира сформировалось мнение, что характерным признаком любой революции должно быть кровавое уничтожение всех носителей прежней власти и, в сочетании с этим, разрушение общественных и частных институтов и собственности. Человечество привыкло к тому, чтобы как-то все-таки признавать революции с такими сопутствующими обстоятельствами в качестве легальных, т. е. рассматривать суматошное уничтожение жизни и собственности, если не соглашаясь, то по крайней мере прощая как — ну, что поделать — необходимые сопутствующие явления процессов, которые потому и называют революциями!» В этом и состоит, не считая фашистского восстания в Италии, самое большое отличие между национал-социалистической и другими революциями. В дальнейшей аргументации Гитлер повторил обычные обороты о бескровной революции, во время которой не было разбито ни одно окно и не были уничтожены никакие ценности. Не может быть задачей революции создание хаоса, только замена чего-то плохого на лучшее. Эту внешнюю форму нацистской революции Гитлер сопоставлял с глубиной осуществленных ею преобразований. Революция так велика, что ее духовные основы даже теперь не осознаны выносящим поверхностные суждения окружающим миром[510].

На партийном съезде округа Майн Франкония 27 июня 1937 г. Гитлер вновь подчеркнул, что ни в одном из известных истории случаев такой переворот не был осуществлен «разумнее, осторожнее и бережнее», чем в национал-социалистической Германии. Будущее назовет однажды этот процесс одним из самых умных и гениальных из всех, какие когда-либо происходили, «одной из самых мощных революций, которая при этом ни в один момент своего течения не покинула почву безусловной легальности»[511]. На имперском трудовом съезде в 1937 г. Гитлер назвал в речи на открытии нацистскую революцию крупнейшим преобразованием в германской истории. Во времена международных беспорядков Германия может считаться «надежным и прочным прибежищем», поскольку национал-социализм вступил на путь к общественной революции, не разрушая насилием существующий порядок и тем самым не превращая в хаос основу политической, экономической и культурной жизни. «Поняв однажды слабости нашего буржуазного общественного порядка, мы старались путем дисциплинированной регенерации произвести построение нового общества». Нацистская революция — это на самом деле тоже революция, но без побочных явлений «слепого буйства массы рабов, обезумевшей от неумения использовать свободу». Национал-социалистическую революцию осуществляла не чернь, а сообщество немцев, взявшее на себя обязательство твердого подчинения[512].

Дисциплинированный и бескровный ход этого «величайшего преобразования в истории нашего народа», т. е. «германской революции», является, по словам Гитлера, сказанным 20 февраля 1938 г., выражением стремления «и в ходе этой революции подчеркнуть наш немецкий германский характер», в отличие, например, от Французской революции, «где гильотина полстолетия праздновала свои кровавые оргии, ровно столько, сколько длится уже немецкое строительство»[513]. Причиной, по которой он отказался от мести и разрушения в ходе революции и после присоединения Австрии (март 1938 г.) Гитлер назвал в речи 23 мая 1938 г.: «Кто может дать гарантию, что, когда бешенство уже началось, не начнут выплескиваться и личные страсти, не будут сводиться личные счеты под лозунгом политических дел?»[514] Это высказывание Гитлера выглядит просто циничным на фоне происшествий при подавлении так называемого «путча Рема», в течение которого как раз сводились личные счеты.

Насколько важным было для Гитлера подчеркивание аккуратного, бескровного и дисциплинированного характера нацистской революции, видно из того факта, что сам он еще в речи 30 января 1944 г. к 11-й годовщине захвата власти указывал на то, что в Германии социалистическая революция прошла без разрушения собственности[515]. Еще в декабре 1944 г., за несколько месяцев до окончательного поражения Третьего рейха, Гитлер подчеркнул в беседе с венгерским «вождем нации» Салаши, что экономические и социальные изменения в Германии, эта «гигантская революция», были «произведены без малейшего инцидента»[516].

Большое количество процитированных высказываний, число которых можно было бы увеличить похожими цитатами, показывает, как важно было для самоидентификации Гитлера и творимого им собственного образа революционера подчеркивание этого специфического характера дисциплинированной по форме, но глубокой и далеко идущей революции. Одним из существенных парадоксов национал-социализма является то, что — в рамках самоидентификации Гитлера и творимого им образа — одна из самых мощных революций в истории приняла форму легального, бескровного и дисциплинированного захвата власти и изменения структуры общества.

Было бы, разумеется, странно предполагать, что Гитлер предпочел путь легальной революции кровавому восстанию из гуманности (которую он, по собственным свидетельствам, считал признаком слабости). Тем более что утверждать о «легальном» и «бескровном» характере революции можно лишь, если ограничить ее 30 января 1933 г., в то время как она уже в последующие недели — хотя национал-социалисты и далее старались сохранять видимость — никоим образом не была уже легальной[517], а за годы до 1945-го пролила столько крови, как ни одна революция в истории. Одновременно эта псевдолегальная форма была адекватной формой революции в стране с предельно выраженными традициями подчинения и авторитарности, стране, в которой понятия формального порядка, дисциплины и спокойствия стояли на самом верху шкалы ценностей. Со своей моделью «легальной, дисциплинированной и не хаотичной» революции Гитлер отвечал внутренне противоречивым потребностям широких слоев населения, которые, с одной стороны, перед лицом экономического и политического краха Веймарской республики страстно желали радикального изменения общественных и политических условий, а с другой — слишком глубоко были укоренены в немецких антиреволюционных и консервативных традициях безусловного подчинения, чтобы участвовать в другой форме революции или принять ее.

Мы уже называли противоречивые потребности масс в революционном изменении общества, с одной стороны, и консервировании традиционных ценностей авторитета, подчинения и дисциплины — с другой, предпосылкой эффективности концепции «легальной революции». Однако не стоит считать Гитлера исключением из этой противоречивой базовой позиции. Напротив. Уже Вильгельм Райх указывал на обусловленное воспитанием «двойственное отношение Гитлера к авторитету»: «мятеж против авторитета с одновременным признанием и подчинением»[518].

В качестве ключевого момента для понимания развития Гитлера следует процитировать его речь 13 июля 1934 г., в которой он оправдывал подавление так называемого «путча Рема»: «Мы все когда-то страдали от чудовищной трагичности, когда мы, послушные и верные долгу солдаты, вдруг столкнулись с бунтом мятежников, которым удалось завладеть государством. Каждый из нас был когда-то воспитан в уважении к законам и в почтении перед авторитетом, в подчинении к исходящим от него приказам и распоряжениям, внутренней преданности представительству государства. А теперь революция дезертиров и мятежников [имеется в виду Ноябрьская революция 1918 г. — Р. Ц.] навязывала нам внутреннее освобождение от этих понятий. Мы не могли дарить уважение новым узурпаторам. Честь и послушание заставляли нас отказать в подчинении им, любовь к нации и отечеству обязывала нас сражаться с ними, аморальность их законов гасила в нас ощущение необходимости им следовать, и так мы стали революционерами»[519].

Эта цитата демонстрирует внутреннюю раздвоенность, которую ощущали и Гитлер, и его сторонники: с одной стороны, воспитание к дисциплине, подчинению и признанию авторитета, воспитание, которое запрещает мысль о мятеже или революции. С другой стороны, неуверенность из-за крушения старой империи, Ноябрьской революции и, наконец, выступление и революция против государства. 9 ноября 1927 г. Гитлер заявил: «В день, когда развалилась старая империя и образовалось новое государство, мы превратились из бывших солдат в отношении нынешнего государства в критиков и протестующих»[520].

На самом деле похоже, что 1918 год, т. е. событие Ноябрьской революции, которое в конце концов вызвало у Гитлера желание «стать политиком»[521], обозначил поворотный пункт в развитии Гитлера, особенно в его отношении к авторитету государства. В 1942 г. в одной из застольных бесед он, например, сказал, что до 1918 г. он, оказавшись перед юристом, представлял себе, что это и есть «высшая жизнь! Вообще перед всеми государственными чиновниками! Мой старый господин был человеком чести»[522]. Было бы, конечно, неверно предполагать, что отношение Гитлера к государственному авторитету изменилось буквально за один день. Сам Гитлер объяснил в речи 24 февраля 1929 г.: «Было время, когда все мы еще находились в плену бесчисленных предрассудков. Я точно знаю, если бы нашему движению — допустим, оно существовало бы в 1919 году — судьба дала победу, мы подошли бы к решению определенных вопросов слабыми и нерешительными. Мы сами были предубеждены или, может быть, не столько предубеждены, сколько под впечатлением прошлого. В течение десятилетий было приобретено определенное отношение к понятию „государственный чиновник“, приобретено определенное отношение к понятию „министр“, приобретено определенное отношение к понятию „регирунгс-президент“ к понятию „полицай-президент“, приобретено определенное отношение к этим вещам, которое частично передавало государство, потому что это старое государство во всех этих учреждениях было чистым, порядочным и аккуратным. И хорошо, что нынешнее государство убирает все эти тогдашние сомнения и что оно показывает нам свое истинное лицо и поэтому дает тем, кто приходит, силу непринужденно предстать перед ним и сделать то, что однажды потребует час. Понятие „министр“ сегодня стало для нас другим, понятие „рейхсканцлер“ — другим, понятие „президент Германии“ — другим, понятие „полицай-президент“ — другим, понятие „судья“ — другим, все понятия сместились, и в Германии возникает организация людей, которые все эти понятия рассматривают непринужденно и по-новому»[523].

Прежде чем Гитлер смог действительно «непринужденно» контактировать с представителями государственной власти, прошли годы, возможно — по некоторым признакам, — что он достиг настоящей непринужденности, например в отношении генералов, лишь к концу жизни. Базовым и для самого Гитлера, и для его сторонников всегда оставалось двойственное отношение к авторитету: тенденция к мятежу и революции при одновременном существовании противоположной тенденции, «робости», укорененности ценностей дисциплины и подчинения. Для самого Гитлера это противоречие было основой слабости при принятии решений, описанной[524] многими исследователями, но, по сути, убедительно не объясненной.

Примером неспособности принять решение является поведение Гитлера во время его путча 8–9 ноября 1923 г. События этих двух дней демонстрируют Гитлера совсем не как решительно действующего и последовательного революционера, под которого он сам себя позднее стилизовал, а как нерешительного, колеблющегося и медлительного человека, не желающего или не могущего довести до победного конца объявленную им самим революцию, который даже перед лицом грозящего поражения даже не предпринимает серьезной попытки для ее спасения. Вернер Мазер верно пишет о «подтвержденных в решающей ситуации растерянности, неуверенности и недостатке способности Гитлера к руководству»[525]. Неспособность принимать решения объясняется в конечном итоге актуализацией противоречивых тенденций. С одной стороны, существовала воля к провозглашению «национальной революции», а с другой — царила до сих пор существующая «робость» в отношении представителей государственного авторитета. Через 13 лет после путча в ежегодной речи в память об этом событии Гитлер сам заявил: «…и совершенно тяжелым решением было для меня пленение баварского правительства и провозглашение в Германии национальной революции. Впервые надо было принимать решение о жизни и смерти, не получив приказа»[526]. Это высказывание наглядно показывает внутреннюю конфликтную ситуацию Гитлера, которая в конце концов существенно сказывалась на его способности уверенно и в наступательном духе принимать решения. Подобную же слабость в принятии решений мы продемонстрируем в параграфе 11.5.Д на примере «путча Рема».

Гитлер сам, по крайней мере поверхностно, осознавал эту проблему. В своей первой речи перед Народным судом 26 февраля 1924 г. он сказал: «Я думаю, это может быть несколько странно, что мужчина, который больше пяти лет, практически 6 лет, учился уважать начальника, никому не противоречить, слепо подчиняться, однажды впадает в самое большое противоречие, которое может быть в жизни государства, а именно с так называемой конституцией»[527].

Хотя усвоение авторитарных образов мышления, мышление и чувствование в категориях приказа и подчинения были для Гитлера, с одной стороны, помехой, так как они в определенных ситуациях отчетливо сказывались на его способности принимать решения, с другой стороны, именно это противоречие было прямо-таки условием его удивительного успеха у масс. Ведь оно прототипически отражало ту основную двойственную позицию, которая была определяющей для широких слоев населения. Концепция легальной, дисциплинированной, не хаотичной и аккуратной революции была поэтому не только сознательно разработанной Гитлером стратегией захвата власти, но и одновременно выражением противоречивой структуры его личности и личности его сторонников. Подготовленное в 30-е годы эмпирическое исследование Эриха Фромма о «Рабочих и служащих накануне Третьего рейха», основанное на анализе более чем тысячи заполненных преимущественно в 1929–1930 гг. анкет, пришло к выводу, что национал-социализму подвержен главным образом «бунтарско-авторитарный» тип характера. С падением монархии, гласил вывод Фромма, ранее подавленные бунтарские импульсы кругов населения с преимущественно авторитарной структурой характера приобрели мощную интенсивность. «Как мелкая буржуазия, так и прежде всего молодые поколения демонстрировали бунтарско-авторитарные черты и выступали против все более ненавистных авторитетов. Чем уступчивей и слабее выглядел авторитет, тем больше росли ненависть и презрение. Эта эмоциональная потребность, постоянно подпитываемая беспомощностью и трудным материальным положением, была сама по себе латентной, но могла в любое время активизироваться, как только политическое движение предъявит новые символы авторитета, сигнализирующие силу, незнакомую слабым республиканским, а также побежденным монархическим авторитетам». В послевоенное время люди с таким бунтарско-авторитарным типом характера часто вступали в социалистические или коммунистические партии. Но «и национал-социализм открывал клапаны для бунтарских чувств», которые, однако, частично направлялись на иные символы власти, чем у левых партий. Одновременно национал-социализм создавал новые авторитеты: партию, расовое сообщество и фюрера, сила которых подчеркивалась их брутальностью: «Так новая идеология удовлетворяла одновременно две потребности: бунтарские тенденции и латентную тоску по всеобъемлющему подчинению»[528].

Гитлер как личность, сам воплощавший этот «бунтарско-авторитарный» тип характера, и его концепция «дисциплинированной и легальной революции» лучше всего отвечали, как верно сформулировал Мартин Бросцат, «одновременному требованию непрерывности и изменения, которое выражали широкие слои населения». Характерным для Гитлера и его движения было именно это «двуполое, одновременно революционное и реставративное, отношение к унаследованному обществу и ценностной традиции»[529].

Эту двойственную, одновременно «консервативную» и революционную, позицию в отношении современного общества национал-социализм разделял и с современным ему течением «Консервативной революции». Однако понятие «революционное» применительно к этому движению гораздо сомнительнее, чем применительно к национал-социализму. Хотя идеологи этого нового течения часто называли себя революционерами, это понятие имело у них скорее значение духовного обновления и переориентации, в то время как у Гитлера — как у всех революционеров в мировой истории — в центре его соображений всегда стоял вопрос о власти. Характерными для консервативно-революционного течения были часто «удивительных размеров отчужденность от политики», «гротескная переоценка власти чисто духовного» и отсутствующий «инстинкт власти»[530]. В то время как консервативно-революционные группки, кружки и писатели «в основном представляли собой духовное движение», для которого «важным было прежде всего завоевание новых духовных миров»[531], Гитлер понимал под революцией сначала завоевание всей политической власти, которая была предварительным условием для изменения мировоззрения.

Несмотря на эти различия, между «Консервативной революцией» и национал-социализмом существовало определенное сходство, обусловленное главным образом общей для обоих амбивалентностью. Оба выступают за распространенное в послевоенной Германии стремление к революционному изменению с одновременным сохранением традиционных немецких ценностей и норм. В обоих отражается охватившее многих современников ощущение, что они находятся в «новой эпохе», в одной из тех редких всемирно-исторических ситуаций, которую один автор, коего можно причислить к «Консервативной революции», уже в 1914 г. заклинал следующими словами: «В настоящее время мы стоим в начале одного из величайших периодов мутации всемирной истории, который начался в 1912 г. Балканской войной и, вовлекая по очереди большинство наций Земли в свой водоворот, продлится минимум десятилетие, годы до того момента, когда германство взорвется со стихийной силой. Настанет невероятное потрясение всего существующего до самых основ, причем во всех областях». Германия, предсказывал автор, будет «в предстоящих смутах и войнах играть примерно ту же роль, что и Франция во времена революции и при великом Наполеоне»[532]. Сам Гитлер был пропитан сознанием, что он и его движение являются активными исполнителями этого всемирно-исторического перелома.

Уже за годы до захвата власти Гитлер был убежден во всемирно-историческом значении грядущей нацистской революции. В речи 2 сентября 1928 г., посвященной главным образом проблеме рекрутирования элит, он поясняет: «Взгляд на всемирную историю показывает [sic!] появляющиеся время от времени отдельные явления, которые уже в течение относительно небольших промежутков времени переворачивают мир и приводят к успеху новые взгляды, хотя сначала носителей этих идей бесконечно мало, в то время как сопротивление кажется непреодолимым»[533]. Сам Гитлер видел в национал-социалистической партии такое явление, которое, правда, — в 1928 г. — было еще незначительным и малым, но на основе осознания принципов рекрутирования элит с необходимостью будет иметь успех и при этом не только добьется определенных общественных перемен, но и «перевернет мир».

Известно, что для Гитлера архитектура имела особое символически-политическое значение[534]. Еще в речи 9 апреля 1929 г. он объяснил, как сооружения грядущего Третьего рейха будут символизировать новую эпоху: как фашизм сегодня пишет на своих сооружениях: «воздвигнуто в первый год фашизма, построено во второй год фашистской идеи, создано в третий год фашистского государства и т. д.», так однажды придет час, когда будут говорить: «сооружено в первый год Третьего рейха, сооружено во втором, построено в третьем»[535].

Осенью 1930 г. Гитлер говорил Вагенеру о «великой эпохе», содержание которой состоит в том, что «индивидуалистическое мировоззрение будет заменено социалистическим». «Тысячелетнее отношение к жизни» будет вытеснено совершенно новыми взглядами[536]. Через три года Гитлер повторил эту мысль на сессии руководителей СА и СС: до сих пор понятия «индивидуума» или «человечества» были основами либерализма и марксизма.

Но внутренняя неправда этих учений привела «с естественной необходимостью к новой эпохе через национал-социализм, преодолевший либералистское формальное представление о государстве живым представлением народа»[537].

В 1935–1938 гг. участились высказывания Гитлера, в которых он говорил о нацистском захвате власти как «историческом повороте»[538] или называл нацистскую революцию «поворотом… тысячелетия германской истории»[539]. В речи на 1 мая 1935 г. он говорил о больших задачах, которые предстоит решать, «какие в истории выпадают лишь немногим поколениям»[540], а в заявлении на открытии имперского партсъезда в том же году он назвал нацистский захват власти «одним из величайших переворотов и восстаний, какие мировая история знает и когда-нибудь отметит»[541]. В речи, посвященной памяти 8 ноября, произнесенной 8 ноября 1935 г., он патетически заявил, что надгробные покровы павших двенадцать лет назад шестнадцати национал-социалистов «праздновали возрождение, уникальное в мировой истории»: «История отметит его как одно из чудесных и примечательных явлений в мировой истории. Она будет искать сравнения и примеры, но она вряд ли найдет пример, когда из такого рождения весь народ и государство за столь мало лет могли быть завоеваны без остатка»[542].

15 января 1936 г. Гитлер «пророчествовал»: «Будущей историографии, если она захочет охватить все содержание этих трех лет [с 1933 по 1935 г. — Р. Ц.], понадобится больше листов, чем в иные времена, может быть, для десяти, может быть, для двадцати, пятидесяти или даже ста»[543]. В марте 1936 г. он заметил, что «у нас всех и у всех народов» такое чувство, «что мы находимся на пороге новой эры»[544], а в речи, произнесенной два дня спустя, он сказал, что тот, кто по справедливости посмотрит на годы с 1933 по 1935-й, не сможет оспорить, что за это короткое время произошли «всемирноисторические события»[545]. 3 июля 1936 г. он высказался похожим образом: десять лет истории не всегда можно оценить одинаково, но десять прошедших лет «действительно изменили мир». Лишь потомки когда-нибудь смогут полностью оценить, какой фундамент был заложен за эти десять лет[546]. В речи в рейхстаге 30 января 1937 г. Гитлер говорил о «самой удивительной эпохе в жизни нашего народа»[547]. На имперском партсъезде того же года он заявил, что очень редко в истории борьбе одного поколения выпадает такой успех, «поскольку произошло нечто большее, чем лишь возрождение нашего народа: наступило новое историческое уникальное переформирование»[548]. На том же съезде он назвал борьбу с большевизмом гигантским процессом всемирно-исторического значения, заметив, «что со времен возникновения христианства, победного шествия мохаммеданизма или Реформации в мире не происходило ничего подобного»[549].

В связи с Германской выставкой архитектуры и художественных ремесел 22 января 1938 г. Гитлер вновь подчеркнул функцию искусства в Третьем рейхе. Поскольку любое великое время находит «окончательное выражение своих ценностей» в своих архитектурных сооружениях и «величие времени» часто осознается лишь спустя столетия, находя свое видимое документальное подтверждение благодаря его архитектурным сооружениям, можно надеяться, «что и когда-нибудь мы сможем рассчитывать на последующую столь милостивую оценку». Выставка находится «на временном переломе», в ней отражается «начало новой эпохи»[550]. На этот аспект следует обращать больше внимания при оценке искусства и архитектуры в Третьем рейхе, чем это делалось до сих пор. Они, быть может, не обязательно были выражением стремления Гитлера к мировому господству, как это пытался доказать Йохен Тис, но уж наверняка должны были задокументировать на все времена величие национал-социалистической революции и открытой ею новой эры.

В речи в рейхстаге 20 февраля 1938 г. Гитлер назвал 30 января 1933 г. «поворотным днем в истории нашего народа тогда, сейчас и на все времена». 30 января стало, по его словам, «завершением одного времени и началом другого. Настолько бесспорен и сам собой разумеется этот факт, что уже сейчас говорят о германской истории до прихода к власти и таковой после прихода к власти»[551]. В обращении к немецкой молодежи на Имперском партсъезде того же года Гитлер сказал: «Вы сейчас стали свидетелями исторического процесса, который часто не повторяется и тысячелетиями»[552]. В речи по случаю шестой годовщины Зимней помощи он заявил спустя месяц, что шесть прошедших лет принадлежат к «решающим для германской истории»[553]. 10 декабря 1938 г. в Доме германского искусства в Мюнхене открылась вторая Выставка германской архитектуры и художественных ремесел. В речи на открытии Гитлер заявил, что сегодня нужно строить настолько крупно, насколько позволяют технические возможности, «и притом строить для вечности»[554], поскольку: «Мы находимся в великой эпохе обновления немецкого народа! Кому это все еще непонятно, тот тем не менее должен верить! Просто это так! Для потомков годы 1933-й, 1934, 1935, 1936, 1937, 1938-й однажды будут значить немного больше, чем для некоторых отсталых современников сегодня! С ними будут связывать эпоху великого возрождения немецкого народа, основания мощного, большого, сильного рейха! Эти годы будут ассоциироваться с подъемом движения, благодаря которому немецкий народ из мешанины партий, сословий и конфессий слился в духовное волевое единство. Такое время не только имеет право, но и обязано увековечить себя в таких произведениях!»[555]

И в последующие годы Гитлер неоднократно подчеркивал значение открытой национал-социализмом эпохи. 30 января 1939 г. он сказал, что последние шесть лет наполнены «самыми мощными событиями нашей германской истории вообще»[556], а в обращении к германской молодежи 1 мая заявил: «Вы в своей юности пережили одну из редчайших исторических перемен»[557].

8 ноября 1940 г. в речи на очередную годовщину Гитлер заявил, оглядываясь назад, что некоторые граждане с 1925 по 1930 г. даже не заметили, «что готовилась одна из величайших революций всех времен… Но и некоторые пролетарские вожди социал-демократии или КПГ не поняли, что распространялся и шагал дальше переворот уникальных масштабов»[558]. В речи к годовщине захвата власти 30 января 1941 г. он заявил, что ни одна смена правительства в истории немецкого народа не сопровождалась такими глубокими последствиями, как та, что произошла восемь лет назад[559]. Нацистская революция принадлежит «к величайшим переворотам, которые когда-либо происходили на Земле[560]. О том, насколько глубоко Гитлер был убежден в мысли, что захват власти национал-социалистами начал переворот всемирно-исторического значения, свидетельствует его замечание в середине декабря 1941 г.: «Во время прихода к власти это был для меня решающий момент: останутся ли при старом летоисчислении? Или мы должны сделать новый мировой порядок началом нового летоисчисления?»[561] Гитлер рассматривал национал-социалистическую революцию в связи с фундаментальным всемирно-историческим поворотом, отражающимся, помимо прочего, в крушении христианства: «Мы наверняка находимся сегодня внутри величайшего переворота, какой знает человеческая история. То, что мы переживаем, это, по сути дела, крушение христианства. Все началось с лютеровской революции. Факелом стал тезис о свободе слова и веры; потрясением стало восстание против авторитета»[562].

В войне Гитлер также видел «историческую борьбу», одно из «тех естественных противоборств, которые — потрясая мир часто один раз в тысячи лет — открывают тысячелетие нового отрезка времени»[563]. В обращении по случаю десятой годовщины захвата власти он заявил, что все, что было сделано с 1933 г. в области экономики, политики и культуры, «несмотря на все величие, отступает перед задачей, которая стоит перед нами сегодня. Если бы национал-социализм не сделал ничего, кроме того, что лежит за ним, он уже был бы одним из мощнейших явлений мировой истории, однако Европа, несмотря на это, погибла бы»[564].

Приведенные здесь высказывания следует расценивать не только лишь как выражение самоидентификации и собственного образа революционера Гитлера; они скорее дают представление о той эмоциональной ситуации, которой были захвачены как Гитлер, так и его сторонники. Его действия интерпретировались в рамках одного из величайших революционных переворотов мировой истории, открывшего новую эру. При этом захват власти 30 января 1933 г. был лишь началом революции, а никоим образом не ее конечной точкой.

Имеются многочисленные противоречащие друг другу высказывания Гитлера о завершении или продолжении национал-социалистической революции, относящиеся к 1933–1934 гг., да и к более позднему периоду. Заявив однажды, что революция закончена, он вскоре при определенных обстоятельствах требовал продолжения и завершения революции. Эти противоречивые высказывания нельзя понятть без знания исторической подоплеки так называемого «путча Рема» либо требуемой СА «второй революции».

30 июня 1934 г. наступила кровавая развязка конфликта между Гитлером и вождем СА Ремом, или, точнее, между рейхсвером, Гиммлером и Герингом, с одной стороны, и Ремом и СА — с другой. По сути, речь шла о претензии Рема на то, чтобы поставить СА в качестве милиции рядом с рейхсвером, т. е. поставить под вопрос исключительную компетенцию рейхсвера в вопросах обороны страны и даже поставить СА на место рейхсвера[565]. Гитлер отклонил эту идею Рема, поскольку полагал, что вооружение является прежде всего профессиональной проблемой и что тут решающее значение имеют военные знания, техническое умение и специальные компетенции офицерского состава. К этому добавлялся еще один аспект, а именно вопрос о наследовании поста президента Германии. Весной 1934 г. состояние здоровья Гинденбурга все более ухудшалось, и существовала опасность, что в случае его кончины вновь может стать актуальным вопрос реставрации монархии. Гитлер знал, что может решить вопрос наследования поста президента Германии в нужном ему ключе лишь при поддержке рейхсвера, и поэтому вовсе не был готов рисковать конфликтом с ним. Эта конфликтная ситуация осложнялась тем, что в интерпретации — правда, прежде всего задним числом в литературе — преувеличивались «социалистические» и «революционные» лозунги Рема и спор по вопросу о монополии на оружие и компетенций по обороне страны упрощался до конфликта между «революционным» Ремом и «реакционером» Гитлером.

Рем, конечно же, стилизовал себя под «революционера» и для обоснования своих претензий использовал «социалистические» лозунги. Правда и то, что в результате подавления «путча» так называемое «левое» крыло НСДАП, например НСБО (национал-социалистическая организация производственных ячеек), было окончательно нейтрализовано. Однако Гитлер одновременно нанес удар и по консервативным силам вокруг Папена. Так, например, 30 июня были расстреляны Эдгар Юнг, типичный представитель германского консерватизма, а также Герберт Бозе, хотя они, конечно, не имели никакого отношения к предполагаемому «путчу». Сначала казалось, что победителем из конфликта вышел рейхсвер. Но с нейтрализацией СА начался неудержимый подъем СС, в котором Гитлер видел новый революционный авангард. Конфликт между Гитлером и Ремом был спором не между реакцией и революцией, а скорее между представителями разных революционных моделей. Историк Г. Мау, вероятно, наиболее ясно описал суть конфликта как спор между «революционером старого стиля» (Рем) и представителем «современной революции» (Гитлер).

Рем, аргументировал Мау, был революционером старого стиля. Национал-социалистическую революцию он вряд ли представлял себе иначе, чем революции, которые он знал из книг по истории: как процесс, который после по возможности быстрого преодоления этапа применения насилия, с штурмующим баррикады авангардом и неизбежным кровопролитием, свергает старый порядок и ставит на его место новый. Гитлер же был «хитрее, тоньше, современнее, чем старомодно прямолинейный „туповатый“ Рем. Как бы из-под полы ему достались методы холодной революции: мнимая легальность, латентный террор, растворение революции на аккуратно дозируемые отдельные акты, значение которых становится ясно лишь в их взаимосвязи, умение перехитрить и введение в заблуждение не только противников, но и единомышленников. И у него, вероятно, уже было чутье на то, что современные революции больше не штурмуют баррикады, а организуются как медленные процессы разложения, которые ведут к более глубоким изменениям, чем революции когда-либо прежде, поскольку затрагивают не только институты, но человеческую субстанцию»[566]. Поэтому было бы упрощением рассматривать Рема как представителя нацистской революции либо ее продолжения, а Гитлера как человека, который замышлял ее притормозить и даже закончить. Это соответствует истине лишь если абсолютизировать «традиционное» представление о революции Рема и сверять с ним Гитлера.

Исход конфликта между Гитлером и Ремом известен. 30 июня 1934 г. начались убийства, продолжавшиеся три дня. Кроме Рема и большей части вождей СА, был убит ряд других неугодных лиц, которые не имели никакого отношения к этой истории. Повод: Рем и СА планировали путч с целью убийства Гитлера. Действия Гитлера против Рема, несомненно, повысили авторитет Гитлера в глазах общественности. Явно быстрые и решительные действия усилили его имидж сильного и решительного вождя[567]. Сам Гитлер постоянно подчеркивал «молниеносность своих действий»[568]. Гинденбург приветствовал в телеграмме рейхсканцлеру его «решительные действия», Бломберг подчеркнул в приказе по войскам «солдатскую решительность»[569] Гитлера и поблагодарил его на заседании рейхскабинета 3 июля за «решительные и мужественные действия»[570]. Не только Геббельс восхищался в своем выступлении по радио 10 июля «молниеносностью» акции[571], но и сам Гитлер в речи в рейхстаге 13 июля 1934 г. говорил о необходимости действовать «молниеносно»[572]. С другой стороны, он все же признал, что в прошедшие месяцы «постоянно медлил принимать последнее решение»[573]. И действительно: стереотипные заверения в «молниеносном» реагировании и «решительных действиях» должны были всего лишь скрыть тот факт, что Гитлер месяцами медлил и был неспособен принять решение в конфликте между СА Рема и рейхсвером. Гитлер стал на точку зрения, что «надо дать делу созреть»[574], или что надо «дать вещам выкипеть»[575], хотя конфликт уже опасно разрастался. То, что он наконец все же начал действовать, было связано не с его собственной «решительностью», а скорее с тем фактом, что другие, особенно Гиммлер и Геринг, поставили его перед совершившимся фактом и с помощью сфальсифицированных сообщений о предполагаемых планах СА по путчу заставили действовать. Гизевиус пишет в своей биографии Гитлера: «…чтобы колеблющийся фюрер, как уже часто бывало, в последний момент не передумал, они грубо толкают его в авантюру. <…> Они [Гиммлер и Геринг. — Р. Ц.] забрасывают его такой массой фальшивок, что он вообще не может ничего проверить и вынужден спасаться бегством вперед: недолго думая, они запускают бунтующие формирования берлинских и мюнхенских СА выдвигаться для путча против священной персоны фюрера»[576]. Мазер пишет: Гитлер «медлил, ждал, откладывал реализацию своих намерений буквально до последнего часа и до самих действий неясно представлял себе самые существенные детали, когда события уже нельзя было остановить»[577].

Причины этой неспособности принять решение вытекают — как и во время попытки его путча 8–9 ноября 1923 г. — из оживления тех противоречивых импульсов в структуре личности Гитлера, которые Райх описывал словами «мятеж против авторитета с одновременным признанием и подчинением»[578]. В «деле Рема» «революционная» претензия Рема соответствовала «бунтарской», революционной тенденции Гитлера, в то время как рейхсвер для него, несомненно, по-прежнему в силу всего его жизненного опыта играл роль уважаемого и внушающего страх авторитета. Мир мыслей Гитлера решающим образом сформировался временем солдатской службы и событиями войны. Сюда относится и то, что Гитлер «в любой ситуации признавал авторитет офицера», а генералы были для него «особо уважаемыми персонами»[579]. Правда, отношение Гитлера к генералам изменилось в течение более позднего жизненного периода, особенно после похода во Францию и во время военных действий в России, но до последних военных лет его «робость» в отношении генералов сохранялась[580].

Не понимая эту противоречивость в мыслях и чувствах Гитлера, мы не можем объяснить и противоречивость его высказываний и действий в недели и месяцы перед 30 июня 1934 г.

10 марта 1933 г. из-за бесчинств СА Гитлер обратился с воззванием к партии, СА и СС: «С сегодняшнего дня по всей Германии национальное правительство осуществляет исполнительную власть. Тем самым дальнейшая реализация национального восстания становится руководимой сверху и планомерной. Приставания к отдельным лицам, препятствование движению автотранспорта и нарушения деловой жизни должны быть принципиально прекращены»[581]. С другой стороны, на следующий день в письме Папену он взял под защиту бесчинства СА, на которые тот жаловался: «Я настоятельно прошу Вас, уважаемый господин вице-канцлер, в будущем отказаться от направления мне этих жалоб. Они не оправданы. Весь немецкий народ должен был быть благодарен этим мужчинам, которые взяли на себя эту борьбу, притом с риском для жизни. Я бы не хотел, чтобы возникли сомнения в том, что, если когда-либо возникнет вопрос: эти мужчины, и тем самым немецкий народ, или правительство, мое место будет на стороне этих мужчин». У него создалось впечатление, пишет Гитлер, «что в настоящий момент открыт планомерный ураганный огонь с целью притормозить национальное восстание или, по крайней мере, запугать движение, являющееся его носителем». «У меня явное чувство, что наша буржуазия была, к сожалению, спасена слишком рано. Было бы лучше предоставить ей, возможно, шесть недель большевизма, чтобы она узнала разницу между красной революцией и нашим восстанием»[582].

Одновременно в зачитанном на следующий день по радио обращении Гитлер подтвердил свой призыв от 10 марта. Борьба за власть нашла «свое явное символическое завершение», с этого момента борьба будет «планомерной и управляемой сверху». Поэтому он предписывает отныне «самую строгую и слепую дисциплину», чтобы дать немецкому народу и прежде всего экономике чувство «безусловной безопасности». Гитлер говорил о «победе национальной революции» и предостерегал от «мелочной мстительности», а также от «провокаторов и шпиков»[583]. В противоречие с тенденцией этих высказываний он заявил на сессии руководителей НСДАП 22 апреля 1933 г.: «Революция закончена только тогда, когда весь германский мир внутри и снаружи будет создан совершенно по-новому»[584].

14 июня 1933 г. он вновь сказал на сессии руководства НСДАП, что действие закона национальной революции «еще не закончилось». Его динамика сегодня еще определяет развитие в Германии, которое в своем движении к «полной перестройке немецкой жизни» неудержимо[585]. Через два дня он подчеркнул на сессии руководства НСДАП, что германская революция «завершится тогда, когда весь немецкий народ будет совершенно по-новому сформирован, по-новому организован и по-новому построен»[586]. На сессии руководителей СА в Бад Райхенхалле 2 июля 1933 г. Гитлер подчеркнул дальнейшую задачу революционного перевоспитания, заявив, что задачей СА и СС является «довести великую идею национал-социалистической революции до окончательной победы»[587]. В противоречие к тенденции этих высказываний он заявил на конференции рейхсштаттгальтеров 6 июля 1933 г., что революций, удавшихся при первом штурме, гораздо больше, чем удавшихся, которые были перехвачены и остановлены: «Революция не перманентное состояние, она не должна сделать себя постоянной. Нужно направить ставший свободным поток революции в надежное русло»[588].

На сессии по вопросам культуры имперского партсъезда 1933 г. Гитлер провел следующее различение: в конце марта революция была «внешне завершена». Завершена, однако, только в том, что касается взятия политической власти без остатка. «Но только тот, кому внутренне осталась непонятна суть этой гигантской борьбы, может полагать, что тем самым борьба мировоззрений закончена». Мировоззрения, сказал Гитлер, видят в достижении политической власти «только предпосылку для начала выполнения своей настоящей миссии»[589].

В речи в рейхстаге 30 января 1934 г. он назвал «продолжение национал-социалистической революции» целью правительства[590], а 21 марта 1934 г. в газете «Народный наблюдатель» была опубликована статья о речи Гитлера перед «старой гвардией» в Мюнхене под крупным заголовком: «Революция должна продолжаться!»[591].

Даже если при соответствующих высказываниях, которые при точном анализе могли бы быть интерпретированы дифференцированно, и играли свою роль тактические соображения Гитлера, фактом остается, что в основном он делал противоречивые высказывания, однажды говоря об окончании нацистской революции, а потом опять требуя ее продолжения и завершения. В пользу того, что Гитлеру нелегко далось решение о действиях против Рема и СА и что он в недели и месяцы до 30 июня 1934 г. был не уверен и колебался, говорит и одно его высказывание 1942 г. Гитлер говорил о том, как редко до сих пор удавалось в истории «перевести революцию в эволюцию. Я знаю, как тяжело это было для меня самого в отдельные часы 1933–1934 гг.»[592]. С этой точки зрения понятно, почему Гитлер опять — как и относительно своего путча в 1923 г. — говорил о «самых горьких решениях моей жизни», которые ему пришлось принимать 30 июня 1934 г.[593]

Возможно, в последние годы войны он жалел о своем решении. В одной из бесед с Гитлером Геббельс высказал мнение, «что мы в 1934 г. упустили возможность реформировать вермахт, когда она у нас была. То, чего хотел Рем, было, конечно, по сути правильно, только гомосексуалист и анархист не мог бы практически это осуществить. Если бы Рем был безупречной и первоклассной личностью, то 30 июня, вероятно, были бы расстреляны несколько сотен генералов, а не несколько сотен вождей СА. Во всей этой ситуации есть какая-то глубокая трагичность, и сегодня мы чувствуем ее последствия. Тогда созрело время революционизировать рейхсвер. Но по положению вещей фюрер не мог тогда это осознать. Вопрос в том, можем ли мы сегодня вообще наверстать то, что тогда упустили»[594].

Шпеер рассказывает в своих воспоминаниях, что гауляйтеры открыто сожалели, что в 1934 г. СА проиграли вермахту. В тогдашних стремлениях Рема создать народную армию они теперь видели упущенную возможность; она своевременно сформировала бы офицерский корпус в национал-социалистическом духе, с отсутствием которого они связывали теперь поражения последних лет[595]. Гитлер, возможно, сам разделял эти взгляды, когда, например, говорил: «Я уже часто горько жалел, что не вычистил свой офицерский корпус так, как это сделал Сталин»[596].

Другие высказывания Гитлера о причинах его неудач[597] заставляют предположить, что, оглядываясь назад, он сожалел о 1934 годе. Об этом свидетельствует и то, что почти через три года после 30 июня 1934 г. он заявил, что к «великому сожалению… должен был уничтожить этого человека и его свиту»[598]. В другой раз он сказал в кругу высших партийных функционеров, что, если однажды будут писать историю подъема национал-социалистического движения, Рема нужно будет вспомнить в качестве второго человека рядом с ним[599].

Если в конкретной ситуации 30 июня 1934 г. Гитлер и принял решение в пользу рейхсвера, то только после продолжительной фазы промедления, шатаний и после того, как, будучи в конце концов поставлен другими перед совершившимся фактом, был вынужден начать действовать против Рема и СА.

В речи в рейхстаге 13 июля 1934 г., оправдывая свои действия 30 июня, он полемизировал с теми революционерами, «которые приветствуют революцию как революцию и хотели бы видеть в ней хроническое состояние». Революция не перманентное состояние: «Если насилие создает смертельное препятствие для естественного развития народа, тогда пусть искусственно прерванная актом насилия эволюция вновь откроет для себя свободу естественного развития. Но не существует состояния перманентной революции или даже благословенного развития через периодически возвращающиеся мятежи»[600]. И в последующие месяцы Гитлер иногда подчеркивал, что борьба за власть в государстве закончена[601] и национал-социалистическая революция завершена как «революционный процесс борьбы за власть», поскольку как революция она «без остатка выполнила то, что от нее мечтали получить. <…> В немецком народе революции всегда были редкостью. Нервная эпоха XIX столетия у нас окончательно завершилась. В следующую тысячу лет в Германии больше не будет никаких революций!»[602]

Подобные высказывания должны были, конечно, послужить успокоению консервативных кругов, рейхсвера и широких слоев общественности, у которых Гитлер хотел создать впечатление, что дальнейших нарушений общественной жизни не надо опасаться и в будущем все будет происходить в упорядоченных рамках.

Однако 9 ноября 1934 г. Гитлер заявил, обращаясь к товарищам по партии, что «в Германии есть еще «много-много противников нашего движения» и даже последних надо подчинить «нашей воле». Поэтому «миссия партии… сегодня не заканчивается, а только начинается!»[603] Еще за неделю до этого, 1 ноября 1934 г., Гитлер однозначно намекнул рейхсштаттгальтерам в отношении их функции контроля в качестве гауляйтеров: среди чиновников имеются еще «десятки тысяч» политических противников[604]. 21 мая 1935 г. Гитлер подчеркнул, что «когда-то начал национал-социалистическую революцию созданием движения и с тех пор вел ее как акцию»; он знает, однако, что «все мы увидим лишь самое начало этого великого преобразующего движения»[605]. На собрании 100 000 политических руководителей на имперском партсъезде того же года он сказал: «Завершена ли теперь эта борьба? Захват власти — это процесс, который никогда, никогда не заканчивается, т. е., если где-то, тогда тут действует принцип: то, что ты унаследовал, приобретай это постоянно вновь, чтобы им владеть! Так борьба продолжается, и мы вступаем в период второй великой задачи продолжающегося воспитания нашего народа и контроля за нашим народом»[606]. Хотя еще в 1933 и 1934 гг. он неоднократно провозглашал, что нацистская революция окончательно завершена, в заключительной речи на имперском партсъезде 1935 г. он заявил: «Однако мы и сегодня еще находимся в процессе ликвидации революции, это значит, национал-социалистической революции, это значит, что взятие власти должно постепенно найти свое завершение в принятии руководства». Поскольку ферменты старого государства не могут быть преодолены и устранены сразу, во многих местах возникает необходимость тщательного контроля за развитием, которое еще не «обеспечено без остатка как национал-социалистическое». Поэтому может случиться, что партия окажется вынужденной вмешаться напоминанием и, «при необходимости, корректировкой» там, где ход государственного руководства противоречит национал-социалистическим принципам[607].

И в более поздние годы Гитлер говорил еще о необходимости завершения революции. В беседе с итальянским министром юстиции Гранди 25 ноября 1940 г. он заявил, что «нас ждут социальные, культурные, экономические и, не в последнюю очередь, юридические работы, которые нелегко провести. Задачей товарища Франка является проведение революции и в этой области без потрясения основ государства»[608].

В противоположность своим высказываниям о том, что он отрицает идею «перманентной революции», в январе 1942 г. он отстаивал именно эту идею: «Я предполагаю, что Национал-социалистическая партия однажды выстроит прочный общественный порядок, займет государственные посты и будет управлять богатством. Надеюсь, что тогда опять появится человек и организует новый союз»[609]. Это высказывание находится, конечно, в явном противоречии с обычными замечаниями, что в Германии в ближайшие 1000 лет не будет никаких революций. Гитлер, в сущности, прекрасно знал, о чем говорит, когда 24 октября 1941 г. сказал: «Нет ни одного существа, ни одной субстанции, ни одного человеческого института, которые однажды не состарятся. Но каждый институт должен верить, что он вечен, если не хочет отказаться от себя самого. Самая прочная сталь устает. Все элементы разлагаются, и так же, как однажды не станет Земли, так же однажды погибнут все институты. Эти явления движутся волнообразно, не прямым путем, а то вверх, то вниз»[610]. Гитлер находился в противоречии с самим собой: как представитель государства, с одной стороны, он должен был верить, что Третий рейх «вечен», а с некоторой долей беспристрастности понимать, что это государство однажды удалится от своих идеалов и закостенеет[611].

Он полагал, что сможет задержать этот процесс продолжением революции. В секретной речи в мае 1944 г. Гитлер сказал: «Мы не в конце революции, а, так сказать, только в первом году этой революции. Если бы я захотел говорить об этом подробно, это длилось бы „вечность“. Это невозможно»[612].

Представление Гитлера о революции, которое можно понять лишь с учетом его социал-дарвинистской философии «вечной борьбы», существенно отличалось от понятия революции «консервативно-революционных» идеологов. Так, Эдгар Юнг, сам одна из жертв 30 июня 1934 г., прямо высказывался еще в своей вышедшей в 1927 г. книге «Господство неполноценных» против идеи «вечной революции»[613], хотя анализ понятия революции у Юнга в некоторых отношениях демонстрирует сходство с понятием революции у Гитлера[614]. «Превалирование консервативной идеи над революционной»[615], которое обнаруживается у Юнга, характерно и для Мёллера ван ден Брука, одного из основных представителей консервативно-революционной идеологии. Мёллер считал себя в первую очередь хранителем «истинного» консерватизма, а не революционером. Консерватизм, писал Мёллер в своем главном труде «Третий рейх», в конечном итоге превосходит революционное. О сопротивление «консервативных сил… которые всегда были и всегда будут», разобьется «любая революция». Поэтому «у революции… никогда не будет тенденции оставаться революционной. Революция всегда имеет тенденцию становиться консервативной»[616]. Есть сведения и о похоже звучащем высказывании Гитлера. Согласно им, он заявил 18 марта 1941 г. в разговоре с Геббельсом: «Если способные больше не могут попасть наверх, то раньше или позже будет революция. Но и революция должна быть творческой и постепенно перетечь в консервативное. Восстановление авторитета должно быть последней целью любой революции. Иначе она в конце превратится в хаос»[617].

Что Гитлер и Мёллер такими формулировками хотели выразить противоположное, станет ясно, если внимательнее проанализировать, что оба понимают под «консервативным» поворотом революции. Мёллер подчеркивал, что революционер, если он впервые несет ответственность, очень скоро оказывается вынужден «как-то приспосабливать свои заранее сформулированные идеи обновления, вместо того чтобы их радикально реализовывать, даже если это отдает компромиссом. Поэтому он отказывается нести революцию дальше и скорее старается ее погасить. Революционный человек становится в конце концов человеком оппортунистическим»[618]. Для Гитлера, однако, как мы показали, речь шла совсем не о том, чтобы «гасить» революцию, а о том, чтобы «нести ее дальше», чтобы «радикально реализовывать заранее сформулированные идеи обновления». С этой целью революцию нужно было переводить в новую фазу, отличающуюся тем, «что революция снизу, которую он в своей прежней системе двойной революции поначалу допускал, теперь должна быть прекращена, а продолжиться должна революция сверху, т. е. та, которую он прикажет и будет инициировать»[619]. Это выразил с максимально желательной ясностью заместитель Гитлера Рудольф Гесс во время конфликта вокруг Рема в своей речи-предупреждении 25 июня 1934 г.: «Может быть, Адольф Гитлер сочтет нужным однажды снова революционными средствами двигать развитие дальше. Но всегда это должна быть только им направляемая революция. Адольф Гитлер — революционер большого стиля. Ему не нужны костыли. Адольф Гитлер — великий стратег революции. Он знает границы достижимого определенными средствами и в определенных обстоятельствах. Он действует после холодного анализа, часто по видимости служа моменту, но глядя далеко вперед и преследуя дальние цели революции. Горе тому, кто неуклюже топает по тонким нитям его стратегических планов, в своем ослеплении полагая, что может сделать это быстрее. Он враг революции»[620].

Одним из наиболее частых упреков Гитлера в адрес буржуазии и буржуазных партий было то, что они отвергали оправданные требования рабочих, не имели социальной интуиции либо стремились только к прибыли и игнорировали значение социального вопроса. Когда буржуазия вынуждена делать уступки, то она воспринимает их как «милостыню», а не как естественные права рабочего класса[723]. Социальные реформы, говорил Гитлер 30 ноября 1920 г., народу предоставили «как подарок, как милость, а не как естественное право»[724]. «Одна из глубочайших причин ненависти миллионов соотечественников к этим „верхним слоям“, которые, правда, по нашему мнению, — поскольку мы хотим определять высоту человека не по его денежному мешку, а по его характеру, — являются, по большей части, самыми низкими, заключается в том, что этим миллионам права, которые они могут требовать, будучи соотечественниками и по крайней мере во время войны признанными гражданами государства, в которых нуждаются, подаются как „милость“. Всю моральную развращенность нашего сегодняшнего общества показывает, однако, и то, что оно не уясняет себе, какое разлагающее воздействие такого рода „благотворительность“ должна оказывать на действительно безвинно бедного»[725].

Гитлер упрекал буржуазию в «глупости, высокомерии и бессовестности», потому что она скорее отдала миллионы германских рабочих «международным еврейским банкирам и биржевикам», вместо того чтобы «слезть с воображаемого трона и, признав оправданные социальные требования людей, протянуть работающему руками свою братскую руку»[726]. В подготовленном 22 октября 1922 г. меморандуме он писал: «В течение пятидесяти лет германская буржуазия не осознавала свое обязательство перед широкой массой и безвольно предоставила этот народ руководству чуждых элементов»[727]. У правых партий, заявил Гитлер 21 ноября 1922 г., временами «не оставалось ни малейшего сочувствия к рабочему»[728], они не сумели «учесть социальное течение времени»[729]. «Тяжелой виной буржуазии» — заявил он 26 февраля 1923 г., — «является то, что она не относилась к рабочему ручного труда как к равноправному соотечественнику, и прежде всего сопротивлялась любому сокращению чрезмерно продолжительного рабочего времени»[730].

24 апреля 1923 г. он вновь резко критиковал буржуазию, поскольку она игнорировала справедливые требования рабочих: «И тогда уже объевреенная буржуазия стала сопротивляться требованиям широкой массы об улучшении жизненных условий. <…> Не будь безграничной глупости нашей буржуазии, еврей никогда не стал бы вождем германского рабочего движения. К глупости добавилась гордыня, т. е. „порядочный слой“ счел ниже своего достоинства спуститься к „плебсу“. Миллионы германских соотечественников не оказались бы отчужденными от своего народа, если бы руководящие слои о них позаботились»[731]. И в «Майн кампф» Гитлер упрекал буржуазию, которая «бесчисленное количество раз самым неловким, но и самым аморальным образом сопротивлялась даже общечеловеческим оправданным требованиям» и из-за этого стала виновной в политизации профсоюзного движения. Буржуазия бросила рабочих в объятия социал-демократии, отклонив все оправданные социальные требования. Гитлер писал о «безумном образе, которым буржуазные партии выступали против любого требования социального характера. Просто тупое отклонение всех попыток улучшения условий труда, защитных приспособлений у станков, запрета детского труда, а также защиты женщины хотя бы в те месяцы, когда она носит под сердцем будущего соотечественника, тоже помогло социал-демократии, которая с благодарностью подхватывала каждый такой случай жалкого образа мыслей, загнать массы в сеть. Никогда наша „политическая“ буржуазия не исправит то, как она нагрешила». Профсоюзы возникли как необходимые организации по защите рабочих, чтобы помочь им в их борьбе за существование, которую они должны были вести из-за «жадности и близорукости многих предпринимателей». Буржуазия, «ослепленная денежными интересами», создавала тяжелейшие препятствия на пути этой борьбы и не только сопротивлялась, но и часто фактически саботировала «все попытки сокращения бесчеловечно продолжительного рабочего времени, прекращения детского труда, обеспечения и защиты женщины, улучшения санитарных условий в мастерских и квартирах»[732].

В одной из речей 15 июля 1925 г. Гитлер упрекнул буржуазию в том, что она шестьдесят лет не заботилась о широкой массе народа[733]. 16 декабря 1925 г. он сказал, что с рабочими обращались, «как с пятым колесом в телеге», и не заботились об этом лишенном политических прав и экономически «чрезвычайно плохо обеспеченном» сословии, да буржуазия «вообще не понимала» рабочего. «Не поняли, что, например, перенос рабочего времени — которое на селе еще могло быть естественным — в интенсивность наших современных фабричных предприятий поставит нас неизбежно в течение нескольких десятилетий перед простым вопросом. А именно: вы отказываетесь отныне от здорового тела народа или нет?» «Наши буржуазные партии, к сожалению, позволили довести себя до того, что встретили борьбу этого четвертого сословия исключительно за существование властными политическими средствами для подавления требований, которые сами по себе не могут даже рассматриваться как социальные, а представляют собой чисто человеческие проблемы. Если сегодня почитать, какие неслыханные речи произносили когда-то консервативные и так называемые национал-либеральные партийные лидеры по примитивнейшим человеческим вопросам, если узнаешь бессмысленные точки зрения, которые против них выдвигались — всегда под красивые рассуждения, что речь идет о хранении высших национальных ценностей, — то можно понять, почему марксизм смог охватить и интернационализировать эту широкую массу». Буржуазия «как сумасшедшая сопротивлялась даже социальным требованиям смешного размера», не будучи в состоянии им помешать, и благодаря «несостоятельности буржуазных партий в социальном отношении» возникло марксистское рабочее движение[734].

Гитлер упрекал буржуазию за выступление против оправданного требования о сокращении рабочего времени: «Всегда была одной и той же позиция германской буржуазии, которая выступала против всех попыток реформ и полагала, что может повернуть время вспять. Несколько лет назад у горняков был 9-часовой рабочий день, и они хотели сократить его до 8-часового. Вся буржуазная пресса полагала, что это невозможно. Когда же горняки забастовали, пришло озверение. Я хорошо знаю, что тогда сотни тысяч таких буржуа тоже кричали, но только потому, что не знали, о чем шла речь. Если бы они побыли под землей 8 часов, нет, только 4 часа, тогда они сказали бы, нет, это выдержать нельзя»[735]. «Только не думайте, что быть национальным — это когда, с одной стороны, не видят этот пролетариат, и если когда-нибудь встречаются с одним, как это делала наша германская буржуазия, то отодвигаются, чтобы не запачкаться маслом или грязью, и потом говорят, это сделал немецкий труд, немецкое трудолюбие». На праздники буржуазия о нем вспоминает, но человека она забыла, о нем она не заботилась. Правда, сделали социальное законодательство, но только чтобы предотвратить возможную революцию, «но чего-то не хватало, и масса это точно чувствовала, а именно сердца внутри и души внутри»[736].

21 марта 1928 г. Гитлер спросил, хотят ли навсегда и навечно сохранять состояние «изоляции германских рабочих». Если это так, то германская интеллигенция может сойти с политической сцены, «так как у нее больше нет миссии. В этом мы упрекаем буржуазию, что она дала загнать себя в этот классовый угол и десятилетиями не понимала проблему четвертого сословия, пока это сословие не попало в руки другой интеллигенции. Сегодня германская буржуазия скулит: кто в этом виноват? Вы сами, вы были рады, когда эта широкая масса не имела к вам никакого отношения. Только во время выборов вы хотели получить ее голоса»[737].

Гитлер упрекал буржуазные партии в том, что они не видят, какое это «безумие» — полагать, что достаточно выплачивать миллионной армии безработных только пособие по безработице, а в остальном можно ее не замечать. Это и есть «политическая буржуазная мудрость»: «Эти люди не видят, как они когда-то не увидели, что в их промышленностях образовалось четвертое сословие, которое представляет политическую силу и хочет получить свое выражение в политической жизни. Так и сегодня они не видят, что образуется пятое сословие, которое надо понять»[738].

«Судьбоносным часом» буржуазных партий, заявил Гитлер 24 февраля 1930 г., было то, «что они не сумели вырвать четвертое сословие, которое медленно росло и сначала было только сословием, профессией, из фабрик и вставить его в свой политический мир, не сумели стать вождями этого рабочего класса, а в своем частью убогом высокомерии, жалком незнании и чувстве превосходства, которого никогда не было, смотрели на него сверху вниз. <…> Это страшная судьба, с этого момента начинается упадок нашего буржуазного партийного мира»[739]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» Гитлер обозначил свою позицию по поводу проходившей тогда забастовки металлистов. Тем, что политические партии германской буржуазии десятилетиями «принципиально выступали против почти всех экономических требований рабочих», они в конце лишились всякого влияния на рабочий класс. «Какой-нибудь буржуа, который со столь же неумным, сколь и несправедливым возмущением осуждает стремление рабочего к улучшению своего экономического положения, может быть, сразу начал бы думать иначе, если бы на него хотя бы на три недели взвалили тяжесть, которую требуют от другого. И сегодня имеются еще бесчисленные буржуазные элементы, которые с огромным возмущением осуждают требование заработка в десять марок в месяц и, в особенности, активную поддержку его как „марксистское преступление“, но, не входя в положение, встречают требование так же ограничить безмерные прибыли отдельных лиц»[740].

И после захвата власти Гитлер по разным поводам говорил о вине германской буржуазии, загнавшей пролетариат в руки марксизма отклонением всех социальных требований рабочих[741]. В речи к 15-й годовщине путча он объявил решающей причиной классового раскола «социальный и общественный провал нашей буржуазии». Он прекрасно может понять, что тогда «рабочий слишком легко мог ошибиться в выборе своего места. Ведь места для него и не было. Буржуазный мир и не понимал его, и вообще не намеревался привлечь его к себе. <…> И в обществе раскол был невыносимый. Высокомерие и сословная спесь так владели тогда одной из сторон, что было неудивительно, когда на другой наконец выступило классовое сознание»[742]. Это высказывание показывает, что Гитлер возлагает ответственность за классовый раскол на буржуазию, а не на рабочий класс. Пролетарское классовое сознание было для него понятной реакцией на высокомерие и сословную спесь буржуазии, отклонявшей любые оправданные требования рабочих. Еще в статье, опубликованной Гитлером в «Иллюстрированном наблюдателе» 8 марта 1930 г., он возлагал ответственность за возникновение классового раскола на буржуазию. Гитлер заявил, что экономическая жизнь приносит с собой известное членение на профессии и сословия, но это разделение остается «невредным», пока оно выражается лишь в различающихся экономических интересах. Лишь когда это членение приводит к «политическому раздиранию нации» или даже к возникновению «мировоззренческой пропасти», можно говорить о «тяжелом и, при некоторых обстоятельствах, смертельном зле». Буржуазия приняла «экономически члененную массу и оставила политически разорванный народ. <…> Этот факт она не может ни отрицать, ни убрать из мира. Слово „буржуазия“ само стало классовым понятием. Поднимающееся, сначала лишь экономически выраженное, четвертое сословие медленно стало полной противоположностью»[743].

И в своих застольных беседах Гитлер резко нападал на буржуазию, виня ее в возникновении марксизма и распространении коммунизма. 2 августа 1941 г. он сказал: «Не удивляет, что коммунизм в Саксонии имел свой самый сильный бастион и что мы только очень постепенно завоевали саксонских рабочих, как и то, что они теперь относятся к самым верным: тамошняя буржуазия имела прямо-таки идиотскую наглость. В глазах саксонской экономики и мы были коммунистами; кто выступает за социальное равенство массы, тот большевик! А как нагрешили с саксонским домашним трудом, невозможно себе представить. Это была плутократия, как сегодня в Англии. В Саксонии вермахт констатировал уже постепенный распад народного материала. Я не упрекаю ни одного из маленьких людей за то, что он был коммунистом; в этом я могу упрекать только интеллектуала: он знал, что для него нужда была средством для цели. Когда смотришь на эту буржуазную шваль, до сих пор краснеешь. Масса шла путем, который только и был возможен. Рабочий не участвовал в национальной жизни: на открытие памятника Бисмарку, например, или спуск судна на воду еще никогда не приглашали рабочую делегацию, видны были только цилиндры и униформы. Для меня цилиндр идентичен буржуазии»[744].

Гитлер, будучи убежденным сторонником примата политики над экономикой[745], упрекал буржуазию в том, что все ее мышление «материалистично», т. е. направлено только на экономические интересы. «Это рок нашей буржуазии, — заявил он 6 марта 1927 г., — что она путает свою жажду прибыли и свою социальную спесь с национальной моралью»[746]. 26 марта 1927 г. он с упреком заметил, что у буржуазии нет оснований жаловаться на то, каким «заматериализованным стало наше время». Сама эта «заматериализованность» скорее вина буржуазии: «Наверху знают только одного бога. Он называется материальная жизнь. И он говорит: экономика — это всё»[747]. В своей «Второй книге» Гитлер писал: «На самом деле и германская буржуазия, а с нею и так называемые национальные объединения думают только об экономической политике. Производство, экспорт и импорт — вот лозунги, которыми жонглируют и от которых ожидают счастье нации в будущем»[748]. Вагенеру Гитлер заметил, что «верхние 10 000» одержимы «вещизмом, жадностью и покрывающим все это экономическим эгоцентризмом»: «Все их мышление и стремление концентрируется только на том, что в их книгах стоит под чертой, и во внешней демонстрации их владения земными благами. Меня охватывает отвращение, печальное презрение, когда я вижу жизнь и поведение этих людей!» В разговоре с Вагенером весной 1932 г. Гитлер сказал, что промышленники, владельцы шахт и крупные экономические предприниматели знают вообще только свой дух наживы. „Отечество“ для них лишь слово»[749].

Если рабочие требуют более высоких зарплат, буржуазия либо буржуазная пресса обвиняет их в «материализме». Гитлер возвращал этот упрек буржуазии. Если буржуа говорит, что народ склонен к «материализму», тогда он ему отвечает: «Ты таков в первую очередь. Какой у тебя идеализм. Как часто я слышу на наших экономических сессиях бог знает какие высказывания, я знаю точно, что вы не были бы готовы ни к малейшей жертве. Каждый маленький штурмовик готов отдать жизнь за свой идеал, ты сверху не видишь вообще никаких идеалов, дражайший друг, ты удивляешься, когда другой дает такой же ответ, я живу только зарплатой [sic!], на свободе и т. д. Тогда ты говоришь, ах ты, материалист. Да, мой милый, вы ведь строите идеализм сверху вниз»[750]. Эти упреки возвращались и в застольных беседах. Так, 24 января 1942 г. он сказал, что буржуазия становится «героической, когда ей наступают на денежный мешок», поэтому он надеется, что в Англии («с точки зрения капитала богатейшей стране мира») проложит себе дорогу направление, которое скажет: в Европе мы ничего не можем выиграть, у нас еще 16 миллиардов долгов от старой войны, добавились еще новые на 200 миллиардов[751]. 1 апреля 1942 г. он критически заметил, что германские послы, например в Японии, в основном бывают лишь в крупных торговых домах, поскольку там «так же, как у нас, торгаши оценивают все с точки зрения опасностей и рисков, грозящих их портмоне»[752].

Гитлер критиковал буржуазию за то, что она отождествляет свои эгоистические классовые интересы и интересы прибыли с национальными интересами. Когда буржуазия говорит о «национализме», она на самом деле имеет в виду только свои собственные экономические классовые интересы. Буржуазия, приводил он, например, свои аргументы 6 марта 1927 г., дала понятию «национальный» «совсем особенное значение», и это значение «такое зауженное и несерьезное, что миллионы людей не в состоянии понять это национальное понятие». Буржуазия называет себя национальной, а масса полагает, что это понятие идентично «асоциальному убеждению». «Тот человек не националист, который говорит: я пою песню о Германии „Германия превыше всего“, а потом вырабатываю свою прибыль, а на следующий день встаю, потому что возле меня сидит какой-то грязный тип, не снявший свою синюю робу, я не могу сесть рядом с ним. Германия превыше всего! Дорогие друзья! Самый страшный враг нашего национализма — это жажда прибыли, с одной стороны, и сословная спесь, с другой стороны». Национализм не должен быть врагом «человеческих прав собственного народа» (Гитлер имел в виду социальные права), а должен «быть самым большим борцом за них во всех сферах»[753]. 23 марта 1927 г. Гитлер подчеркнул, что быть национальным не значит «бороться за неторопливость одной части народа и за существование нынешнего состояния». Те не национальны, кто «за вином кричат ура и поют песню о Германии, в то время как рядом стоят безработные или страдающие от недоедания рабочие выходят с фабрики»[754]. 26 марта 1927 г. Гитлер дистанцировался в одной из речей от буржуазного понимания «национализма»: «Пролетария отталкивает от буржуазии его понятие национального. Они говорят, эти националы не заботились о нас, разве что на выборах, тогда мы подходили, а так мы были чернь, в обществе они нас не замечали, презирали, плевали на нас сверху, мы могли лишь как-то перебиваться в нищете, а под конец могли иметь лишь честь защищать отечество — посмотрите на них, этот национализм мы отвергаем! Мы тоже! Это не национализм, германская буржуазия понятия не имела, что означает слово „национализм“. Она, по сути дела, не понимала под этим ничего иного, кроме как государственное, и, как правило, еще и династическое, и еще экономическое понятие, но не народное»[755].

В речи 6 апреля 1927 г. о «Национализме и патриотизме» Гитлер сказал, что буржуазная политика сделала в нижних слоях слово «национальный» ненавидимым, «потому что это понятие здесь совпадает с партийными структурами, которые в принципе выступали против нового сословия [рабочих]. Представление мельчайших сословных интересов было тождественно национальной идее и выдавалось за национальную политику. Этим и начался рок в немецком народе, что сегодня 15–16 миллионов категорически отвергают национализм, поскольку он тождественен представительству интересов определенных буржуазных партий, то есть определенных групп, а не всего немецкого народа»[756]. 26 июня 1927 г. Гитлер отграничил себя от буржуазного национализма и подчеркнул, что национал-социалисты «не имеют ничего общего с криками ура ушедшей монархии, ничего общего с песнопениями, а наше национал-социалистическое движение есть не что иное, как осознание величия народа. Я националист не потому, что выступаю за какое-либо сословие, я полностью являюсь им, если выступаю за весь народ. Для нас решающее значение имеет не величина класса и сословия, а величие всего народа»[757].

Намекая на буржуазию, Гитлер заметил 6 августа 1927 г.: «В народной общности они видят не что иное, как договор перестрахования для рентабельности собственного предприятия. Как многие поняли истинное значение понятия „народ“ и понятия „национальный“? Сколь многие стоящие справа люди уже поняли, что весь прежний национализм был внешним, что нет национализма без обязательств перед народом, что не национально, если распевают националистические песни и смотрят, как народ медленно погибает, например, из-за антисанитарных условий. Сколь многие поняли, что национализм предполагает нечто, чем можно гордиться, и что невозможно гордиться загнивающим народом. Сколь часто я езжу по Тюрингии и Саксонии и вижу это опустившееся человечество, этот жалкий пролетариат, выращенный в самых недостойных человека условиях, и вижу эти истощенные фигурки детей, столь же часто я осознаю, какой грех был здесь совершен, и я спрашиваю себя, почему над этим никогда не ломали голову»[758].

Гитлер критиковал «буржуазное понятие о мире», в котором национализм привязан к «экономическим представлениям», «династическим понятиям», «представлениям о легитимности» и «понятиям классов»[759]. Националистом может быть лишь тот, заявил он 18 октября 1928 г., кто не хочет принадлежать какому-нибудь классу, а всего себя концентрирует на «понятии нации как таковой», на всем народе. Тем самым «понятие „национальный“ отделяется от всех внешних воплей ура, от всех определенных экономических взглядов и т. д.»[760]. Понятие «национальный», сказал Гитлер 6 марта 1929 г., в старой Германии «было слишком связано с тысячью второстепенных вещей, которые первоначально вообще не имели ничего общего с этим понятием». Оно уже снизилось до «классового понятия» либо до «экономического понятия[761]. Тот факт, что понятие «национальный» стало не общим достоянием германской нации, а разделяющим лозунгом, объявил он в манифесте имперского партсъезда 1928 г., вовсе не вина только марксизма. В той же мере виноваты прежние национальные партии, «которые не сумели извлечь это слово из маленького поля зрения сословных и экономических интересов и предпочли дать нации погибать, вместо того чтобы создать социальные предпосылки для укорененного всеобщего национализма путем даже часто небольших уступок». Это «пренебрежение социальными обязанностями, мотивируемое экономическими необходимостями», позднее привело к крушению империи и экономической катастрофе[762]. В речи 5 ноября 1930 г. Гитлер объяснил, что, если понятие «национализм» связывается с верой в монархию, в определенный общественный порядок или определенный экономический порядок, тогда его делают «нестерпимым… для сообщества», тогда это понятие никогда не сможет стать несущим фактором для сообщества нации[763].

В главе VII.2 мы покажем, как определял понятие «национализм» сам Гитлер. В нашем контексте решающее значение имеет его упрек буржуазии, которая отождествила собственные эгоистические экономические интересы с национальными интересами и этим скомпрометировала понятие «национальный» в глазах широкой массы.

Гитлер придавал решающее значение мировоззренческому направлению политики. Как мы уже видели в главе 11.3 («Понятие революции у Гитлера»), он строго различал партии и движения с основательным мировоззрением, к которым он, кроме своего собственного движения, относил, по сути, лишь коммунистов и итальянских фашистов, и партии, не имеющие никакой мировоззренческой основы. У буржуазии и буржуазных партий не было, как он часто заявлял, ни идеи, ни настоящих программных целей, ни мировоззрения. Поэтому они, с его точки зрения, были совершенно неспособны бороться с марксизмом, поскольку, как он сказал 14 октября 1923 г., «марксизм нельзя устранить административным запретом, а мировоззрение, и речь идет именно о нем, можно устранить, дав массе другое мировоззрение. Я могу отобрать у народа его бога только тогда, когда смогу дать взамен нечто полноценное»[764]. Так, Гитлер полагал, что социалистические законы Бисмарка должны были потерпеть неудачу уже потому, что «жадно всосанную миллионами идею нельзя разрушить насилием, если меч не является одновременно носителем новой воспламеняющей идеи»[765]. Не удастся «отобрать у народа ложного идола марксизма, не дав ему лучшего бога. Поэтому социалистические законы Бисмарка могли лишь провалиться, раз не удалось заполнить вакуум, который должен был возникнуть после сокрушения марксизма. Ибо надеяться, что освобожденному от марксизма, то есть от пролетарской классовой точки зрения, рабочему классу не останется ничего другого, кроме как поспешить вступать в ряды буржуазных партий, то есть других классовых или общественных организаций, может, видит бог, только политический младенец»[766]. Эту же мысль — что мировоззрения никогда нельзя устранить лишь государственными средствами принуждения, а только другим мировоззрением — Гитлер повторил и в различных местах «Майн кампф»[767]. А буржуазию он упрекал в том, что она вообще не представляет либо не имеет «никакого мировоззрения»[768].

Уже в ранних речах Гитлер высмеивал буржуазные партии, поскольку они боролись не за великую идею, а за министерские кресла: «А партии справа? Их единственное устремление, их высшая цель — это обшарпанные кожаные министерские кресла. Украситься обращением „ваше превосходи-тельство“, засесть однажды там, чтобы никто не имел право на тебя напасть, не подвергаться больше никакой критике под крышей закона о защите республики — вот цель всех их желаний!»[769] В речи 16 декабря 1925 г. Гитлер спросил: «За что борются эти буржуазные партии? Они борются за новую хорошую выборную погоду, за успех на выборах, то есть за парламентские места, и тем самым их программа не что иное, как предвыборный лозунг. То, что в виде буржуазных партий стоит перед нами, если не считать разделяющее наименование „буржуазный“, уже потому не может выступить против марксистского мировоззрения, что сами эти партии — действительно всего лишь партии, борются только за партийные цели и не воплощают никакого мировоззрения»[770].

11 сентября 1926 г. Гитлер объяснил, что когда марксизм как мировоззрение преследовал цель, которая в далеком будущем рисовала людям рай, «буржуазный мир как таковой не мог предъявить никакого образа будущего». Поэтому буржуазные партии не могли дать своим собственным сторонникам образ, достойный и стоящий того, чтобы отдать последние силы.

Они боролись только за успехи на выборах, они знают «одну-единствен-ную политическую программу, и она гласит: „иметь право на участие“, вот именно, иметь право на участие любой ценой, даже ценой любого бесстыдства, сегодняшний буржуазный мир больше не знает ни одной политической цели, которая поднималась бы над попыткой участвовать, в том числе участвовать в обмане нашего народа»[771].

Германская буржуазия, говорил Гитлер 26 марта 1927 г., не имеет программы, не имеет мировоззрения. Борются только, «чтобы иметь возможность участвовать в управлении, чтобы подойти к кормушке и смочь что-нибудь съесть». Буржуазные партии не могут предъявить ничего, кроме лозунгов о «спокойствии и порядке»[772]. В своей «Второй книге» он пишет, что «буржуазный мир» не имел «никогда собственной идеи, но зато безмерно много самомнения и денег. Но одним этим нельзя победить мир или построить другой. Поэтому период буржуазного времени правления будет столь же коротким, сколь и неприлично жалким»[773]. Если посмотреть на буржуазные партийные программы 1918–1919 гг., можно только сказать: «Прямо-таки жалкие». Тут победило мировоззрение, а противники выставили «крошечную, малюсенькую, поверхностную программу дня»[774]. По сути дела, заметил Гитлер 24 февраля 1929 г., национальная оппозиция с 1918 г. уже не представляла собой «ничего, кроме голой завистливой борьбы за парламентские стулья и министерские посты». Буржуазные оппозиционные партии 1918–1919 гг. «не имели никакой хоть как-то относящейся к будущему цели»[775]. В статье в «Иллюстрированном наблюдателе» Гитлер критиковал 12 октября 1929 г. «внутреннюю половинчатость и отсутствие какой-либо ценности одного общественного класса, т. е. буржуазии, все мышление которого определяется утилитарными точками зрения и который, соответственно, принципиально отрицает и отвергает все принципы»[776].

По сути дела, Гитлер был убежден в превосходстве марксизма над буржуазией. Если буржуазные экономические партии не могут повредить марксизму, писал он 20 ноября 1929 г. в «Народный наблюдатель», то это только естественно. «Буржуазия действительно не имеет, черт побери, никаких оснований высокомерно смотреть на пролетария сверху вниз. Несмотря на отравление его мозгов марксизмом, он политически не настолько оглуплен, как большая масса германской буржуазии. В качестве основы своих политических действий он имеет, правда, ненормальное, но все же мировоззрение, в которое он верит. Если бы сегодня под влиянием каких-то обстоятельств половина всех сторонников убежала от марксистских партий, то и тогда едва ли даже один процент пришел бы в буржуазный лагерь! Это вдохновляет сегодня действительно разве что самых-самых слабых. Я понимаю внутреннее отвращение каждого социал-демократа и каждого коммуниста к буржуазным партиям. И не будь я национал-социалистом, то, поскольку я не могу быть марксистом, я не смог бы принадлежать вообще ни к какой партии!»[777]

Тремя днями позже Гитлер опубликовал статью в «Иллюстрированном наблюдателе». В ней он заявил, что буржуазные партии, которые сами охотно называют себя экономическими, должны были бы развалиться в тот момент, когда появится «первый попавшийся обманщик с экономической программой получше. Мировоззрение у этих партий не играет никакой роли». Главное зло, от которого однажды погибнет мир буржуазных партий, — это «отсутствие какого-либо твердого мировоззрения»[778]. 4 января 1930 г. Гитлер писал — снова в «Иллюстрированном наблюдателе», — что буржуазные партии борются «в лучшем случае только за место у кормушки. Недостаток любой идеи, любого мировоззрения и любого идеала делает их с самого начала неспособными померяться с марксизмом»[779]. В речи на десятую годовщину провозглашения программы 25 пунктов Гитлер резко атаковал буржуазные партии: у них «нет идеалов», они борются только за «спокойствие и порядок, экономическое оздоровление». У них нет целей (кроме восстановления прошлого), а все это результат «нехватки любого мировоззрения»[780].

Из его точки зрения, что у буржуазных партий нет мировоззрения, вытекали важные выводы для его стратегии и тактики. На самом деле он по одной только этой причине никогда не принимал буржуазию — в отличие от марксизма — всерьез как политического противника. Даже во Второй мировой войне он, в конце концов, видел в большевизме именно поэтому намного более опасного противника, потому что он, как и национал-социализм, боролся за мировоззрение, за великую идею[781].

Гитлер полагал, что люди во время кризисов ищут твердых оснований, политической веры. Повседневные проблемы, которыми занимались буржуазные партии, были для Гитлера и его пропаганды вторичными. Он постоянно подчеркивал это в своих речах[782]. Расхожее мнение, что Гитлер говорил то, что масса хотела слышать, и каждому обещал все[783], в таком виде несостоятельна. Напротив. Гитлер отличался от буржуазных партий именно тем, что провозглашал «мировоззрение» и постоянно подчеркивал, что не собирается давать обещания[784].

Два понятия составляли для Гитлера безусловно единое целое: «буржуазия» и «трусость». Нет, наверное, ни одной речи и ни одного высказывания Гитлера о буржуазии, где бы она не обвинялась в трусости. Только систематический анализ всех высказываний Гитлера и знакомство с его миром социал-дарвинистских представлений позволяют понять значение и место этого упрека в «трусости».

Сначала можно было бы предположить, что речь здесь только об одном из обычных, эмоционально окрашенных ругательств. Гитлер обвинял буржуазию, например, в «глупости» либо «неспособности»[785], называл буржуазные партии «наивными» и «лишенными инстинкта»[786], «подгнившими»[787], обвинял их в том, что они «готовы на любую подлость»[788], называл буржуазию «ошибкой селекции»[789] и выражал свое «отвращение»[790] и «презрение»[791]в отношении буржуазии.

Упрек в трусости, недостатке энергии и решимости, а также «слабости», встречается, однако, во-первых, гораздо чаще во всех высказываниях Гитлера за 25 лет, а во-вторых, эти упреки имеют другое и весьма важное значение. Чтобы понять это значение, мы должны ввести себя в окрашенный социал-дарвинизмом мир представлений Гитлера, в котором понятия «мужество» и «смелость», с одной стороны, и «трусость» либо «слабость», с другой стороны, играли центральную роль. «Люди, — говорил Гитлер 17 июня 1927 г., — которые выдерживают испытание в борьбе, используют мужество и способности, которыми их наградила природа, они должны жить, а другой пусть умрет»[792]. 5 октября 1929 г. он писал в «Иллюстрированном наблюдателе», что вся жизнь есть не что иное, как «игра ва-банк», уже многие народы погибли от «недостатка мужества» либо от «трусости»[793]. В речи 20 мая 1937 г. Гитлер заявил: «Ибо точно так и есть, сначала в мире есть закон отбора, и кто более сильный и здоровый, тот получил от природы право на жизнь. И это справедливо. Природа не знает слабака, труса, она не знает попрошайку и т. д., она знает лишь того, кто твердо стоит на своей земле, кто продает свою жизнь, а именно дорого продает, а не того, кто ее дарит. Это вечный закон жизни»[794]. 23 ноября 1937 г. Гитлер в секретной речи назвал «мужество» и «смелость» решающими критериями при рекрутировании элиты[795], а 6 сентября 1938 г. он заявил на имперском партсъезде, «что и для политического вождя, а тем самым для всего политического руководства нации твердость характера, сильное сердце, смелое мужество, высочайшая готовность принимать ответственность, беспощадная решимость и самое жесткое упорство важнее, чем мнимое абстрактное знание!»[796]

4 апреля 1942 г. в застольной беседе он сказал, что только «мужественные» и только «самые смелые» могут получить управление государством. «Ибо в нижних слоях народа сама жизнь проводит свой жесткий отбор, так что эти слои могут противопоставить трусливому руководству твердокаменную беспощадность». Твердость характера для него важнее, чем все остальное[797].

В этой связи становится ясно, насколько решающее значение имел для Гитлера упрек в «трусости», который он так часто предъявлял буржуазии. «Трусость» была для него равнозначна непригодности для жизни, недостаток энергии и решимости вел к провалу в жизненной борьбе, понимаемой в социал-дарвинистском духе, а бессилие или слабость неизбежно ведут к гибели. По Гитлеру, это касается и целых народов, как и индивидуумов или общественных классов. Позже мы увидим, что упрек в «трусости» ведет для Гитлера последовательно к выводу, что историческая миссия буржуазии закончена, она не способна к политическому господству и должна уступить его новой элите. Прежде чем мы разберем этот ход мысли, нужно сначала многочисленными примерами показать, как часто упрек «трусливой буржуазии» встречается в его речах, статьях и прочих письменных материалах.

Гитлер обвинял буржуазные партии в «трусливой бараньей глупости»[798]и полемизировал со «всей подгнившей партийной кликой, которая еще и называет себя национальной, а всего лишь труслива»[799]. «Осторожно трусливо», писал Гитлер в письме от 27 октября 1921 г., это лозунг правых партий[800]. 23 января 1922 г. он писал в одной из статей: «Кучка трусливых буржуазных дерьмовых душонок, горланящих ура, а на самом деле дрожащих перед любым уличным хулиганом, готовых каждый второй день встать на какую-нибудь новую почву фактов. <…> Это было буржуазное общество, которое со страхом считало голоса и сидело на мандатах, скулило о демократическом определении нашей судьбы, не уяснив для себя, что в руках трусов даже численное превосходство практически является меньшинством, потому что меньшинство энергии никогда не заботится о большинстве числа, пока меньшинство числа представляет собой большинство энергии». В то время как марксизм «излучал самую жестокую уверенность в победе», буржуазия была одержима «прямо-таки омерзительной трусостью». Поэтому задача национал-социалистов заключается в том, «чтобы прежде всего вести борьбу против невероятной трусости, против слабости, которые вовне почти всегда прикрывались стыдливым словечком о „по-буржуазному благородном“, моральном, в высшей степени приличном и „научно углубленном“ способе борьбы»[801]. Народ распадается, говорил Гитлер 25 октября 1922, на два лагеря, «радикальных левых и трусливую массу буржуазного большинства, которое никогда не может противопоставить свою трусость брутальному насилию левых»[802]. «Буржуазии как касте в себе, без связи с народом, в ее трусости и тупой невозмутимости противостоит сознательный разрушитель, который доводит нас до безумия и хочет безумия уничтожения», т. е. международный марксизм[803]. 24 апреля 1923 г. Гитлер сказал, что правые партии «до крайности лишены энергии»: «Все эти буржуазные партии «несказанно неспособны, лишены энергии и к тому же трусливы в тот момент, когда нация нуждается не в болтунах, а в героях. Итак, с этой стороны ожидать нечего»[804].

Гитлер обвинял буржуазию в трусости и в «Майн кампф». С этой стороны нечего ожидать когда-либо серьезного сопротивления мощной национальной внутренней и внешней политике. «Даже если по известным наглым и близоруким причинам германская буржуазия в час грядущего освобождения будет пребывать в пассивном сопротивлении, как это однажды было в отношении Бисмарка, активного сопротивления при ее признанной и вошедшей в поговорку трусости никогда не следует опасаться». Во многих местах своей книги Гитлер насмехался над буржуазными политическими митингами и собраниями: «Нужно увидеть такое буржуазное собрание, собственными глазами увидеть руководство собрания во всем его бедственном состоянии и страхе! Как часто после таких угроз [с марксистской стороны, а именно разогнать собрание. — Р. Ц.] собрание тут же отменяли. Часто страх был настолько велик, что к началу вместо восьми часов приходили без четверти девять или в девять. Председательствующий затем старался с помощью девяноста девяти комплиментов объяснить присутствующим „господам от оппозиции“, как он и все другие присутствующие внутренне радуются (чистейшая ложь!) посещению людей, которые еще не стоят на их почве, потому что только обоюдному обмену мнениями (с которым он заранее самым торжественным образом согласился) можно сблизить точки зрения, разбудить взаимопонимание и перекинуть мостик. При этом он попутно заверял, что целью собрания никоим образом не является отбить у людей их собственное мировоззрение. Ни в коем случае, пусть каждый будет счастлив на свой собственный манер, но и позволит быть счастливым другому, и поэтому он просит позволять докладчику довести свои рассуждения, которые и так не будут очень длинными, до конца и не предлагать миру и на этом собрании постыдный спектакль внутренней германской братской ненависти. <…> Бррр!» В другом месте своей книги Гитлер пишет: «Трусливая буржуазия была при этом верно оценена марксизмом, и он обращался с нею просто „en canaille“. Ее просто не замечали, зная, что собачья покорность политических образований старого отслужившего поколения никогда не будет способна к серьезному сопротивлению»[805].

В речи о «национал-социализме и культурной политике» Гитлер обвинил буржуазию в трусости перед лицом «еврейского искусства»: «Ибо то, что мы переживаем сегодня, есть капитуляция интеллектуальной буржуазии перед наглыми еврейскими композиторами, поэтишками, художниками, которые потчуют наш народ жалким дерьмом и настолько преуспели, что из-за простой трусости никто больше не решается сказать: это нам не подходит, прочь этот мусор»[806].

В своей «Второй книге», в которой он обосновал отказ национал-социализма от Южного Тироля, он писал: Южный Тироль был «потерян из-за жалкой трусости национально-буржуазных партий и патриотических союзов, которые повсюду бесчестно капитулировали перед террором подлости и низости». Буржуазные партии «в своей вошедшей в поговорку неспособности и своей вопиющей к небесам трусости не только ничего не сделали, чтобы положить конец действиям тех, кто уничтожал немецкое будущее, но и, напротив, неспособностью своего внутри- и внешнеполитического руководства играли фактически на руку этим врагам нашего народа». Он может «тем спокойнее переносить тявканье трусливых буржуазных псов, а также членов патриотических союзиков», что «слишком хорошо знает заурядных трусов из этих несказанно презираемых им образований». В другом месте он пишет, что «буржуазная глупость и непристойная беспринципность, жажда денег и трусость» загнали рабочего в объятья еврейского марксизма[807]. 28 сентября 1929 г. Гитлер писал в «Иллюстрированном наблюдателе», что марксизм есть, правда, «воплощение преступления, но буржуазная система партий есть воплощение трусливой непристойной подлости. Генеральное противоборство с марксизмом немыслимо без окончательного уничтожения трупов буржуазных партий»[808].

В другой статье Гитлер выражает надежду, что во все более широких кругах возникает «убеждение в неспособности нынешнего политического руководства нашей буржуазии, что все больше понимают, как невозможно при нынешних жалких парламентских слабаках спасти нацию от гибели».

«Глупая баранья масса нашей жалкой буржуазии» покоряется марксистскому террору[809].

Когда Гитлер обвинял буржуазию в трусости перед лицом марксизма, то ни в коем случае нельзя трактовать это так, что Гитлер критикует буржуазные силы из-за их податливости перед рабочим движением или справедливыми требованиями рабочих. Правильно обратное. Как мы видели, один из главных упреков Гитлера в адрес буржуазии заключался в том, что она отклоняет справедливые требования рабочих и занимает антисоциальную позицию, выступает против сокращения продолжительности рабочего времени и т. д. Гитлер всегда различал желания рабочего класса и политический марксизм либо коммунизм. Последних он рассматривал как «еврейские агентуры», лишь инструментализирующие справедливые социальные пожелания рабочего класса, чтобы привлечь на свою сторону рабочих, которые — как мы увидим[810] — в отличие от буржуазии воплощали для Гитлера силу, мужество и энергию. В отличие от расхожей марксистской интерпретации Гитлер был противником марксизма и хотел его уничтожить не потому, что он был настроен «враждебно к рабочим», а потому, что был одержим бредовой идеей, что марксизм есть инструмент еврейства для завоевания мирового господства, и прежде всего потому, что он отвергал интернационализм, «пацифизм» и отрицание марксизмом «принципа личности». В остальном же его отношение к марксизму было — как мы покажем в параграфе VII.3.B — вполне амбивалентным, потому что он им — в отличие от буржуазии — во многом восхищался и у него учился.

Это дифференцирование важно, поскольку поверхностное толкование могло бы привести к совершенно ложному выводу, что Гитлер ставил буржуазии в вину трусость перед лицом рабочего класса и хотел побудить ее к более жестким действиям против него. К этому выводу может, однако, прийти лишь тот, кто безоговорочно идентифицирует интересы рабочих с политическим марксизмом и коммунизмом, чего Гитлер — а речь здесь идет исключительно о его самоидентификации и мире его представлений — никогда не делал.

Несостоятелен и еще один отстаиваемый догматичной марксистской теорией фашизма тезис: Гитлер на людях, в речах высказывался критически о буржуазии и выступал с антибуржуазными высказываниями, но исключительно по демагогическим и пропагандистским основаниям. Этот взгляд легко опровергнуть, поскольку Гитлер и в застольных беседах высказывался против буржуазии еще чаще, резче и однозначнее, чем в официальных речах, действительно в первую очередь рассчитанных на пропагандистский эффект. 5 сентября 1941 г. он заявил: «В то время он стал испытывать такое отвращение к трусости и тупости образованной буржуазии, что и теперь, когда буржуазия из оппортунистических соображений бегает за ним, с него хватит. Без его сторонников из народа он [sic!] тогда отчаялся бы в немецком народе»[811]. И в одной из застольных бесед он сказал, что во «времена борьбы» «так стал презирать буржуазию». Если буржуа однажды давал 100 или 200 марок, то воображал себе, «что этим невесть что сделал». Маленькие люди, напротив, действительно приносили жертвы: «Весь день на рабочем месте, ночью в пути ради нас и все время подставляют голову. Политику тогда делала улица, я искал людей без воротничков; буржуа со стоячим воротничком разрушил бы все, что я выиграл». Правда, в буржуазии тоже были фанатики, но: «Буржуа времен нашей борьбы были сплошь всего лишь эстетами»[812].

27 января 1942 г. Гитлер подчеркнул значение «силы» перед просто «духом» и заявил: «Общественный строй, у которого есть только голова, видит себя под грузом своего рода нечистой совести. Когда приходят реальные революции, он не решается выступить вперед, он делает ставку на денежный мешок и трусит»[813]. После отрицательного опыта с буржуазными союзниками, например в 1923 г., он сказал себе: «Никогда больше не буду иметь дело с буржуями!»[814] По поводу позиции буржуазии в еврейском вопросе Гитлер сказал 4 апреля 1942 г. в застольной беседе: «Трусость, имя тебе буржуазия»[815]. А 5 августа 1942 г. он заявил: «Когда я читаю историю фашистской революции, у меня такое чувство, что я читаю историю движения. Та же трусливая и гнилая буржуазия, которая не верила ни во что, избегала любого столкновения, жила в вечной боязни, что может раздражить красных!»[816] Уже во время войны Гитлер часто приводил аналогии с «временами борьбы», причем приравнивал трусливые буржуазные партии к капиталистическим вражеским странам Англии и США, а германских коммунистов — к большевизму: «Так же, как когда-то трусливые, проникнутые компромиссами, партии большевистский мир маневрами загнал в угол, а потом смел их, так сегодня исчезнут все буржуазные государства, чьи глупые представители полагают, что могут заключить союз с дьяволом в надежде, что окажутся хитрее, чем его сатанизм. Это жуткое повторение тогдашнего внутригерманского процесса на гигантской всемирно-исторической сцене нынешних событий»[817].

Приведенные нами цитаты[818] доказывают, какое значение имел для Гитлера упрек в трусости и как последовательно связывал он понятия «буржуазия» и «трусость». Аналогичный характер имеет почти столь же часто выдвигаемый Гитлером упрек в «слабости», «недостатке решимости» и «отсутствии энергии». Эти упреки можно проследить в течение всех 25 лет политической деятельности Гитлера. Вот только несколько примеров: 12 апреля 1922 г. он сказал, что действия правых буржуазных партий «чрезвычайно мелочны, ограниченны, медлительны и робки. Им хотелось бы, но они никогда не находят решимости для большого дела, потому что не понимают величие всего времени»[819]. На стороне буржуазии, писал Гитлер в составленном им 22 октября 1922 г. меморандуме, отсутствует не только осознание глубочайшей внутренней сути происходящей борьбы двух мировоззрений, но и прежде всего «неукротимая решимость, жестокому колоссу власти на одной стороне противостоит поэтому на другой частью самая жалкая недостаточность»[820]. В речи 20 апреля 1923 г., т. е. в ситуации французской оккупации Рура, Гитлер объяснял, что пролетариат сегодня «вовне пацифист, а внутри террорист, буржуа, напротив, хотел бы быть вовне террористом, а внутри пацифистом. От принципиально занявшего внутри позицию пацифиста можно ожидать еще меньше, чем от противоположного. Все они говорят только: „нужно“, — но настрой на действия, на дело отсутствует. Стала ли буржуазия с 1918 г. более подтянутой и напористой? Чтобы дать на это ответ, достаточно только однажды с полупустым желудком прийти в ландтаг. Там ведь сидит элита буржуазии. Все они внутренне стали демократами. Так же, как тогда, они молятся на мертвую кучу мертвой цифры. Они не способны осознать, что необходимо и что нужно сделать. Спокойствие и порядок или единый фронт — это последнее выражение их государственно-политической мудрости. Но этим они разрушают государство. При таком спокойствии и порядке один облапошивает другого, как может»[821]. Для упрека буржуазии в отсутствии энергии, бессилии, слабости и безволии также можно привести разнообразные другие примеры[822].

Чем, по мнению Гитлера, были вызваны эта трусость, слабость, бессилие и отсутствие энергии? Гитлер полагал, что буржуазии, как имущему классу, есть слишком много что терять и поэтому она труслива, непригодна для политической борьбы и неспособна осуществлять политическое господство. Уже в «Майн кампф» Гитлер критиковал Шёнерера, который не понял «чрезвычайную ограниченность воли к борьбе так называемых „буржуазных“ кругов уже вследствие их экономического положения, из-за которого отдельный человек боится потерять слишком много, и это еще больше его удерживает»[823]. Перед «Гамбургским национальным клубом 1919», ярко выраженной буржуазной публикой, Гитлер привел такой аргумент: кто должен хранить материальное имущество, «никогда так легко не бросит свою жизнь на амбразуру, как тот, кто не имеет материального имущества, тот, у кого нет материального имущества, умирает легче, чем тот, у кого есть свое добро»[824]. Марксизм обладает «самым активным человеческим материалом. Активность, смелость и решительность следует искать только в германском рабочем ручного труда, так было во все времена. Как только у человека появилось имущество, меняется его жизненная ставка, он больше концентрируется на то реальное, что есть. Движение, которое хочет реформировать Германию, может привлечь только ничтожную часть германской буржуазии»[825].

С какой последовательностью — или, если угодно, с каким цинизмом — Гитлер доводил эту мысль до конца, свидетельствуют некоторые высказывания конца 1943 — начала 1944 г., когда он обнаружил позитивный аспект разрушения германских городов союзниками. 2 сентября 1943 г. он сказал в беседе с вождем румынского государства Антонеску: «Мнение противников, что Германию можно изнурить и заставить уступить воздушными налетами, — это ложное умозаключение. Имеет место скорее противоположное. Тут вновь обнаруживается, что люди, у которых больше ничего нет, сражаются фанатичнее, чем имущие буржуи»[826].

Зафиксируем сказанное: Гитлер упрекает буржуазию в слабости, недостатке силы воли и решительности, отсутствии энергии и прежде всего трусости. В качестве причины этих качеств он называет владение буржуазией имуществом, тот факт, что этот класс имеет что терять. Мы уже дали понять, что Гитлер — на основе своей социал-дарвинистской базовой философии — с необходимостью должен был прийти к выводу, что буржуазия неспособна к политическому руководству и ее историческая миссия закончена. Был ли Гитлер готов сделать этот вывод?

В другом месте нашей работы мы опишем представления Гитлера о рекрутировании элит[827]. Здесь же мы должны — поскольку это необходимо в нашем контексте — заранее рассмотреть определенный аспект этих представлений. Гитлер придерживался мнения, что принципы рекрутирования элит в экономической и политической сфере противоречат друг другу, т. е. качества, которые могут быть выгодны для того, чтобы стать крупным руководителем экономики, в политике могут быть не только бесполезны, но даже и вредны. Ошибка капиталистического общественного порядка, по мнению Гитлера, заключается в том, что экономическая элита представляет одновременно и властную политическую элиту.

В области политики, говорил Гитлер 26 июня 1931 г., «экономическое достижение ни в малейшей степени не является критерием или мерилом. Добродетели здесь другие. Этой добродетелью обладает самый маленький фронтовой солдат, позволяющий себя застрелить, в гораздо большей степени, чем крупный фабрикант, который избегает такого жертвования собственным я и уклоняется от него. Для трусов правильным является фабрикант, но для политического руководства нации правилен другой»[828].

В речи перед Германским трудовым фронтом 10 мая 1933 г. Гитлер исследовал существенные причины, приведшие к развитию рабочего движения. В качестве одной из этих причин он назвал классовый характер буржуазного государства, т. е. тот факт, что руководящая экономическая элита стала также определяющей властной политической элитой, хотя для этого у нее отсутствовали все способности: «Эта демократизация привела к тому, что государство сначала попало в руки определенных общественных слоев, которые идентифицировали себя с владением как таковым, с предпринимательством как таковым. Широкий народ все больше ощущал, что само государство больше не является объективным, стоящим над всеми явлениями устройством, что оно прежде всего больше не воплощает объективный авторитет, а что государство само есть исток экономических желаний и экономических интересов определенных групп внутри нации, что и руководство государства оправдывает такое утверждение. Ведь победа политической буржуазии была не чем иным, как победой возникшего по экономическим законам общественного слоя, который со своей стороны не обладал ни малейшими предпосылками для настоящего политического руководства, который прежде всего сделал политическое руководство зависимым от вечно колеблющихся явлений экономической жизни и влияния этой экономической жизни во всех областях влияния на массы, препарирования общественного мнения и т. д. Другими словами: народ по праву чувствует, что во всех сферах жизни происходит естественный отбор, всегда на основе пригодности для данной определенной области жизни, но только не в одной сфере — в сфере политического руководства. В этой области политического руководства вдруг пришли к результату отбора, существование которого связано с совсем другим процессом». Постепенно распространилось мнение, что «принадлежность к определенному, возникшему по экономическим законам, жизненному классу включает в себя одновременно и политическую способность руководить народом. Мы познакомились с результатами этой ошибки. Слой, присвоивший себе это политическое руководство, проваливался в любой критический час, а в самый тяжелый для нации час рухнул самым жалким образом»[829].

На закрытии конференции руководства НСДАП 16 июня 1933 г. Гитлер продолжил развивать эту мысль. Причину, по которой в Германии до сих пор не развился политический вождизм, надо искать в том, «что прошлый век все больше доверял политическое руководство общественному классу, возникшему на основе экономических успехов». Однако политическая способность очень отличается от способностей в экономической сфере. Политическое руководство было возложено на тот класс, «который в силу его чисто экономической обусловленности не только не имел никаких способностей в политической сфере, но и, напротив, постоянно доказывал, что он неспособен именно в этой области». В этом столетии государством почти исключительно руководили на основе принципов, по которым руководят акционерным обществом[830].

К недостаткам исследовательских работ о Гитлере относится то, что они не обращали внимания на эти мысли, имеющие основное значение для мира его представлений, особенно для его критики буржуазии, хотя он ясно излагал их во многих местах. Поэтому в дальнейшем мы будем цитировать Гитлера относительно подробно. В заключительной речи на имперском партсъезде 1933 г. он объяснил: «В тот момент, когда буржуазия как новый слой жизни заявила претензии на политическое руководство нацией и получило его, произошел разрыв в разумно органичном развитии самой важной сферы. Германская буржуазия как общественная субстанция была продуктом отбора, основанного главным образом не столько на политических, сколько скорее на экономических функциях. Либералистическая эпоха, введя деньги и имущество в качестве масштаба определенной оценки, породила в буржуазии общественный слой, отвечающий ее внутренней сути». Для принадлежности к этому классу ничего не решают «героические или доблестные качества». «Даже наоборот: поскольку экономическая жизнь имеет, в основном, больше негероических, чем героических, черт, германская буржуазия также была гораздо менее героической, чем „экономической“». Тут мы имеем точку, от которой протягивается связь с тем, что мы излагали выше: героизм, т. е. мужество и смелость, были для Гитлера, с одной стороны, существенными качествами политического руководства, которых, с другой стороны, по его мнению, совершенно не хватало буржуазии. Поэтому для него было парадоксом, что политическое руководство предлагалось именно тому общественному слою, который отличался трусостью: «Но когда германская буржуазия заявила претензии на политическое руководство нацией, народу в качестве руководства было представлено общество, которое не было для этого рождено». «После того как наше новое общественное образование развилось из экономических функций, способность к политическому руководству ни при каких обстоятельствах уже не предполагалась как непременно идентичная с общественным положением отдельного немца. А это означает: для руководства народом могли быть пригодны люди из низших в экономическом, а стало быть, и в социальном отношении слоев, как и наоборот, многочисленные члены высших по своему экономическому или финансовому положению общественных кругов должны были быть отвергнуты»[831].

Тут круг вновь замыкается ходом мысли, рассмотренным в главе о «равенстве шансов». Здесь, как и во многих других местах, становится ясно: социально-экономических представлений Гитлера касается то, что в целом уже констатировали относительно его мировоззрения Нольте, Йекель и другие: невозможно отрицать внутреннюю логику, непротиворечивость и убедительность развиваемых им идей, как бы их ни оценивать. Во-вторых, можно зафиксировать преемственность комплекса его идей. Так, например, к приведенным выше цитатам можно добавить многочисленные другие, вплоть до речи, произнесенной в 1944 г.[832] Последний вывод Гитлера из всех разработанных предпосылок, т. е. из его взгляда о трусости буржуазии и ее неспособности к политическому руководству и т. д., гласит:

Еще в «Майн кампф» <1923 г.> Гитлер писал: «Наша нынешняя буржуазия уже перестала иметь какую-либо ценность для любой возвышенной задачи человечества, просто потому, что у нее нет качества, она слишком плоха; слишком плоха не столько из-за — извольте — сознательной низости, сколько вследствие невероятной инертности и всего того, что из нее следует. Поэтому и те политические клубы, которые шатаются туда-сюда под общим наименованием „политические партии“, уже давно суть не что иное, как клубы по интересам определенных профессиональных групп и сословных классов, а их возвышенная задача заключается в максимально возможном представительстве эгоистических интересов». Эти и другие цитаты из «Майн кампф» нередко приводятся в литературе как доказательство антибуржуазной позиции Гитлера. Однако их интерпретируют просто как выражение отрицательного отношения Гитлера к буржуазии, которое может быть истолковано в рамках социальной психологии и обусловлено скорее эмоциями, нежели рациональностью; при этом не анализируется действительное содержание его высказываний в контексте всего его мировоззрения. Например, в приведенных выше цитатах в качестве причины, по которой буржуазия «уже потеряла ценность для любой возвышенной задачи», Гитлер называет ее «невероятную инертность», т. е. ее вялость. Здесь опять-таки замыкается круг его умозаключений: для Гитлера, с точки зрения его базовой социал-дарвини-стской философии, «вялые», «слабые» или «трусливые» индивидуумы, народы, а также общественные классы не имеют права на жизнь, они «не имеют ценности». Интересно, что во всех пассажах из «Майн кампф», в которых Гитлер говорит о конце исторической миссии буржуазии, «слабость и трусость» подаются как причина. То же и в следующей, иногда приводимой в литературе, цитате: «Не знаешь, чего в этом буржуазном мире больше, придурковатости, слабости и трусости или насквозь затасканных убеждений. Это действительно осужденный судьбой на гибель класс, который, к сожалению, увлекает за собой в пропасть и целый народ». Через несколько абзацев Гитлер пишет: «Тогда я до глубины души осознал, что германская буржуазия стоит перед концом своей миссии и не предназначена ни для какой задачи»[833].

Эти места из «Майн кампф» известны; менее известно, что Гитлер высказывался аналогичным образом в десятках других речей и бесед, причем вплоть до 1945 г. Мнение, что буржуазия декадентна, буржуазный общественный порядок созрел для крушения, а буржуазия стоит в конце своей исторической миссии, относится к постоянным элементам его мировоззрения, тем более что оно логически вытекает из определенных предпосылок его мышления и выражалось им независимо от особых поводов или пропагандистских соображений. Ниже следует привести лишь несколько высказываний в этом направлении.

Гитлер диагностировал «постепенный упадок нашего сегодняшнего буржуазного мира»[834] и называл буржуазный мир «явлением прошлого»[835]. В своих речах он говорил о «декадансе» и «гибели германской буржуазии»[836]; буржуазные партии для него «трупы, которые слишком плохи для жизни, но никак не могут умереть, как плохие кошки»[837]. Период буржуазного времени правления, прорицал Гитлер в своей «Второй книге» <1928 г.>, «будет во всемирной истории столь же коротким, сколь и неприлично жалким»[838]. В речи 10 октября 1928 г. он заявил, «что весь буржуазно-национальный мир обанкротился и созрел для гибели»[839], и примерно две недели спустя он сказал, что буржуазные партии становятся «все слабее и слабее и медленно умрут», они должны уйти, потому что они стали «бессильными»[840]. 9 марта 1929 г. Гитлер писал в «Иллюстрированном наблюдателе»: «Политический крах нашей германской буржуазии осуществляется в действительно блестящих формах. Никогда еще общественный класс не погибал от такой прямо-таки оргиастической глупости»[841]. В другой статье, где он высказывался по поводу соображений о предоставлении Троцкому политического убежища в Германии, Гитлер писал что германская буржуазия не заслуживает ничего иного, «кроме как чтобы еврей подпустил ей красного петуха.<…> Если Троцкий приедет в Германию, то для меня это будет лишь доказательством того, что рок неумолимо и окончательно принял решение об уничтожении и устранении одного общественного класса, чье правление ввергло Германию с высочайшей высоты в глубочайшее бедствие. Национал-социалистическое движение не опасается грядущего развития»[842]. Германская буржуазия, писал Гитлер 12 октября 1929 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», будет устранена всем политическим развитием: «И когда-нибудь в будущем в полном объеме поймут, что это было величайшим счастьем для нашего народа!»[843] 7 декабря 1929 г. Гитлер заявил на одном из собраний: «Когда буржуазии не удалось принудить миллионы пролетариев к службе национальной мысли, она проиграла свою политическую роль и выпустила германскую судьбу из рук»[844]. 4 января 1930 г. он писал в «Иллюстрированном наблюдателе», «что политическая германская буржуазия также стала величайшим проклятием германской нации. Если бы революция 1918 года вместо князей прогнала бы к черту буржуазные партии, то германская нация могла бы в конце концов лишь искренне поблагодарить марксизм, так как для германского народа сегодня больше, чем когда-либо, действует в измененном виде римская поговорка: боже, убереги Германию от ее партийно-буржуазных друзей, со своими марксистскими врагами она уж как-нибудь справится!»[845]

28 июня 1930 г. Гитлер написал в «Иллюстрированном наблюдателе», что буржуазные партии и их люди «готовы на любую подлость», что все, «что буржуазные партии берут в руки», погибает. «Если бы большевизм не был готов уничтожить лучшую расовую элиту, а убрал бы только эту партийную шваль, то можно было бы почти поддаться соблазну и благословить его»[846]. 27 сентября 1930 г. он выдал формулировку, похожую на то, что было в «Майн кампф»: «…что германская буржуазия подошла к концу своей миссии и не способна для какой-либо иной задачи»[847].

Вагенер передает высказывание Гитлера от 1930 г., в котором тот выразил понимание того, «что большевизм просто устранил этих тварей [буржуазных либералистов. — Р. Ц.]. Ведь они не имели для человечества никакой ценности, только бремя для своего народа. Ведь и пчелы закалывают трутней, когда они ничего больше не могут сделать для пчелиного государства. Большевистский подход, стало быть, совершенно естествен»[848].

Эти и аналогичные высказывания Гитлера свидетельствуют против центрального тезиса, разрабатываемого Эрнстом Нольте в его книге «Европейская гражданская война»: согласно Нольте, угрозы и страхи, которые буржуазия чувствовала перед лицом коммунизма, были для Гитлера существенным мотивом, на основе которого можно лучше понять его действия. Конечно, Гитлер тактически ловко использовал страх буржуазии перед коммунистическим переворотом, но судьба этого класса, который он считал трусливым, слабым и прогнившим, была ему безразлична. 24 октября 1933 г. он ясно заявил, что когда выступил против коммунизма, «то не из-за 100 000 буржуа — все равно, погибнут они или нет…»[849] 14 сентября 1936 г. он повторил это мнение в заключительной речи на имперском партсъезде: «Мы когда-то защитились от коммунизма в Германии не потому, что собирались, к примеру, законсервировать или поднять буржуазный мир. Если бы коммунизм действительно думал лишь о некоторой очистке путем устранения отдельных гнилых элементов из лагеря наших так называемых верхних десяти тысяч или из лагеря наших столь же не имеющих ценности мещан, то за ним можно было бы некоторое время спокойно понаблюдать»[850].

В речи 30 января 1939 г. ясно проявляются эгалитарные моменты мышления Гитлера, и это уравнивание (которое должно было стать лишь основой для формирования новой элиты) было направлено в первую очередь против буржуазии, против когда-то господствовавших классов и их претензий на особые права и привилегии. «Этот новый отбор руководителей должен быть как общественное явление избавлен также от многочисленных предрассудков, которые я могу действительно назвать не иначе, как лживой и в глубочайшей степени бессмысленной общественной моралью. Нет ни одной позиции, которая не могла бы найти свое последнее оправдание в вытекающей из нее пользы для всего общества. Что является явно неважным для существования всего общества, не может расцениваться как мораль на службе общественного порядка. И прежде всего: народная общность мыслима только при признании законов, которые действительны для всех. То есть не должно быть так, что от кого-то ожидают или требуют следования принципам, которые в глазах других или бессмысленны, вредны, или всего лишь неважны. У меня не находит понимания стремление отмирающих общественных слоев обособиться от настоящей жизни за изгородью иссохших и ставших недействительными сословных законов, чтобы тем самым искусственно сохранить себя. Пока это происходит, чтобы обеспечить собственному умиранию спокойное кладбище, против этого нечего возразить. Если же хотят таким образом создать барьер для развивающейся жизни, тогда буря рвущейся вперед молодежи быстро устранит эти старые заросли. Нынешнее германское народное государство не знает никаких социальных предрассудков. Поэтому оно не знает и никакой особой социальной морали. Оно знает только законы жизни и необходимости, понятые немецкими людьми на основе разума и познания. Национал-социализм познал их и хочет видеть, что их уважают»[851].

24 февраля 1940 г. Гитлер заявил, что буржуазный капиталистический мир уже рухнул, его век уже давно кончился: «В какой-то форме этот крах наступит повсюду, и он нигде не будет отсутствовать»[852]. Немецкий народ, сказал Гитлер, вообще не смог бы долго жить с буржуазным общественным порядком[853]. В беседе с венгерским «вождем нации» Салаши, Гитлер заявил 4 декабря 1944 г., что «европейский буржуазный мир» будет все больше рушиться и возникает только альтернатива, «что или будет установлен разумный социальный порядок на национальной основе, или наступит господство большевизма»[854].

Даже в своих последних речах Гитлер выражал свою убежденность в необходимом крахе буржуазного мира и конце исторической миссии буржуазии. В своем последнем новогоднем обращении 1 января 1945 г. он предсказывал, «что буржуазный общественный порядок больше не в состоянии сопротивляться бурям нынешнего, а тем более грядущего времени. Государство за государством, не нашедшие дорогу к действительному социальному преобразованию, найдут дорогу в хаос. Либеральная эпоха была. Мнение, что можно сопротивляться этой народной буре с помощью парламентско-демократических полумер, это ребячество, настолько же наивное, насколько были методы Меттерниха против всепроницающих национальных устремлений к единству в XIX веке»[855].

Далее Гитлер говорил об «утонувшем буржуазном мире» и его «коррумпированной и социально аморальной атмосфере»[856]. В последнем радиообращении он ругал евреев и их «лучших союзников», а именно тех «твердолобых граждан, которые не хотят осознать, что эпоха буржуазного мира закончилась и никогда не вернется, что эпоха безудержного экономического либерализма изжила себя и и может привести только к собственному краху…»[857]

Правда, возникает вопрос, почему Гитлер, несмотря на ненависть к буржуазии, несмотря на свое мнение, что этот изживший себя класс труслив, слаб и лишен энергии, временно заключил союз с реакционными буржуазными силами (например, с Гугенбергом и Папеном). Ответ гласит: Гитлер пошел на союз с этими силами не несмотря на их неспособность и слабость, а как раз из-за них. Одно из основных убеждений Гитлера состояло в том, что следует заключать союз не с равноценными противниками, а со слабыми. Он вполне понимал намерения своих буржуазных противников либо союзников и был готов пойти только на такой союз, в котором бы он — как в кабинете 30 января 1933 г. — в конечном итоге сидел на «более длинном» рычаге. Делать на основании того факта, что он временно шел на союз с буржуазными силами, вывод о его симпатиях к ним, так же ошибочно, как делать аналогичные выводы из временного союза Мао Цзедуна с Чан Кайши и Гоминданом. На пути к власти революционеры всегда ищут союзников, но, по возможности, более слабых, и они всегда одновременно представляют себе «задние мысли» и возможные намерения их партнеров. При этом Гитлеру шло на пользу то, что буржуазия — как, кстати, и коммунисты — его всегда недооценивала, так что сегодня можно сказать вслед за Вейтом Валентином: история Гитлера — это история его недооценки.

Сам Гитлер осознавал, что его буржуазные союзники рассматривали его лишь как «барабанщика» и думали, что смогут купить и задействовать его для своих целей. Уже 9 ноября 1927 г. Гитлер сказал, обращаясь к «верхним десяти тысячам»: «А потом мы уже видим, как вы с поднятыми руками, ликуя, будете въезжать в эту новую Германию, по возможности далеко впереди. Мы уже однажды это увидели как бы наяву, как вы себе это представляете, как другие сначала могут сделать всю работу, будучи хорошими, бравыми барабанщиками, и как вы тогда как великие гении в последний час вдруг сможете стать во главе и дать отечеству то, что его, а вам дать то, что, по вашему мнению, ваше. Мы не рассчитываем на эти слои; ведь мы знаем их слишком хорошо»[858]. Вагенеру Гитлер заявил в феврале 1931 г.: ему совершенно ясно, что «люди от экономики» полагают, что «смогут тихонько с помощью своих денег сбить нас с правильного пути». Но, продолжил Гитлер, «к алтарю отечества ведет крутой путь вверх, и нам постоянно приходится то тут, то там пользоваться лестницами, чтобы продвинуться дальше. То, что мы делаем сейчас, это тоже пользование лестницей. Отсюда можно пойти и не туда. Но мы этого не сделаем»[859].

Гитлер рассматривал свой союз с буржуазными силами как чисто тактический маневр, не обманываясь относительно намерений его союзников. В этом он отличался от таких его реакционных партнеров, как Папен, которые, правда, — так же, как Гитлер, — тоже намеревались «использовать» и впрячь его в работу на свои цели, но которые, однако, в конечном итоге просчитались в отношении размаха его целей и его способности их достигать. Осенью 1932 г., отклонив предложение Папена стать вице-канцлером и участвовать в правительстве, Гитлер охарактеризовал представления его будущих реакционных буржуазных партнеров так: «„Сила есть“, — говорят они, — „что, если мы запряжем себе эту силу!“ Они постепенно осознают, что мы, национал-социалисты, являемся движением, с которым нужно считаться, что я прирожденный барабанщик, которым можно прекрасно воспользоваться. Почему, наконец, этому гениальному движению со своим барабанщиком, полагают они, не найти себе гениальных полководцев? Этот барабанщик есть тот, кто может барабанить, мы единственные, кто может управлять. У всех у них перед фамилией стоит „фон“, лучшее и самое убедительное доказательство их способности»[860]. В заключительной речи на съезде «Великая Германия» Гитлер заявил 12 сентября 1938 г., оглядываясь на «время борьбы» до 1933 г.: «Позднее, когда партия завоевала свое место в общественной жизни и ее уже нельзя было убрать, вместо принципиального непризнания [НСДАП буржуазными партиями. — Р. Ц.] появилась упорная, хоть и тихая, надежда. <…> Так возникло ребяческое мнение, что народное явление, которое нельзя уничтожить, можно однажды конфисковать духовно, чтобы с ним дальше проводить ту умную политику, от которой буржуазия, за неимением собственной силы, уже давно была вынуждена отказаться. Итак, с нетерпением ожидали часа, когда барабанщика (это был я!) можно будет сменить настоящими государственными деятелями (это были другие)!»[861]

Почему НСДАП назвала себя «рабочей партией», хотя ее объявленной целью было как раз не представительство классовых интересов, а соблюдение тех «всеобщих интересов», которое могло служить платформой и основой совместных договоренностей всех общественных групп? Разве НСДАП не претендовала скорее на то, чтобы быть «народной партией», и не была по своему социальному составу скорее «партией среднего класса»? Не было ли в словах «рабочая партия» уже нечто разделяющее? Что могло удержать мелкобуржуазные группы или группы среднего сословия от того, чтобы присоединиться к НСДАП? В речи 7 августа 1920 г. Гитлер разъяснил двойное программное содержание, которое следовало выразить названием «рабочая партия»: «Мы подумали о следующем. Если Фридрих Великий еще 200 лет назад мог позволить себе изречение, я не хочу ничего, кроме того, чтобы быть первым чиновником и слугой государства, первым рабочим, то у нас тем более есть основание и необходимость требовать, чтобы каждый соотечественник не стыдился этого имени, а гордился тем, что имеет право называть себя рабочим. Это должно быть самым полным отличием, отделяющим нас от тех, кто является трутнями. В химической ли лаборатории, в техническом конструкторском бюро, чиновником в его кабинете или рабочим у станка, для нас слово „рабочий“ прямо-таки пробный камень, ибо по этому слову можно определить, созрел человек для нашего движения или нет. Тот, кто стыдится этого слова, тот еще не созрел для нашего движения, тот живет еще в прежнем мире. Для нас важен прежде всего тот, кто достоин этого слова, и кто достоин принять его как почетный титул. И наша цель в том, чтобы завоевать нашими идеями именно рабочих, которых до сих пор называли рабочими. Никакое рабочее движение, за которым нет миллионов, не имеет ни малейшей ценности, оно бесцельно. Условием является, чтобы национальная идея больше не оставалась ограниченной немногими тысячами, а захватывала место, вгрызалась в миллионы и миллионы, выходящие день за днем из фабрик и мастерских»[862].

Тот факт, что понятие «рабочая партия» могло отпугнуть, оттолкнуть буржуазные элементы, было, по мнению Гитлера, не недостатком, а, наоборот, основанием так себя называть. Ведь партия уже должна была стать плавильным котлом для всех общественных классов и групп, «народной общностью» в малом формате. Для буржуазных сил, которые из-за своего «сословного высокомерия» испытывали сомнения по поводу присоединения к «рабочей партии», и без того не должно было быть места в НСДАП. Вторая названная Гитлером причина, по которой НСДАП назвала себя «рабочей партией», была, вероятно, в еще большей степени решающей: цель партии заключается в том, чтобы привлечь именно рабочих, которых до сих пор называли рабочими, то есть рабочих ручного труда и промышленных рабочих. Почему Гитлер придавал особое значение привлечению рабочего класса, мы подробно рассмотрим ниже.

Спустя годы, после захвата власти, Гитлер в разговоре с поэтом Гансом Йостом остановился на вопросе о том, почему НСДАП называет себя рабочей партией. Йост сначала выразил мнение, что Гитлера либо его партию относят к «буржуазному крылу правых», что Гитлер в ответе сразу назвал «ошибкой», поскольку «его никогда не надо понимать в аспекте буржуазного». На вопрос Йоста, является ли наименование «Национал-социалистическая рабочая партия» признаком того, что Гитлер считает «понятие „рабочий“ более почетным, чем понятие буржуа», Гитлер ответил: «Я выбрал слово рабочий, потому, что оно было мне ближе по всей моей сути, и потому, что я хотел вновь завоевать это слово для национальной силы. <…> Я должен был вновь „укоренить“ его [понятие «рабочий». — Р. Ц.] во власти немецкого языка и в верховных правах и обязанностях немецкого народа»[863].

В заключительной речи на имперском партсъезде 1938 г. Гитлер объяснял: «В то время как другие так называемые союзы и объединения в основном получали своих сторонников из буржуазных кругов и даже свои так называемые боевые организации — насколько об этом вообще можно было говорить — рекрутировали из них же, Национал-социалистическая партия уже тогда была ярко выраженным народным движением, т. е. большое число ее сторонников состояло из сыновей широкой массы. Батальоны СА рекрутировались из рабочих и крестьян, мелких ремесленников и служащих. Они образовывали первые ячейки политической партии и пополняли уже позднее ее местные группы. Поэтому многие из наших „буржуа“, которые уже засомневались из-за названия „Германская рабочая партия“, были в высшей степени шокированы, увидев суровые фигуры, ставшие вокруг движения гвардией. Национальное движение из работающих людей! Оно при этом понимало понятие „работа“ не в эксклюзивном смысле, как это имело место как у буржуазии, так и у марксистов. Для Национал-социалистической партии название „рабочий“ с первого дня было почетным наименованием всех тех, кто честным трудом — будь то в умственной или ручной области — действовали в сообществе. Правда, поскольку партия была народной партией, в ее рядах неизбежно было, как и в самом народе, больше работников ручного, чем умственного труда. Марксизм, однако, с первого дня видел в новом движении ненавидимого конкурента и полагал, что, скорее всего, сможет с ним разделаться, если в широкой массе будет поносить фиксацию в национал-социализме понятия „рабочий“ в смысле объединения всех трудящихся как противоречащее понятию „пролетариат“. Правда, это тоже соответствовало действительности. Поскольку пролетариат или, лучше сказать, пролетарские партии исключили, насколько возможно, немецкого работника умственного труда из своих рядов»[864].

Гитлер изображает НСДАП «времен боев» как «народную партию», в которой, однако, решающую роль играли «работники ручного труда». Правда, он преувеличивает значение доли рабочих в НСДАП, но в 1930–1932 гг. партия действительно развилась в народную партию, ставшую вполне привлекательной и для рабочих. Результаты новейших эмпирических анализов указывают на то, что доля рабочих как среди избирателей, так и среди членов НСДАП была намного выше, чем предполагалось до сих пор. Правда, рабочие в действительности были представлены среди членов и избирателей НСДАП недостаточно, если сравнивать с их долей в общей численности населения. С другой стороны, ни одна из веймарских партий, за исключением социалистических СДПГ и КПГ, не могла мобилизовать так много рабочих, как движение Гитлера. Регулярные от 30 до 40 % членов и избирателей партии Гитлера заставляют пересмотреть или хотя бы модифицировать распространенный в течение долгого времени тезис о среднем классе. Анализ Юргена Фальтера доказывает, «что между 1930 и 1933 гг. НСДАП смогла привлечь как в члены, так и в избиратели представителей всех социальных слоев, включая рабочий класс, и тем самым с точки зрения социальной структуры представляла собой некое подобие народной партии с ярко выраженным брюхом из среднего класса»[865].

С точки зрения программатики НСДАП тоже можно назвать скорее «народной партией» в современном смысле: современные народные партии пытаются интегрировать или хотя бы для вида и настолько учитывать в своих программах пожелания и интересы различных социальных групп, чтобы обращаться не только к эксклюзивному классу или слою, но и рекрутировать своих членов, сторонников и избирателей из самых разных социальных слоев. Этим современные народные партии отличаются от традиционных классовых партий.

Гитлер заявил 27 октября 1928 г.: «НСДАП нацелена: постепенно снова объединить весь немецкий народ, а именно все народные и профессиональные сословия, а не агитировать, подобно другим, только отдельные группы народа»[866]. 30 ноября 1928 г. он сказал: «Движение, от имени которого я здесь говорю, это не движение определенного класса, или определенного сословия, или профессии, оно в высшем смысле слова германская народная партия. Она хочет охватить все слои нации, включить все профессиональные группы, дойти до каждого немца, искренне желающего служить своему народу, который хочет жить со своим народом и по крови принадлежит к своему народу».

Это, конечно, затрудняет пропаганду: «Чем больше обращаешься только к одному сословию, тем легче раздавать обещания. Ты знаешь заранее, чего желает каждое сословие. Чиновники хотят увеличения окладов, пенсионеры — повышения их выплат, рабочие — повышения их зарплат, крестьяне — повышения цен на продукты питания, одни хотят закрытия границ, другие — открытия границ. Если вы обращаетесь только к одной категории, политическая пропаганда становится бесконечно легкой». Партия, желающая быть народной партией, не может обещать одному сословию одно, а другому одновременно прямо противоположное[867]. Сложность для народной партии, в отличие от партий классов или интересов, заключается в том, что «в такой партии неизбежно пересекаются все отдельные интересы, нередко даже отменяя друг друга»[868].

Почему же НСДАП все же называла себя «рабочей партией»? Существенная причина заключается, вероятно, в том, что она старалась привлечь главным образом рабочий класс. Поэтому она была рабочей партией по своей претензии, хотя и не по своему реальному социальному составу. Интересен, собственно, вопрос, почему Гитлер, несмотря на все трудности, старался привлечь к своей партии или идее именно рабочий класс.

В письме Константину Хирлю от 3 июля 1920 г. Гитлер рассматривал проблему привлечения рабочих: «Ваше мнение, что на наши собрания приходит слишком мало посетителей из кругов промышленных рабочих, правильно лишь относительно. Мы осознаем трудность простого обращения в нашу веру рабочих, которые частично уже десятилетиями входят в какие-то организации. Предпосылкой этого было вначале проведение больших массовых собраний, чтобы получить в руки эффективное средство пропаганды как раз для широкой массы. Ибо как дитя народа рабочий всегда будет испытывать уважение только к движению, которое внушает ему уважение. Уже это поставило нас перед необходимостью, чтобы гарантировать спокойное течение наших переговоров, обратиться к определенному среднему слою, о котором мы знали, что он думает и чувствует в национальном духе, и который только частично, вследствие нашей сегодняшней партийной нищеты, был политически бездомным. Поэтому наши собрания с самого начала представляли очень пеструю картину. Рядом с чиновником лекальщик, рядом с врачами поварихи из маленьких гостиниц и т. д. Но это и должно быть целью нашей партии. Стать не классовой организацией, а народным движением»[869]. Здесь очевидно, как Гитлер по своей обычной методе старается перетолковать нужду в добродетель и представить вначале незапланированный эффект как целенаправленный и ловко спланированный. НСДАП и правда должна была фактически стать не эксклюзивной рабочей партией, а партией народной, но она хотела привлечь именно рабочий класс и при этом столкнулась — как показывает Гитлер, из-за традиционной привязанности рабочего класса к марксистским партиям — со значительными трудностями.

Тем не менее Гитлер дальше пояснил, как важно привлечь к партии именно «массу»[870] — и при этом в основном рабочих ручного труда[871], — «что именно нижние слои народа остались самыми чистыми, и поэтому именно от них в первую очередь следует ожидать оздоровления народа»[872]. «В рабочих с мозолистым кулаком заключена сила; ее мы и должны к себе привлечь», — заявил Гитлер 1 марта 1922 г.[873] В памятной записке о «расширении Национал-социалистической германской рабочей партии» он 22 октября 1922 г. написал, что именно те части народа, которые сегодня настроены «интернационально», т. е. рабочие, являются «самыми активными, деятельными элементами нации»[874]. В то время как у буржуазии отсутствуют «воля, мужество и энергия», сила «находится все еще в широкой массе». Там, говорил Гитлер 24 апреля 1923 г., дремлет «энергия». Сила нации не в политических салонах, «а в кулаке, во лбу и в воле широких масс». Освобождение придет не «сверху вниз, оно выпрыгнет снизу»[875].

Здесь слышится уже обоснование того, почему Гитлер придавал особое значение привлечению рабочего класса: ведь он, по его мнению, воплощает, в противоположность буржуазии, решающие свойства: мужество, силу, энергию, решимость бороться. Поэтому он неоднократно объявлял привлечение рабочего класса главной задачей партии: «…и в будущем партия полагает», заявил Гитлер 20 октября 1923 г., что «каждым мозолистым кулаком рабочего, которого она снова завоюет для Матери Германии, она окажет последней большую услугу, чем 10 ура-патриотами». «Германское народное восстание» возможно, «если требование свободы дойдет до последнего пристанища рабочего и там отзовется эхом! Спасение Германии связано теснейшим образом с позицией ее рабочего класса»[876].

В «Майн кампф» Гитлер писал, что мировоззрение только тогда будет иметь шансы на победу, «когда широкая масса как носительница нового учения объявит о готовности взять на себя необходимую борьбу».

«Пангерманское движение» он критиковал за то, что оно не поняло: «основной упор» надо делать на привлечение сторонников из «широкой массы». И в «Майн кампф» он обосновывал свое мнение о приоритете привлечения рабочих их активностью и выносливостью. «Одно верно: новое сословие [фабричный рабочий. — Р. Ц.] имело в своих рядах не худшие элементы, а напротив, во всяком случае самые активные. Утончение так называемой культуры здесь еще не оказало своего разлагающего и разрушающего воздействия. Новое сословие еще не было в своей широкой массе заражено ядом пацифистской слабости, оно выносливо и, если нужно, и жестоко». Аргумент Гитлера заключается в том, что рабочий класс — в противоположность интеллигенции — скорее способен к организации, поскольку он более дисциплинирован и менее подвержен колебаниям в тяжелых ситуациях. «Подобно тому как армия была бы мало на что способна, если бы отдельные солдаты сплошь были бы генералами, даже если только по образованию и пониманию, мало на что способно политическое движение в качестве представителя какого-либо мировоззрения, если бы оно захотело быть лишь средоточием „остроумных“ людей. Нет, ей нужен и примитивный солдат, иначе невозможно добиться внутренней дисциплины. Для любой организации свойственно, что она может существовать только если высшему духовному руководству служит широкая, более ориентированная на чувства масса. Роту в двести умственно одинаково одаренных людей труднее дисциплинировать надолго, чем роту в сто девяносто умственно менее одаренных и десять более образованных». Из понимания этого факта социал-демократия извлекла максимальную пользу: «То, что наша буржуазия всегда рассматривала, качая головой, тот факт, что марксизму принадлежали только так называемые необразованные массы, было на самом деле условием его успеха». Программа партии должна быть поэтому сформулирована так, чтобы быть пригодной для привлечения тех, «кто только и обеспечивает мировоззренческую борьбу этой идеи. Это германский рабочий класс»[877]. Когда Гитлер в своих ранних речах иногда заявлял, что марксистские вожди могли лучше всего использовать рабочего ручного труда, потому что он имеет, правда, «большое сердце, но мало ума»[878], то он видел здесь не столько аргумент, чтобы его оскорбить, сколько и здесь пытался, как очень часто[879], учиться у марксизма, понимать причины его успеха и использовать для себя этот вывод.

Известны рассуждения Гитлера о принципах пропаганды, его тезисы по массовой психологии, которые он в особенности разрабатывал в «Майн кампф». Не стоит здесь их подробно повторять и обсуждать, однако эта тематика входит и в наш контекст. Говоря о «массе» или «широкой массе», он ведь имел в виду всегда и в особенности рабочий класс. Его соображения о массовой психологии позволяют поэтому познакомиться и с его образом рабочего: пропаганда, по Гитлеру, должна обращаться не к интеллигенции, а «вечно лишь к массе». Поэтому «ее действие должно всегда быть направлено на чувство и только очень ограниченно на так называемый разум. Любая пропаганда должна быть народной и настраивать свой умственный уровень на способность восприятия самого ограниченного из тех, на кого она собирается быть направленной. Поэтому ее чисто умственная высота должна быть тем ниже, чем больше должна быть охватываемая масса людей. Но если речь идет о том, чтобы, как при пропаганде во время войны под лозунгом держаться до последнего, о вовлечении всего народа в сферу ее влияния, то осторожность при избегании слишком высоких умственных предпосылок должна быть максимальной. Способность большой массы к восприятию очень ограниченна, понимание невелико, зато велика забывчивость. Широкая масса народа состоит не из дипломатов или хотя бы из специалистов по государственному праву, даже не из исключительно способных к суждению, а из также колеблющихся и склонных к сомнению и неуверенности детей человеческих. Народ в своем подавляющем большинстве так по-женски предрасположен и настроен, что его мысли и действия определяются не столько трезвыми размышлениями, сколько чувственным восприятием. Но это восприятие не сложно, а очень просто и замкнуто. Особого дифференцирования здесь нет, есть только позитив или негатив, любовь или ненависть, справедливость или несправедливость, правда или ложь, но никогда наполовину так, а наполовину так или только частично и т. д.» На этой «примитивности восприятия широкой массы» Гитлер строил свою пропаганду. Масса нуждается «в своей медлительности всегда в определенном времени, прежде чем окажется готова осознать какую-либо вещь, и только тысячекратному повторению самых простых понятий она наконец подарит свою память»[880].

Итак, по мнению Гитлера, масса в принципе неспособна к дифференцированному мышлению и руководствуется не рациональными выводами, а эмоциями. Эти качества не следует, однако, полагал Гитлер, оценивать негативно для политической практики; они являются даже необходимой предпосылкой для образования верующего, решительного и дисциплинированного боевого сообщества. Здесь — как мы уже показывали выше, — согласно представлениям Гитлера, «излишек» ума скорее вреден, чем полезен. Отношение Гитлера к массе, т. е. также и особенно к рабочему классу, было в высшей степени амбивалентным. С одной стороны, он ее презирал, с другой — ценил, но — в полную противоположность буржуазии — как «источник силы и энергии», как носителя «несокрушимой веры», которая может быть превращена в решительное, смелое и энергичное действие. И именно эти свойства, а не образование и интеллект, были, по мнению Гитлера, решающими. Только на этом фоне можно понять, почему он видел главную задачу партии в привлечении «нижней массы», особенно класса промышленных рабочих. «Широкая масса нужна нам прежде всего потому, — заявил Гитлер 9 ноября 1927 г., — что эта широкая масса во все времена была носителем самой жизненной энергии. Она не так сложна, в действительности не так испорчена, как наши так называемые верхние слои»[881]. «Штурмовые ряды будущего будут выставлены не одними университетами, а фабриками, шахтами и рабочими дворами»[882].

21 ноября 1927 г. Гитлер потребовал, чтобы партия сконцентрировалась прежде всего на привлечении рабочего класса: «Мы считаем будущее обеспеченным, если для него будет привлечен германский рабочий, поскольку он источник силы. Мы никогда не поверим, что Германия выздоровеет, если она снова не завоюет германского рабочего. Наше движение сознательно обращается к сохранению и заботе о германском рабочем. Она видит в нем важнейший элемент жизни»[883]. Гитлер постоянно называл активность, смелость и решительность рабочих ручного труда в качестве причины, по которой партия должна сконцентрироваться прежде всего на их привлечении[884].

Британский историк Питер Стахура отстаивал тезис, согласно которому примерно с середины до конца 1928 г. «социалистические» элементы в пропаганде НСДАП так же отошли на второй план, как и усилия партии в отношении рабочего класса. Эту «переориентацию вправо» следует понимать как реакцию на результат выборов в рейхстаг 20 мая 1928 г., на которых национал-социалисты смогли набрать всего 2,6 % голосов и которые они восприняли как «горькое разочарование»[885].

Этот тезис, однако, малоубедителен по ряду причин. Прежде всего, представляется, что центральная посылка Стахуры, согласно которой национал-социалисты восприняли результат выборов как поражение, не соответствует действительности. Геббельс вполне позитивно комментировал 21 мая результат в своем дневнике: «Хороший успех, но мы его заслужили и своей работой»[886]. Грегор Штрассер, «руководитель имперской организации» партии, высказался в газетной статье 27 мая о результате выборов: «Именно осчастливливающее осознание, что немецкий народ прислушивается к спасительному посланию национал-социализма, обязывает нас все больше распространять это послание…»[887]

По меркам выдающегося успеха, которого партия добилась два года спустя, 2,6 % 1928 г., конечно, не были успехом. И даже по сравнению с 6,5 %, которые получил Объединенный список Германской народной свободной партии и НСДАП на выборах 4 мая 1924 г., этот результат может казаться поражением. Но: относительно высокую долю в 1924 г. союз Народных и НСДАП мог получить еще и под впечатлением событий кризисного 1923 г., а также пропагандистского успеха выступления Гитлера на только что закончившемся процессе. А сенсационный результат 1930 г. возник уже под впечатлением экономического и политического кризиса, оповестившего о конце Веймарской республики. Успех представлял результат 1928 г. для НСДАП прежде всего потому, что она впервые выступала на выборах в Рейхстаг в одиночку и ей удалось однозначно продемонстрировать свое лидерство в «народном» лагере. Народно-национальный блок получил лишь 0,9 % голосов и не завоевал ни одного депутатского мандата, а НСДАП все-таки двенадцать.

В речи на сессии руководства НСДАП и Генеральном собрании членов, состоявшемся в конце августа — начале сентября 1928 г., на котором, по мнению Стахуры, в качестве следствия из разочарования от выборов была начата переориентация вправо, Гитлер оценил результат как явный успех. Под оживленные аплодисменты присутствовавших членов и руководителей партии он заявил: «В первый раз мы были предоставлены сами себе, под грузом дурного прошлого, и мы с гордостью можем сказать, что добились явного успеха. Не только, что мы обрели 12 мандатов; только из-за дьявольского случая мы потеряли два, голосов бы для этого хватило. Мы устранили конкуренцию противников; есть только одно народное движение, без необходимости занимать у союзов обороны. Для нас уже маленький триумф, что партии, имевшие поддержку союзов обороны, проиграли, в то время как мы, не имевшие этой поддержки, выиграли»[888].

Итак, с точки зрения НСДАП, не было пока что повода рассматривать прежнюю стратегию и тактику как неуспешную. Скорее похоже, что Гитлер продолжал придерживаться своих базовых взглядов, разработанных им еще в начале 20-х годов. Аргументы, которые он приводил в обоснование необходимости концентрации на привлечении рабочего класса, остались без изменений. В речи 30 ноября 1928 г. он заявил, например, что если какой-нибудь буржуа спросит его, почему у него такая большая вера в германского рабочего, то он бы ему ответил: «…потому что изящный тон и изысканность не могут меня тронуть. Если сегодня какой-нибудь пролетарий грубо выскажет мне свое мнение, то я надеюсь, что эта грубость однажды может обратиться вовне. Если какой-нибудь буржуй лепечет мне свое мнение подчеркнуто возвышенным тоном, я вижу, что тут еще добавляются слабость и трусость. Если какой-то буржуа мечтательно бродит и говорит только о культуре и эстетическом удовлетворении мира, я должен сказать: „ты потерян для всей германской нации, ты подходишь для Берлин-Запад, иди туда, в эту грязь, и подохни при этом! Допрыгай свои негрские пляски до конца“»[889].

В сентябре 1931 г. Гитлер предостерег руководителя отдела экономической политики НСДАП Вагенера от того, чтобы пропагандировать планы партии в сфере экономической политики вовне. Он даже потребовал держать их в строжайшей тайне. Планы все равно подлежат реализации лишь после завоевания политической власти, «но и тогда нашими противниками будут, кроме евреев, вся частная промышленность, особенно тяжелая промышленность, а также средние и крупные землевладельцы и, конечно, банки. И черт его знает, как отнесется к этому армия. Опираться мы можем только и единственно на средний класс, рабочий класс и крестьянство». Для осуществления планов ему, правда, нужна и интеллигенция[890].

И после захвата власти Гитлер часто подчеркивал особое значение тех слоев, которые — в противоположность «поверхностному умствованию нашей политизированной буржуазии — «умственно не испорчены, менее сложны и тем самым <остались> ближе к природе»[891]. Поскольку, по мнению Гитлера, вера более постоянна, чем «предполагаемые» рациональные или научные выводы, он ценил рабочий класс как несокрушимого носителя веры. Германский рабочий, говорил Гитлер 16 мая 1934 г., прежде всего потому будет несущей частью народной общности, что он «восприимчив к этому чувству веры и доверия, которое не считает, что к каждой вещи следует прикладывать зонд ума, а отдается слепо этому чувству»[892].

Такие высказывания не следует расценивать как простую попытку втереться в доверие к рабочему классу, хотя с ними, конечно, связана и пропагандистская цель; они действительно соответствуют мышлению Гитлера. Он считал, что чрезмерное подчеркивание интеллекта и рационального мышления вредно. В качестве доказательства этого мы приводим здесь только два высказывания из его застольных бесед: «В определенных областях профессорская наука разрушительна. Она уводит от инстинкта, человека от него отговаривают. Карлик, у которого нет ничего, кроме знания, боится силы. Вместо того чтобы сказать, что основой знания должно быть здоровое тело, он отрицает силу. Природа приспосабливается к жизненным привычкам, и если доверить мир на несколько столетий германскому профессору, то через миллион лет у нас будут разгуливать одни кретины: гигантские головы на остатках тела!»[893] В другой беседе он сказал, что «твердый характер пробивает себе дорогу и при малых знаниях»[894].

Гитлер был настроен враждебно в отношении интеллектуалов, поскольку они, по его мнению, слишком утонченны и не могут быть «носителями веры» для народной общности. На сессии по культуре имперского партсъезда 1938 г. он заявил: «И я хочу при этом провести разницу между народом, т. е. здоровой, полнокровной и верной народу массой немцев, и ненадежным, поскольку лишь ограниченно связанным кровью, декадентским так называемым „обществом“. Его иногда бездумно называют „верхним слоем“, хотя оно на самом деле результат выкидыша ошибочной общественной селекции, по крови и мысли зараженной космополитизмом и поэтому утратившей опору»[895]. И в речи в годовщину путча 8 ноября 1938 г. Гитлер противопоставил нижние слои широких масс народа интеллектуалам. Именно по этому противопоставлению становится ясно, почему Гитлер считал рабочий класс самой ценной опорой партии и концентрировал усилия на привлечении рабочих: «И было вполне понятно, что эта партия найдет сторонников, в первую очередь, у не очень осчастливленных, прежде всего в слоях широкого народа. Конечно потому, что там больше правит инстинкт, а из инстинкта выходит вера, в то время как наши верхние десять тысяч являются вечными критиками на почве своего интеллектуализма. Они частью вообще не пригодны как строительный камень народной общности, даже и сегодня. <…> Интеллектуализм, бродящий там наверху в этих десяти тысячах экземпляров, ощущает иногда какой-то интерес, может быть даже побуждение, но в остальном относится к проблемам с критической сдержанностью. А если случится иначе, этого никто не знает. Пожертвовать собой за идеал, встать за идеал, это совершенно чуждо этим людям, это им незнакомо. Они это и не любят, и исключения при этом только подтверждают правило. Поэтому они совершенно не имеют никакой ценности как строительные камни для такой народной общности. Ибо они не носители веры, они не несокрушимы, прежде всего они нестойки в моменты беды и опасности»[896].

Только на фоне знакомства с критикой Гитлером буржуазии и интеллектуалов, а также в контексте его базовой социал-дарвинистской философии и вытекающей из нее оценки таких понятий, как «трусость, мужество, энергия, сила, слабость, вера», становится ясно, что речь идет не о простой попытке втереться в доверие к своей рабочей публике, когда он 14 ноября 1940 г. заявил перед членами Трудового фронта: «Поверьте, мои соотечественники, у меня не было бы этого доверия, если бы у меня были бы лишь знания о верхних десяти тысячах. Я вступил в политическую жизнь не с этими знаниями. Мои знания покоятся на немецком народе, на немецком рабочем, на немецком крестьянине, на этой миллионной массе бравых, маленьких, верных людей, которые не столь нерешительны и не столь расчетливы, как столь многие из наших так называемых десяти тысяч. Если бы я знал только их, я бы никогда не вступил в политическую жизнь. С ними каши не сваришь. Я вступил в политическую жизнь с моим знанием широкой массы. Я всегда строил на этой широкой массе, с нею я воздвиг мою партию, и с этой широкой массой — я убежден — мы выстоим и в этой борьбе»[897]. То, что Гитлер говорил это серьезно или действительно так думал, становится ясно не только на фоне его мировоззрения, но и подтверждается тем фактом, что в разговорах с сотрудниками и в застольных беседах он часто высказывался аналогичным образом. Геббельс записал, например, 25 июля 1940 г. в своем дневнике о разговоре с Гитлером: «Он с презрением говорит о верхних кругах. С них много не получишь. Мы всегда должны оставаться с народом. Он рассказывает примеры из истории движения, как он тогда выступал в берлинском Национальном клубе, и только гардеробщицы его понимали»[898]. Одно высказывание 5 сентября 1941 г. мы уже приводили в другой связи: перед лицом трусости и ограниченности буржуазии он во времена борьбы впал бы в отчаяние, если бы не мог опереться на своих «сторонников из народа»[899]. 21 сентября 1941 г. Гитлер сказал: «Кто хочет дела, нуждается в вере, которую можно найти только в массе. Широкая масса не так нагружена опытом и подходит к новому делу с непринужденностью простака»[900]. 4 октября 1941 г. он заявил, как сообщает Кёппен: «Широкая масса — самая благодарная публика, которая в своем примитивном чувстве действительно идет за тобой и отличается стабильностью, которая выдержит любые нагрузки, в то время как интеллектуалы колеблются туда-сюда. Он сам лучше всего почувствовал это в положительном смысле во времена борьбы на неизменной верности его сторонников и в отрицательном на твердости широкой массы во время выборов за социал-демократию и центр, хотя не бывало еще правительства, которое требовало бы от своих избирателей так много, как это»[901]. 2 ноября 1941 г. Гитлер вновь высказался о бесполезности буржуазных сил, заметив, что во времена борьбы ему нужны были люди, «которые просто встают… которые были готовы разогнать собрание, а с другой стороны, управлять провинцией». Только рабочий и крестьянин имеют «животную силу», от которой в конечном итоге все зависит[902].

В застольной беседе 16–17 января 1941 г. Гитлер вспоминал: «В Мюнхене я нашел длинный ряд совершенно верных людей. Каждый мог только потерять, никто не мог выиграть. Когда я встречаю кого-нибудь из маленьких людей, меня это так трогает, они были ко мне привязаны и носились как бешеные. <…> Верхние десять тысяч, они же все делают по расчету, они видят во мне аттракцион для их салона, другие думают о протекции. Моя привязанность к народу, она у меня осталась. Я так лично связан с народом, могу так вжиться в их менталитет, их заботы и радости, потому что мне самому это знакомо»[903]. 1 марта 1942 г. Гитлер сказал в одном из своих монологов: «Если не видеть так много здоровой жизни вокруг, то можно было бы стать абсолютным презирателем жизни. Если бы я видел только верхние десять тысяч, то я бы им стал. Тем, что я им не стал, я обязан только моему общению с гораздо более здоровой широкой массой»[904].

8 апреля 1942 г. Гитлер во время застольной беседы вновь вспомнил о «временах борьбы» НСДАП: «В начало своей политической работы я поставил лозунг, что важно не завоевать буржуазию, которая стремится исключительно к покою и порядку и труслива по своей политической позиции, а вдохновить рабочий класс миром своих идей. Поэтому все первые годы времени борьбы были направлены на то, чтобы привлечь рабочего к НСДАП». При этом он пользовался следующими средствами: так же, как марксистские партии, он распространял политические плакаты кричаще красного цвета и занимался пропагандой с грузовиков, причем грузовики были сверху донизу оклеены плакатами, снабжены красными флагами и набиты скандирующими группами. Кроме того, он «позаботился о том, чтобы все сторонники движения приходили на собрания без галстуков и стоячих воротников и, таким образом, вызывали доверие у населения, занятого ручным трудом. Кроме того, он пытался отпугнуть буржуазные элементы, которые, не будучи истинными фанатиками, хотели примкнуть к НСДАП, крикливой пропагандой, неправильной одеждой участников собраний и тому подобным, чтобы таким образом заранее освободить ряды движения от трусов». С помощью этих и других средств ему удалось «завоевать для движения так много хороших элементов рабочего движения, что он смог в одной из последних предвыборных кампаний перед приходом к власти провести не меньше 180 000 собраний»[905].

11 мая 1942 г. Гитлер за обедом рассказал об «огромном мюнхенце медвежьей силы». Во времена борьбы он «стоил больше, чем сотни буржуа». Он выглядел, как «настоящий пролетарий» и был так же искушен в разгоне собраний противника и захвате знамени другой стороны, как и в защите зала во время собственных собраний. Когда он, Гитлер, однажды заговорил с ним после прихода к власти в кофейном садике мюнхенского кафе «Хек» и попросил ненадолго сесть рядом с ним в его рабочей одежде, «буржуазная публика» глазела на него «почти как на чудовище»[906].

В своих застольных беседах Гитлер выражал свое уважение к рабочему классу. Эти высказывания особенно интересны, если сравнить их с пренебрежительными оценками буржуазии. В одной из бесед Гитлер заявил: «Нельзя поддерживать сословные предрассудки во времена, когда пролетариат состоит из таких высококачественных людей, как во многом сегодня!»[907]В другом случае он заметил, что в Англии великолепный отбор в верхних слоях, в то время как нижние слои «дерьмо». В Германии же точно наоборот, поскольку здесь «радует как раз срез нижних слоев населения. Достаточно однажды увидеть немецких рабочих на верфи в Вильгельмсхафене, а потом рабочих из всех других европейских стран на 4-м въезде в порт Вильгельмсхафена, чтобы это констатировать[908].

Особенно нравилось Гитлеру новое самосознание рабочего класса. Например, 20 мая 1942 г. он сказал, что подготовка учеников на предприятиях основательно изменилась: «Тот же ученик, который раньше был „мишенью для нападок“ и непроизвольно вздрагивал, когда мастер или подмастерье почесывался, сегодня уже после полугодового базового обучения стоит на рабочем месте, отвечающем его способностям и делающем его уверенным в себе». Когда он идет по предприятиям Круппа в Эссене и видит там рабочих, то говорит себе, что эти рабочие «по внутренней и внешней осанке выглядят как настоящие господа». То же самое он смог обнаружить во время спуска на воду «Тирпица» на военно-морской верфи в Вильгельмсхафене: «Как много красивых статных людей с уверенной благородной осанкой и искренней гордостью на лице он видел среди рабочих, которые трудились на верфи над этим большим объектом и теперь собрались на церемонию спуска на воду». А горняк был и остается «элитой рабочего класса», потому что его внешне и внутренне формирует профессия, которая и сегодня еще связана с повышенным риском и годится только для людей, обладающих твердостью и решимостью и внутренне готовых к преодолению значительных опасностей. Поэтому нужно сделать все, «чтобы и горняку дать причитающееся ему признание». Поэтому нужно будет, как только снова наступит мир, в особенности озаботиться улучшением жизненного уровня этого слоя народа, вносящего особый вклад в сохранение государства[909]. Не только официально, но и в частном кругу Гитлер говорил, как, например, 25 августа 1942 г., что единственный слой, который понял его, особенно его экономическую политику, это рабочие[910].

Подведем предварительный итог: в то время как Гитлер постоянно высказывался негативно о буржуазии, его высказывания о рабочем классе носят исключительно позитивный характер. Это касается — что еще раз надо подчеркнуть — вовсе не только первомайских праздников или так называемых «речей для рабочих», когда можно было бы исходить из того, что Гитлер хочет всего лишь польстить слушателям, но и в равной степени застольных бесед. Причина такой позиции легко объяснима: рабочие для Гитлера воплощают те качества, которые он так ценил и которых, по его мнению, была начисто лишена буржуазия: мужество, решимость, энергия и способность «верить»[911]. Гитлер наверняка не стал бы так решительно выступать за «равенство шансов», если бы не был убежден в качествах «нижних слоев», особенно рабочего класса.

Оценка Гитлера отличалась, что он сам осознавал, от оценки рабочего в обществе. Это было связано, по его мнению, с пренебрежительной оценкой обществом физического труда. Одной из главных целей пропагандируемых Гитлером общественной переориентации и перевоспитания было повышение престижа ручного труда и, в связи с этим, социального престижа рабочего класса. Этим он хотел, во-первых, устранить существующие общественные предрассудки и классовые барьеры, но прежде всего — на что до сих пор не обращали внимания — создать условие для реализации его концепции «равенства шансов». Гитлер полагал, что возможность реализации большего «равенства шансов» была связана с готовностью родителей буржуазного происхождения обеспечить свои детям, возможно имеющим больше способностей для ремесленного труда, соответствующее обучение и не настаивать на школьном образовании верхнего уровня. Только таким образом можно было, по мнению Гитлера, освободить «не теми занятые» места в школьной системе для детей рабочих и крестьян. Недостаточная готовность многих буржуа дать своим детям ремесленную подготовку была, однако, как он полагал, связана не в последнюю очередь с пренебрежительной оценкой обществом ручного труда и поэтому с опасением потери социального престижа. Только поняв эти взаимосвязи, можно понять подоплеку того, почему для Гитлера были так важны увеличение социального престижа рабочих и признание равноценности физического и умственного труда.

Показательно, что Гитлер разрабатывал свое требование повышения престижа ручного труда в «Майн кампф» именно в этом ключе. Вспомним еще раз его аргументацию: «Если два народа конкурируют друг с другом и имеют равно хорошие предпосылки, то победу одержит тот, в чьем духовном руководстве представлены его лучшие таланты, а проиграет тот, чье руководство представляет собой всего лишь общую кормушку для определенных сословий или классов, в которой не учитываются прирожденные способности отдельных носителей. Правда, в нашем сегодняшнем мире это кажется сначала невозможным. Вам сразу возразят, что от сыночка, скажем, высокопоставленного чиновника, нельзя ожидать, что он станет ремесленником, потому что кто-нибудь другой, чьи родители были ремесленниками, представляется более способным. Это может быть справедливым при нынешней оценке ручного труда. Поэтому народное государство должно будет прийти к принципиально другому отношению к понятию труда. Ему придется, если необходимо, путем длящегося столетиями воспитания покончить с безобразием неуважения к физической деятельности. Оно будет должно принципиально оценивать отдельного человека не по характеру его труда, а по форме и качеству результата. Это может казаться невероятным для времени, в котором самый безмозглый писака колонок только потому, что он работает пером, будет значить больше, чем самый умный точный механик. Эта ложная оценка не заключена, как уже говорилось, в природе вещей, а искусственно привита воспитанием и раньше не существовала. Нынешнее неестественное положение покоится на общих явлениях болезни нашего заматериализованного времени». Гитлер различал материальную и духовную оценку труда, причем под духовной оценкой он понимал признание, которого заслуживает тот, «кто силы, которые дала ему природа и развила народная общность, посвящает службе своему народу». Тогда больше не будет стыдно быть хорошим ремесленником, а стыдно будет в качестве «неспособного чиновника бездельничать и воровать у доброго народа хлеб насущный». Не вид работы следует оценивать, а способ, которым она выполняется. Особенно интересно, что сам Гитлер формулирует и считает оправданным возражение, «что вообще трудно отделить материальную оценку от духовной и даже, что падающая оценка физического труда вызывается его более низкой оплатой. Боязнь физического труда тем более основана на том, что вследствие более низкой оплаты культурный уровень работника ручного труда неизбежно снижается и тем самым возникает оправдание всеобщей заниженной оценки. В этом очень много правды. Именно поэтому в будущем нужно будет беречься от слишком большой дифференциации заработной платы». Гитлер не признавал и часто выдвигаемый буржуазными консервативными силами аргумент, что при такой относительной нивелировке зарплат пострадает готовность работать на высокий результат. Это печальный признак упадка времени, когда стимул к более высокому интеллектуальному достижению заключается только в более высокой заработной плате. Величайшие научные и культурные достижения человеческой истории никогда «не были подарены миру тягой к деньгам. Напротив, их рождение нередко означало прямо-таки отказ от земного счастья богатства. Сегодня, быть может, золото стало исключительным правителем жизни, но когда-нибудь человек снова склонится перед более высокими богами. Сегодня многое обязано своим существованием лишь стремлению к деньгам и имуществу, но среди этого, наверное, мало того, чье отсутствие сделало бы человечество беднее. Задачей нашего движения является и то, что оно уже сегодня провозглашает время, которое даст отдельному человеку то, что ему нужно для жизни, но при этом высоко поднимет принцип, согласно которому человек живет не только ради материальных наслаждений. Это должно когда-нибудь получить свое выражение в мудро ограниченной градации заработков, которая сделает возможным для последнего честно работающего во всяком случае честное, приличное существование как соотечественника и человека. И не говорите, что это идеальное состояние, которое мир практически не выдержит и фактически никогда не достигнет»[912].

Итак, мы видим, какие далеко идущие выводы делает здесь Гитлер. В качестве ближней цели он видит повышение социального престижа рабочих за счет повышенного духовного признания ручного труда, дальней целью ему представляется «мудро ограниченная градация заработков», требование, которое, кстати, нашло свое отражение в Третьем рейхе в планах Германского трудового фронта по новой организации системы оплаты[913]. По сути дела, эти цели строго вытекали из социальной цели Гитлера — установления «равенства шансов». Ведь повышение социальной мобильности требует уменьшения значения унаследованного социального статуса. Одним из средств для этого было, по Гитлеру, сначала повышение общественной значимости и признание физического труда. Это представление он отстаивал и в многочисленных речах. Он заявил, например, 18 сентября 1928 г.: «Ценность человека в немецкой народной общности вытекает из его заменимости либо незаменимости. Если взять последнего подметальщика улиц, который ухаживает за своими квадратными метрами и чистит их, то нельзя сказать, что он не имеет ценности. Если его убрать, то придется ставить на его место другого. Но если его надо заменить, то это означает, что он одновременно представляет определенную ценность. Самую высшую ценность надо признать за тем, кто готов отдать всю свою деятельность на службу общности, то есть тому, кто лично отказывается от того, чтобы чрезвычайно выпячивать свою собственную личность, и тут я прошу, поправьте высказывание, которое вы тысячу раз слышите из уст буржуазии: да, боже мой, если бы эти люди были умнее или более ловкими, прилежнее или толковее, то они не были бы рабочими, а были бы чем-то другим. То есть как это? Необходим, стало быть определенный идеализм для человека, чтобы выполнять свою обязанность, хотя он знает, что судьба не предложит ему ложе из роз, ни ему, ни даже его детям. Нужно больше идеализма для того, чтобы выполнять свою обязанность и при этом знать, что его никогда не осыплют счастьем»[914].

В речах после захвата власти Гитлер создавал у рабочих чувство, что в национал-социалистическом государстве их признают. Так, он воскликнул 1 мая 1933 г.: «Честь труду и уважение рабочему!» Если миллионы до сих пор думали, что по роду работы можно сделать вывод о достоинстве ее носителя, то это горькая ошибка. «Есть многие десятки тысяч среди нас, кто желает сделать уважение к отдельному человеку зависимым от рода работы, которую он выполняет. Нет! Не что он делает, а как он делает, это должно быть решающим. <…> Горе, если сегодня этот идеализм исчезнет в нашем народе и ценность человека будет измеряться лишь внешним добром жизненного счастья, которое ему выпало»[915].

Трудовая повинность должна была сознательно использоваться как средство перевоспитания. Первоначально она была вызвана к жизни в качестве вспомогательного средства Веймарской республики и быть соответствием созданного в рамках «Нового курса» Гражданского корпуса охраны окружающей среды во время мирового экономического кризиса. Его насущной задачей было — хоть и самое скромное — смягчение безработицы общественными работами. Он финансировался страхованием по безработице и в конце 1932 г. давал работу до 250 000 человек[916]. Национал-социалисты ценили экономическую функцию трудовой повинности (создание рабочих мест), но идеологическая функция была, по мнению Гитлера, важнее. На «руководящем совещании» 4 апреля 1933 г., в котором, кроме Гитлера, участвовали в том числе Папен, имперский министр экономики Гугенберг и имперский министр труда Зельдте, Гугенберг выступил с предостережением, что трудовая повинность может привести к «нарушениям в экономике», если, например, «из трудового процесса будут изыматься люди». В протоколе заседания дальше сказано: «На это рейхсканцлер возразил, что трудовую повинность сначала следует рассматривать не с экономических точек зрения. Он видит в ней прежде всего инструмент, прекрасно подходящий для сознательного воспитания в духе народной общности. Спорное понятие работы должно снова обрести почет благодаря тому, что, независимо от происхождения и ранга, немецкие люди, работники ручного и умственного труда, за счет совместной службы придут к взаимопониманию. Трудности этой службы должен испытать каждый молодой немец; все должны принять одинаковую судьбу. <…> Из этого плавильного котла выйдет германское сообщество»[917].

Трудовая повинность должна была, как сказал Гитлер в интервью корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Луи Лохнеру 20 февраля 1933 г., «послужить преодолению классовых противоречий за счет всеобщего воспитания к труду. Как национал-социалист, я вижу и в трудовой повинности средство для воспитания уважения к труду»[918]. Трудовая повинность должна была искоренить «ужасный предрассудок», «что ручной труд неполноценен. Нашим несокрушимым решением является привлечение раз в жизни каждого отдельного немца, кто бы он ни был, к ручному труду, будь то богатый или бедный, сын ученого или сын фабриканта, чтобы он с ним познакомился, чтобы он и здесь однажды легче смог приказывать, потому что он сам уже до этого научился подчиняться. Мы и не подумаем о том, чтобы устранить марксизм лишь внешне. Мы полны решимости лишить его предпосылок. Работники умственного и физического труда никогда не должны противостоять друг другу. Поэтому мы искореним этот дух высокомерия, который так легко завладевает отдельным человеком и заставляет его свысока смотреть на товарищей, которые „всего лишь“ стоят над тисками, у станка или за плугом»[919]. Цель трудовой повинности состоит в том, заявил Гитлер 23 сентября 1933 г., чтобы воспитать «у каждого сыночка даже высокородных родителей уважение к труду, уважение физического труда на службе народной общности. <…> Мы хотим воспитать наш народ так, чтобы он отдалился от безумия сословного высокомерия, сословного чванства, представления, что ценить следует лишь умственную работу, чтобы народ понял, что любая работа, которая необходима, возвышает ее носителя и что позорно только одно, а именно не вносить ничего в сохранение народной общности, ничего не вносить в сохранение народа»[920].

1 мая 1934 г. Гитлер назвал целью трудовой повинности «заставить немцев на жизненных позициях, которые не занимаются физическим трудом, познакомиться с физическим трудом и тем самым обрести понимание тех соотечественников, которые стоят в поле или где-то на фабрике или в мастерской. Мы должны убить в них чувство высокомерия, с которым, как, к сожалению, полагают столь многие интеллектуалы, они должны смотреть сверху вниз на ручной труд…» Общественная переоценка ручного труда должна была в целом привести к повышению социального престижа рабочего. «Слишком уж привыкли в течение столетий говорить о предпринимателе, о деятеле искусства, о застройщике, славить техников и хвалить инженеров, восхищаться архитекторами, химиками и физиками, с удивлением следить за их работой, а рабочего, по большей части, забывали. Говорили о германской науке, германском ремесле, германской экономике вообще и имели при этом в виду только одну сторону. И только так могло произойти, что самого верного помощника не только забывали, но в конце концов и теряли»[921].

Эту основную идею трудовой повинности, а именно перевоспитание интеллектуалов, Гитлер подчеркивал не только в ежегодных первомайских речах либо в выступлениях на имперских партийных съездах[922], но и, например, в секретной речи перед окружным руководством в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г.: «На мой взгляд, необходимо, особенно в организации, которая постоянно растет, становится все больше, чтобы отдельные руководители время от времени прямо-таки снова возвращались к народу. И мы хотим это ввести, чтобы в нашем, я бы сказал, руководящем штабе — сначала в принципе, а позднее на более продолжительное время — люди откомандировывались, в некоторых сферах уже теперь, т. е. они должны отправляться на фабрику, на крестьянский двор, они должны идти на верфь или куда-то еще, чтобы опять пожить в кругу маленьких людей. Они должны все это снова увидеть и услышать, пережить, чтобы потом снова узнать народную душу и уверенно ею править»[923].

Уже за три месяца до этого Гитлер рекомендовал Геббельсу создание «политического генерального штаба» человек на 30, которых «постоянно можно перемещать прежде всего снова в народ, на фабрики или в село, чтобы они сохраняли контакт с народом». Эту данную Гитлером в качестве «средства от бюрократизации»[924] рекомендацию Геббельс 8 апреля 1937 г. передал дальше в беседе со своими сотрудниками, в которой он растолковал «смысл посылки наших первых чиновников»: «Не в бюро, а прямо на фронт, к рабочему и народу. Прежде всего, руководители земельных служб. Иначе это будет всего лишь этапное мероприятие. И там жить на зарплату рабочего два месяца. Вы должны с этим разок познакомиться и опять привыкнуть к народу»[925].

Проблематика соотношения умственного и физического труда постоянно затрагивается Гитлером и во время застольных бесед, причем он в особенности подчеркивает принцип, согласно которому не вид работы, а характер ее выполнения имеет решающее значение и поэтому нельзя оценивать физический труд ниже умственного. «Оценку результата отдельного человека нельзя ориентировать на то, представляет ли она ценность сама по себе. У каждого только одна обязанность: стараться; если он ее выполняет, то в сообществе он незаменим, все равно, делает ли он то, что кроме него никто не может делать, или что-то, что мог бы сделать любой рядом с ним; иначе тот, кто добивается результата, который будет иметь значение и спустя десятилетия или столетия, должен был бы так высоко держать голову, что не увидит того, кто подметает улицу»[926]. В застольной беседе 27 января 1942 г. Гитлер сказал: «Национал-социализм говорит: профессия не имеет ничего общего с буржуазной оценкой, это то примиряющее, что есть в профессии»[927].

Хотя Гитлер, с одной стороны, был убежденным сторонником идеи элиты, эгалитарные мотивы играют большую роль в его мышлении. Так, он постоянно повторял в своих речах, что оценка отдельного человека, т. е., выражаясь по-современному, социальный престиж, должна быть независимой от дохода, имущества и профессии[928].

До сих пор видели только одну сторону этих заявлений Гитлера, а именно — без сомнения, намеренную — интеграцию рабочего класса путем повышения его самосознания и обеспечения общественного признания, в чем ему до сих пор отказывали. При этом не следует, однако, недооценивать и затронутый выше аспект: путем запланированного Гитлером «перевоспитания» должно было быть уменьшено значение унаследованного социального статуса для создания предпосылки реализации концепции «равенства шансов». Только если в течение длительного процесса перевоспитания в обществе будет преодолено умаление значения физического труда и будет повышен социальный престиж рабочего, можно ожидать, развивал Гитлер свою аргументацию в «Майн кампф», что, например, у детей людей с высшим образованием разовьется готовность учиться ремесленным профессиям, благодаря чему одаренные дети рабочих получат возможность социального подъема. Говоря языком социологии: в уменьшении значения унаследованного социального статуса за счет повышения социального престижа рабочего класса Гитлер видел предпосылку увеличения социальной мобильности. Как бы ни была важна эта — пока воображаемая — сторона запущенного Гитлером процесса интеграции рабочего класса, он отдавал себе отчет в том, что все это останется безрезультатным, если реальное положение рабочего не будет одновременно улучшено через социальное законодательство.

Положительно высказываясь о «Германии до Первой мировой войны», Гитлер хвалил прежде всего социальную политику: «Германия с ее социальным законодательством была на 1-м месте», сказал он в речи 10 декабря 1919 г., однако заметил критически, что ее дали «народу как подачку, чтобы народ был доволен»[929]. Германия была, сказал Гитлер 25 августа 1920 г., «первым государством, начавшим социальное законодательство. Оно было образцовым»[930]. С другой стороны, заявил он, социальное законодательство «никогда не было полностью и последовательно проведено и обеспечено»[931]. Оно оставалось, говорил Гитлер, «безрезультатным», поскольку осуществлялось с намерением лишить основы пропаганду социал-демократии и предотвратить революцию пролетариата[932]. Одновременно он положительно отметил, что Германия «была страной, которая первой, во всяком случае, попыталась провести социальное законодательство, встать на путь такого законодательства, которое как минимум тем, что был сделано, показало образец всему остальному миру»[933]. Социальное законодательство Германии имело «пробелы», совершало «ошибки» и демонстрировало «слабости», но все равно было лучше, чем в других странах[934].

14 февраля 1939 г. Гитлер похвалил Бисмарка, чье «осознание необходимости большим социальным законодательством решить чисто социалистические проблемы через усилия государства» он назвал «достойным восхищения». Правда, у него не было «обоснованного мировоззрением инструмента», чтобы иметь возможность действительно успешно вести эту борьбу[935]. Очевидно, Бисмарк был для Гитлера в известной степени образцом. Его комбинация социальных реформ, с одной стороны, и социалистических законов — с другой, заметил Гитлер 2 августа 1941 г. в одной из застольных бесед, «при последовательной реализации привела бы к цели за двадцать лет»[936]. В конечном итоге, полагал Гитлер, попытка Бисмарка не удалась не из-за ее недостаточности, а просто из-за того факта, что в рамках капиталистической системы последовательное социальное законодательство невозможно. В речи 8 ноября 1940 г. он заявил: «Конечно, эти проблемы, как только и можно себе представить, были решены с тогдашней точки зрения, то есть: по своей глубокой сути капиталистическое государство по самой своей природе могло подходить только медлительно и только половинчато к решению социальных вопросов, решение которых должно было бы иметь в качестве предпосылки, чтобы и государство, и народная общность имели другое лицо. Этого не было. Примечательно, однако, что тогда вообще занимались подобными проблемами и пытались решить их по тогдашним возможностям»[937]. Ту же мысль Гитлер повторил примерно через неделю: «Вот и попытались решить эти проблемы недостаточными средствами тогдашнего времени. Недостаточными еще и потому, что государственный общественный строй был до глубоких основ капиталистическим, это означает, что экономика и капитал окольными путями, через прессу и тогдашние, субсидируемые капиталом, партии оказывали невероятное влияние на общественную жизнь, так что социальное законодательство должно было постоянно застревать. Но попытка была предпринята. Остальной мир вообще не заботили эти проблемы»[938].

Итак, по мнению Гитлера, при всех достойных одобрения попытках, в рамках капиталистической системы невозможна была последовательная социальная политика. С другой стороны, социальная политика была в его глазах важным рычагом, чтобы сделать возможной общественную интеграцию рабочего класса, которая давно назрела и долго саботировалась близорукой политикой буржуазии. На самом деле национал-социализм добился значительных успехов в различных областях социальной политики, например в улучшении защиты труда молодежи, защиты материнства и в социальном страховании[939]. Даже противники режима частично признавали эти успехи, а также тот факт, что благодаря этому популярность режима у рабочих была достаточно большой. В качестве примера можно сослаться на новое положение о праве на отпуск, которое означало реальное социальное улучшение по сравнению с Веймарским периодом[940] и как таковое признавалось в так называемых «Отчетах о Германии» Сопаде[941].

В целом впечатления и анализ, содержащиеся в этих отчетах о Германии, безжалостно демонстрируют растущий поворот рабочего класса к национал-социализму. «Что касается настроений, то правительство имеет больше всего сторонников в рабочем классе», читаем мы в апреле — мае 1934 г.; несколько позднее наблюдается «постыдный факт», что «поведение рабочих позволяет режиму все больше опираться на них» (июнь — июль 1934 г.); рабочие все еще сильно одержимы гитлеризмом (январь 1935 г.) и верят «несмотря на террор, несмотря на снижение зарплат, несмотря на порабощение» в «великого спасителя Адольфа Гитлера» (ноябрь 1935 г.); по многочисленным знаменам видно, «что свастика нашита на серп и молот» (декабрь 1936 г.). Воля к сопротивлению, пишет автор отчета из Берлина в марте 1937 г., не очень распространена; надо признать, что «как раз в рабочем классе модно обнаружить самые уступчивые элементы. В противном случае режим сегодня не мог бы существовать»[942]. Разумеется, существовало и сопротивление нацистскому режиму из рабочих кругов, прежде всего социал-демократов и коммунистов. Но в общем балансе расчет Гитлера оправдался: большинство рабочих чувствовали себя уже не инородными телами, а уважаемой силой в «народной общности», расположения которой домогались.

Широко распространенная теория гласит, что критика Гитлером буржуазии является выражением «мелкобуржуазного» протеста и затаенной обиды. Соответственно, Гитлер является архетипом «мелкого буржуа», а НСДАП, по существу, движение среднего класса. Кажется, что эту теорию подтверждает то, что большая доля сторонников НСДАП действительно происходила из среднего класса, который видел особенно в мировом экономическом кризисе угрозу для своего существования. У многих представителей средних слоев это вело к возникновению экзистенциальных страхов. Они видели себя растираемыми между двумя основными классами — буржуазией и пролетариатом — и искали альтернативу в НСДАП. Эта альтернатива действительно шла в партийной пропаганде, например в полемике против универмагов, навстречу этим страхам и обещала среднему классу обеспеченное будущее. Как оценивал сам Гитлер мелкую буржуазию, или средний слой?

Вопреки только что описанной распространенной теории средний класс играл в соображениях Гитлера вполне подчиненную роль. В дальнейшем мы не можем привести ни одного высказывания, например, из «застольных бесед» и должны опираться исключительно на его речи, а также на «Майн кампф» и статьи в «Иллюстрированном наблюдателе». Тот факт, что Гитлер лишь очень редко высказывался о среднем классе, причем в официальных речах это часто было связано с явно демагогическими и пропагандистскими намерениями, позволяет прежде всего сделать вывод о том, что этот общественный слой, совершенно в отличие от рабочего класса и буржуазии, не играл в его мышлении и программатике центральной роли. Во-вторых, имеющиеся в нашем распоряжении высказывания следует рассматривать с большой осторожностью, поскольку они не могут быть подкреплены высказываниями неофициальными, в узком кругу, не связанными с пропагандистскими намерениями, что всегда можно было сделать в отношении замечаний о буржуазии и рабочем классе. Многое, если не все, должно поэтому расцениваться как всего лишь демагогия и пропаганда, но даже в них, что касается Гитлера, средний класс играл лишь подчиненную роль.

Одно высказывание о среднем классе мы уже приводили в другом контексте. В уже цитированном письме Константину Хирлю от 3 июля 1920 г. Гитлер попытался извинить относительную безуспешность НСДАП у рабочего класса ссылкой на то, что сначала должно возникнуть вызывающее уважение движение, которое неизбежно должно состоять из представителей среднего класса, поскольку только такое, в количественном отношении уже сильное и мощное, движение может импонировать рабочему, которого надо завоевать для партии[943]. Гитлер, правда, сделал — как мы уже показывали — из нужды добродетель и попытался, в конечном итоге лишь для Хирля, оправдать относительный неуспех у рабочего класса. Но даже в этой аргументации среднему классу отводится значение, вероятно, необходимого на начальной стадии движения слоя, функция которого рассматривается как чисто инструментальная с точки зрения главной цели — привлечения рабочего класса.

28 сентября 1922 г. Гитлер говорил о «Политике уничтожения нашего среднего класса». Здесь он критиковал уничтожение среднего класса, например, через использование в корыстных целях крупных универмагов.

Небезынтересно, каким аргументом он обосновывал значение среднего класса: «Каково, однако, положение германского рабочего в этом процессе? Раньше он имел возможность роста. Он мог стать самостоятельным и основать маленькое собственное дело, которое могло становиться все больше и больше. Нынешнее акционерное общество не может основать ни один рабочий. Он и остается рабочим, и должен оставаться рабочим, а именно наемным работником. Роста для него больше нет». Гитлер интересовался, стало быть, средним классом, как главным образом средством обеспечения социального роста рабочих. Уничтожение среднего класса для него равнозначно дальнейшему ограничению социальной мобильности, т. е. шансов социального роста для представителей рабочего класса. Средний класс, продолжал Гитлер, должен стать «связующим звеном между бедными и богатыми», его «ценной задачей» является «наведение моста над классовым разделением, которое должно уничтожить народ»[944]. Поэтому средний класс — это настоящее национальное сословие, потому что оно стоит между левой и правой стороной.

В «Майн кампф» Гитлер только в одном месте подробнее разбирался с «мелкой буржуазией» и характеризовал ее менталитет, определяемый средним положением между двумя главными классами общества: «Окружение моей юности состояло из кругов мелкой буржуазии, то есть из мира, у которого только очень мало связей с работником чисто ручного труда. Ведь, как ни странно это может показаться на первый взгляд, пропасть между этими двумя в экономическом отношении не блестяще устроенными слоями и рабочим кулака часто глубже, чем думают. Причина этой, скажем, почти вражды лежит в страхе общественной группы, которая лишь некоторое время тому назад поднялась с уровня работников ручного труда, что она может опять опуститься на старый, мало уважаемый, уровень или по меньшей мере быть к нему причисленной… Так и получается, что часто тот, кто стоит выше, непринужденнее спускается к своему последнему бывшему сотоварищу, чем это представляется возможным „выскочке“. Ибо выскочка — это тот, кто собственной активностью пробивается из нынешнего положения в жизни к более высокому. В конце концов часто эта очень жесткая борьба заставляет умереть сострадание. Собственная болезненная борьба за существование убивает сочувствие к нищете отставшего»[945].

Это место в «Майн кампф» показательно, потому что оно демонстрирует, как Гитлер оценивал менталитет мелкой буржуазии. Мелкая буржуазия — это стоящий между двумя классами общества — буржуазией и рабочим — слой, который из своего экономического экзистенциального страха быть увлеченным в процесс пролетаризации часто занимает позицию против рабочего класса. Характеризация тех «выскочек», которые тем решительнее отгораживаются от нижних слоев, и сегодня считается надежной составной частью социально-психологического способа аргументации. Говоря в своих речах довольно лестно о возможной «функции моста» среднего класса, Гитлер на самом деле был скорее убежден в противоположном. Функция моста выпадает мелкой буржуазии, соответственно, только в объективно экономическом отношении, поскольку она может служить средством социального роста рабочего. С точки зрения политики или массовой психологии функция этих продвиженцев, однако, в высшей степени сомнительна, поскольку они из страха спуска часто занимают особенно резкую позицию против рабочих. Одновременно Гитлер видел, что экзистенциальные страхи среднего класса можно использовать в политике. Так, например, он описывал тактику Люгера, который делал основной упор в своей политической деятельности «на привлечение слоев, чье существование было под угрозой и становилось, естественным образом, скорее стимулом, нежели параличом воли к борьбе». Люгер ориентировал свою партию «в первую очередь на находящийся под угрозой гибели средний класс» и так обеспечил себе сторонников «упорной бойцовской силы»[946].

Этот вывод мог подвигнуть Гитлера к использованию в своей пропаганде и страхов среднего класса. Излюбленной темой были при этом большие универмаги, поскольку, принадлежа часто евреям, представляли собой излюбленный объект для атак национал-социалистов, который представлялся подходящим для того, чтобы канализировать страхи среднего класса — например, мелких лавочников — в «антиеврейском» направлении. Если распространение еврейских универмагов пойдет так и дальше, писал Гитлер 29 декабря 1928 г. в «Иллюстрированном наблюдателе», то однажды разорится весь средний класс. «Но тем самым исчезнет и любой мост к лучшему существованию, в особенности к самостоятельному, благодаря которому до сих пор могло происходить постоянное пополнение наших верхних жизненных слоев из нижних»[947]. 29 ноября 1929 г. Гитлер обосновывал неприятие универмагов следующим образом: «Мы неприемлем универмаг, поскольку он разрушает десятки тысяч маленьких магазинчиков. Они есть мост, по которому в народной жизни тысячи, даже десятки тысяч способных людей снизу медленно поднимаются на более высокие позиции в жизни. Они средство к отбору толкового слоя. Поддерживая универмаги, вы разрушаете этот мост»[948].

В то время как среднему классу в мышлении Гитлера придавалось определенное значение как средству социального роста рабочих, в целом он играл подчиненную роль. Действительно, в своих речах Гитлер иногда присоединялся к пропагандистски очень эффективной демагогии против универмагов и сетовал на разрушение среднего класса, но занимался он этим слоем далеко не так интенсивно, как буржуазией и рабочим классом.

«Аграрная идеология», которую якобы исповедует Гитлер, часто используется в качестве доказательства его антимодернистских целеполаганий. В соответствии с этим Гитлер и НСДАП стремятся, правда, к изменению общества, но в конце концов хотят снова установить своего рода «первобытное состояние», отличающееся отказом от индустриального общества и связанной с ним идеализацией крестьянства[949]. Только в одной из следующих глав мы рассмотрим эту проблему соотношения «модернистских» и «антимодернистских» аспектов в мировоззрении Гитлера[950]. Здесь мы хотим лишь в общих чертах выяснить, какое значение придавалось крестьянину в гитлеровской картине общества.

В ранних речах, статьях и различных заметках Гитлера[951] крестьянин либо сельское хозяйство практически не играют никакой роли. Это демонстрирует хотя бы беглый взгляд на предметный указатель, где, например, по понятиям «рабочий, рабочий класс» и «пролетариат» приводятся ссылки на более чем 300 страницах, в то время как понятие «крестьянин» на почти 1300 страницах встречается лишь 27 раз и почти исключительно в совершенно второстепенном контексте.

В «Майн кампф» Гитлер развивал свою цель завоевания «жизненного пространства на востоке», которое — как мы ниже покажем, но только среди прочего — должно было служить и для заселения крестьянами[952]. В этой связи Гитлер в «Майн кампф» высказался и о значении крестьянского сословия: «Уже одну только возможность сохранения здорового крестьянского сословия как фундамента всей нации невозможно переоценить. Многие наши сегодняшние страдания являются только следствием нездорового отношения между сельским и городским народом. Прочный массив мелких и средних крестьян во все времена был лучшей защитой от социальных болезней, которые сегодня есть у нас. Это и единственное решение, позволяющее нации получать ежедневное пропитание во внутреннем круговороте экономики. Промышленность и торговля отступают со своей нездоровой ведущей позиции и встраиваются в общие рамки экономики, ориентирующейся на потребности и компенсацию. Обе, таким образом, являются уже не основой питания нации, а его вспомогательным средством. Имея своей задачей скорее выравнивание между собственным производством и потребностями во всех областях, они делают все питание народа более или менее независимым от заграницы и помогают обеспечить свободу государства и независимость нации, особенно в тяжелые времена»[953].

Эта цитата могла бы послужить доказательством антимодернистских представлений Гитлера; и действительно, такие высказывания являются выражением иногда встречающейся у Гитлера в 1925–1928 гг. антимодернистской тенденции, которая, однако, стоит рядом с гораздо более ярко выраженной модернистской тенденцией. Но и тут следует учитывать, что Гитлер развивает цитированными выше фразами, только несколько подробнее, фактически довольно простую мысль, которую он приводит и в других местах: в то время как до сих пор часть экспорта промышленных товаров была, по его мнению, необходима лишь для финансирования импорта сельскохозяйственной продукции и сырья, после завоевания жизненного пространства на востоке должна была возникнуть независимая крупная экономика, которая именно в секторе питания сама себя обеспечивает, в случае возникновения напряженности или войны делает Германию независимой, а в мирные времена делает излишней часть экспорта.

Гитлера беспокоило намечающееся вследствие экономического развития разрушение крестьянского сословия. 18 октября 1928 г. он сказал: «У нас не должно быть так, что однажды ничего не останется от нашего крестьянского сословия и будут одни только жители крупных городов». Это, однако, не означает, что он выступает за «безбрежную защитную пошлину» либо за «безбрежную свободу торговли»[954].

Гитлер не только придавал значение крестьянскому сословию с точки зрения экономической независимости, но и ценил его свойства, вытекающие из способа производства и образа жизни: «Человек, у которого разрыв между телом и духом, не может развить силу. Ее может дать лишь тот, кто един внешне и внутренне, кто укоренен на своем клочке земли, крестьянин, всегда крестьянин. Еще и по той причине, что из-за способа своего хозяйствования этим [sic!] вынужден принимать огромное количество решений. Он косит, он не знает, не придет ли завтра дождливая погода и не утопит ли весь его урожай. Он сеет и не знает, не придет ли завтра мороз. Вся его работа постоянно подвержена случайностям, и он тем не менее постоянно должен принимать решение. Если у народа здоровая организация, так что всегда кровь струится снизу вверх, такой народ может непрерывно черпать новые силы из глубочайшего источника его силы. У него тогда и в руководстве всегда будут люди, в которых грубая сила человека земли, сила, принимающая решения. Не случайно, что самое большое государство античного мира в своих глубоких основах было крестьянским государством»[955]. Такие и подобные высказывания из речей Гитлера 1928 г. можно было бы привлечь в качестве доказательства, что Гитлер занимался идеализацией крестьянства либо исповедовал «аграрную идеологию». Но с такими поспешными обобщениями следует быть осторожным. Бросается в глаза, что почти все соответствующие высказывания приходятся на 1925–1928 гг., да и концентрируются почти исключительно на 1928 г. Ни до, ни после не обнаруживаются высказывания, которые с подобной отчетливостью содержат идеализацию крестьянского сословия. Это становится понятным, если учесть, что 1928 г. был отмечен, с одной стороны, нарастанием крестьянского движения под впечатлением начинающегося аграрного кризиса, что, например, привело 28 января к массовым демонстрациям сельских хозяев, в которых участвовало 140 000 человек[956], а с другой стороны, успехами НСДАП на выборах в округах, где число занятых в сельском хозяйстве было выше среднего уровня[957]. Отсюда понятно, что высказывания Гитлера в официальных речах 1928 г. можно трактовать не как выражение мировоззренческих убеждений, а скорее как пропагандистские лозунги с целью привлечения широких кругов крестьянства к национал-социализму. В остальном Гитлер аргументировал, опираясь не только на идеологию, но и на реальность и экономику. 3 апреля 1929 г, он заявил, например, что следствием разрушения крестьянского сословия будет то, «что наш внутренний рынок сбыта будет все больше беднеть, а возможность сбыть товары внутри все больше уменьшаться именно потому, что крестьянин, издавна крупнейший производитель, просто утратит покупательную способност»[958].

Высказывания Гитлера начиная с 1933 г. — это не более чем фразы без реального содержания, рассчитанные на определенную [крестьянскую] публику. 3 января 1933 г. он назвал крестьянина «источником жизни нашего народа»[959], а 10 февраля 1933 г. — «основной опорой всякой народной жизни»[960]. Гитлер говорил о значении крестьянского сословия, в основном когда выступал перед крестьянами или представителями сельского хозяйства, например 5 апреля 1933 г.[961] или 1 октября 1933 г. в речи на Бюкеберге перед 500 000 крестьян. Гитлер заявил, что «первый и самый глубокий представитель народа — это крестьянин, «та часть, которая кормит людей плодами земли, а плодовитостью своей семьи сохраняет нацию. Если либерализм и демократический марксизм отрекались от крестьянина, то национал-социалистическая революция сознательно встает на его сторону, сторону самого надежного носителя современности и единственного гаранта будущего»[962].

Фритц Видеманн, один из ближайших и многолетних доверенных людей Гитлера, бывший в Первую мировую войну его командиром, а позднее личным адъютантом, пишет в своих мемуарах: «…сельским хозяйством он [Гитлер] вообще не интересовался, не считая Имперский день крестьянина на Бюкеберге». Министр сельского хозяйства Дарре однажды пожаловался ему, что уже два года не был у Гитлера с докладом[963]. Возможно, мнение Видеманна, что Гитлер вообще не интересовался сельским хозяйством, преувеличено. В то же время в его пользу говорит тот факт, что Гитлер в своих речах распространялся о крестьянах только пропагандистскими фразами, а в застольных беседах крайне редко говорил об этом сословии, разве что относительно запланированного заселения крестьянами жизненного пространства, которое предстояло завоевать на востоке[964]. В качестве единственного постоянного элемента его мышления можно зафиксировать убеждение, что крестьянин особенно ценен, поскольку своим способом производства и образом жизни воспитан для «принятия решений», поскольку его профессия «самая рискованная» из возможных[965].

Из нескольких высказываний в «Майн кампф» и речах 1928 г. никоим образом нельзя сделать вывод, что Гитлер в принципе исповедовал «аграрную утопию». Позднее нам придется еще разобраться, можно ли рассматривать запланированное заселение крестьянами востока как доказательство такой концепции или такой идеологии. Проведенные до сих пор исследования показали, однако, что Гитлер в ранние годы (1919–1924) вообще не интересовался сельским хозяйством или крестьянским сословием, и в годы после захвата власти тоже. Так что тут дело обстоит так же, как и со средним классом. Как и этот последний, крестьяне не играли выдающейся роли в мышлении Гитлера, как до сих пор предполагалось. Два класса, действительно игравшие большую роль в программатике Гитлера, были буржуазия на одной стороне и рабочий класс на другой.

В этом контексте ключевым вопросом является вопрос о функции и представлениях о структуре жизненного пространства на востоке, которое следовало завоевать, в концепции Гитлера. Дело в том, что Тёрнер обосновывает свой тезис об антимодернистском характере гитлеровских целевых установок главным образом тем, что «жизненное пространство», которое Гитлер хотел завоевать в России, должно было якобы служить исключительно расселению крестьян, а значит, реаграризации. «В качестве поселенцев на востоке эти колонисты снова будут вести простую, чистую народную жизнь, как их предки, и, как и в прошлом, снова образуют слой мужественных свободных мелких землевладельцев и неисчерпаемый резервуар воинов для будущих сражений»[1264]. В любом случае, однако, по словам Тёрнера, «добыча жизненного пространства имела для него одностороннюю аграрно-политическую цель. Свидетельства того, что Гитлер в этой связи руководствовался также и более широкими экономическими соображениями, например рассматривал возможности получения энергии и сырья, можно найти в лучшем случае в сообщениях современников, но не в его собственных письменных материалах»[1265]. Как покажет наше исследование, этот вывод ошибочен. Переселение крестьян было лишь одним из моментов, и, помимо него, жизненное пространство обладало для Гитлера решающей функцией в качестве источника сырья и рынка сбыта.

В дальнейшем рассмотрении нам нужно будет сначала зайти издалека, поскольку функция «жизненного пространства» в концепции Гитлера может быть понята только в связи с его критикой экономической экспансии и с его представлениями об автаркии. Без этого широкого контекста невозможно ответить на вопрос, почему Гитлер хотел завоевать жизненное пространство на востоке, какую функцию оно должно было выполнять и какие представления о реализации предполагал Гитлер.

Фундаментальной теорией для мировоззрения Гитлера является теория имеющей противоречия взаимосвязи между «жизненным пространством» (продовольственной базой) и численностью населения: основным условием существования людей является определенное жизненное пространство, т. е. очень специфическая базовая площадь, составляющая продовольственную базу в самом широком смысле (т. е. сельскохозяйственные угодья, сырье, источники энергии и т. д.). Эта базовая площадь как бы формирует основу и ограничивает экономические возможности. В уже существующем жизненном пространстве проживает определенное количество людей, хотя их численность, конечно, не статична, но при нормальных обстоятельствах постоянно увеличивается. На некоторой ступени развития ограниченная базовая площадь, т. е. доступное жизненное пространство, вступает в противоречие с растущей численностью населения. И тогда продовольственное снабжение народа более не будет обеспечено.

В этом случае существуют различные возможности отреагировать на эту инконгруэнтность, т. е. на несоответствие между ростом численности населения и жизненным пространством. Одной из возможностей является эмиграция, феномен, который играл определенную роль в Европе на рубеже веков. Другой возможностью является контроль за рождаемостью, а третье решение заключается в увеличении экспорта с тем, чтобы можно было импортировать продовольствие и сырье в обмен на вывозимые промышленные товары. Наконец, четвертой возможностью является расширение жизненного пространства, которое может быть достигнуто только применением силы. Эта теория Гитлера, кратко изложенная здесь, хорошо известна, ее можно найти во многих речах и статьях, она также подробно описана в «Майн кампф» и во «Второй книге Гитлера»[1266].

В нашем контексте для начала важно, что Гитлер понимал экономическую экспансию, т. е. экспорт товаров и капитала, как реакцию на уже имевшее место несоответствие между численностью населения и продовольственной базой. Это не означает, что Гитлер объяснял любой экспорт этой диспропорцией, а то, что высокоинтенсивный и высокоэкстенсивный рост промышленного производства является результатом и выражением диспропорциональности, возникшей в развитии соотношения между сельским хозяйством и промышленностью, которая уже не позволяет народу обеспечивать пропитание за счет собственных имеющихся ресурсов. Гитлер, однако, подвергал критике эту специфическую реакцию на несоответствие между численностью населения и продовольственной базой. Поскольку эта критика занимает очень видное место в его выступлениях и письменных материалах и без ее понимания ни представления Гитлера об автаркии, ни его концепция жизненного пространства не могут быть поняты, ее следует подробно отобразить ниже. При этом необходимо различать следующие три линии аргументации:

1. Стратегия «экономического завоевания мира» иллюзорна, поскольку, как показала Первая мировая война, политика экономической экспансии в конечном итоге также приводит к войне.

2. Возможности экстремально экспортоориентированной экономической политики уменьшились в результате сужения мирового рынка в связи с индустриализацией прежде аграрных стран.

3. Такая экономическая политика еще больше усилила бы диспропорциональность развития сельского хозяйства и промышленности и в конечном счете привела бы к уничтожению крестьянского сословия.

Результат этих соображений Гитлера: только завоевание нового жизненного пространства может устранить диспропорцию между численностью населения и землей и обеспечить основу для автаркического экономического порядка.

Однако давайте сначала обратимся к первому аргументу, который Гитлер использовал, критикуя политику экономической экспансии.

В число основных убеждений Гитлера (а это до сих пор в научных исследованиях не было рассмотрено) входило то, что войны, по крайней мере в новейшей истории, в основном обусловливаются экономикой. За дипломатическими поводами того или иного военного конфликта Гитлер всегда предполагал наличие более глубоких экономических причин, которые он рассматривал как подлинный мотив войн[1267]. В застольной беседе 10 октября 1941 г. он сказал: «Изначально война была не чем иным, как борьбой за кормовую площадку. Сегодня речь снова идет о природных ресурсах. Согласно воле творения, они принадлежат тем, кто их себе завоевывает»[1268]. В соответствии с этой точкой зрения, Гитлер придерживался мнения, что Первая мировая война была также в конечном счете обусловлена экономическими причинами, главным образом — по его мнению, вполне естественной — реакцией англичан на угрозу, которую Германия представляет для их экономических интересов. Впервые Гитлер высказал тезис об экономической экспансии Германии как причине Первой мировой войны в своей речи 17 апреля 1920 г.: «Немец создал англичанину серьезную конкуренцию. Немецкий инженер и т. д. быстро вытеснил английского. Мы тоже начали экспортировать товары. <…> Не прошло бы всего несколько лет, и Германия стала бы торговым государством номер один в мире. Англия распознала это и соответствующим образом сориентировала свою политику. Сначала были предприняты попытки сокрушить Германию с помощью экономических мер, таких как таможенные пошлины, размещение штампов на немецких товарах (Made in Germany) и т. д. Но это не принесло успеха. С тех пор ненависть к нам неизмеримо возросла, и Англия уже подумывала о том, чтобы уничтожить нас, развязав войну. Английская политика изоляции!»[1269] В речи 26 мая 1920 г. Гитлер объяснил причину мировой войны тем, что «Англия стала бояться немецкой конкуренции на мировом рынке. <…> Англия, однако, не имела средства, чтобы мирно побороть Германию, и поэтому она перешла к такому средству, как насилие»[1270].

17 июня 1920 г. Гитлер выдвинул следующий аргумент: «Подъем Германии, ее освобождение от английского капитала, конкуренция на мировом рынке, ее растущий экспорт, ее процветающие колонии, которые сделали метрополию независимой от сырьевых товаров английских колоний, трансатлантические судоходные линии, ее значительный торговый флот и, наконец, ее опасный военный флот, угольные базы и сухопутная армия вызвали зависть и страх Англии и стали причиной войны»[1271]. Он повторял этот тезис в многочисленных речах, а также в книге «Майн кампф». В ней он утверждал, что экономическая экспансия Германии должна была неизбежно привести к тому, что «однажды Англия стала нашим врагом»: «Было более чем нелепо возмущаться тем — но это полностью соответствовало нашей собственной безобидности, — что Англия позволила себе в какой-то день воспротивиться нашей мирной деятельности с грубостью воинствующего эгоиста»[1272].

Важность этого аргумента для Гитлера проявляется хотя бы в необычайной частоте его упоминания в речах, статьях, письменных материалах и в беседах[1273]. Он упоминается не только в его ранних речах, но и после захвата власти. Гитлер приводит его в своих застольных беседах, например 23 июня 1941 г., как и за 20 лет до этого в своих речах[1274]. Таким образом, в отношении этой оценки причин Первой мировой войны речь идет о фундаментальной константе в мышлении Гитлера.

Точка зрения Гитлера на то, что немецкая стратегия экономической экспансии была решающей причиной Первой мировой войны, соответствовало распространенной тогда в Германии теории британской коммерческой зависти как причины войны. В опубликованной в 1922 г. книге Йоханнеса Халлера говорится, что тезис о британской коммерческой зависти как причине мировой войны «во время войны повторялся до оскомины, а после поражения его приверженцы не устают проповедовать его снова и снова»[1275]. Выдающиеся личности и ученые отстаивали эту теорию в бесчисленных обращениях, речах, книгах и публикациях[1276]. В одной из наиболее широко распространенных книг того времени, в книге Германа Штегемана «История войны» («Geschichte des Krieges», 1917), которая, по словам Эрнста Ганфштенгля, близкого доверенного лица Гитлера, была одной из его любимых книг[1277], германо-британский антагонизм также в первую очередь оправдывается с точки зрения торговой политики и выставлен как решающая причина войны[1278]. Эта теория, которая была широко распространена в то время и которая в настоящее время отвергается исторической наукой, по крайней мере, в качестве единственного объяснения причин Первой мировой войны, в тогдашний период привлекалась самыми разными политическими течениями для подкрепления своих тезисов. Даже в рамках ленинской теории империализма важное значение приобрело утверждение о том, что чрезвычайно высокое экономическое развитие Германии и вытекающая из этого конкуренция с другими империалистическими державами, особенно с Англией, в конечном итоге должны были привести к войне.

Соответственно, сам по себе тезис Гитлера не был оригинален и вполне мог рассчитывать на широкое одобрение. Однако выводы, которые он сделал из этого, и сочетание с его экономическими и внешнеполитическими представлениями не были способны без оговорок привести к консенсусу. Гитлер ни в коем случае не помышлял о том, чтобы морально осудить англичан из-за их коммерческой зависти. Такой наивный взгляд вряд ли соответствовал бы его мировосприятию, несущему отпечаток социал-дарвиниз-ма и политики насилия и диктата. Для него тот факт, что Англии пришлось ответить на германскую торговую конкуренцию войной, был вполне естественным, совершенно оправданным и понятным, имея в виду британские интересы. Вывод Гитлера был таким: если мирная стратегия, т. е. «экономическое завоевание мира», в конечном итоге неизбежно должна привести к войне, то она, по существу, оказывается иллюзорной. Следовательно, противоречие между численностью населения и жизненным пространством не могло — такова логика Гитлера — быть разрешено «мирным путем», поскольку и стратегия мирного решения, т. е. политика экономической экспансии, должна в конечном итоге обязательно привести к военному конфликту, и как раз с той страной, которую он так желал видеть своим союзником. Для Гитлера попытка устранить возникшую диспропорцию между численностью населения и жизненным пространством с помощью экспортоориентированной политики была в конечном счете «обходным путем», который, однако, был в любом случае крайне проблематичным и неосуществимым по другим причинам, которые будут изложены ниже. Существенной причиной скептицизма Гитлера относительно возможности идти по этому пути была теория «свертывания рынков».

Эта теория впервые встречается в речи Гитлера 6 августа 1927 г. Он в ней вновь изложил свой тезис о несоответствии между численностью населения и продовольственной базой и рассмотрел различные возможности согласования обоих факторов друг с другом: «И есть еще одна возможность, это экспорт товаров. Только эта возможность призрачная; не одна Германия продвигается по пути индустриализации и вынуждена проводить эту индустриализацию, но точно так же и Англия, Франция и Италия. И в последнее время Америка тоже пополняет ряды таких конкурентов, и самое сложное — это не так называемое повышение производительности, а самое сложное — это расширение сбыта. Вот это и есть сегодня главная проблема в этом мире, в этом самом мире, который повсюду индустриализируется и который борется за эти рынки». Экономические трудности Германии будут возрастать, говорил Гитлер, «во-первых, потому, что с каждым годом мировая конкуренция будет усиливаться, а во-вторых, потому, что и сами другие государства индустриализируются, которым мы до сих пор поставляли продукцию, и потому, что дефицит сырья изначально ставит нас во все более неблагоприятное положение по сравнению с другими государствами и народами мира»[1279].

Примерно через две недели Гитлер повторил эти рассуждения в своем заключительном слове на Третьем имперском съезде НСДАП: «Мы, национал-социалисты, должны здесь немедленно выдвинуть возражение, что не промышленное производство является самым трудным для будущего европейских народов; гораздо труднее будет наращивание сбыта в ближайшие десятилетия. Настанет день, и мы зайдем в тупик, так как даже те страны, которые в настоящее время еще не совсем рассматриваются в отношении промышленного производства, будут постепенно настраиваться на индустриализацию. Вместе с тем эти государства не будут в состоянии удовлетворить свои потребности тут же, собственными народными силами. Таким образом, когда-нибудь наступит, по сути, уже ухудшение сбыта промышленной продукции, и оно будет увеличиваться до такой степени, что затронет уже не одно государство, а целый ряд государств в Европе. Совершенно естественно, что растущая конкуренция заставит эти государства постепенно применять все более разящее оружие. И однажды острота этой первоначально экономической борьбы сменится остротой меча»[1280].

Тезис о тенденции рынков к свертыванию не вытекал из соображений самого Гитлера, а был уже давно широко распространен в Германии. Он использовался теоретиками-экономистами различных школ и приверженцами противоположных политических убеждений для подкрепления своих собственных теорий. На рубеже веков известный экономист Вернер Зомбарт впервые сформулировал «закон убывающей доли экспорта»[1281]. В лекции, прочитанной в 1928 г., центральные тезисы которой он повторил в 1932 г. в популярной брошюре «Будущее капитализма»[1282], Зомбарт изложил взгляд, что «прогрессивная индустриализация аграрных народов» замедлит промышленный экспорт, «потому что младокапиталистические народы больше не будут удовлетворять свой спрос на промышленную продукцию в прежних объемах у старых капиталистических народов»[1283].

Фердинанд Фрид (псевдоним Фридриха Циммермана), главный представитель идеи автаркии, уже с 1929 г. отстаивал тезис о «свертывании рынков» в известном консервативном революционном журнале «Die Tat». Его книга «Das Ende des Kapitalismus» («Конец капитализма»), в которой собраны его статьи на эту тему, повлияла, как свидетельствует Отто Штрассер, на экономические позиции НСДАП больше, чем любая другая книга. Сам Гитлер также читал эту книгу[1284]. Фрид придерживался мнения, что было бы «наивным оптимизмом» полагать, что можно «продолжать увеличение импорта и экспорта до бесконечности». Напротив, товарообмен уже сейчас «сократился до минимума, потому что ни в странах-должниках нет товарного голода в отношении готовой продукции, ни в странах-кредиторах нет дефицита сырья. Одни больше не нуждаются в готовой продукции, поскольку теперь они оснащены для производства своей собственной продукции; другие больше не нуждаются в сырье, потому что никто не покупает переработанное в готовую продукцию сырье»[1285].

Марксистские теоретики, такие как Роза Люксембург и Николай Бухарин, также приводили доводы о том, что в результате сужения свободных рынков — в том числе из-за индустриализации бывших аграрных стран — усугубились сбытовые трудности и это якобы в конечном итоге неизбежно приводит к империалистическим войнам за обеспечение рынков сбыта[1286].

Эти теории не были лишены реальной основы. В послевоенный период не только усилился протекционизм, индустриализация за океаном (в Америке. — Пер.) привела к жесткой конкуренции на рынках, которые до войны обслуживались европейским экспортом. В результате падения цен на международных рынках со времен Великой депрессии в большинстве стран упали внешнеторговые квоты, т. е. доли внешней торговли в национальном доходе. «Это развитие, — отмечает Эккарт Тайхерт в своем исследовании «Автаркия и экономика больших пространств в Германии 1930–1939 гг.», — подтвердило пессимистические оценки способствующей благосостоянию функции глобального разделения труда не только в Германии». В Англии в 1925 г. Комитет Бальфура выступил против дальнейшей индустриализации колониальных стран, прямо ссылаясь на «закон убывающей доли экспорта» Зомбарта. Даже Кейнс использовал этот аргумент, который был «жадно подхвачен в Германии»[1287], в своем прогнозе развития «условий торговли» для промышленно развитых стран.

В нашем контексте важно, что теория «свертывания рынков» играла центральную роль в экономическом мышлении Гитлера и настойчиво отстаивалась им как во «Второй книге», так и в многочисленных речах с 1927 по 1937 г. Без понимания значения этого тезиса для экономического мышления Гитлера не могут быть поняты ни его концепция автаркии, ни его концепция жизненного пространства в их внутренней связи. Поэтому мы хотим привести ниже подробные цитаты, сначала из «Второй книги» Гитлера: «Рынок сбыта в сегодняшнем мире не безграничен. Число стран, активно занимающихся промышленностью, постоянно растет. Почти все европейские народы страдают от недостаточного и неудовлетворительного соотношения их земель к численности населения и поэтому зависят от мирового экспорта. В последнее время к ним присоединился Американский союз, а на востоке — Япония. Тем самым начинается сама по себе борьба за ограниченный рынок сбыта, которая будет становиться все более ожесточенной, чем больше будет число стран, активно развивающих промышленность, и, наоборот, тем больше будут сужаться рынки сбыта. Ибо в то время как, с одной стороны, увеличивается число народов, борющихся за мировой рынок, сам рынок сбыта постепенно уменьшается, отчасти в результате самоиндустриализации за счет собственных сил, отчасти за счет системы филиальных предприятий, которые все больше и больше создаются в таких странах из чисто капиталистических интересов. Чем больше сугубо капиталистические интересы начинают определять сегодняшнюю экономику, в особенности чем более решающее влияние приобретут здесь прежде всего общие финансовые и биржевые аспекты, тем больше будет распространяться эта система учреждения филиалов, а вместе с ней и индустриализация прежних рынков сбыта… искусственно и, в частности, ограничивая экспортные возможности европейских метрополий. Но чем больше будут нарастать трудности со сбытом, тем ожесточеннее будет борьба за оставшиеся [рынки]. И если первое оружие этой битвы зависит от ценообразования и качества товара, с помощью которых пытаются обоюдно уничтожить друг друга через конкуренцию, то последнее оружие здесь в конечном счете заключается в мече. Так называемое экономическое завоевание мира могло бы иметь место только в том случае, если земля состояла бы только из аграрных народов и имела бы один единый экономически активный народ. Но поскольку все великие народы сегодня являются индустриальными народами, то так называемое экономически мирное завоевание Земли — это не что иное, как борьба с помощью средств, которые будут мирными только до тех пор, пока более сильные народы будут считать, что, используя их, они смогут победить, то есть, другими словами, на самом деле смогут, используя мирную экономику, убивать других. <…> Но если действительно мощный народ полагает, что он не может победить другой народ экономически мирными средствами, или если экономически более слабый народ не хочет позволять экономически более сильному убивать себя за счет того, что ему постепенно будут отрезаны возможности его пропитания, тогда… в обоих случаях туман фраз об экономически мирных путях внезапно рассеивается и их место занимает война, то есть продолжение политики другими средствами»[1288].

Проследим еще раз логику аргументации: европейские страны, США и Япония борются за, в сущности, ограниченный рынок сбыта. Но этот рынок сбыта к тому же сокращается за счет того, что экспорт капитала промышленно развитых стран дает толчок к индустриализации ранее слаборазвитых стран. Однако в долгосрочной перспективе они этим сокращают свои рынки сбыта и непреднамеренно взращивают новых конкурентов. Обостряющаяся борьба за рынки сбыта сначала ведется чисто экономическими средствами, но в конце концов она неизбежно приводит к войне.

В речи 18 октября 1928 г. Гитлер заявил: «Что такое мировая экономика? Он [народ. — Р. Ц.] должен производить и пытаться продать продукцию. Нельзя забывать, что это обеспечивается не только ростом производства, забывается, что ряд других народов находятся в таком же положении»[1289]. Гитлер вновь указал на то, «что возможность сбыта становится все более и более ограниченной из-за индустриализации мира вообще и потому, что число наций, базирующихся на этой продовольственной основе, увеличивается все больше и больше»[1290]. 30 ноября 1928 г. он назвал «чушью, когда сегодня наша экономика говорит, что вопрос германской экономики — это вопрос увеличения производства. Нет. Вопрос экономики — это увеличение сбыта. Это отражает полное непонимание самой экономики, крупных аспектов экономической политики, когда она заводит речь о наращивании производства. Производство можно нарастить легко. Наши автозаводы, например, могут его немедленно нарастить. Но не сбыт. Поскольку наш внутренний сбыт слишком мал и поскольку издержки производства слишком высоки, мы не можем конкурировать за рубежом. Вопрос экономической экспансии какого-либо народа является вопросом обеспечения рынков сбыта, и они в мире ограниченны. Большая часть рынков сбыта уже оккупирована другими странами. Англия обеспечила себе почти четверть всех рынков сбыта в мире поколониальному. Сырье также надежно закреплено. Германия слишком опоздала. За существующий рынок сбыта бушует жесткая конкуренция, при которой речь идет о жизни и смерти. Немецкие политики забывают, что исход этой битвы будет решен в конечном счете за счет большей силы. Когда, например, англичане поймут, что они не могут уничтожить нас экономически, они возьмутся за меч»[1291]. Гитлер излагал свою мысль о «свертывании рынков» в многочисленных других речах и беседах[1292], в том числе в своей известной речи в Дюссельдорфском промышленном клубе 26 января 1932 г.[1293]

Сколь исключительное значение было придано тезису о «свертывании рынков» для обоснования Гитлером своей концепции жизненного пространства, видно также и из того, что через несколько дней после захвата власти он повторил свою аргументацию в своем программном выступлении перед командующими армией и флотом. Часто цитируется формулировка Гитлера, известная из записок генерал-лейтенанта Либмана: «Как следует использовать политическую власть, когда она завоевана? Пока не скажешь. Может быть, завоевание новых возможностей для экспорта, может быть — и, вероятно, лучше, — завоевание нового жизненного пространства на востоке и его решительная германизация». Это высказывание Гитлера с полным основанием приведено как доказательство континуитета его целевой установки на завоевание жизненного пространства на востоке. Менее известно, однако, как Гитлер обосновал необходимость жизненного пространства несколькими предложениями ранее: «Будущее увеличение экспорта бессмысленно. Емкость мира ограниченна, а производство повсюду чрезмерно высоко. Переселение — единственная возможность снова частично впрячь в работу армию безработных. Но для этого требуется время, а радикальных перемен ожидать не следует, так как жизненное пространство для немецкого народа слишком невелико»[1294].

В своей речи в Рейхстаге 21 мая 1935 г., в которой Гитлер обосновывал, в частности, свои представления об автаркии и необходимости государственного регулирования экономики, он повторил тезис о том, что международный рынок сбыта «слишком мал», а кроме того, «также еще больше ограничивается практически многочисленными мерами и некоторыми неизбежными тенденциями развития»[1295].

Одним из ключевых документов (но не бесспорным по своему значению в качестве источника), который постоянно приводится как доказательство готовности Гитлера к войне, является так называемый «протокол Хоссбаха», в котором воспроизводится важная речь Гитлера перед руководящими военными и политиками от 5 ноября 1937 г. И в этом выступлении, в котором Гитлер для обоснования необходимости войны еще раз досконально рассматривает все прочие стратегии, он снова делает отсылку на теорему о «свертывании рынков»: «Участие в мировой экономике: ему положены пределы, которые мы не можем устранить. В частности, следует не забывать, что со времен мировой войны произошла индустриализация именно бывших стран — экспортеров продовольствия». И в этом случае также линия аргументации в конечном счете приводит к тому результату, что «единственное средство, которое может показаться нам сказочным, состоит в приобретении большего жизненного пространства, а это есть устремление, которое всегда было причиной образования государств и передвижения народов»[1296].

Подведем итог изложенного: второй главный аргумент, который Гитлер выдвигает против стратегии «экономического завоевания мира», является чисто экономическим. Проявляющаяся в результате экспорта капитала промышленно развитыми странами индустриализация до сих пор слаборазвитых аграрных стран ведет к все большему сужению рынков, т. е. возможностей сбыта. Поэтому в долгосрочной перспективе противоречие между жизненным пространством и численностью населения не может быть решено односторонней экспортоориентированной экономической стратегией, этого можно добиться только завоеванием нового жизненного пространства.

Наряду с обоснованиями, представленными выше, Гитлер выдвигает третий аргумент против стратегии экономической экспансии.

Гитлер понимает причину и сущность стратегии экономической экспансии следующим образом: ввиду инконгруэнтности, возникшей между продовольственной базой и численностью населения, большую часть продовольствия (но также и сырья!) приходится импортировать, что возможно только за счет существенного увеличения экспорта готовой промышленной продукции. Это, однако, приводит к развитию диспропорциональности между сельским хозяйством и промышленностью. Следствиями этого становятся отток населения из сельских районов и непропорционально высокий прирост населения в крупных городах. А вот исправить такое положение можно только путем завоевания нового жизненного пространства, которое обеспечит продовольственную базу из собственных ресурсов. Поэтому это жизненное пространство должно также служить расселению крестьян.

Эта мысль Гитлера привела к возникновению множества неверных толкований, поскольку она ошибочно трактовалась как свидетельство его цели «реаграризации» и, таким образом, как выражение принципиально антимодернистской позиции. В «Майн кампф» Гитлер сокрушается, что «отказ от добычи новых земель и ее замена иллюзией экономического завоевания мира… в конце концов должны были привести к индустриализации, которая была столь же беспредельной, сколь и вредной»: «Первым следствием с тяжелейшим значением было вызванное этим ослабление крестьянского сословия. В той же мере, в какой оно приходило бы в упадок, все больше и больше росла бы масса городского пролетариата, до тех пор, пока в конце концов равновесие не было бы полностью утрачено»[1297].

18 октября 1928 г. Гитлер выдвинул аргумент, что экономика здорова только в том случае, «если она представляет собой баланс между товарами земледелия и товарами промышленного производства». Если эта уравновешенность в национальной экономике будет нарушена в результате того, что будет совершен переход к экспорту промышленной продукции для того, чтобы импортировать недостающее продовольствие, то произойдет миграция людей в крупные города и обезлюдение сельских регионов: «Это обезлюдение сельских районов может быть доведено до такой степени, что народ не сможет даже хотя бы немного обеспечивать свое пропитание плодами земли. На этот принцип опирается Англия. Она запустила свою собственную землю, урезала сельское хозяйство, обзавелась огромными парками и т. д. Английский народ потерял свое собственное сельское хозяйство и полностью опирается на свою мировую экономику». Хуже всего в индустриализации то, что «народ разучивается мыслить здраво. Народные массы постепенно начинают определять политику. Они говорят: мы хотим дешевый хлеб; открывайте все границы, чтобы обеспечить это. Народ настраивается на индустрию. В результате этого часть сельского хозяйства погибает как по плану. Часть крестьян сейчас переходит в промышленность. Из-за этого усиливается вредное воздействие промышленности. Всё перекочевывает в промышленность, а возможности сбыта в конце концов не остается»[1298]. Гитлер опасается, что такое развитие событий сведется к уничтожению всего крестьянского сословия[1299]. Разорение крестьянства и в то же время все возрастающая экономическая зависимость от зарубежных стран (а именно от возможностей сбыта или импорта сельскохозяйственных товаров) приведут к тому, что первая же катастрофа обернется для Германии крахом, «что она при малейшей угрозе своим международным экономическим отношениям будет обречена на голодную смерть»[1300].

В результате перекоса уравновешенности между городом и деревней, как сказал Гитлер 30 ноября 1928 г., люди в крупных городах окончательно потеряли «исконное оседлое мышление, у них не стало ощущения собственного сельского хозяйства. У этих людей есть только одно желание — получить дешевое продовольствие». Поскольку зарубежные страны теперь могут поставлять более дешевые продукты питания, жители крупных городов требовали открытия границ, в результате чего произошел бы еще больший развал их собственного сельского хозяйства. Это, в свою очередь, привело бы к дальнейшему оттоку населения из сельской местности, дальнейшему разрастанию крупных городов, к усилению требования открытия границ и т. д. — результатом в конечном итоге стало бы разрушение сельского хозяйства. Англия, по крайней мере, была достаточно осторожна, чтобы обеспечить свой мировой рынок сбыта в колониях, но если бы Германия, не имея этой предпосылки, пошла бы по этому пути, то однажды это привело бы когда-нибудь к краху[1301].

Помимо этой экономической проблемы, возникшей в результате нарушения уравновешенности между сельским хозяйством и промышленностью, уничтожение крестьянства имело бы и другие нежелательные последствия, так как крестьянин — что обусловлено способом ведения им хозяйственной деятельности — был воспитан в готовности к риску и решительности. Уничтожение крестьянского сословия приведет к тому, что люди перестанут отваживаться делать дела, у них исчезнет готовность идти на риск и тем самым они проиграют, упустят свою жизнь[1302].

Подытожим изложенную выше аргументацию Гитлера: чрезмерная индустриализация приводит к пренебрежению сельским хозяйством, сбалансированность между двумя отраслями экономики все больше нарушается, и дело доходит в конечном счете до уничтожения крестьянского сословия. Вывод для Гитлера состоит в том, что следует отойти от политики экономической экспансии и завоевать новое жизненное пространство, чтобы восстановить нарушенную уравновешенность между сельским хозяйством и промышленностью. Является ли это требование выражением «антимодернистских» убеждений и подразумевает ли оно концепцию «реаграризации»? Приводит ли аргумент Гитлера к требованию повернуть вспять весь процесс индустриализации и снова стать чисто аграрным государством? Очевидно, что нет. Гитлер просто констатирует диспропорциональность между сельским хозяйством и промышленностью и видит в завоевании жизненного пространства способ восстановить нарушенное равновесие. В конечном счете жизненное пространство, которое нужно было завоевать в России, было для Гитлера не чем иным, как то, чем были колонии для Англии, Франции и других промышленно развитых стран, т. е. аграрным придатком, источником сырья, рынком сбыта. Конечно, все это не имеет ничего общего с принципиальной враждебностью по отношению к промышленности и с «антимодернизмом».

Но, возможно, другой аспект аргументации Гитлера можно привести в качестве доказательства его антимодернизма, а именно его критику крупных городов. В исследованных нами источниках есть тринадцать высказываний, свидетельствующих об отрицательном отношении Гитлера к крупным городам. Из этих высказываний, однако, восемь были сделаны в 1927–1928 гг., три между 1929 и 1931 гг., и только два были сделаны в последующие годы. Это наблюдение по той причине важно — хотя, конечно, никаких статистических выводов здесь не может быть сделано, — что мы уже констатировали в главе о позиции Гитлера по крестьянству[1303], что, по-видимо-му, в период между 1925 и 1928 гг. некоторые антимодернистские элементы действительно можно найти в речах и письменных материалах Гитлера, которые, вероятно, объясняются его стараниями использовать аграрный кризис в пропагандистских целях или перечеканить его в национал-социалистские успехи на выборах, поскольку ни до ни после соответствующие высказывания обнаружить не удалось. Как и большинство высказываний, указывающих на идеализацию крестьянства, все цитаты, кроме одной, приведенные на предыдущих страницах и выражающие критику Гитлером оттока населения из сельских районов и урбанизацию в результате экономической экспансии, приходятся на 1928 г.[1304]

Замечание, которое можно было бы использовать в качестве доказательства «антимодернистских» элементов в мировоззрении Гитлера, обнаруживается в речи от 13 апреля 1927 г. Гитлер сетует в ней на «уничтожение нашего народного наследия», происходящее в крупных городах, а именно «на ублюдизацию и на разложение, остающееся как результат ублюдизации». Это «разложение» привело, по словам Гитлера, к «непродуктивности наших крупных городов»: «Неудивительно, что среди великих людей такого города, как Вена, нет венцев, потому что из этого котла ублюдков больше не может вырасти ничего великого. Все, что является великим, пришло в Вену из здоровых крестьянских провинций. Вот так будет и здесь, у нас. Из плавильных котлов наших крупных городов ничего великого больше выйти не может»[1305]. 23 января 1928 г. Гитлер посетовал на «постепенное заражение организма нашего народа в результате отравления крови в наших крупных городах»[1306], а в своей «Второй книге» он писал: «Особая опасность так называемой экономически мирной политики какого-либо народа заключается ведь в том, что она сначала открывает возможность увеличения численности населения, которое потом в конечном счете перестает быть соразмерным с тем, что приносит собственная земля. Эта перенаселенность на недостаточно большом жизненном пространстве нередко приводит к серьезному социальному урону тем, что люди концентрируются только в рабочих центрах, которые становятся меньше похожи на объекты культуры, а скорее на прыщи на теле народа, в которых как бы сочетаются все отвратительные пороки, дурные наклонности и болезни. И получается, что они являются прежде всего рассадниками кровосмешения и ублюдизации и тем самым порождают те гнойные очаги, в которых процветает международный еврейский опарыш и окончательно приводит к дальнейшему разложению». В другом месте своей «Второй книги» он также сетует на «негровизацию и евреизацию нашего народа в крупных городах»[1307].

В речи 18 сентября 1928 г. четко проявляется амбивалентное отношение Гитлера к крупному городу: «В прошлом веке из-за невозможности обеспечивать наше снабжение теми припасами, которые плодит наша собственная земля, мы постепенно сконцентрировали это снабжение на наши крупные города. Они стали зародышевыми клетками промышленного развития гигантских городов, технического прогресса, созидательной гениальности, экономических способностей, но вместе с тем также и всех социальных болезней и всего отсутствия корней у этих людей»[1308]. Таким образом Гитлер никоим образом не отвергал крупные города из-за промышленного развития. Он даже ценил их как «зародышевые клетки» технического прогресса, созидательной гениальности и экономических способностей. Его критика крупных городов была вызвана не враждебностью к промышленности, а его расовой идеологией. Поскольку большая часть еврейства была сосредоточена в крупных городах, таких как Вена и Берлин, он рассматривал их как очаги «расового смешения». В особенности к критике крупных городов его привел тот опыт, с которым он столкнулся в Вене и который был мотивирован расовой идеологией. Логический вывод, однако, заключается в следующем: как только программный пункт расовой политики Гитлера, «удаление евреев»[1309], был бы выполнен, его занимающая центральное место критика крупных городов больше не требовалась бы. Тогда остался бы только один пункт для критики, который был высказан, например, в речи Гитлера от 30 ноября 1928 г.: крупный город «отчуждает» своих жителей от «земли», «потому что в крупном городе живут миллионы людей, которые, вероятно, едят три раза в день, не отдавая себе отчета в том, откуда берется пища. Они работают на фабрике, в офисе, на предприятии и убеждены, что именно так они и зарабатывают себе на жизнь. Но они забывают, что этот хлеб еще надо откуда-то доставить, что увеличение чисто промышленного труда не означает увеличения хлеба насущного. Ибо хлеб насущный народа обусловлен прежде всего размерами его собственного имеющегося жизненного пространства»[1310].

Таким образом, Гитлер считал, что перекос равновесия между сельскохозяйственным и промышленным секторами, вызванный стратегией экономической экспансии, возникновение диспропорции между двумя секторами экономики больше не воспринимается жителями крупных городов во всей полноте, поскольку они, руководствуясь сферой своего опыта, уже не учитывают связь между двумя фундаментальными факторами «жизненное пространство» и «численность населения». Одну лишь эту точку зрения нельзя расценивать как свидетельство антимодернистских элементов в мышлении Гитлера, столь же мало подходят для этого и другие представленные ранее цитаты. Только лишь одно высказывание в речи от 8 декабря 1928 г., которое мы уже цитировали в другом контексте, выражает, что Гитлер, по-видимо-му, в 1928 г. действительно представлял частично антимодернистскую крестьянскую идеологию: «Совершенно иные, чем раньше, мысли овладевают нашим народом, и постепенно в Германии область, связанная с политикой пространства немецкой нации, превращается в область, связанную с экономической политикой. Больше уже не солдат находится на переднем плане, а коммерсант, больше уже не крестьянин, а предприниматель. Город встает на место деревни»[1311]. Еще одно высказывание, которое можно было бы привлечь в качестве доказательства антимодернистской критики Гитлером крупных городов и крестьянской идеологии, датируется 1929 г.: «Возможно, больше всех обладает инстинктом именно крестьянин, которому хорошо знакомы мысли о риске, которому приходится отважиться на то, чтобы провести сев, независимо от того, дают ли небеса свое благословение на это. <…> Народ ныне в асфальтовом духе наших крупных городов постепенно утратил инстинкт»[1312].

3 июля 1931 г. Гитлер вновь подверг критике стратегию экономической экспансии и коснулся рисков, связанных с ненадежностью сбыта. Второй «темной стороной» экономической экспансии он назвал «скучивание больших масс людей в наших крупных городах и городах мирового значения». Это приводит к отрицанию понятия собственности, потому что «сложно трактовать понятие собственности как основу экономического порядка, когда изначально у бесчисленного числа людей нет возможности хоть когда-нибудь получить собственность». Еще одним результатом скучивания больших масс людей в крупных городах являются социальные последствия городской жизни, которые приводят к болезням, отравляют и изматывают народ. Однако «самой большой опасностью» является отчуждение горожан от земли, но прежде всего распространение представления о том, что «крестьянин есть бремя для нации, что аграрий — это своего рода изъян нации, что обработка почвы — неизбежное зло». Из такой позиции, в свою очередь, следует, что жители крупных городов якобы взывают к тому, чтобы был дешевый импорт продовольствия, выступают за открытие границ, тем самым в результате все больше разрушая сельское хозяйство и разоряя крестьянство[1313].

В беседе с Вагенером[1314] Гитлер также критически высказывался о крупных городах. Очевидно Гитлер всегда сохранял определенный скептицизм по поводу одностороннего развития крупных городов[1315], но это не означает, что он хотел рассредоточить существующие города и переселить их жителей в сельскую местность. Как раз наоборот. Как доказывает мегаломания его градостроительных проектов, у него не было никаких намерений в этом направлении. 4 октября 1941 г. Кёппен сделал запись о высказывании Гитлера, согласно которому он недвусмысленно подчеркнул, что «переселение горожан назад в деревню» он отвергает, это «напрасный труд и выброшенные деньги»[1316].

В жизненном пространстве, которое следовало завоевать на востоке, Гитлер хотел не только поселить крестьян, но и построить «несколько достаточно крупных городов»[1317]. Но внутри Германии он был «против создания новых городов размером с Берлин. Для рейха было достаточно, чтобы он имел один пятимиллионный город (Берлин), два двухмиллионных города (Вену и Гамбург) и многочисленные города-миллионники. И дальше расширять наши крупные города для того, чтобы сориентировать на них всю культурную жизнь более-менее крупных регионов Германского рейха будет глупостью»[1318].

Подведем итог рассмотренного материала: одна, хотя и не самая важная, линия аргументации против стратегии экономической экспансии, которую Гитлер также провел к требованию нового жизненного пространства, заключается в следующем: из-за этой стратегии возникает все возрастающая диспропорциональность между сельским хозяйством и промышленностью, которая в конечном итоге должна привести к разрушению отечественного сельского хозяйства. Это сопровождается оттоком населения из сельских районов и чрезмерным расширением некоторых центров промышленных агломераций. Из этой аргументации не следует делать вывод о том, что Гитлер хотел рассредоточить крупные города и переселить их жителей в сельские местности (на жизненное пространство, которое будет завоевано на востоке). Гитлер, как мы показали, ни в коем случае не отвергал крупные города в принципе, а самое большее — некоторые явления жизни крупных городов, которые он воспринимал как негативные[1319].

Если описанная нами линия аргументации сама по себе и не может представлять собой каких-то доказательств антимодернистских коренных убеждений Гитлера, то несостоятельность такого тезиса еще больше подчеркивается тем, что здесь речь идет только об одной линии аргументации, а именно о той, которую Гитлер излагал с наименьшей частотой!

Гораздо более важными для его критики экономической экспансии являются две представленные первыми теории, которые он также приводит несравненно чаще в качестве аргументов против стратегии экономической экспансии: 1. Как показала Первая мировая война, «экономическое завоевание мира» было невозможно, поскольку торговая конкуренция в конечном счете привела бы к войне, прежде всего с Англией. 2. Этой стратегии установлены жесткие границы прежде всего по той причине, что — из-за индустриализации пока еще слаборазвитых стран — имеет место тенденция к сужению рынков. Однако когда Гитлер отвергает одностороннюю экспортоориентированную экономическую политику, то это означает, что ему приходится нацеливаться на автаркическое экономическое пространство, в котором восстанавливается нарушенная уравновешенность между промышленностью и сельским хозяйством и, возможно, самообеспечение сырьем.

Гитлер полностью осознавал факт того, что ввиду ограниченных сырьевых ресурсов Германии создание какой-либо автаркии в принципе нереализуемо. Такого рода концепцию автаркии, по сути, можно было бы реализовать только в рамках общеевропейского экономического порядка, включая жизненное пространство в России, которое нужно было завоевать. И это завоевание жизненного пространства как раз принесет решение проблемы несоответствия численности населения и продовольственной базы, которую нельзя было бы устранить путем экономической экспансии.

Однако если следовать этой логике и принимать во внимание внешнеполитическую программу Гитлера, то становится очевидным некое противоречие. Гитлер хотел добиться автаркии на основе жизненного пространства, которое требовалось завоевать на востоке. Но поскольку, помятуя об опыте Первой мировой войны, он хотел избежать войны на два фронта, то стремился наладить союз с Англией. Этот союз должен был бы иметь следующую основу: Англия на фоне подъема США и СССР более не в состоянии поддерживать в силе свою традиционную концепцию «баланса сил» на континенте, разве только ценой своего положения в качестве мировой державы. Гитлер был готов дать гарантии британским заморским колониям, но требовал взамен, чтобы ему была дана свобода действий для экспансии на восток[1320].

К политике экономической экспансии Гитлер относился скептически также и по той причине, что опасался этим — как и перед Первой мировой войной — спровоцировать Англию и таким образом поставить под угрозу реализацию своей концепции союза. В «Майн кампф» он определенно заявил: «Склонность Англии побеждать не должна была, однако, при этом оборачиваться слишком большими жертвами. Надлежало отказаться от колоний и владычества на морях, но британскую промышленность следовало избавить от конкуренции». Это подразумевало также недвусмысленный «отказ от мировой торговли»[1321].

Ведь, с другой стороны, для Гитлера стратегия, нацеленная на экономическую экспансию, была неизбежным результатом уже возникшего несоответствия между жизненным пространством и численностью населения. Для того чтобы эти два фактора привести в соответствие и реализовать автаркическую экономику больших пространств, требовалось сначала провести завоевание нового жизненного пространства. До этого автаркию нельзя было реализовать в принципе, из чего вытекало следующее: ведение торговли следовало по-прежнему продолжать, но через нее прежде всего создавать конкуренцию британцам, тем самым разрушая предпосылки для союза с ними и в конечном итоге лишая себя возможности завоевывать новое жизненное пространство. Здесь возникал порочный круг, который Гитлер отчетливо осознавал. Его решение: сначала подручными средствами, например с помощью производства синтетического сырья и замещения таких сырьевых материалов, которые так или иначе пришлось бы импортировать, добиться ограниченной, неполноценной автаркии, но тем самым создать предпосылки, с одной стороны, для союза с Англией, а с другой — для войны. После того как будет завоевано жизненное пространство на востоке, можно будет, отталкиваясь от чисто временной автаркии, теперь уже с помощью имеющегося в больших объемах сырья и сельскохозяйственных угодий претворить в жизнь реальную автаркию, которую можно было бы сохранять на протяжении длительного срока. Ну а «временная» автаркия была, таким образом, всего лишь вынужденным решением.

До недавнего времени представления Гитлера об автаркии в основном выводились из необходимости ведения войны. И на самом деле это играло определенную роль, ибо, исходя из опыта блокады в конце Первой мировой войны, он хотел предотвратить повторение подобной ситуации. С другой стороны, автаркия была необходима для того, чтобы реализовать идею союза с Англией. Между тем необходимо всегда проводить различие между двумя концепциями автаркии: вызванной трудным положением и за неимением лучшего автаркией, достичь которой следовало с помощью четырехлетнего плана, т. е. путем замещения природного сырья синтетическим сырьем (резина, топливо и т. д.); во-вторых, фактической автаркией, осуществимой только в рамках общеевропейского экономического пространства с включением жизненного пространства, которое предстояло завоевать на востоке[1322].

Только зная этот контекст, можно адекватно интерпретировать гитлеровскую концепцию жизненного пространства и его высказывания по проблематике автаркии. Связь между жизненным пространством и автаркией он подчеркивал уже в «Майн кампф» и во «Второй книге». Жизненное пространство, которое требовалось еще завоевать, позволило бы, по его словам, создать «экономику потребностей и сбалансированности», в которой была бы устранена диспропорция в развитии сельского хозяйства, торговли и промышленности: когда у них [промышленности и торговли. — Р. Ц.] будет стоять только лишь задача создания баланса между собственным производством и потребностями во всех областях, они сделают все продовольственное снабжение народа более или менее независимым от заграницы, то есть тоже помогая обеспечить свободу государства и независимость нации, особенно в трудные времена»[1323]. В этой цитате, как также и во «Второй книге» Гитлера[1324], нашло отражение то, что он, по-видимому, осмыслил опыт ситуации блокады в конце Первой мировой войны. Однако, поскольку для него, уже просто исходя из его социал-дарвинистского мировоззрения, война была вечным основным условием человеческой жизни[1325], государство должно было в любое время быть потенциально способным вести войну. Но это прежде всего означает следующее: государство должно было обладать устойчивостью к блокаде, т. е. быть максимально самообеспечивающимся. Между тем мы видели, что Гитлер, совершенно независимо от таких соображений, выступал за экономику, которая, однако, могла бы быть реализована, по его представлению, только на основе жизненного пространства, которое надлежало завоевать.

10 октября 1928 г. он заявил: «Экономика может в принципе обеспечить народу здоровое пропитание только в том случае, если она будет оставаться во внутреннем кругу народа. Как часто мы, национал-социалисты, в этом вопросе представляли следующий принцип: народная общность будет тогда здоровой, когда производство, связанное с использованием ресурсов земли, будет питать индустриальные силы, когда одна часть является потребителем у другой части. Тогда народ независим от внешних сил, а его плоть имеет здоровую организацию внутри себя. Но если только народ слишком мал, чтобы сделать возможным этот внутренний оборот, и если он вынужден со своей экономикой выходить на внешний оборот, то в тот же миг этот народ вступает в борьбу за то, чтобы властвовать»[1326]. Следовательно, с одной стороны, только автаркия и позволяет вести войну. А с другой стороны — и это здесь хочет выразить Гитлер, — из состояния, в котором нация оказывается неспособной быть самообеспечивающейся, поскольку из-за ограниченности жизненного пространства необходимо проводить экономико-экспансионистскую политику, неизбежно проистекает война как результат торговой конкуренции. 18 октября 1928 г. он охарактеризовал экономику здоровой только в том случае, «если она представляет собой баланс между товарами сельскохозяйственного производства и товарами промышленного производства», т. е. «если экономика в целом останется во внутреннем кругообороте»[1327]. Нужно еще раз обратить внимание на то, что Гитлер говорит о балансе между двумя секторами экономики. Но это никак не связано с прокламируемой целью «реаграризации».

В свете различных заявлений, сделанных Гитлером еще до 1933 г., в которых он выступал за автаркию[1328], представляется сомнительным, а действительно ли, как сообщает Отто Штрассер, он заявил в ходе дебатов 22 мая 1930 г., «что и он тоже стремится к такой автаркии как к отдаленной цели, но что это будет возможным не раньше, чем через 100 лет, так как мы не можем обойтись без обмена товарами с мировой экономикой»[1329]. В соответствии с этим Гитлер якобы назвал цель автаркии, за которую выступал Штрассер, «наихудшим дилетантизмом». Штрассер так передает слова Гитлера: «Неужели вы думаете, что мы сможем когда-нибудь отделиться от мировой экономики? Мы зависим от импорта всех важных видов сырья. Мы в не меньшей степени зависим от экспорта наших промышленных товаров. Я как раз в последние месяцы получил сообщения из Восточной Азии и других мест, в которых описывается это принуждение к переплетению в мировой экономике, и мы не можем и не хотим остановить эту тенденцию»[1330].

Если нет намерения обвинить Штрассера в том, что он просто выдумал эти гитлеровские высказывания — что вполне вероятно, — то он, безусловно, весьма преувеличивает некоторые опасения Гитлера. По сути, дискуссия, вероятно, шла так: в то время как Отто Штрассер настаивал на скорейшей реализации концепции автаркии, Гитлер заявил, что это не могло бы быть реализовано в кратчайшие сроки, буквально со дня на день, учитывая существующую глобальную взаимозависимость мировой экономики. Однако то, что он якобы сказал, что автаркия может быть достигнута не раньше, чем через 100 лет, представляется неправдоподобным. Гитлер знал, что при существующей сырьевой базе Германии и существующем «ограниченном жизненном пространстве» автаркия вряд ли может быть достигнута. Однако после захвата жизненного пространства на востоке он считал вполне возможной реализацию — хотя и не абсолютной — автаркии в рамках общеевропейского экономического порядка. А что Гитлер хотел завоевать жизненное пространство в России еще при своей жизни — а не через 100 лет, — в этом нет сомнения.

Если Гитлер, например, в речи о Законе о полномочиях от 23 марта 1933 г. заявил, «что географическое положение Германии, бедной сырьем, не позволяет нашему Рейху быть полностью самообеспечивающимся» и «что у правительства Рейха нет никакого намерения проявлять враждебное отношение к экспорту»[1331], то он одновременно сказал правду и неправду. Он, конечно, осознавал, что Германия в существующих границах вряд ли сможет добиться автаркии на фоне отсутствия сырьевых ресурсов. О чем он, конечно, умолчал, так это о том, что он хотел завоевать новое жизненное пространство на востоке, чтобы таким образом создать условия для независимого снабжения Германии сырьем, без необходимости большего участия в мировой торговле.

Однако, пока это жизненное пространство не оказалось завоеванным, Гитлеру приходилось реализовывать временную неполную автаркию. Конечно, Гитлер исказил факты, когда заявил — как в своей речи в рейхстаге 21 мая 1935 г., — что он, собственно, «убежден, что полное осуществление идеи экономической автаркии всех государств. <…> неразумно и в своем результате будет только вредным для всех народов», но что поведение других держав вынуждает его «либо самому получать отсутствующее сырье с помощью сложных технологий, либо, если это невозможно, чем-то заменять его»[1332]. Усилия, начатые в 1935–1936 гг. для достижения относительной автаркии за счет синтетического производства сырья или замещения, определялись исключительно целью иметь устойчивую к блокаде экономику в случае войны. Они пока еще не имели ничего общего с целью экономической политики национал-социализма, с подлинной автаркией, которая казалась достижимой только на базе нового жизненного пространства.

В меморандуме, составленном в августе 1936 г. и посвященном четырехлетнему плану, цитаты из которого мы уже несколько раз приводили в связи с другими вопросами, Гитлер поставил перед немецкой экономикой задачу «быть готовой к войне через четыре года». Конкретно это означало, что Германия должна стать полностью независимой от иностранных государств в области снабжения топливом, резиной/каучуком и железной рудой. В этом меморандуме Гитлер подчеркивает, что вступать на этот путь [замещение и синтетическое производство сырья для достижения относительной автаркии. — Р. Ц.] следует только временно, в связи с трудным положением и за неимением лучшего. Разумеется, верно, аргументирует он, что у сельскохозяйственного производства уже не будет значительного прироста и что невозможно в настоящее время искусственно производить отдельные виды сырья, которых сейчас нет в наличии в Германии, или восполнять их каким-либо другим способом. Но нет совершенно никакого значения в том, чтобы снова и снова констатировать эти факты, «то есть фиксировать, что у нас отсутствуют продовольствие и сырье, а решающее значение заключается в том, чтобы принимать такие меры, которые могут обеспечить окончательное решение в будущем, а для переходного периода дадут временное облегчение». Под «окончательным решением» Гитлер подразумевал «расширение жизненного пространства и, соответственно, сырьевой и продовольственной базы нашего народа. И задача политического руководства — со временем решить этот вопрос»[1333].

На так называемом «заседании с протоколированием Хоссбахом», в известном выступлении Гитлера перед представителями военного руководства 5 ноября 1937 г., которое приводится как подтверждение его воли к войне, он коснулся вопроса о том, может ли быть реализуема автаркия при данных условиях ограниченного жизненного пространства. Ответ Гитлера был следующим: в области сырья может быть достигнута лишь условная, а вовсе не полная автаркия. Автаркия реализуема, по его словам, если для получения сырьевых продуктов можно было бы использовать уголь, но дело обстоит гораздо сложнее, даже уже когда речь идет о рудах: «Потребность в железе — покрытие своими силами возможно, то же самое по легким металлам, по другим видам сырья — меди, олову — это невозможно». Что касается волокнистых материалов, то самопокрытие возможно, если в наличии будет достаточный объем древесины, но это не будет «долгосрочным решением». В области продовольствия, отметил он, на вопрос об автаркии можно ответить однозначно «нет», поскольку «дальнейшее увеличение производства при перенапряжении почвы, которая уже проявляет усталостные признаки в результате внесения искусственных удобрений», вряд ли возможно. Вывод Гитлера на «заседании с протоколированием Хоссбахом»: автаркия в данных условиях нереализуема, а единственным выходом, на его взгляд, было бы приобретение нового жизненного пространства[1334]. И в этом случае также вновь проявляется, в какой степени Гитлер аргументирует экономически и сколь тесно связаны в его мышлении комплексы «автаркия», «война» и «жизненное пространство».

Хотя во многих своих речах Гитлер подчеркивал необходимость уже и при данных условиях добиваться как можно большей независимости от иностранных государств и ссылался на успехи в этом отношении[1335], ему ведь тем не менее было ясно, что «нынешние обстоятельства совершенно не дают» Германии «возможность удалиться из мировой экономики. Они заставляют нас участвовать в ней, уже хотя бы из-за тяжкой необходимости, при любых обстоятельствах». Правда, Германия попыталась разгрузить «иностранные рынки от немецкой конкуренции» благодаря своему четырехлетнему плану (это не просто заявление, вызванное тактическими соображениями, а снова ссылка на его тезис о том, что Германии придется в значительной степени отказаться от мировой торговли, чтобы реализовать союз с Англией!); «что, однако, не может найти своего экономически удовлетворительного решения в том пространстве, которое уж доступно нам в настоящее время, и потому должно решаться путем участия в мировой торговле»[1336].

После начала войны против России Гитлер неоднократно подчеркивал связь своих идей жизненного пространства и концепции автаркии. Так 17/18 сентября 1941 г. он заявил: «Борьба за гегемонию в мире будет решаться для Европы в результате обладания русским пространством; это сделает Европу наиболее устойчивым к блокаде местом в мире»[1337]. Здесь явственно проявляются долгосрочные перспективы гитлеровской внешней и военной политики: как только жизненное пространство в России будет завоевано, Европа сможет обеспечить себе полную автаркию и больше не будет удушена никакой блокадой. Тем самым, однако, возникнут чрезвычайно благоприятные исходные условия для последующей борьбы (Гитлер имел в виду здесь прежде всего неизбежный, на его взгляд, конфликт с США[1338]).

25 сентября 1941 г. он сказал в своих «Монологах»: жизнь следует основывать на «рыночных возможностях, находящихся в пределах собственной сферы власти. Сегодня я могу сказать: Европа будет самообеспечивающейся, если только мы воспрепятствуем тому, что и далее будет существовать гигантское государство, использующее европейскую цивилизацию для того, чтобы мобилизовать Азию против нас [имеется в виду СССР. — Р. Ц.]». Обосновывая свою концепцию автаркии, он еще раз назвал устойчивость к блокадам, однако независимо от этого он также привел и другие аргументы: «Кроме того, я полагаю, что европейская политика будет правильной тогда, когда она будет держаться подальше от желания иметь охоту вывозить свои товары во весь мир. Белый мир сам уничтожил торговлю по всей Земле. На прочих континентах европейская экономика больше не имеет сфер сбыта. С нашими производственными издержками мы не можем здесь конкурировать. Нам там везде так плохо благоприятствуют, что мы никуда не можем проникнуть. За ту пару экспортных изделий, от которых еще зависит заграница, бьется весь мир, а чтобы в этом поучаствовать, я должен заплатить такую большую экспортную пошлину, что из наших собственных народных нужд изымается огромная мощь, колоссальный труд. Какое-то время мы еще сможем вести торговлю, но задействуя лишь парочку свежих изобретений. Германия — единственная страна, в которой сейчас нет безработицы, потому что мы не настраивались на зарубежные рынки сбыта! Страна, которую мы сейчас осваиваем [т. е. Россия. — Р. Ц.], является для нас только источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1339]. К последнему замечанию Гитлера мы еще вернемся в параграфе У1.д, в котором обоснуем, почему он отвергал экспорт капитала вообще, а следовательно, и экспорт капитала в завоеванное жизненное пространство на востоке. Однако существенным в его заявлении представляется то, что он обосновывал свое представление об автаркии независимо от помысла о будущей войне, а главным образом с помощью теории «свертывания рынков».

Связь между жизненным пространством и концепцией автаркии особенно четко проявилась в высказывании Гитлера, сделанном 13 октября 1941 г.: «Нет страны, которая будет более автаркической, чем Европа». Его аргумент: безмерные сырьевые материалы Украины. Образцом для того самообеспечивающегося крупного экономического пространства, к которому стремился Гитлер, были, несомненно, США. «Если бы я был в Америке, я бы боязни не испытывал, там всего лишь нужно было бы выстроить огромную внутреннюю экономику. При наличии девяти с половиной миллионов квадратных километров земли проблема была бы полностью решена за пять лет»[1340].

Концепцию автаркии ни в коем случае нельзя интерпретировать просто как переходное решение. Она была по преимуществу не средством для ведения войны, а прежде всего целью войны, а тем самым опять же предпосылкой дальнейших войн. В этом отношении концепции Гитлера в отношении автаркии отражают его долгосрочные внешнеполитические планы: неполная автаркия, на которую был нацелен четырехлетний план, должна была, с одной стороны, обеспечить устойчивую к блокаде экономику, чтобы можно было стойко выдержать предстоящую войну, но, с другой стороны, представлять собой экономическое средство, позволяющее в большей степени склонить Англию к союзу с Германией. «Окончательное» решение, захват жизненного пространства на востоке, призвано открыть возможность действительно самообеспечивающейся общеевропейской экономики больших пространств, следовательно предпосылки для ведения дальнейших войн, в первую очередь последующей войны против США. Гитлер предостерегал от того, чтобы не повторялся совершенный после Первой мировой войны промах и не обеспечивалось сохранение автаркии после войны: «Я не хочу более совершать ошибку. Мы строим себе то, что у нас уже было во время мировой войны: самообеспечивающуюся экономику. В то время это не удалось из-за того, что мы не смогли сделать выводы об этом в плане людей. Рабочая сила, полностью расходуемая на производство непродуктивных товаров, должна была найти свою компенсацию. Но оказалось, что вместо внутреннего рынка мы бросились на внешний рынок, перед мировой войной из-за жажды наживы, а после мировой войны — чтобы расплатиться с нашими долгами. То, что нам дали кредит на эти цели, затянуло нас еще глубже на дно. Ведь к концу войны мы уже подошли к синтетической резине. Вместо того чтобы продолжать ее производство, после войны мы сразу же перешли на каучук. Бензин мы импортировали, несмотря на то что процесс Бергиуса уже был разработан[1341]. Так что самое насущное после войны — немедленно построить самообеспечивающуюся экономику»[1342]. Основой такой автаркии, сказал Гитлер в той же беседе, является жизненное пространство на востоке с его разнообразными сырьевыми ресурсами[1343].

26/27 октября 1941 г. Гитлер заявил, что национальная и политическая независимость «обусловлена в равной степени как автаркией, так и военной мощью. Главное: не поддаваться снова ошибке, не кидаться опрометью в мировую экономику; нам не нужно больше трех-четырех миллионов тонн тоннажа торговых судов. Получать кофе и чай с африканского континента будет достаточно; а все остальное у нас есть в Европе»[1344]. В беседе с министром иностранных дел Финляндии Виттингом, состоявшейся 27 ноября 1941 г., Гитлер обрисовал перспективы мировой политики после окончания войны: США и Англия будут, несомненно, «с большой скоростью дрейфовать в направлении к ужасному социальному кризису», в то время как Европа уже справилась с тяжелейшими социальными кризисами. «И следует признать, что в конечном итоге Европе приходится рассчитывать только на себя саму. По его словам, важнейшая задача — освоить самую богатую и плодородную часть Европы [имелась в виду европейская Россия и Украина. — Р. Ц.], которая до сих пор была сориентирована против Европы, освоить ее отныне на пользу Европе. <…> Европа должна мобилизовать свои собственные вспомогательные источники, и это будет сделано. Европа способна стать самообеспечивающейся, и она сделает себя автаркической. <…> Исполинская задача заключается, по его словам, в том, чтобы превратить Европу в самообеспечивающееся образование, это задача решаемая, причем лишь с относительно небольшими корректировками. Все богатство обширной европейской России не было использовано на пользу ни европейскому человеку, ни даже русскому человеку, а направлялось исключительно на то, чтобы создавать гигантский объем вооружений против Европы»[1345]. И здесь вновь проявляется реальная функция жизненного пространства на востоке в экономической концепции Гитлера: это пространство должно было быть не средством реаграризации, оно предназначалось для создания возможности для реализации концепции автаркии в общеевропейских рамках.

Эти взаимосвязи Гитлер обрисовал также в застольной беседе 27 июля 1942 г.: с помощью захвата территорий на востоке в руки Германии попало бы почти все необходимое сырье. «При преобразовании рейха мы должны всегда иметь в виду одну вещь: существенно, чтобы государство было достаточно большим, чтобы быть экономически автаркическим. В этой войне этот аспект стал виден в трудностях Италии, в которой в дефиците оказался уголь, и Англии, существование которой поставлено под угрозу из-за потопления кораблей»[1346]. Следовательно, размер жизненного пространства был важен для Гитлера прежде всего для достижения независимости в поставках сырья и тем самым для достижения автаркии. 9 августа 1942 г. Гитлер вновь заявил, сколь богато сырьем жизненное пространство, завоеванное на востоке: «Мы станем самым самообеспечивающимся государством из всех существующих, в том числе по хлопку»[1347].

В своем выступлении перед руководителями военной промышленности в конце июня 1944 г., которое уже цитировалось в другом контексте, Гитлер обрисовал перспективы победоносной войны: «Между тем выигранная война дает нам прежде всего основы, и она даст нам их — ибо у меня и в мыслях нет какого-то гнилого компромисса, — такая война даст нам основы для того, чтобы фактически обеспечить немецкой экономике предпосылки для ее дальнейшего функционирования. Ибо это ведь должен был разглядеть каждый, видеть, насколько мы, немцы, излишне чувствительны, ранимы из-за того, насколько мы зависимы в нашем прежнем формировании жизненного пространства и в размерах жизненного пространства от импорта, осуществляемого государствами, которые могут желать этого, а могут и не захотеть. Если какое-то государство не захочет поставлять нам вольфрам, то оно нам его и не поставит. Достаточно будет другому государству просто оказать давление, и мы будем испытывать сильнейшие сложности. Если какая-то другая страна не захочет дать нам никель, простого давления с его стороны будет достаточно, и у нас будут серьезнейшие проблемы из-за никеля. А если какое-то другое государство запретит поставлять нам хром, тогда нам придется беспокоиться о хроме, молибдене и т. д. Господа, столь важно эти вот совершенно необходимые материалы перевести — не хочу сейчас сказать — в собственность рейха, но на территорию распространения власти германской нации, в сферу этой власти, и столь же необходимо обеспечить себе необходимые посевные площади зерновых культур, угодья для выращивания свеклы, картофеля и т. д. Это тоже сюда относится; и относится это сюда для того, чтобы в будущем обеспечить экономике стабильную работу. Государство, которое формирует и проводит здесь политику, обязано обеспечить для экономики в политической области то, что ей требуется для того, чтобы она могла работать непрерывно и стабильно в самой долгосрочной перспективе»[1348].

В последних записях, которые под диктовку делал Борман, еще раз проявляется то, что представлялось Гитлеру в его мечтаниях как цель: большое экономическое пространство, такое как США, в котором можно было бы воплотить возможность автаркии: «Соединенные Штаты практически обладают предпосылками для автаркической экономики, именно такой, о которой и мы тоже мечтаем. Они обладают неограниченным пространством, в котором они могут беспрепятственно развивать разные виды своей энергии. Со своей стороны, мы надеемся в отношении Германии, что когда-нибудь нам удастся обеспечить ей экономическую независимость в жизненном пространстве, соответствующем численности ее населения. Великому народу требуется достаточное жизненное пространство»[1349].

Этим подтверждается непрерывность представлений Гитлера со времени написания «Майн кампф» вплоть до последних недель его жизни. Функциональное предназначение жизненного пространства на востоке, которое нужно завоевать — таков итог этой главы, — следует понимать только в контексте критики Гитлером экономической экспансии, а также его представлений об автаркии. При этом нельзя упускать из виду, что постулируемый им запрос на автаркию был связан как с тогдашней публичной дискуссией, так и с реальными тенденциями экономического развития. Не зная этих взаимоотношений, невозможно понять силу воздействия мировоззрения Гитлера. Тайхерт выявил и подтвердил, какое центральное значение в то время в Германии имела потребность в экономической автаркии. При этом воспоминание о блокадном положении во время Первой мировой войны, безусловно, было одним, но не единственным и не главным аргументом сторонников такой концепции. Однако в большей степени следует учитывать, что после Первой мировой войны, а затем с резким усилением в результате Великой депрессии, произошло «ослабление международных экономических отношений»[1350] с тенденцией к экономическому национализму и регионализации торговой политики.

Еще когда мы излагали гитлеровский тезис о «свертывании рынков», мы указывали на то, что пессимизм в отношении экспорта, который неизбежно должен был привести к запросу на автаркию, был тогда широко распространен в Германии. Тайхерт в связи с этим также отмечает: «„Автаркия“ и экономика больших пространств“ были популярными лозунговыми фразами, которые распространялись с помощью просто необозримого потока книг, брошюр и статей. Все эти публикации были признаками пессимистических ожиданий в государственном аппарате и в среде хозяйственной бюрократии, в научной политической экономии, публицистике и в широкой общественности в отношении будущей значимости внешней экономики и мирового экономического порядка»[1351]. Фердинанд Фрид, ярый сторонник концепции автаркии, в своей книге «Автаркия», опубликованной в 1932 г., заметил: «Едва ли найдется какой-нибудь термин, вброшенный в нынешнюю общественную дискуссию, который распалил такие страсти, как „автаркия“, и ни о каком термине сегодня не ведутся такие горячие и ожесточенные споры, как об „автаркии“»[1352]. Имела место, как писал Гёрделер, «прямо-таки демоническая тяга к автаркии»[1353].

Призыв к автаркии был тесно связан с принципиальной критикой капиталистической системы и с целью дополнения или замены этой системы государственным управлением экономикой или плановым хозяйством. Сам Фрид проводит эту связь в самом начале своей книги: «Автаркия относится к свободной торговле, как плановая экономика — к свободной рыночной экономике. Обе они не являются логическими, контрадикторными противоположностями, скорее одно является исторической заменой, органическим продолжением другого. В результате плановая экономика является „организацией“ свободной экономики, автаркия — „организацией“ свободной торговли, свободного перемещения товаров по миру». Консервативно-революционные сторонники идеи автаркии, конечно, отнюдь не требовали, как Гитлер, завоевывать новое жизненное пространство для реализации этой концепции. Фрид, например, интерпретировал запрос на автаркию как выражение «возвращения мыслями к своей земле», которое противопоставляется «старому империалистическому национализму». «Нация, которая сегодня зарождается в результате немецкой революции, обращена глубоко внутрь себя, хочет быть самодостаточной». Но в то же время это означало, что автаркия была мыслима только в общих рамках антимодернистского разворота, который включал, например, реаграризацию и отказ от потребления. Так, Фрид призвал к «возвращению в сельскую местность людских масс, вынесенных течением жизни в крупные города», он требовал «укрепления сельского хозяйства и постепенного ослабление влияния города, а точнее говоря — крупного города». Народ, писал он, борющийся за свою свободу и независимость, должен также «уметь отказываться от натурального кофе, апельсинов или от шоколада»[1354]. Зомбарт, который, как и Гитлер, выводил потребность в обеспечении автаркии или «автархии» из тенденции к свертыванию рынков, высказывался за реаграризацию: «Путь, ведущий к достижению цели большей национальной самостоятельности, четко обозначен: это путь реаграризации, которая, как представляется, также и во внутренней структуре нашей национальной экономики призвана сыграть решающую роль». Для него это конкретно означало следующее: долю сельского населения, снизившуюся в настоящее время (1932 г.) до 30 %, следовало бы повысить до уровня 1882 г. (42,5 %), что примерно соответствовало бы числу безработных в ближайшие годы[1355].

Само собой разумеется, что такие идеи были для Гитлера неприемлемы. Для его мышления, направленного на «борьбу» и «наступление», они были слишком уж оборонческими. Коль скоро было желание сформировать автаркию, не приемля при этом снижения промышленного производства, если было желание восстановить нарушенное пропорциональное соотношение сельского хозяйства и промышленности при одновременном форсированном промышленном росте, то оставался единственный путь — насильственно завоевать новое «жизненное пространство», которое затем могло бы исполнить роль сырьевой и продовольственной базы для реализации автаркии. Такая последовательность, естественно, устрашила большинство современников Гитлера, в том числе сторонников автаркии. В этом проявляется, до какой степени мировоззрение Гитлера было продуктом его времени, т. е. отражением расхожих тезисов, и в какой мере оно было самобытным продуктом именно этого человека. Не слишком оригинальными, а скорее вполне «соответствующими духу времени» были пессимизм Гитлера касательно экспорта и вытекающий из этого настоятельный запрос на автаркию. Однако радикальная последовательность, с которой он призывал к военному завоеванию нового жизненного пространства для реализации этой концепции, не считающееся ни с чем исчерпывающее, доводимое до конца продумывание суждений, которые другие не осмеливались додумать до конца, — это было характерно для Гитлера. При этом, однако, следует отметить, что настоятельный призыв овладеть новым жизненным пространством в целях обеспечения устойчивой к блокаде экономики вовсе не был какой-то совершенно новой идеей. Напротив, эта концепция была уже намечена в планах Верховного главнокомандования сухопутных войск (Людендорф) в конце Первой мировой войны. Гитлер позаимствовал этот взгляд, а также некоторые теории политэкономистов и объединил их в новую систему в рамках своего мировоззрения. Отличие от точек зрения на автаркию таких «консервативно-революционных» современников, как Фрид, заключалось у Гитлера в том, что он как раз не выдвигал концепцию реаграризации в смысле некого ущемления промышленного сектора. Скорее наоборот, жизненное пространство, которое нужно было завоевать, помимо устранения диспропорциональности сельского хозяйства и промышленности, должно было прежде всего быть источником сырья и рынком сбыта и, таким образом, средством увеличения промышленного производства.

В следующих частях главы V.1 мы хотим систематизировать различные экономические функциональные предназначения, которые Гитлер придавал жизненному пространству на востоке. Начнем с наиболее известной функции — переселения крестьян.

В своей «Второй книге» Гитлер пишет: «Если прибавить еще 500 тыс. кв. км земли в Европе, то они могут обеспечить миллионам немецких крестьян новые пристанища и усадьбы, а кроме того, предоставить в распоряжение германской народной силы в случае, когда грянет время принимать решения, миллионы солдат. Единственной областью, которую в Европе можно рассматривать касательно такой земельной политики, была именно Россия. Малонаселенные западные окраины, граничащие с Германией и ранее принимавшие немецких колонизаторов в качестве людей, приносящих культуру, также принимались в расчет для новой европейской политики немецкой нации в области землепользования»[1356].

Если Гитлер хотел поселить «миллионы немецких крестьян» в жизненном пространстве на востоке, которое требовалось еще завоевать, то причина этого заключалась, по его мнению, в том, что, учитывая плодородие Украины, эти земли подходили в качестве дополнительной аграрной территории для Германии. В самой же Германии, как неоднократно подчеркивал Гитлер, наращивание сельскохозяйственного производства уже было невозможно. Благодаря искусственному удобрению почвы и ее интенсивному возделыванию границы повышения урожайности сельскохозяйственных культур давно были достигнуты или уже превышены. По этой причине Германия должна была бы оставаться высокоразвитым индустриальным центральным ядром, которое, однако, в таком случае требовалось дополнить жизненным пространством на востоке. Разумеется, что Гитлер в своих публичных выступлениях после захвата власти воздерживался от упоминания подобных планов, в принципе даже уже с 1930–1931 гг.; вообще, он больше не затрагивал тему «завоевания жизненного пространства на востоке» в своих публичных заявлениях после 1933 г. Однако его внутренние конфиденциальные высказывания свидетельствуют о том, что он твердо придерживался этой цели.

Когда после нападения на СССР реализация его планов, казалось бы, стала непосредственно близкой перспективой, тогда-то Гитлер и вернулся к своей концепции. При этом явственно проявился общий план, направленный на безжалостное порабощение местного населения и заселение «крестьянами-ополченцами» [Wehrbauern]. 27 июля 1941 г. Гитлер заявил во время своих застольных бесед: «Нет ничего более бессмысленного, чем желать заниматься, например, воспитанием этой массы [коренного местного населения. — Р. Ц.]. Наш интерес заключается только в том, чтобы эти люди научились, скажем, различать дорожные указатели; сейчас они неграмотны и должны оставаться таковыми. Пожалуй, однако, они должны уметь жить хорошо; это в нашем собственном интересе. Юг Украины, особенно Крым, мы хотим заселить исключительно немцами. Мне не составит особого труда и не обернется головной болью переместить тамошнее население куда-нибудь в другие места. Немецкий же поселенец будет крестьянином-ополченцем, и сюда я отношу добровольцев, поступающих на военную службу сверхсрочниками, пусть даже они будут и связанными друг с другом родственными узами. В будущем у нас будет постоянная армия численностью 1,5–2 миллиона человек. Когда из состава семей будут уходить двенадцатилетние подростки, то ежегодно в нашем распоряжении будет 30 000—40 000 добровольцев-сверхсрочников. Коль скоро они являются крестьянскими сыновьями, им будет предоставляться рейхом полностью оборудованное подворье». Эти крестьяне-ополченцы должны быть снаряжены оружием, «так что в случае какой-либо опасности они немедленно будут в распоряжении в качестве местных военнослужащих»[1357].

При этом Гитлер выступал против любой попытки воспитательно-образовательного воздействия на русских: «Немец стал ненавистен во всем мире тем, что, где бы он ни выступал, он начинал изображать из себя учителя. Народам это не принесло ни малейшей пользы; дело в том, что те ценности, знания о которых им передавались, им ценностями не казались. Понятия долга и добросовестности в нашем понимании в России не существует. Так зачем же еще желать воспитать к этому русских? „Рейхсбауэр“ [крестьянин Рейха] должен жить в превосходных красивых поселениях. Немецкие учреждения и органы власти должны иметь замечательные здания, губернаторы — дворцы. Вокруг мест работы и службы надо выстраивать и возделывать то, что служит для поддержания жизни. А вокруг города на 30–40 километров надо закладывать кольцо красивых деревень, соединенных превосходными дорогами. Ну а за этими пределами окажется то, что будет иным миром, в котором мы хотим, чтобы русские жили так, как им заблагорассудится; но только чтобы господствовали над ними мы. В случае революции нам достаточно будет лишь сбросить парочку бомб на их города, и дело с концом». Поскольку Гитлер хотел эвакуировать русских и не включал их, как расово «неполноценных», в свои созидательные планы, то возникает вопрос — с помощью каких людей он намеревался реализовать свои проекты по заселению. С одной стороны, мы видели, что это должны были быть добровольцы-сверхсрочники, а с другой — те «нордические» люди, которые ранее эмигрировали в Америку: «Нам непозволительно более отпускать ни одного германца из Европы в Америку. Норвежцев, шведов, датчан, голландцев — мы всех должны направлять в восточные территории; они станут звеньями Германского рейха»[1358]. Здесь четко проявляется связь с расово-политическими идеями Гитлера.

От этих планов можно было бы отмахнуться как от фантазий человека, страдающего манией величия, однако при этом нельзя забывать, что в тот момент он — фактически или в своем воображении — был как никогда ранее и никогда в более поздние времена близок к возможности их практической реализации и что в конечном итоге только объединенные усилия всего мира смогли поставить ему заслон и не дали ему претворить в жизнь эти планы. 19/20 августа 1941 г. Гитлер в своих «Монологах» заявил, что Украина и бассейн Волги когда-нибудь в будущем станут «житницами Европы. Мы будем собирать урожаи, во много раз превышающие то, что растет на этой почве сейчас»[1359]. Германия, как сказал Гитлер 17/18 сентября 1941 г., «станет страной — экспортером зерна для всех в Европе, которые не могут обойтись без зерна. В Крыму у нас есть южные плоды, каучуковые культуры (имея 40 тысяч гектаров, мы станем независимыми), хлопок. Припятские болота дадут нам тростник»[1360].

Гитлер ожидал, что на восток хлынет огромный «поток людей», «потому что крестьянину мила та местность, которая много дает». Через двадцать лет направление эмиграции из Европы пойдет, по его словам, не как раньше, в сторону Америки, а на восток. «Черное море станет нашим внутренним морем с бесконечным изобилием рыбы. Благодаря выращиванию соевых бобов в Крыму мы поднимем животноводство. Мы будем собирать урожаи в несколько раз большие, чем те, которые сегодня собирает с этой земли украинский крестьянин»[1361].4 октября 1941 г. Гитлер заявил, как записал Кёппен, «что через 50 лет там [на востоке. — Р. Ц.] следует разместить 5 миллионов немецких крестьянских хозяйств». Это необходимо уже по военным соображениям, поскольку только так можно подчинить себе столь большой континент[1362]. Надо лишь производство продуктов питания на Украине увеличить всего на 50 %, так сказал Гитлер 12 ноября 1941 г., но тогда оно все равно будет на 30 % ниже средних показателей по Германии: «Благодаря этому мы обеспечим полное снабжение хлебом 25–30 миллионов человек с предоставлением дотаций. То же самое относится и к прибалтийским странам. В сельскохозяйственном отношении это области, имеющие излишки, это же можно сказать, однако, и о Белоруссии. Было бы нелепо, если мы не стали бы приводить этот континент в порядок!»[1363] В своих застольных беседах Гитлер снова и снова излагал свою идею «крестьян-ополченцев» на востоке[1364] и высказывал убеждение, что качество земель, которыми там можно было бы распорядиться, побудит крестьян поселяться на востоке[1365]. По словам Гитлера, с востока «мы будем вывозить от 10 до 12 миллионов тонн зерна в год». Через сто лет, как представлялось ему будущее, «там будут проживать миллионы немецких крестьян!»[1366]

Эта концепция, которую Гитлер очерчивает в своих застольных беседах, логично вписывается в его экономические взгляды: из-за несоответствия жизненного пространства и численности населения со временем возникла, как он говорил, несбалансированность сельского хозяйства и промышленности, которая вынуждала усиливать внешнеэкономическую деятельность. Значительная часть экспорта была необходима только для того, чтобы получить в обмен отсутствующие продукты питания и сырьевые материалы. По его словам, новое жизненное пространство на востоке устранит эту диспропорцию между численностью населения и продовольственной базой. Являясь дополнительным сельскохозяйственным регионом, оно послужит тому, чтобы восстановить пропорциональность обоих секторов экономики — сельского хозяйства и промышленности.

Вывод из этой главы: планы расселения крестьян на востоке играют для Гитлера достаточно большую роль, однако их нельзя расценивать как свидетельство «концепции реаграризации» немецкого общества. И прежде всего главное: функция «житницы Европы» была только одним из назначений жизненного пространства на востоке. Оно должно было при этом также служить и как источник сырья и рынок сбыта.

Давайте вспомним: Тёрнер считает, что приобретение жизненного пространства имело для Гитлера «одностороннюю аграрно-политическую цель. <…> Свидетельства того, что Гитлер в этом контексте руководствовался и более широкими экономическими соображениями и, например, рассматривал возможности выработки энергии или добычи сырья, можно найти в лучшем случае в сообщениях современников, но не в его собственных публикациях»[1367]. Это утверждение вызывает тем большее удивление, что обнаруживаются многочисленные свидетельства того, что Гитлер рассматривал жизненное пространство также как источник сырья. Во «Второй книге» он пишет, что еще до войны в Германии «поставки сырья для некоторых отраслей промышленности. <…> [были сопряжены] с серьезными трудностями», и закупить сырье можно было только за границей, т. е. путем импорта — а это путь, который Гитлер, как известно, отвергал. Приобретение же новых земель рассматривается Гитлером как лучший способ решения этой проблемы. Обширность жизненного пространства США, а прежде всего также и их богатство сырьевыми ресурсами обусловливают, на его взгляд, их экономическое превосходство. Будущее Германии в ее нынешних границах, по его словам, «должно казаться очень мрачным и печальным, особенно учитывая ограниченность наших собственных сырьевых ресурсов и вызванную этим зависимость от других стран, принимающую опасный оборот». Кстати, Гитлер рассматривал значение России также и в аспекте добычи энергии, не случайно во «Второй книге» он подчеркивает, что Россия является «обладателем нефтяных скважин, которые сегодня приобретают такое же значение, какое в прошлом веке имели железорудные месторождения и угольные шахты»[1368].

Эти замечания свидетельствуют о том, что фактор «сырья» играл решающую роль в мышлении Гитлера с самого начала. В своей речи 10 октября 1928 г. он вновь затронул «важность проблемы земли» и рассмотрел причины экономического превосходства США и их более высокого уровня жизни. Причина, на его взгляд, кроется ни в коем случае не в экономическом строе США, а просто в том факте, что Америка обладает «достаточным количеством пшеничных угодий, достаточным количеством природных ресурсов, огромными лесными массивами, огромными рудными месторождениями, огромными угленосными районами, огромными нефтяными источниками. Короче говоря, Америка — страна неимоверных природных богатств»[1369]. Жизненное пространство на востоке было предназначено для создания единой континентальной империи, которая по богатству не только сельскохозяйственными угодьями, но и сырьевыми ресурсами и источниками энергии была бы сопоставима с США. Когда Гитлер затрагивал проблему несоразмерности численности населения и жизненного пространства, он сетовал отнюдь не только на дефицит сельскохозяйственных угодий, но равным образом он говорил и об «отсутствии сырьевых материалов», которые из-за этого приходилось ввозить из-за рубежа[1370].

Неоднократно Гитлер, выступая против марксистов, приводил доводы о том, что даже какой-либо иной экономический строй не сможет устранить эти дефициты, являющиеся следствием нехватки земельных площадей: «Человек живет не идеями, а зерновыми и хлебом, углем, железом, рудами, многими вещами, которые лежат в земле. И если этой земли нет, то бесполезны все теории. Это проблема не экономики как таковой, а земли»[1371].

Из таких замечаний становится ясно, что, когда Гитлер говорил о диспропорции между продовольственной базой и численностью населения, он ни в коем случае не сводил это только к отсутствию сельскохозяйственной земли, а имел также в виду и отсутствие жизненно важных сырьевых материалов. Слово «земля» [«Boden»] использовалось Гитлером в отношении обоих факторов.

В конце июня и начале июля 1931 г. Гитлер в двух своих речах затронул проблему сырья: он выводил критикуемую им экономическую экспансию не в первую очередь из нехватки продовольствия — этот фактор он называет на втором месте, — но прежде всего из необходимости того, что приходилось импортировать отсутствующее сырье в обмен на промышленные товары. «То, что мы вообще смогли достичь довоенного уровня жизни, было связано с тем, что мы искусственно расширили границы нашего ограниченного жизненного пространства таким образом, что приспособились к экономическому порядку или системе, которые открыли перед нами возможность производить в Германии больше некоторых товаров, чем нам самим это требуется, и благодаря излишкам этих товаров завозить все отсутствующее, чего не имелось, а стало необходимым, да и таковым является, то есть прежде всего несметный объем сырьевых материалов, которыми мы вообще не обладаем и которые нам требуются, если мы хотим сохранить наш уровень жизни, а его нам хотелось бы соизмерять с уровнем жизни окружающих нас народов. Огромное число видов сырьевых материалов в нашем жизненном пространстве просто отсутствует, поэтому нам приходится их приобретать…»[1372] Мы знаем, что Гитлер отвергал этот путь приобретения сырья с помощью импорта. Долгосрочное решение могло быть обеспечено по этой причине только приобретением нового жизненного пространства для того, чтобы извлекать это сырье из собственных недр. 3 июля 1931 г. Гитлер заявил, что нынешнее жизненное пространство «слишком бедно полезными ископаемыми, в которых современная промышленность нуждается в качестве сырья; другими словами, стесненное жизненное пространство будет снова и снова заставлять нас искать выход из такого затруднительного положения»[1373].

В 1931 г. Гитлер, беседуя также с Вагенером, обосновал свою концепцию завоевания жизненного пространства на востоке отсутствием сырьевой базы Германии: «И кроме того, чтобы Европа могла выстоять в решающей битве с Америкой, Европе нужны зерно, мясо, древесина, уголь, железо и нефть России»[1374].

Эрнст Ганфштенгль, один из ближайших приближенных Гитлера в ранний период, до прихода к власти, позднее пресс-секретарь НСДАП по связям с зарубежной прессой, рассказывает о беседе Гитлера с неким японским профессором, которая состоялась примерно на рубеже 1931 и 1932 гг. Во время этой беседы Гитлер подчеркнул, что как Япония, так и Германия нуждается в «сырье, которое обеспечит нашу независимость от мирового рынка и, следовательно, наше национальное будущее»[1375]. В своей речи в Рейхстаге 17 мая 1933 г., посвященной внешней политике, Гитлер дал следующий анализ экономического положения Европы: «Нынешнее экономическое положение Европы характеризуется перенаселенностью европейского Запада и бедностью почвы этих областей определенными сырьевыми ресурсами, которые именно в этих регионах с древней культурой совершенно необходимы для привычного там уровня жизни»[1376]. В своей речи в Рейхстаге 28 апреля 1939 г., давая ответ на послание президента США Рузвельта, он снова провел сравнение ограниченного жизненного пространства Германии и обширной территории Америки: «У вас страна с огромными богатствами, всеми полезными ископаемыми, достаточно плодородная, чтобы накормить и обеспечить всем необходимым более полумиллиарда человек. <…> Плодородие нашей страны не идет в сравнение с плодородием вашей. Бесчисленные ресурсы недр, которые вам в неограниченных количествах предоставляет природа, у нас отсутствуют»[1377]. А вот что Гитлер, конечно, не добавил: что он ни под каким видом не был готов смириться с этим невыгодным положением Германии по отношению к США, но что через завоевание нового жизненного пространства в России он намеревался создать в Европе сравнимую по богатству сырьевыми ресурсами континентальную империю, которая была бы в состоянии противодействовать США.

Когда после нападения на Россию этот план, казалось бы, стал близок к реализации, он говорил не только о необходимости поселения крестьян на востоке, но и об огромных экономических перспективах, открывающихся благодаря обладанию источниками сырья и энергетическими ресурсами России. 19/20 августа 1941 г. Гитлер заявил в застольной беседе: «_мы будем снабжать Европу также железом. Если Швеция вдруг не захочет [осуществлять поставки железной руды], что ж, тогда мы привезем ее с востока»[1378]. 17 сентября 1941 г., как зафиксировал в своей записи Кёппен, он говорил о «важности завоеванного Криворожского железорудного бассейна. Если на полное восстановление огромных промышленных установок может потребоваться и целый год, то все же к эксплуатации рудных месторождений необходимо приступить в ускоренном режиме и усиленно. Производство примерно одного миллиона тонн железа и руд в месяц устранит практически все затруднения в области удовлетворения потребностей, поскольку от наличия железа в достаточном объеме как-то зависит, однако же, все»[1379]. А примерно через неделю он сказал: «Страна, которую мы сейчас осваиваем, является для нас лишь источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1380]. Очевидно, Гитлер имел в виду следующее: жизненное пространство на востоке не должно было становиться местом размещения промышленного оборудования для производства готовой продукции[1381]. Важно отметить при этом, что он недвусмысленно охарактеризовал завоеванные территории как «источник сырья». Спустя несколько недель, во время застольной беседы 13 октября 1941 г., он вновь говорил о том, что завоеванное жизненное пространство обеспечит Европе автаркию: «Где мы найдем территорию с железом такого качества, как украинское? Где [находятся] никель, уголь, марганец и молибден? Это те же источники марганца, из которых его получала еще Америка. А кроме того, есть возможность выращивать масличные и каучуковые культуры!

При наличии 40 тысяч гектаров посевных площадей будет удовлетворена вся наша потребность в каучуке»[1382]. Прошло несколько дней, и 18 октября 1941 г. Гитлер сказал, что русские озера «обеспечат Германии неисчерпаемые плантации тростника. На их берегах следовало бы сразу же построить заводы по переработке целлюлозы»[1383]. 26/27 октября 1941 г. он назвал Украину «европейской Индией» и заявил: «С востока нас больше никто не выкинет! Мы владели монополией на калий. К этому теперь мы получаем монополию на хлеб, уголь, железо, древесину»[1384].

26 октября 1941 г. Кёппен записал следующее высказывание Гитлера: «Затем фюрер говорил о том, что эта война сделает Европу в значительной степени независимой от колоний. Если предыдущие войны уже сделали нас независимыми от сахарного тростника, чилийской селитры, индиго и коры хинного дерева, то эта война повлекла бы за собой самообеспечение каучуком, резиной и хлопком»[1385]. 4 февраля 1942 г. он заявил: «Только разум велит нам идти на восток. <…> На востоке есть железо, уголь, зерно, древесина»[1386].

30 мая 1942 г. Гитлер выступил с секретной речью перед молодыми военными кадрами на тему: «Была ли Вторая мировая война неизбежной?». При этом он повторил свою теорию о необходимом соответствии между жизненным пространством и численностью населения, подчеркнув в этой связи, что он рассматривал жизненное пространство прежде всего как источник сырья: «Если не стремиться к расширению жизненного пространства, то в один прекрасный день обязательно возникнет диспропорция между численностью населения, которая постоянно растет, и жизненным пространством, которое остается прежним. Таков предумысел природы: ведь именно этим она заставляет человека вести борьбу, как и любое другое существо в мире. Это борьба за пропитание, борьба за основы жизни, за сырье, которое дает земля, за полезные ископаемые, которые лежат в ее недрах, и за плоды, которые она дает тому, кто ее возделывает»[1387]. Это всего лишь несколько предложений, но в них проявляется социал-дарвинистское мировоззрение Гитлера, его теория о связи между численностью какого-либо народа и жизненным пространством и — что имеет определяющее значение в нашем контексте — тот факт, что он рассматривал жизненное пространство прежде всего в аспекте сырьевых материалов и полезных ископаемых.

В застольной беседе 9 августа 1942 г. Гитлер снова упомянул сырьевые ресурсы и полезные ископаемые, в связи с которыми восток представлялся ему столь ценным: «Древесины у нас достаточно, железа неограниченное количество, крупнейшие месторождения марганцевой руды в мире, нефть — всего через край!»[1388] 28 августа 1942 г. он упомянул, что прочитал сейчас некое описание, «из него следует, что Кавказ, определенно, самый богатый полезными ископаемыми регион в мире; он состоит из древнейших пород: гнейса и гранита. Я не знал, что там также есть и месторождения никеля»[1389]. Насколько Гитлер был впечатлен русскими месторождениями полезных ископаемых и сырья, проявилось во время подробной беседы, которую он провел 10 декабря 1942 г. с вождем (фюрером) голландских национал-социалистов Мюссертом: «восток располагает гигантскими запасами сырья, и безразлично, идет ли речь о сельском хозяйстве или о руде. Россия, несомненно, является самой богатой страной на Земле. Стоит только подумать о залежах железной руды в Керчи, о запасах нефти, редких металлах и т. д. Кроме того, в распоряжении России имеется важнейшее сырье — человек»[1390].

Цель завоевания нового жизненного пространства на востоке иногда формулировалась очень откровенно даже в национал-социалистической пропаганде. Так, 17 ноября 1942 г. на митинге НСДАП Геббельс следующим образом обосновал смысл войны: «И вот когда мы пошли в наступление на восток и будем и далее наступать, то это — не из чисто теоретических соображений, не только для того, чтобы спасти Европу. [Кстати это была популярная тема нацистской пропаганды. — Р. Ц.] Если бы речь шла только о Европе, мы бы спасение Европы охотно вверили ей самой. Но помимо этого — также и для расширения нашего жизненного пространства. Ныне мы хотим владеть пшеничными полями на Дону и Кубани и хотим через это положить свою руку на хлебный мешок Европы! Теперь мы хотим владеть нефтяными источниками и месторождениями железа, угля и марганца. Мы хотим добыть себе колониальные владения на собственном европейском пространстве, и это наша цель в обозримом периоде…»[1391]

Все эти высказывания показывают: несомненно, Украина должна была стать для Гитлера также «житницей Европы»; жизненное пространство, которое нужно было завоевать, должно было также выполнять функцию дополнительной аграрной территории, как мы показали в предыдущей главе, но отнюдь не исключительно эту функцию. Как минимум столь же большое значение он придавал полезным ископаемым и сырью, железу, руде, никелю, марганцу, молибдену, углю, а также прежде всего источникам нефти в России. Это сырье было ему необходимо, разумеется, для снабжения германской промышленности, которая, исходя из этих соображений, должна была получить огромный подъем. Это не имеет ничего общего с концепцией деиндустриализации или «утопией реаграризации». Возможно, этому неверному пониманию способствовало воззрение Гитлера о том, что на самом востоке вовсе и не должно было осуществляться промышленное производство готовой продукции, воззрение, которое можно понять только в контексте его принципиального неприятия экспорта капитала. Однако, прежде чем мы перейдем к рассмотрению этого круга проблем, следует обсудить еще одну функцию завоеванных восточных территорий. Гитлер рассматривал их не только как дополнительную сельскохозяйственную территорию, источник сырья и энергии, но и как рынок сбыта — аспект, который, как и только что описанный, до сих пор упускался из виду.

По сравнению с функцией дополнительного аграрного региона и источника сырья жизненное пространство в качества рынка сбыта имело для Гитлера, однако, второстепенное значение. По крайней мере, он начал развивать эту перспективу только после уже осуществленного нападения на СССР, когда он предавал гласности свое видение будущего применительно к формированию теперь уже захваченного жизненного пространства в своих монологах в штаб-квартире фюрера.

Его представления в этом отношении показывают, что он рассматривал население Советского Союза как «туземцев» или «аборигенов», такое наименование он порой использовал. Например, 17/18 сентября 1941 г. он сказал: «Украинцам мы будем поставлять головные платки, стеклянные бусы как украшения и то, что обычно нравится колониальным народам»[1392]. На следующий день он заявил: «Возможности сбыта на российском рынке товаров первой необходимости и готовой продукции обеспечат саксонской промышленности небывалый подъем. А если потом ввести государственную монополию на такие незаменимые вкусовые товары, как алкоголь и табак, то население оккупированных территорий будет полностью в наших руках»[1393]. Эти слова показывают, что Гитлер в результате завоевания жизненного пространства на востоке отнюдь не стремился обратить вспять процесс индустриализации, совсем наоборот, для саксонской промышленности он ожидал, что у нее будет «небывалый подъем». Точно так же 25 сентября 1941 г. он недвусмысленно охарактеризовал восток как будущую «сферу сбыта» для немецкой промышленности[1394]. Сферу сбыта, как он подчеркнул 13 октября 1941 г., не только для Германии, но и для «народов, которых мы принимаем в наш экономический строй». И пусть эти народы «приобщаются к природным богатствам освоенных восточных территорий и находят там рынок сбыта для своей промышленной продукции. Нам нужно только открыть им эту перспективу, и они сами вольются в наш строй. Эта территория, организованная для Европы, означает ликвидацию всяческой безработицы»[1395].

В беседе с хорватским посланником Будаком 14 февраля 1942 г. Гитлер сказал, что у жителей СССР «отсутствует самое примитивное, что требуется для жизни. У людей там нет даже самой простой кухонной посуды, самых простых приспособлений, и во время своих поездок по стране он не видел ни одной женщины, которая носила бы даже самые скромные украшения. И это все в стране, почва которой столь богата, как нигде в Европе. Если уж мы наведем порядок в этих областях, то люди там приобретут больше, чем они когда-либо мечтали, и при этом в своей массе они стали бы представлять огромную покупательную способность для европейских товаров. Вот ведь полнейшая нелепица, но европейцы устремлялись в Восточную Азию, в Китай или бог знает куда, лишь бы найти рынок сбыта для своей продукции, а при этом на границах Европы сейчас открылась сфера сбыта с почти неограниченными возможностями»[1396].

6 августа 1942 г. Гитлер вновь изложил свою бесчеловечную концепцию полного порабощения каких-то «смехотворных сотен миллионов славян», которых, по его словам, следует «поглотить или вытеснить». «К сезону сбора урожая в каждом более или менее крупном селении будет устраиваться базар, куда мы будем поставлять наш бросовый дешевый товар. На этом же базаре будут продаваться зерно и плодовые. Как только кто-то что-то такое продаст, он сразу же может сделать закупку. За нашу продукцию будет поступать сумма, которая значительно превысит наши затраты на производство или приобретение. Разница должна пойти в казну рейха, чтобы таким образом окупить военные расходы. Заводы сельскохозяйственного машиностроения, другие специализированные отрасли промышленности, транспортная отрасль, промышленность товаров широкого потребления получат огромный импульс. Самый дешевый и пестрый ситец здесь пойдет великолепно»[1397].

Это высказывание и целый ряд других демонстрируют, что Гитлер, который был удивительным образом в значительной степени впечатлен идеями Карла Мая[1398], видел в колонизации востока некое подобие колонизации Америки. «Крестьянин-ополченец» сравним с ковбоем, а «туземцы» — сравнимы с индейцами, которым можно втюхивать дешевые украшения, барахло, алкоголь и табак. 8 августа 1942 г. такой подход был весьма отчетливо продемонстрирован Гитлером в застольной беседе: «Против партизан здесь ведется борьба, как в боях с индейцами в Северной Америке. Победит более сильная раса, и это мы. Осенью мы должны организовать близ какой-либо железнодорожной станции по одну из ее сторон рынок, такой как немецкая ежегодная ярмарка, а по соседству организовать пункт сдачи для зерновых. Там должно быть все — всяческие тряпки и безделушки, какие бывают и у нас в сельской местности. В Саксонии произойдет подъем в промышленности, какого никогда раньше не бывало. У нас будет промышленность, нацеленная на экспорт. Тогда-то снова сможет проявить себя их изобретательский дух»[1399].

Нет необходимости заводить дискуссию о бесчеловечности колонизационных планов Гитлера — да он и сам характеризовал себя подчас противником гуманности, поскольку она противоречила его социал-дарвинистским взглядам. Однако в нашем контексте интересен один определенный аспект высказываний Гитлера. Когда он говорил о подъеме различных специализированных отраслей промышленности, транспорта и производства товаров широкого потребления, когда он снова и снова предавался мечтаниям о подъеме, который немецкой промышленности будет придан благодаря завоеванию жизненного пространства на востоке — с одной стороны, из-за бесконечно широкой сырьевой базы, с другой стороны, в качестве рынка сбыта, — все это не имеет ничего общего с «аграрной утопией» или с желанием отрешиться от индустриального общества.

И наоборот, наши результаты могут привести к выводу о том, что экономическая теория империализма может внести гораздо больший вклад в объяснение воли национал-социалистов к экспансии, чем это до сих пор хотели признать в так называемой «буржуазной» историографии. Конечно, понимание того, что захват жизненного пространства на востоке отнюдь не был для Гитлера средством «реаграризации», но что он рассматривал Россию в том числе и напрямую именно как источник сырья и рынок сбыта, может быть привлечено марксистской историографией для подкрепления тезиса о «фашистском империализме». Однако против такого толкования говорит, в частности, тот аргумент, что Гитлер, как мы показали на с. 334–335, решительно выступал против постановки этих источников сырья на службу частнокапиталистическому стремлению к наживе и категорически выступал за то, чтобы экономику на востоке априори следовало организовывать на государственной основе. В какой мере это все же допускает толкования в духе теории «государственно-монополистического капитализма», мы здесь обсуждать не имеем возможности. По крайней мере, следует принимать во внимание, что Гитлер четко дистанцировался от практики экспорта капитала, характерной для монополистической фазы капитализма, о чем свидетельствует его неприятие индустриализации России.

Когда 18 сентября 1941 г. рейхскомиссар Эрих Кох, отвечавший за Украину, был приглашен на обед к Гитлеру, Кёппен сделал следующую запись: «Склонность фюрера, который рассматривает разрушение крупных русских городов как предпосылку длительного срока нашей власти в России, была еще более подкреплена рейхскомиссаром, который хочет по мере возможности разгромить украинскую промышленность, чтобы вернуть пролетариат на село»[1400]. Как уже упоминалось, Гитлер заявлял в своих застольных беседах также, что завоеванные восточные территории, на его взгляд, являются «для нас только источником сырья и сферой сбыта, а не поприщем для промышленного производства»[1401], что подтверждается и Шпеером: «Позже, согласно его [Гитлера] воле, оккупированные восточные территории должны были быть даже деиндустриализированы, поскольку промышленность, по его мнению, стимулирует коммунизм и порождает нежелательный слой интеллигенции»[1402].

Здесь уже становится очевидным мотив Гитлера, почему он отказался от индустриализации России. Промышленность и крупные города, по мнению Гитлера, расширили бы и мобилизовали возможности сопротивления и дух сопротивления порабощенных «туземцев». Поэтому центр промышленности, как тяжелой, так и производящей потребительские товары, по-прежнему должен был оставаться в Германии. А вот там, как мы видели, она должна была получить небывалый подъем. Таким образом, отказ Гитлера от индустриализации России не имеет ничего общего с принципиальным антимодернизмом, с враждебностью к современному индустриальному обществу, а вытекает из его концепции подчинения и порабощения, которая должна была пресечь в зародыше любую возможность сопротивления. Поскольку, однако, пролетариат в большей степени способен к солидаризации и политизации, чем сельское население, а города всегда в большей степени представляют собой ячейки революционного подъема, чем деревни, — по крайней мере, так считал Гитлер, — он хотел сосредоточить промышленность, насколько это возможно, на Западе. «Насколько это возможно» означает следующее: Гитлер, конечно, не был настолько наивен, чтобы предполагать, что можно будет осуществлять эксплуатацию сырья без наличия какой-либо промышленности. Об этом свидетельствует, например, его высказывание от 18 октября 1941 г., уже приведенное в другом контексте: «Именно русские озера обеспечат нам неисчерпаемые плантации тростника. На их берегах следовало бы сразу же построить заводы по переработке целлюлозы»[1403]. Также и создание инфраструктуры, конечно, было предпосылкой промышленного освоения восточных областей: «Территория должна потерять характер азиатской степи, стать европеизированной! Для этого мы сейчас строим большие транспортные магистрали к южной оконечности Крыма, к Кавказу; на эти транспортные магистрали, как на нитку жемчуга, будут нанизываться немецкие города, а вокруг них — немецкие поселения»[1404]. 26 февраля 1942 г. он говорил о том, что построит шоссе протяженностью 1500 километров на оккупированных восточных территориях, «я размещу поселения вдоль шоссе, как на нитке жемчужных бус, через каждые пятьдесят-сто километров, в дополнение к этому еще несколько более крупных городов»[1405].

Следовательно, Гитлер даже выступал за строительство городов и планировал создать обширную инфраструктуру на востоке — но только для немцев и других поселенцев из Скандинавии, западных стран и Америки. «Туземцы» должны были быть «отсеяны» по расовым аспектам, т. е. «еврея-разрушителя мы полностью исключим», а части населения Украины, признанные Гитлером расово ценными, были бы подвергнуты онемечиванию. «Есть только одна задача: проводить германизацию, привлекать немцев и рассматривать коренных жителей как индейцев»[1406]. Таким образом, деиндустриализации русской промышленности и разрушению русских городов отвечала на другой стороне концепция строительства новых немецких городов и создания обширной инфраструктуры. Вместе с тем концентрация промышленных производственных мощностей должна была осуществляться в центре Европы, в Германском рейхе[1407].

Чтобы понять отрицание Гитлером индустриализации России, следует разобраться с его принципиальной позицией в отношении экспорта капитала, поскольку его планы по демонтажу промышленности в оккупированной России прямо вытекают из его критики экспорта капитала. Мы в значительной степени вынесли за скобки этот аспект при изложении гитлеровской критики экономической экспансии, поскольку здесь в основном речь шла об экспорте товаров. Однако здесь следует вкратце обрисовать, почему Гитлер был противником экспорта капитала.

В связи с критикой Гитлером экономической экспансии мы увидели его взгляды на то, что в результате экспорта капитала из промышленно развитых стран в слаборазвитые страны якобы еще больше ускоряется их индустриализация, что приведет к нарастающему сужению мирового рынка сбыта. Между тем такая «система компаний-филиалов», как продолжил Гитлер в своей «Второй книге», «все больше и больше создавалась в таких странах из чисто капиталистических интересов. При этом, однако, надо учитывать следующее: немецкий народ, например, живо заинтересован в том, чтобы строить корабли для [sic] Китая на немецких верфях, потому что это дает определенному количеству людей нашей национальности возможность пропитания, а его у них не было бы на нашей собственной земле, которой ныне не хватает. Но у немецкого народа нет интереса в том, чтобы, скажем, какая-нибудь немецкая финансовая группа или даже немецкий завод учредил бы в Шанхае так называемую дочернюю верфь-филиал, которая начнет строить корабли для Китая, используя китайских рабочих и зарубежные сорта стали, даже если сама компания будет получать определенную прибыль в виде процентов или дивидендов. Наоборот, ведь результатом этого будет только то, что немецкая финансовая группа получит сколько-то миллионов прибыли, вот только вследствие непоступления из-за этого заказов из немецкой экономики будет изъята сумма, намного превышающая упомянутые прибыли». Гитлер, однако, придерживался мнения, что нынешнюю экономику все более и более определяют «чисто капиталистические интересы» и что потому система учреждения филиалов или дочерних предприятий будет только распространяться[1408].

Таким образом, Гитлер в своей аргументации проводит различие между общими интересами немецкого народа и частными интересами отдельных капиталистических компаний. Однако в случае, если экспорт капитала осуществляется лишь в интересах получения максимальной прибыли капиталистическими компаниями, а не в интересах народа, то Гитлер его отвергает. Из этого следует вот какой вывод: в национал-социалистском государстве, в котором капиталистические интересы больше не имеют решающего значения, но в котором осуществляется примат политики, экспорт капитала должен во все большей степени пресекаться. В речи 26 июня 1931 г. Гитлер вновь привел пример завода в Шанхае и подверг критике тот факт, что учреждение таких компаний-филиалов «может отвечать капиталистическому интересу, но быть вредным для немецкого народа»[1409].

На заседании Комитета по экономической политике правительства рейха 24 апреля 1933 г., которое было созвано, в частности, для определения позиции Германии на Всемирной экономической конференции в Лондоне, Гитлер посетовал на «то, что за последние 20 лет мы отказались от принципов, которые в прошлом привели к созданию нашей экономика. Это включало, по его словам, например, размещение производства ближе к местонахождению залежей сырья. Если бы этот экспорт средств производства продолжался бесконечно, то жизненные предпосылки для европейской промышленности просто иссякли бы»[1410]. В качестве цели переговоров немецкой делегации на Всемирной экономической конференции Гитлер предложил в связи с этим заключить соглашение между промышленно развитыми странами об «ограничении экспорта средств производства», т. е. о сокращении экспорта капитала[1411].

То, что Гитлер отвергал индустриализацию нового жизненного пространства, которое нужно было завоевать, было следствием его принципиального скептического отношения к последствиям экспорта капитала в слаборазвитые страны. С особой четкостью причины, побудившие Гитлера занять такую позицию, были высказаны во время застольной беседы 25 сентября 1941 г.: «Себе же во вред англичане индустриализировали Индию. Результат: в Англии растет безработица, британский рабочий нищает. Миллионы безработных насчитываются в Америке! В такой ситуации следовало бы начать проведение совершенно новой экономической политики: отвязаться от золотого стандарта и для этого размещать производство внутри [собственных стран]». Из такого рода рассуждений Гитлер сделал вывод, на который уже указывалось в этой книге, о том, что жизненное пространство на востоке не должно быть для Германии «поприщем для промышленного производства»[1412].

Такие же рассуждения можно найти и в другой застольной беседе Гитлера, состоявшейся 31 января 1942 г. И снова он привел пример «Индия— Англия», причем следует отметить, что Гитлер часто называл Россию европейской Индией Германии, т. е. России в экономическом плане должна была быть уготована та же функция, которую Индия выполняла для Англии, хотя он, правда, не хотел повторить роковую ошибку. Гитлер высказался за то, чтобы Англия рассматривала Индию как рынок сбыта, например для ситца; в свою очередь, Россия должна была стать рынком сбыта для Германии, однако потом добавил: «Ситец первоначально поставлялся из Англии. И лишь позже и там [в Индии] были построены фабрики. При этом была занята капиталистическая позиция; упразднение долгих транспортных путей и дешевая рабочая сила принесут, как полагали, повышение доходов, которое просто непозволительно упускать. Зато сегодня в Англии имеется армия безработных, насчитывающая два с половиной миллиона человек!»[1413]

Как видно из двух последних приведенных цитат, Гитлер придерживался мнения, что промышленное производство следует «размещать внутри [собственной страны]», а не проводить индустриализацию колоний или эрзац-колоний (чем в глазах Гитлера было жизненное пространство на востоке). Причина: для капиталистической компании может оказаться выгодным открывать филиалы непосредственно на местах, поскольку там имеется дешевая рабочая сила, а длинные транспортные маршруты отпадают. Однако, как наглядно показывает пример Англии, это приведет к безработице в стране-метрополии.

Это свидетельствует о том, что отказ Гитлера от индустриализации России проистекает вовсе не из неприятия индустриального общества, а из принципиального скепсиса в отношении экспорта капитала, который в конечном итоге привел бы только к безработице в собственной стержневой стране. Площадки промышленного производства следовало бы сосредотачивать в самой Германии, и на них начался бы колоссальный подъем за счет почти неограниченных запасов сырья и энергии на завоеванном жизненном пространстве на востоке, а также за счет открывающихся там новых возможностей сбыта.

Мы сейчас рассмотрели различные экономические определения функций жизненного пространства на востоке. И здесь следует отметить, что жизненное пространство имело для Гитлера еще и неэкономические функции, прежде всего он придерживался тезиса о том, что как можно большее жизненное пространство в будущем имело бы решающее военно-географическое значение[1414]. В этой главе мы так подробно рассматривали функцию жизненного пространства в связи с тем, что задуманные Гитлером переселение крестьян и деиндустриализация отображаются как первейшее доказательство «аграрной утопии» и оппозиции современному индустриальному обществу, за которые якобы выступал Гитлер.

Независимо от вопроса об экономической функции жизненного пространства на востоке в следующей главе мы хотим рассмотреть отношение Гитлера к индустриальному обществу и при этом выяснить, обнаруживается ли в его случае принципиальная оппозиция современному индустриальному обществу, в связи с чем можно было бы говорить об «антимодернистском» целеполагании Гитлера.

Позиция Гитлера в отношении современного индустриального общества, техники и массового производства не может быть адекватно истолкована без предварительного знакомства с его критикой «нетребовательности, неприхотливости» и с его тезисом о постоянном повышении уровня жизни в результате динамики постоянно растущих потребностей.

6 марта 1927 г. Гитлер вновь высказался о противоречии между численностью населения и продовольственной базой, в этом контексте он пытался оспорить мнение о том, что оба этих фактора можно было бы привести в соответствие с помощью «внутренней колонизации», за счет вовлечения земель в сельскохозяйственный оборот и более интенсивной обработки почвы. Гитлер привел следующие аргументы: то, что народ приобретет благодаря внутренней колонизации, будет «основательно сметено из-за того, что народ со временем увеличивает свои собственные запросы до бесконечности, что отдельный человек не такой уж нетребовательный, что у человека более высокие потребности; таким образом, то, что в больших объемах будет давать земля, полностью пойдет в расход из-за того, что возрастут потребности». Такая тенденция развития наблюдается не только в Германии, но и во всем мире[1415].

Примерно через три недели Гитлер довольно подробно повторил эту аргументацию в своей речи. И в ней он снова выступил против воззрения о том, что противоречие между численностью населения и продовольственной базой может быть в корне устранено, например, путем внесения в почву искусственных удобрений и т. п. Правда, сельхозпроизводство в результате этого было бы значительно увеличено, но тем не менее этого оказалось бы недостаточно, чтобы прокормить возросшую численность населения. «Почему? Потому что с течением времени и по мере перемен не только увеличилась сама численность населения, но и выросли потребности отдельных людей, то есть те большие урожаи, которые даст возделывание земли, послужат в лучшем случае для удовлетворения растущих, постоянно возрастающих потребностей индивидов. Потребности предков, скажем, этого города сто лет тому назад были лишь малой частью тех запросов, которые данный город имеет ныне. Мы это даже не осознаем, но это все-таки так. Человек предъявляет все более высокие запросы, и неудовлетворение более высоких запросов сегодня воспринимается болезненнее, чем 80 лет назад, когда их, может быть, еще не было. Однако именно определенный рок — он движет человека вперед. Человек смотрит на высшее руководство своего общества и все время плетется позади, извиваясь как змея армейской колонны. Впереди авангард, потом головной отряд и за ним войска, за ними идут тылы, а потом и люди, народ, во главе у него свои лидеры. Возможно, лет триста тому назад у тогдашних руководителей и лидеров еще не было тех даров природы и нужных для жизни товаров, которыми в среднем владеют нынешние люди. И сегодня человек смотрит не назад, а вперед, на сегодняшних лидеров»[1416].

Таким образом, Гитлер исходит из заданной закономерности, согласно которой человеческие потребности и жизненные притязания постоянно возрастают. Он уже развил этот тезис в «Майн кампф»[1417], а также изложил его во «Второй книге». Там, однако, добавлен еще один аргумент: «Здесь уровень жизни создается как образец, прежде всего благодаря знанию условий и жизни в американском Союзе. Подобно тому как жизненные потребности в равнинной местности возрастают благодаря медленному восприятию и влиянию жизни крупных городов, также возрастают жизненные запросы целых народов под влиянием жизни более обеспеченных, более богатых наций. Нередко люди, народ воспринимает некий уровень жизни как недостаточный, хотя еще лет за тридцать до этого он мог бы показаться максимальным, просто только потому, что они за прошедшее время узнали об уровне жизни другого народа. Однако чем больше современная техника и особенно общение позволяют преодолевать пространства и чем больше народы приближаются друг к другу, тем интенсивнее благодаря этому их взаимоотношения, тем больше условия жизни будут налагать отпечаток друг на друга и предпринимать попытки приспособиться друг к другу. Мнение о том, что можно продолжительное время удерживать людей с определенными культурными способностями и также с реальной культурной значимостью, апеллируя к знаниям или идеалам, которые ниже того уровня жизни, который считается в целом общепризнанным, это мнение ошибочно. И в частности, широкие массы редко будут относиться к этому с пониманием»[1418].

Подытожим рассуждения Гитлера: всегда существовавшая тенденция к постоянному увеличению потребностей людей в настоящее время значительно усилилась, потому что в результате расширения сети международных коммуникаций пример в особенности США повышает запросы также и других промышленно развитых стран, увеличивает потребность масс в постоянном повышении уровня жизни. Сам Гитлер, как мы еще увидим, восхищался техническими и промышленными возможностями Америки и обусловленным этим высоким уровнем жизни.

Гитлер, как он подчеркивал 26 июня 1931 г., исходил из того, что «наш народ достиг определенного уровня жизни и любое соскальзывание вниз с этого уровня жизни рассматривает как невыносимое ухудшение». Он добавил, что правомерность такого взгляда народа на вещи нельзя отрицать[1419]. На заседании Генерального совета экономики 20 сентября 1933 г. он заявил, что «прежде всего необходимо бороться с идеологией отсутствия запросов и систематического ограничения потребления, то есть с исходящим от коммунизма культом примитивизма. Этот большевистский идеал постепенного регресса цивилизационных притязаний неизбежно должен привести к разрушению экономики, да и жизни в целом. <…> Решающий аспект заключается не в том, чтобы все ограничивали себя, а в том, чтобы все стремились продвигаться вперед и совершенствоваться. Немецкая экономика может выживать только при совершенно определенном уровне спроса и при совершенно определенном культурном запросе немецкого народа»[1420].

Против этой «теории примитивности» Гитлер выступил также в своей речи на Международном салоне автомобилей и мотоциклов в Берлине 15 февраля 1936 г. Хотя все новые изобретения, подчеркнул он, первоначально шли на пользу лишь ограниченному кругу лиц и поэтому рассматривались как «предметы роскоши», однако, по истечении некоторого времени прежние предметы роскоши становятся совершенно нормальными вещами также и для широких масс. «Покупка автомобиля — вещь в столь же малой степени вредная для общества, как когда-то считалось вредным для общества вставлять в окна своего дома вместо традиционных промасленных шкур животных кусочек современного стекла. Разработка такого изобретения неизбежно выливается также и в практическое применение, но всего лишь у нескольких человек, однако затем использование изобретения все больше ширится и постепенно охватывает всех». Это можно сказать и об автомобиле, он в будущем должен будет превратиться из предмета роскоши в предмет массового потребления. По мнению Гитлера, автомобильная промышленность была «беспрецедентно многообещающей и перспективной», что он вновь подтвердил на примере США, где по дорогам уже передвигаются 23 млн автомобилей и ежегодно выпускается от трех до четырех миллионов новых, в то время как в Германии в эксплуатации находилось около 450 тысяч авто, а объем производства в 1932 г. доходил всего до 46 тысяч. В этом контексте он критически высказался о немецких предпринимателях, которые не разглядели, «что автомобиль должен стать инструментом широких слоев общества, а иначе дремлющий в нем общий потенциал развития просто не состоится. Автомобиль либо будет дорогостоящим объектом роскоши для всего нескольких одиночек и тем самым не будет обладать большой важностью для экономики в целом в долгосрочной перспективе, либо он действительно призван дать экономике тот огромный толчок, на который он способен по самой своей сути, и тогда он должен превратиться из предмета роскоши для нескольких одиночек в потребительский объект для всех». Однако это может произойти только в том случае, если удастся «привести расходы на приобретение, эксплуатацию и на содержание в исправном состоянии этого автомобиля в приемлемое соотношение с доходами этой широкой массы нашего народа, как мы уже видели это в Америке на столь блестящем примере удачного решения»[1421].

Здесь на практическом примере становится понятным тезис Гитлера о необходимости постоянного повышения уровня жизни. Это, однако, относилось не только к отрасли товаров широкого потребления, но и, например, к возможностям туризма. Так, Гитлер сказал в своих застольных беседах 27/28 сентября 1941 г.: «В будущем каждый рабочий будет получать свой отпуск, несколько дней, принадлежащих полностью ему, а еще раз-другой в жизни каждый сможет совершить свой морской круиз. Неправильно говорить: „Нет, Боже упаси, люди утрачивают свою умеренность!“ Нетребовательность, неприхотливость — враг всякого прогресса. Мы похожи на американцев тем, что мы предъявляем высокие требования, а вот испанец, например, предпочитает обходиться несколькими маслинами в день, только чтобы за это вообще ничего не надо было делать»[1422].

2 февраля 1942 г. Гитлер с восхищением говорил о современных методах производства американцев и выступил против точки зрения о том, что «такая интенсификация методов производства должна бы привести к тому, что рабочие лишатся всех средств к существованию из-за безработицы. Да, но такое произойдет только в том случае, если я не обеспечу компенсации, подняв уровень жизни в другой области! Человек изначально был земледельцем, а вещи для себя он делал собственными руками. Он изготовлял их не больше, чем требовалось ему самому. По мере того как ему удавалось усовершенствовать методы, он высвобождал отдельных людей и переводил их в сферу ремесленного труда. В целом у немецкого народа только 27 % населения работает на земле, все остальные — в других областях. Аналогичное происходило потом и в сфере ремесленничества. Благодаря гениализации производственных методов повсюду осуществлялось сокращение числа работников. А потом начали высказываться сумасбродные мысли: дальше повышать уровень жизни нельзя! Но ведь прогресс заключается в том, чтобы делать жизнь людей прекрасней! Только было бы обеспечено пропитание! Тогда я смогу сокращать людей, сколько мне заблагорассудится! Я вот строю, например, автобан вдвое более длинный, при этом теперь мне нужна только половина сил для такой работы, которая несколько лет назад требовала вдвое больше рабочей силы»[1423].

5 июля 1942 г. во время застольной беседы Гитлер упомянул о «чрезвычайной непритязательности жителей Южной Италии». «В такой непритязательности, однако, таится большая опасность. Поскольку большинство людей склонны к лености, они слишком легко теряют желание что-то делать, когда видят, что и без этого вполне можно прожить»[1424]. В речи в конце июня 1944 г. Гитлер сказал, что притязания и запросы народа были «пищей промышленности. Это предпосылка жизни экономики. Возьмите народ, у которого нет никаких притязаний, тогда вам придется в трех четвертях всей экономики „собирать вещички“. Если же вам удастся добиваться возникновения все большего числа потребностей и запросов и, наоборот, если вы дадите понять каждому отдельному человеку, что добиться удовлетворения потребностей ты можешь только трудом, всегда трудом, то мы будем постепенно повышать уровень жизни нашего народа все больше и больше, а многие моменты, которые сначала действуют в плане классового расслоения или дробления, дробления общества, позже, с течением времени становятся моментами, связующими классы»[1425].

Такие высказывания Гитлера, да и вся его теория о непрерывно растущих потребностях и его вытекающее из этого требование постоянного повышения уровня жизни, подкрепляют тезис о том, что «подлинным экономико-политическим достижением Гитлера» было «осознание легитимационной функции ориентированной на потребление политики полной занятости»[1426]. Недостаток некоторых описаний реальности Третьего рейха заключается в том, что сознательно продвигаемая режимом ориентация на потребление осталась в значительной степени невоспринятой. Следует отметить заслугу исследования Ганса Дитера Шефера «Расщепленное сознание», благодаря которому эти до сих пор скрытые аспекты реальности жизни при национал-социализме оказались помещены в поле внимания: «В условиях конъюнктуры производства вооружений через популяризацию таких понятий, как автомобиль/жилой автоприцеп, радиоприемник/ телевизор, фотоаппарат, кухонная техника, моющие средства, гигиенические средства/косметика и т. д., пропагандируются те ценности, которые наше сознание отождествляет почти исключительно с 20-ми годами прошлого века или с периодом Аденауэра»[1427]. О том, какое центральное значение режим придавал удовлетворению потребностей частного потребления, свидетельствует тот факт, что, в отличие, например, от Великобритании, производство гражданской продукции не было значительно сокращено даже в обстановке «тотальной войны»: в 1944 г. оно все еще составляло 93 % уровня 1938 г.[1428]. Распоряжение Шпеера от 1941 г. об увеличении мощностей по производству вооружений было впоследствии ограничено приказом Гитлера «возобновить производство продукции для общего снабжения населения»[1429].

Подведем итог: тезис Гитлера о том, что постоянное повышение уровня жизни есть необходимый закон современного общества, опровергает воззрение о том, что он якобы был противником индустриального общества и использовал индустриальное общество только по необходимости, потому что оно было ему нужно для войны, конечная цель которой заключалась в реализации антимодернистской аграрной утопии[1430]. Такое намерение было бы несовместимо с представлениями Гитлера; более того, оно было бы, по словам Гитлера, выражением «культа примитивизма», идеологии «непритязательности» или выражением «большевистского идеала постепенного регресса цивилизационных притязаний». Здесь следует отметить, что Гитлер рассматривал постоянное повышение уровня жизни как «объективный» закон, но, как ясно демонстрируется в содержании его высказываний, также приветствовал эту закономерность. И вовсе не потому, что он видел в росте материального достатка возможность увеличить индивидуальное счастье, а потому, что видел в постоянном росте потребностей что-то вроде «острой колючки», предохраняющей людей от пассивности, и тем самым в конечном счете соответствовал закону «вечной борьбы», понимаемому им в духе социал-дарвинизма. Цель Гитлера, и это следует подчеркнуть в конце этой главы, вовсе не заключалась, как полагает Тёрнер, в возвращении к «мифическому и эклектично приукрашенному прошлому» и в «бегстве от современного мира»[1431]. Совсем наоборот. Его образцом для подражания было высокотехнологичное индустриальное общество США, которое он презирал за бескультурье и чью капиталистическую экономическую систему он критиковал, но чьей промышленной мощью он тем не менее восхищался.

В своей «Второй книге» Гитлер пишет, что «величина и богатство» американского внутреннего рынка» открывают дорогу производственной эффективности, а вместе с ней и производственному оборудованию, которое настолько удешевляет готовые изделия, что, несмотря на огромные зарплаты, предлагать более низкие цены [со стороны европейских держав. — Р. Ц.] уже не представляется возможным». «Величина собственного внутреннего рынка сбыта, его богатство по покупательной способности, а также по сырью [гарантируют] американской автомобильной промышленности такие показатели внутреннего сбыта, которые сами по себе предоставляют возможность использования производственных методов, что в Европе были бы просто неосуществимы, поскольку отсутствуют такие внутренние возможности сбыта. В результате этого сформировался огромный экспортный потенциал американского автомобилестроения. И в данном случае речь идет об общей автомобилизации мира, а это вопрос совершенно неизмеримой важности для будущего. Ибо замена человеческой и животной силы мотором находится сейчас только в самом начале своего развития, а определить, когда оно завершится, в настоящее время попросту невозможно». Мы уже видели, что Гитлер, конечно, не был готов к тому, чтобы фаталистически признать это превосходство США. А завоевание жизненного пространства на востоке должно было бы создать для Германии столь же обширный внутренний рынок сбыта и столь же крупную сырьевую базу, какую уже имели США, следствием же этого должно было стать то, что и в Германии можно было бы сформировать современные индустриальные мощности и добиться исполинских производственных показателей (например, в автомобильной промышленности). Помимо размера жизненного пространства и изобилия сырья, Гитлер выдвинул еще один аргумент в пользу превосходства США, а именно «расовый»: в результате противоречия между численностью населения и продовольственной базой в европейских странах произошла эмиграция в США, которая охватила ценные в расовом отношении «нордические силы Европы». А эмиграция, по твердому убеждению Гитлера, «неизбежно вытягивает из тела нашего народа наиболее стойких, смелых и решительных людей» и таким образом ухудшает расовый состав Германии или европейских стран в той же степени, в какой она предоставляет в распоряжение Соединенных Штатов работников самой высокой квалификации. «Не случайно американский Союз является тем государством, в котором в настоящее время делается подавляющее большинство изобретений, некоторые из которых невероятно смелы. В отличие от старой Европы, потерявшей в результате войн и эмиграции беспредельно много своей лучшей крови, американство [АтепкапегШт] выступает как молодой, расово отборный народ». И с этим фактом Гитлер, конечно, тоже смириться не желал. Он выработал следующее решение: с одной стороны, необходимо завоевать новое жизненное пространство, чтобы разрешить противоречие между численностью населения и продовольственной базой и тем самым устранить необходимость эмиграции в США или же направить эмиграцию на восток. С другой стороны, европейские нации должны проводить некую «осознанно националистическую расовую политику», потому что только такая политика якобы может спасти их от того, что «закон действия будет проигран в пользу Америки»[1432].

Кроме того, в высокой социальной мобильности общества США, в том, что там представителям нижних слоев предлагались якобы большие шансы повышения социального и карьерного статуса, Гитлер видел главную причину того, почему «за последние несколько десятилетий изобилие значимых изобретений чрезвычайно увеличилось особенно в Северной Америке»[1433]. Гитлер сделал из этого вывод, что Германия и в этом должна равняться на США и улучшать возможности социальной мобильности. Так что Гитлер ориентировался на высокоразвитую в промышленном отношении Америку с ее «невероятно смелыми изобретениями» и пытался не просто анализировать причину этого превосходства, но в конечном счете устранить его, чтобы Германия и Европа смогли окончательно преодолеть превосходство США в этой области.

Майор Энгель, адъютант от сухопутных войск при Гитлере в период с 1938 по 1943 г., сделал 5 сентября 1938 г. следующую запись в своем дневнике: «Во время прогулки Ф. [фюрер. — Р. Ц.] очень подробно говорил о транспортных проблемах в мире и утверждал, что разработки автомобилей и увеличение их производства будут означать, что самое позднее через 10 лет повсюду будет не хватать дорог для того, чтобы справляться с уличным движением. Он связывал совершенно особые представления с созданием завода „Фольксваген“. Завод должен был, по его мнению, стать не только хорошим источником иностранной валюты для рейха, но прежде всего дать рабочему что-то на замену велосипеда. Он подчеркнул, что не успокоится, пока с годами производство не будет развернуто так, чтобы в период времени, до которого ему хотелось бы дожить, по крайней мере у каждого квалифицированного рабочего был бы собственный „народный автомобиль“. Придет время, когда на этом пути сначала мотоцикл, его он, кстати, совсем не ценит, а затем и малолитражный автомобиль вытеснит велосипед. На велосипедах будут ездить только маленькие мальчишки и девочки. Расширение автобанов ведется, на его взгляд, слишком медленно, но быстрее просто не получается, потому что нельзя забывать также и о сталелитейной и военной промышленности. Помимо него, пока только всего одна страна осознала проблему дорожного движения, это Соединенные Штаты. Там уже несколько лет тому назад вокруг городов начали строить крупные объездные дороги. Прежде всего там были выстроены многополосные магистрали, в то время как в Германии из-за допотопных средств передвижения, а именно так называют лошадь, целые полки глав районных администраций как сумасшедшие бились за сохранение проселочных дорог, проезжих только в летнее время. Он покончит с этим нелепым подходом и уже дал соответствующие указания гауляйтерам. Через 50 лет лошадь будет разве что показным парадным объектом армии или будет в зоопарках и цирках точно так же изумлять глазеющую молодежь, как сейчас верблюды и слоны»[1434]. Эти высказывания демонстрируют не только восхищение Гитлера автомобилем, который он рассматривал как транспортное средство будущего, но и то, что он ориентировался на Соединенные Штаты, которые аттестовал как единственную страну, где, кроме него самого, осознали существенные проблемы с дорожным движением, которые возникнут в результате этого неминуемого развития.

2 февраля 1942 г. Гитлер в своих застольных беседах потребовал повысить результативность производства в области угля и руды, потому что на угле и железе базируется вся промышленность. Однако такое повышение продуктивности требует, по его словам, более современных и рациональных методов: «Только на этом зиждятся большие успехи американцев. Они производят столько же, сколько и мы, используя треть работников по сравнению с нашим числом занятых. У нас всегда говорили: работа с немецким мастерством. Этими словами хотели уверить в том, что это нечто непревзойденное. Это блеф. Современный гигантский пресс отштампует мне деталь с точностью, которая просто недостижима при нашей ручной работе. Также и их автомобильные заводы они делают с минимумом людей. Первой немецкой фабрикой такого рода должен бы стать завод „Фольксваген“. Мы в этом плане еще далеко не на том уровне, на каком находятся американцы! Все дело в чисто автоматизированной работе, потому-то они могут нанять любого идиота. Получить квалификацию — да там в этом нет никакой необходимости!»[1435] То восхищение, которое Гитлер испытывал от современных американских методов массового производства, контрастировало с антимодернистской критикой этих передовых методов производства, которая была популярна именно в кругах «консервативной революции». В то время как, например, Фрид высказывал критику в связи с тем, что в американских товарах «уже больше нет человеческого труда» (?!) и что «Америка не способна дать качество», а как пример такой неспособности он приводил — так восхищавшую Гитлера — американскую автомобильную промышленность, сравнивал это с немецкими изделиями высокого качества и делал из этого вывод о том, «что американские принципы не могут быть перенесены на немецкую экономику; принципы массы, рациональной логики — на традицию, чутье и качество»[1436], в замечании Гитлера о том, что «мы в этом плане еще далеко не на том уровне, на каком находятся американцы!», ясно выражается, что высокоиндустриальное американское общество было для него ориентиром его усилий и проекцией целевых прогнозов.

Это, заметьте, совсем не означает, что он восхищался американским общественным строем или культурой, наоборот. Однако его завораживало техническое и промышленное развитие. Поэтому-то он подвергал критике манеру германской полемики против США, когда, например, в национал-социалистской прессе их технический уровень и степень индустриализации представлялись негативно. 27 марта 1942 г. он продиктовал корреспондентам недвусмысленное указание, в какой манере следует вести полемику против США и какими аргументами нельзя пользоваться: «В последнее время можно было неоднократно обнаружить, что в полемике против США приводятся неподходящие аргументы. То, что мы приводим против этой нации, это прежде всего полное бескультурье. Например, омерзительное перехваливание кинозвезд свидетельствует об общем отсутствии действительно великих идеалов. Ярко выраженная погоня за сенсациями, не чурающаяся даже самых отвратительных шоу-номеров, таких как женский бокс, борьба в грязи и жидкой глине, как публичные показы уродцев, как выставление напоказ родственников особо подлых преступников и тому подобное, и это является ярким доказательством отсутствия культуры в этой стране. В свете этого факта мы отказываем г-ну Рузвельту в праве выступать судьей над Германией. Этот аргумент должен находиться на переднем плане нашей яростной критики этого ханжи. Однако совершенно неверно высмеивать стремление к цивилизационному развитию в Соединенных Штатах. Между тем решающим является то, что не в США, а у нас в рейхе прогрессивность получила самые славные центры содействия и добилась наибольших успехов[1437]. Лучшие дороги в мире имеет Германия, самые быстрые автомобили производятся у нас. Это наглядно доказали результаты крупных международных гонок. Германские исследователи и изобретатели создали новые первичные вещества, к которым именно в США отнеслись презрительно»[1438].

Это распоряжение Гитлера корреспондентам лишний раз показывает, что он был сторонником промышленного прогресса, что он завидовал США и старался не отставать от их развития и даже превосходить их. Но ведь это как раз полная противоположность мечтаниям о доиндустриальных условиях и идеальном мире аграрной утопии.

В речи 6 марта 1927 г. Гитлер описал процесс индустриализации и его социальные последствия: «Представьте себе, что когда-то в нашем народе не было фабричных рабочих. Но постепенно мелкие ремесленные промыслы были вытеснены. На месте, где орудовали маленькими швейными иглами и маленькими инструментами, возникли фабрики. Это само по себе было не бедой для людей, а благом. Сегодня вы не найдете ни одного даже бедного домика, в окнах которого не было бы стекол. 300 лет назад оконные стекла были редкостью. Почему? Это машины ныне дают возможность производить его настолько дешевым, что ныне любой может его иметь. Если вы выйдете сегодня на улицу, то увидите в садах бутылки, воткнутые в землю. Их используют как бордюры у цветников и т. п. Такая бутылка 100 лет тому назад была еще редкостью, чтобы заработать на нее, требовалось несколько дней. Сегодня это уже больше так в расчет не принимают. Сегодня их используют для украшения садов. Были времена, с тех пор не прошло и восьмидесяти лет, когда только 70 % людей имели сапоги, да и они носили их самое большее по воскресеньям. И было всего несколько процентов людей, которые имели больше одной пары сапог. Связь между заработной платой и трудовыми усилиями становится все меньше и меньше»[1439]. В своих дальнейших рассуждениях Гитлер коснулся социальных последствий этого процесса индустриализации, возникновения пролетариата, безразличия буржуазии к нему, возникновения классового раскола и т. д. Таковы, по его словам, негативные последствия индустриализации. Мы уже подробно описали критику Гитлера в параграфах Ш.З. а — б. В нашем контексте важно следующее: Гитлер рассматривает процесс модернизации или индустриализации как таковой очень позитивно, это не несчастье, а «благо» для людей, поскольку он сделал возможным повышение уровня жизни. «Несчастье» начинается только в тот момент, когда буржуазия начинает безжалостно эксплуатировать пролетариат, выступать против законных требований рабочих, например об ограничении чрезмерно продолжительного рабочего времени.

26 июня 1927 Гитлер снова затронул свою любимую тему, он говорил о неизбежной автомобилизации мира: «Мы живем в эпоху моторизации мира. Мировая моторизация делает невероятные успехи. Она проникает в города и деревни. Все больше и больше она начинает заменять силу человека и животных силой машин, приводимых в движение двигателем». И это «преобразование, масштабы которого мы уже не в состоянии оценить» — дело рук арийца, который один является творцом культуры[1440].

Часто в литературе все еще преобладает представление о том, что Гитлер якобы был представителем реакционной, или антимодернистской, фракции в нацистской партии, в то время как Отто Штрассер возглавлял прогрессивное и социалистическое крыло. Это и без того неверное представление придется исправить, если осмыслить следующую полемику по поводу концепции прогресса, как ее излагает сам Штрассер: Штрассер пишет в своих записках о споре между Гитлером и ним 22 мая 1930 г. Он выдвинул в качестве возражения Гитлеру, что «сначала я должен был бы вообще отрицать так называемый прогресс человечества, поскольку я совершенно не вижу в изобретении ватерклозета никакого культурного акта». Гитлер ответил на это: «Вы же не будете отрицать, что человечество невероятно развилось, начиная с каменного века и заканчивая современными чудесами техники». Штрассер возразил на это, что он не верит в прогресс людей и скорее придерживается мнения, что «человек оставался неизменным на протяжении тысячелетий и остается таким, даже если его внешность и меняется». Полемизируя с Гитлером, он спросил его, считает ли он, например, «что Гёте оказался бы „отсталым“ из-за того, что не ездил на автомашине, или Наполеон из-за того, что ему еще не довелось слушать радио. То, что мы называем прогрессом, я рассматриваю — в соответствии со сформулированным мной законом триединой биполярности — как различные возрастные стадии, причем, говоря о прогрессе, нужно сказать, что это относительный термин». Гитлер возразил на это, что «все это — кабинетные теории, поскольку практическая жизнь все же каждодневно свидетельствует о громадном прогрессе человечества, который получает свой импульс всегда только от великих личностей»[1441].

Этот диспут демонстрирует разительную разницу между мировоззрением Гитлера и пониманием истории «левыми» национал-социалистами, на которое сильно повлияли консервативно-революционные идеологи, такие как Мёллер ван ден Брук и Шпенглер. В отличие от Гитлера Штрассер не признавал прогресса в истории, а ссылался на так называемый «закон триединой биполярности». Согласно этому закону, история представляет собой последовательность поочередных колебаний маятника между «либерализмом» и «консерватизмом», закономерно повторяющихся каждые 150 лет. Эта «теория», которую Штрассер трактовал как «дополнение к учению Шпенглера»[1442], была так же несовместима с верой Гитлера в прогресс и оптимизмом в отношении будущего, как и пророчество Шпенглера о «закате Европы», против которого неоднократно выступал Гитлер[1443]. Восхваление Гитлером прогресса, который виделся ему именно также и в развитии техники, показывает, что он придерживался традиций тех идей XIX века, которые так решительно отвергались консервативно-революционными теоретиками и их сторонниками среди национал-социалистов[1444].

Однажды Гитлер, обращаясь к Вагенеру, сказал: «Вспомните Фауста! Фаустовская воля, фаустовское понимание природы и ее сил, возможностей техники и человеческого гения — вот что должно быть истинными признаками пробуждающейся новой эпохи»[1445]. В интервью представителю агентства Ассошиэйтед Пресс Луи П. Лохнеру Гитлер вновь коснулся ценности великих технических изобретений и заявил, что цель и задачи любого прогресса должны заключаться в том, чтобы сделать целый народ, да и все человечество счастливее[1446]. Такое поклонение «прогрессу» не имеет ничего общего с позицией, пессимистической в отношении культуры и критической в отношении цивилизации.

О вере Гитлера в будущее автомобиля и автомобильной промышленности мы упоминали уже неоднократно, он очень часто повторял свои взгляды на этот счет[1447]. 19 октября 1941 г. в ходе застольных бесед он говорил о необходимости единообразной стандартизации в технической сфере: «Для чего нам в Германской империи нужны сто разных форм раковин умывальников? Для чего [нужна] разница в размерах окон и дверей? Для каждой новой квартиры нужно покупать новый комплект штор! Для своей автомашины я везде найду запчасти, а для своей квартиры — нет. Причина в том, что можно заработать на новых покупках, оформленных зарегистрированными моделями, промышленными образцами и патентным законодательством. Через год или два это безобразие должно быть прекращено! Желание повысить жизненный уровень миллионам наших людей вынуждает нас проводить унификацию, а также использовать стандартные элементы везде, где индивидуальный дизайн не требуется»[1448].

Гитлер вообще был принципиальным сторонником технических новинок. Следует, по его словам, внимательно следить, «чтобы вековечные тенденции консервативной жизни не взяли верх над стремлением к разработке новых технических возможностей», сказал он 28/29 января 1942 г. «Необходимость заставляет нас всегда быть на переднем крае, когда дело касается технического прогресса, она одна обеспечивает нам фору!»[1449]9 февраля 1942 г. Гитлер признался: «Я, скажу совершенно открыто, я без ума от техники. Преимущество всегда будет у того, кто придумывает поразительные технические новшества»[1450]. В случае Гитлера можно уже почти говорить о фанатизме в отношении техники; ему хотелось добиться технизации во всех областях жизни, где это возможно. 28 февраля 1942 г. он говорил, например, о своем намерении «как только наступит мир, каждые пять лет строить по миллиону квартир. <…> При этом нам надо предполагать, что достижения техники наконец-то будут применяться там, где они пока полностью отсутствуют: например, нужно снять нагрузку с домохозяйки!» И Гитлер нарисовал картину современного, полностью механизированного домашнего хозяйства: «Мало того, что кварталы жилых домов должны будут иметь детский сад в непосредственной близости, надо сделать так, чтобы домохозяйке больше не нужно было самой туда отводить детишек, стоит ей нажать на кнопку, как появится няня, чтобы забрать детей. Кроме того, домохозяйке больше не нужно будет относить мусор и кухонные отходы вниз по лестнице или тащить наверх материал для топки, со всеми этими делами должна управляться аппаратура в самой квартире. Будильник, который будит вас по утрам, должен одновременно сделать так, чтобы вскипятилась вода, которая вам нужна для завтрака, и еще много подобных вещей для облегчения жизни. У меня есть муж, я должна всего лишь поручить ему провести техническую модернизацию домашнего хозяйства. Роберт Лей только и ждет того, чтобы пустить в ход свои средства в этом направлении!»[1451] В застольной беседе 11 мая 1942 г. Гитлер упомянул о строительстве мюнхенского метро и объяснил в этом контексте, что «всегда важно полностью использовать все технические возможности, чтобы создать или сохранить лицо города»[1452].

В отношении ведения военных действий Гитлер также не разделял воззрений о том, что решающее значение якобы имеет только боевой дух войск, а техника вторична: «На войне лучшим, т. е. наиболее удачливым солдатом, всегда себя показывает тот, кто имеет новейшие средства техники — и не только средства атаки, но и перевозок или тылового обеспечения — и умеет их использовать. Ситуация „или-или“, либо солдат, либо техника, — это во время войны самая недопустимая вещь, какая только может сложиться. В этой связи лишь такая стратегия будет по-настоящему хорошей, которая развивает технику и ее применение до наивысшего уровня»[1453]. В застольной беседе 28 июля 1942 г. он высказал мнение, что было ошибкой, что во время Первой мировой войны был дан отказ в разрешении на привлечение необходимого числа работников для производства бронеавтомобилей еще в 1917 г., а еще с большим запозданием, только в 1918 г., на производство подводных лодок были направлены около 80 тысяч рабочих. Военное руководство этим допустило «кардинальную ошибку», поскольку оно «таким образом отказалось от усовершенствования военной техники в пользу людских ресурсов вермахта. А ведь решающим фактором для победы в любой войне является всегдашнее обладание „технически лучшим оружием“»[1454].

Несмотря на понимание важности техники для современных методов ведения военных действий, Гитлер подчас не понимал полезности технических новшеств. Наиболее известным примером является его ошибочное решение в случае с самолетом «Мессершмитт» Ме-262, первым реактивным истребителем Германии, производство которого Гитлер первоначально запретил, предположительно по той причине, что неудачный опыт, связанный с тяжелым бомбардировщиком «Хейнкель» Не-177, возбудил в нем скептическое отношение ко всем новым прототипам[1455]. Конечно, такие ошибочные решения Гитлера не являются выражением некой антимодернистской неприязни к технике, тем более что с ними контрастировали другие случаи, когда он, зачастую раньше, чем большинство военных профессионалов, осознавал важность технических новшеств или их влияния на военную тактику. Так, он, выступив против подавляющего большинства узких военных специалистов, принял решение о создании сводных, самостоятельно действующих танковых дивизий и танковых армий. Эти армейские формирования нового типа, которыми в 1938 г. располагала только немецкая армия, оказались в первые два года войны оружием, решавшим успех военных кампаний, позднее их стали копировать во всех других армиях. Хаффнер охарактеризовал их создание как «личную заслугу Гитлера и его величайшее достижение на военном поприще»[1456].

С другой стороны, Гитлер, как представляется, не осознавал в необходимой степени значимость научных исследований для разработки военной техники, на это указывает Людвиг в своем исследовании «Техника и инженеры в Третьем рейхе»[1457]. Большую значимость Гитлер придавал предложениям по совершенствованию боевой техники, которые поступали непосредственно из войск[1458]. По всей вероятности, в таком его отношении нашла выражение первоначально преобладавшая «стратегия блицкрига» и пришедшее позднее понимание того, что Германии следует избегать долгой войны — войны техники, войны на истощение. С этой точки зрения казалось понятным решение в пользу технических усовершенствований и инноваций, которые могут быть реализованы в кратчайшие сроки, и против системных фундаментальных исследований, которые могут принести практическую пользу лишь по истечении долгого срока.

Как попытку установить примат техники можно было бы расценить то, что Гитлер, передавая посты [Фрица] Тодта [Альберту] Шпееру, настоятельно посоветовал молодому архитектору придерживаться испытанного метода и прежде всего в вопросах вооружений привлекать в первую очередь «технарей». В конце июля 1942 г. Гитлер даже дал согласие на то, чтобы было представлено постановление, согласно которому в наблюдательные советы военно-промышленных компаний разрешалось привлекать не более 20–30 % представителей банковской сферы или юристов, в то время как основную часть должны были составлять эксперты из сферы промышленности[1459]. Хотя в таких предписаниях и в приведенных выше высказываниях находит выражение то, что Гитлер осознавал важность техники и технарей для ведения современной войны, следует отметить, что независимо от военных соображений он был заворожен возможностями техники применительно к будущему. Так, он упорно придерживался своего проекта автобанов, хотя военные неизменно скептически оценивали его военную полезность[1460]. Когда он во время своих застольных бесед 18 июля 1942 г. рассказал о том, как «сильно ему запали в душу автобаны»[1461], то у него, как справедливо заметил Людвиг, это было связано «несомненно, не с возможностью провала агрессивной военной политики, а с поздними проявлениями технических и творческо-оформительских интересов времен собственной юности»[1462]. Его восхищение по поводу возможностей техники проявилось уже во время его предвыборных поездок в 1932 г.: Гитлер во время избирательной кампании был первым из ее участников, совершавшим поездки для своих выступлений на самолете, что широко обыгрывалось нацистской пропагандой. Даже в своих вечерних застольных беседах во время войны он категорически заявлял, что если сравнивать с морскими кораблями, то будущее безусловно принадлежит самолетам[1463]. А 13 июня 1943 г. он высказал пророчество — тоже в одном из своих вечерних монологов в главной ставке фюрера: «Сегодня техника пока еще находится в преддверии колоссального развития»[1464].

Именно в таких высказываниях проявляется коренное противоречие между гитлеровским модернистским мировоззрением и антимодернизмом многих представителей того течения тех времен, которое известно как «консервативная революция». В отличие от Гитлера многие сторонники этого направления придерживались мнения, что в ХХ в. классическое время эпохальных изобретений якобы закончилось и человечество может, по существу, лишь выжимать до конца то, что дали известные технические решения[1465]. Мировой экономический кризис представлялся выражением того факта, что развитие промышленной техники в принципе завершилось — как явные признаки этого представителями этого направления расценивались перепроизводство и массовая безработица[1466].

Правда, Гитлеру удалось использовать это направление в своих целях и задействовать такого рода антимодернистские мотивы для борьбы с «системой», не отождествляя себя, однако, по-настоящему с их содержанием. Это привело представителей таких течений к глубокому разочарованию. Примером тому может служить Вернер Зомбарт, который еще в 1934 г. со скептицизмом отмечал, что среди национал-социалистов «очень даже многие еще не осознали демоническую природу техники и верят в нее и ее чудеса, а значит, и в вечный прогресс»[1467]. И действительно, Гитлер был вовсе не одинок в своем восхищении в отношении техники. Ведущие национал-социалисты, такие как Фриц Тодт, Роберт Лей, Йозеф Геббельс и Альберт Шпеер, яростно выступали против антимодернистских и антитехнических тенденций и разделяли с Гитлером веру в возможности технического прогресса[1468]. В свете такой преимущественно положительной оценки современной техники в Третьем рейхе неудивительно, что критике Зомбарта был немедленно дан отпор в рецензии газеты «Народный наблюдатель»: «Отношение национал-социализма к технике ни в малейшей степени не идентично отношению к ней Зомбарта. <…> Для нас современная техника — это порождение нордического духа. Она выражает силу нашего рода человеческого»[1469]. Нонненбрух, редактор экономического отдела газеты «Народный наблюдатель», констатировал в 1939 г.: «Сопротивление технике провалилось, потерпев столь сокрушительное поражение, что у тех, кто продолжает лелеять его, нет иного выбора, кроме как и самому провалиться»[1470].

Однако не только отношение к технике разделяло национал-социалистов и представителей антимодернистских течений, которых часто причисляли к «консервативной революции». Мы показали, что сам Гитлер вполне положительно относился к понятию исторического «прогресса», что он не только разделял веру в прогресс, но и яростно защищал ее от внутрипартийной критики. В этом заключается принципиальное отличие от «консервативной революции», которую Армин Молер интерпретирует как выражение «отрицания прогрессивного мышления»[1471].

Тот факт, что национал-социалисты сумели вовлечь в созданную ими коалицию всех недовольных, также и те антимодернистские течения, которые обосновывали свое неприятие капитализма обращенной в прошлое критикой цивилизации, и это привело к тому, что они превратно поняли национал-социализм как реализацию своих собственных целей[1472]. И было бы продолжением этого ложного понимания, если цели Гитлера смешивать с антимодернистскими утопиями этих сил. Был только один пункт, в котором Гитлер видел оправданность этой тенденции, критикующей цивилизацию, и это была ее критика разрушения природы.

Систематизируя критику Гитлером последствий промышленного развития, можно выделить два основных выдвигаемых им возражения: 1. Социальные последствия индустриализации (появление промышленного пролетариата, который не был интегрирован в общество). Однако вину за это Гитлер возлагал не на индустриализацию как таковую, которую он оценивал положительно, а на буржуазию с ее жаждой наживы[1473]. 2. Отрицательные экологические последствия индустриализации, т. е. разрушение окружающей среды.

Поскольку первый пункт мы уже подробно разобрали, обратимся теперь ко второму пункту, который занимал определенное место в застольных беседах Гитлера. А вот в его публичных выступлениях вопросы охраны окружающей среды почти не присутствовали. Гитлер лишь несколько раз скептически высказался о внесении удобрений в почву и о последствиях этого, а необходимость приобретения нового жизненного пространства он обосновывал в том числе и тем, что дальнейшая интенсификация обработки почвы уже перестала быть приемлемой. В речи 14 ноября 1940 г. он заявил: «Те урожаи, которые мы получаем благодаря нашей земле, — это что-то невообразимое, правда, мы не знаем, как долго земля еще будет их давать. Мы раздражаем ее всеми мыслимыми искусственными веществами. А ведь мы даже не знаем, полезно ли это для нашей собственной жизни, но мы раздражаем ее искусственными удобрениями и тому подобным и предпринимаем попытки выжать столько, сколько возможно»[1474].

В застольной беседе 5 июля 1941 г. Гитлер говорил об ограниченности природных ресурсов: «Он считает, что нефть все еще есть в тысяче мест; про уголь, по его словам, мы знаем, как уменьшаются его запасы: образуются каверны; что касается нефти, то мы не знаем, не заполняются ли снова полые пространства из резервуаров, для нас невидимых. Человек, как он считает, пожалуй, самый опасный микроб, какой только можно себе представить: он извлекает из земли все, не задавая вопрос о том, а нет ли там веществ, жизненно важных для жизни другого региона, которая под микроскопом выглядит как причина опустошений, проявляющихся на поверхности земли»[1475].

2 августа 1941 г. Гитлер высказался за использование силы воды в качестве источника энергии: «Использование водных сил у нас из-за засилья интересов частного капитала все еще находится в зачаточном состоянии. Крупная гидроэнергетика должна в первую очередь ориентироваться на крупных потребителей, таких как химическая промышленность. Ну а впрочем, следует, вообще-то, вознаграждать выработку каждой лошадиной силы в стиле нашего прежнего использования энергии мельниц: вода бежит, надо только устроить уступ, и тогда у вас будет то, что нужно, в то время как уголь когда-нибудь иссякнет, вода всегда притечет новая. Все это можно использовать совсем иначе, чем сейчас. Можно строить уступ за уступом и использовать даже самый малый уклон, обеспечивая при этом равномерный сток воды, а строительство можно вести совершенно безопасно. Новый процесс Фишера[1476] является одним из самых гениальных изобретений, которые когда-либо были сделаны. <…> Если бы все наши города использовали мюнхенский процесс сбраживания ила для производства бытового газа (им покрывается 12 % обычной потребности в газе в Мюнхене), то получилось бы что-то потрясающее. В Вельской пустоши газ поступает из-под земли: им отапливается город Вельс; я бы не удивился, если бы там когда-нибудь разведали нефть. Но будущее определено: вода, ветер, приливы и отливы; а для отопления, видимо, будет использоваться газообразный водород»[1477].

То, что Гитлера волновала проблема энергоснабжения, подтверждает и его архитектор Герман Гислер. Гислер и инженер Адольф Герке, занимаясь градостроительным проектированием Мюнхена, основательно изучали возможности альтернативного энергоснабжения, особенно с помощью тепловых электростанций[1478]. По словам Гислера, Гитлер этим очень заинтересовался и подчеркнул в разговоре в конце лета 1940 г.: «Даже во времена боевых действий меня привлекала к себе проблема энергетики. Я неоднократно обсуждал это с инженером Федером и Кеплером. Сейчас, конечно, меня это особенно занимает, потому что энергия определяет не только уровень жизни народа, она определяет само его существование! Это европейская проблема, и в конечном счете она может быть решена только в общеевропейских рамках. Уголь является европейским сырьем, имеющим огромное народнохозяйственное значение, другие страны и регионы одарены нефтью. Мы же, несмотря на наши большие запасы угля, должны бережно с ним обращаться, поэтому я отдал распоряжение о том, чтобы в первую очередь использовались водно-энергетические ресурсы — как, например, в Норвегии. Я попросил доктора Тодта серьезно заняться возможностью использования приливов и отливов на атлантическом побережье. Но у транспортировки электроэнергии есть свои пространственные ограничения»[1479].

Гитлер, по крайней мере частично, был в курсе обсуждаемых сегодня проблем пределов допустимой химической нагрузки на почву, нехватки ресурсов и разработки альтернативных источников энергии. Иногда он видел также и экологические связи, как показывает его высказывание от 28 сентября 1941 г.: «Следует не допускать того, чтобы переусердствовать в организационных аспектах, потому что какая-нибудь непредвиденная катастрофа может легко вывести из строя весь аппарат. Ведь было бы неправильно ввиду продуктивности украинских земель говорить: пусть здесь выращиваются только зерновые. Нет, здесь должно быть еще и животноводство! Природа сама по себе устремлена к тому, чтобы сделать земные пространства максимально автаркическими, человек же должен обеспечить возникновение смешанного порядка. Так, мы хотим сохранить болота не только потому, что они нужны нам как районы для военных учений, но и из-за погоды, чтобы противодействовать опасности опустынивания. Они действуют как губка; не будь их, то когда-нибудь весь урожай мог оказаться уничтоженным из-за наступления волны аномально жаркой погоды»[1480]. Во время застольной беседы 7 июля 1942 г. Гитлер заявил, что будет «доказательством культурного упадка народа, если его представители будут вырубать леса, не обеспечивая соответствующего лесовосстановления и тем самым лишая водные ресурсы, разумно регулируемые природой, их важнейших предпосылок»[1481].

Хотя Гитлер был «без ума от техники», как он про себя говорил, и, например, напророчил большое будущее самолетам и автомобилям, он видел и негативные стороны грядущего развития. 28 июля 1942 г. он заметил, например, что «хорошо, что он застает времена лишь зарождения авиации. Потому что когда все возможности развития будут полностью исчерпаны, то небо будет забито самолетами. Любой, кто должен будет тогда терпеть весь шум моторов и всю толкотню взад-вперед в воздухе, тот и знать не будет, как прекрасен был когда-то мир, когда авиация была еще на заре своего развития. Нужно всегда помнить, что любой слепень, любой комарик, когда летит, издает шумы, различаемые человеческим ухом. Насколько же меньше должен бы быть мотор самолета, не издающий грохота. Он считает полным абсурдом устранять шум винта или пропеллера. Как это сделаешь в отношении четырех моторов наших крупных самолетов мощностью по четыре тысячи лошадиных сил, каждый из которых по мощности сравним с электростанцией в городе с населением сорок тысяч человек»[1482].

Как свидетельствует Пиккер, для того, чтобы решить проблему неприятного воздействия шума от автомобильного движения, Гитлер выступал за пешеходные зоны в центре города и за автодорожные туннели для автомобильного движения в этой зоне[1483]. Утверждают, что Гитлер подробно говорил со своим архитектором Гислером, которому было поручена работа по проектированию городского пространства Мюнхена, о проблемах дорожного движения и о том, как с ними справляться. Однако в отношении воспоминаний Гислера уместен определенный скептицизм, поскольку его книга была написана явно с намерением представить Гитлера в положительном свете. Вместе с тем и другие сотрудники Гитлера также сообщают, что он очень серьезно относился к проблемам дорожного движения, которых можно было ожидать в результате грядущей автомобилизации, и занимался поиском их решения[1484], а значит, что воспроизведенные Гислером высказывания Гитлера по этим вопросам можно, по всей видимости, все же по сути считать достоверными. Гислер сообщает, что Гитлер якобы сказал: «В случаях, когда можно избежать движения автомобилей в центре города — исключения разрешаются, — вместо них можно было бы использовать общественный транспорт, метро, а также и трамвайные линии, проложенные под уличным пространством, с совершенно новым профилем вагонов. Это снимет нагрузку с улиц в центральной части города, улицы будут снова соответствовать человеческому масштабу, каким он был на протяжении сотен лет. Как можно противодействовать нагрузке от транспорта, которую неизбежно повлечет за собой возрастающая автомобилизация? <…> Пока в Мюнхен ведут три автомагистрали, на заключительном этапе реконструкции будет шесть въездов по автомагистралям или дорогам с поперечным профилем, как у автобана. Как только они минуют кольцевую дорогу, они становятся городскими скоростными магистралями, но у них будут оборудованы также боковые полосы для прокладки второстепенных дорог и малого городского транспорта. С этими тремя скоростными автомагистралями совпадает — и это важно! — направление линий метро. Таким образом, под автомобилем, под индивидуальным транспортным средством, проходит общественный транспорт, рельсовая магистраль, метро. И если между этими двумя уровнями движения запланирован еще уровень парковки, как вы предусматривали это для новой оси Восток — Запад, то тогда мы не только получим парковочные места, тогда у нас одновременно будет и плавный переход от индивидуального автомобильного движения к городскому транспорту общего пользования, а это метро, и дальнейший выход к подземному трамваю. Автомобиль, прибывая извне, с автомагистралей, кольцевой автодороги, а также с поперечных улиц и внутригородских кольцевых дорог, можно будет припарковать, а благодаря расположению станций метро самое большое расстояние от припаркованного автомобиля до остановки составит 200–250 метров. Я полагаю, что это вполне приемлемо. Мы создаем таким образом еще один уровень для „стационарного трафика“, буфер и переход между индивидуальным личным транспортом и транспортом общего пользования»[1485].

В этом разделе книги не представляется возможным в деталях описать планы Гитлера по планированию города. Между тем в нашем контексте интерес представляет воспроизведенное Гислером высказывание Гитлера о том, что эта концепция «[устраняет] раздражительное воздействие, отчуждение улиц и площадей, построенных не по масштабности автомобилей. Центр города остается обозримым, понижается уровень шума и выделения выхлопных газов, а также снижается аварийность. Из-за выделения выхлопных газов и шумообразования эстакадная дорога для автомобильного движения в городе представляется столь же бессмысленной, как и перевод рельсового транспорта на надземный уровень. Все это идет в ущерб человечным условиям и урбанности городского организма. В первую очередь улицы и площади в самом центре города должны принадлежать пешеходам! <…> Решение транспортных проблем с учетом перспективы на будущие времена является приоритетной задачей не только для Мюнхена! Уже сегодня мы можем предугадать, что индивидуальное транспортное средство, автомобиль, будет оказывать нагрузку на дороги и улицы в невообразимой до сих пор степени. Такая тенденция развития уже прорисовывается. Несмотря на возможность объезда по кольцевому автобану, дорожное пространство оказывается перегруженным, необходимо строить второй уровень для массовых перевозок рельсовым транспортом. Это снизит автомобильное движение до разумного уровня, иначе старинный центр города задохнется от машин и их выхлопных газов!»[1486]

Хотя Гитлер был решительным сторонником современного индустриального общества и техники, он критиковал негативные последствия индустриализации и масштабного вмешательства человека в природу. Использование химии при обработке почвы и последствия этого для здоровья людей и экологии; нехватка ресурсов и опасное вмешательство человека в природу; вода, ветер и приливы и отливы как виды энергии будущего на фоне ограниченности запасов других источников энергии; возделывание почвы в соответствии с естественными закономерностями; предостережение об экологических последствиях (изменении климата) осушения болот или вырубки лесов; шумовые нагрузки в результате увеличения авиационного движения; вредное воздействие шума и выхлопных газов, а также перенаселенность городов в результате увеличения автомобильного движения — все это не было, однако, на взгляд Гитлера, причинами, чтобы отказываться от современного индустриального общества в целом, но, пребывая в оптимизме в отношении будущего, он верил, что сможет найти решения возникающих проблем.

Критику, которую Гитлер высказывал в отношении последствий индустриализации и модернизации, при желании можно было бы назвать «антимодернизмом», но в таком случае это был весьма современный антимодернизм. То же самое можно отнести в определенном отношении также и к его критике крупных городов. Мы уже касались этого аспекта в другом разделе книги и увидели, что Гитлер отнюдь не был принципиальным противником городов, в том числе и городов крупных, но он скептически относился к дальнейшему укрупнению городов и формированию дополнительных городов-миллионников. Гислер утверждает, что Гитлер якобы охарактеризовал промышленные агломерации как выражение «нарушения необходимого баланса» и как «несоблюдение гуманных условий окружающей среды»[1487]. Сомнительно, чтобы Гитлер выразился именно так, но его критику крупных городов следует рассматривать не в связи с мнимой «аграрной утопией», а скорее в контексте его скептического отношения к последствиям процесса индустриализации для человеческой среды.

Хотя экологические темы определенно не играли центральной роли в идеологии Гитлера, однако ведущие защитники природы, такие как, например, Вальтер Шёнихен, лелеяли надежду на то, что национал-социализм приведет к далеко идущим изменениям в обращении с природой, к отходу от чисто технического подхода к ресурсам и к спасению памятников природы, которым угрожает опасность[1488]. Так, в 1934 г. в журнале «Защита природы» («Naturschutz») можно было прочитать: «Друзья и поборники охраны природы ожидают [от национал-социализма. — Р. Ц.] выполнения некоторых своих требований и пожеланий, столь важных для нашего народа и понимания которых в минувшие времена решительно не следовало ожидать»[1489].

В 1935 г. и в самом деле был принят Имперский закон об охране природы, в котором, например, все имперские, государственные и местные органы власти были обязаны «перед утверждением мер или планов, которые могут привести к значительным изменениям в ландшафте, столь заблаговременно привлекать компетентные органы по охране природы, чтобы была возможность учесть природоохранные интересы»[1490]. Было также создано Управление Рейха по охране природы[1491], а предписание министра настоятельно наложило «на школы обязанность попечения о помыслах охраны природы»[1492]. Однако форсирование технического и промышленного развития, с другой стороны, привело к противоположному эффекту[1493]. По этой причине многие защитники природы надеялись, что принципиальный разворот произойдет только в результате завоевания нового жизненного пространства, которое, например, должно было бы позволить расширить существовавший национальный парк Беловеж (в Польше) с 46 до 2600 квадратных километров или даже, по замыслу рейхсминистра Зейсс-Инкварта, «устроить заповедник от горы Гросглоккнер до горы Гросвенедигер в совершенно масштабном стиле»[1494]. Война, на победоносный конец которой возлагались надежды «освободить большие площади для сохранения природы без особого учета существующих имущественных отношений и конкурирующих, экономически более жизнеспособных видов использования»[1495], привела с самого начала к величайшему разрушению окружающей среды, какое только можно было вообразить в то время.

С другой стороны, не следует упускать из виду, что, например, при строительстве автомагистралей прилагали очень большие старания, чтобы учесть экологические аспекты. Ответственный за дорожное строительство д-р Тодт требовал для безукоризненного творения техники обеспечения гармонии природы и ландшафта, и тем самым он отвечал, по словам Людвига, «как современным экологическим принципам инженерной работы, так и «„органологическим“ принципам того времени вместе с их корнями в народной идеологии»[1496]. Гитлер следовал такому ходу мыслей, когда в марте 1935 г. приказал свернуть работы близ Байройта и немедленно пересмотреть уже начатые операции. В то время Тодт чувствовал себя глубоко задетым и подчинился без возражений, «поскольку из-за возведения зданий или трассировки линий дорог могла возникнуть угроза нанесения вреда ландшафту»[1497]. В конце 1935 г. Тодт писал в частном письме предпринимателю, занимавшемуся подземными инженерными сооружениями: «Немецкий ландшафт — это нечто уникальное, и это мы не имеем права повреждать или тем более уничтожать. Если бы не было просто только благоговения перед красотами нашей родины, то было бы по крайней мере понимание того неотъемлемого и незаменимого значения нашего ландшафта для целей отдыха, и именно на него мы должны ориентироваться при каждом вмешательстве в природу при выполнении строительных работ. <…> Когда мы что-то строим в этом нашем родном ландшафте, то должны четко представлять себе, что мы хотим сохранить его красоту, и как мы будем это делать, и как мы будем воссоздавать ее в новой форме там, где она уже пострадала»[1498].

Еще в 1934 г., реагируя на экспертизу защитника природы Зайферта, Тодт распорядился, чтобы к каждой строительной конторе по сооружению автобанов был прикомандирован научно подготовленный «ландшафтный поверенный», который, основываясь на ботанических и биологических знаниях и опыте, должен был обеспечивать, чтобы после необходимой передвижки земляных масс новые транспортные пути снова «органично» вписались в ландшафт. «Гармонии между природой и техникой», по словам Людвига, «действительно отдавался приоритет в дорожном строительстве»[1499]. Зиферле высказывает следующее суждение: «Сегодня кажется недобровольной иронией, что требования защиты природы и ландшафта наиболее интенсивно продвигались именно в дорожном строительстве. <…> Однако в глазах чисто технократических строителей дорог здесь речь шла все же об излишних идеологических добавках, противоречащих отдельно рассматриваемому назначению транспортного движения. Вот и в послевоенный период большую часть из них снова зачистили. Техника должна выглядеть рационально, просто, геометрично, в общем как техника, потому что это считалось честным»[1500].

Подведем итог этой главы: то, что в мировоззрении Гитлера и в реальности Третьего рейха можно обнаружить «антимодернистские» элементы в смысле скептицизма по поводу определенных последствий технического и промышленного прогресса, что в какой-то, хоть и небольшой, степени, также привело к практическим попыткам корректировки влияния индустриализации на окружающую среду, не следует оспаривать. Это ничего не меняет, однако, в том факте, что Гитлер в принципе был горячим сторонником технизации и индустриализации, приверженцем идеи постоянного экономического роста и неуклонно возрастающего уровня потребления.

Известно, что Гитлер был решительным противником демократии и стремился заменить эту форму правления и общества другой. Менее известно, однако, используя какие аргументы он подвергал критике демократическую систему, и прежде всего то, как оценивается значимость отдельных направлений аргументации. Ниже мы хотим представить наиболее важные обвинения, выдвинутые и чаще других приводимые Гитлером против демократии. При этом следует различать следующие основные линии аргументации:

• критика «принципа большинства»,

• критика «политики интересов» (критика плюрализма),

• демократия как форма правления капитала,

• демократия как признак упадочничества и слабости.

Один из аргументов, наиболее часто выдвигавшихся Гитлером против демократической формы правления, направлен против основного пункта этой системы, а конкретно против принципа принятия решений большинством, проявляющегося прежде всего на выборах. Отношение Гитлера к массам было двойственным: с одной стороны, он признавал важность масс в современном обществе, прежде всего сознавая, что революционное движение должно было быть массовым движением, с другой стороны, он считал массы глупыми и не способными составлять суждения.

Смысл демократии, по сделанному 28 июля 1922 г. Гитлером высказыванию, означает «стадоподобное обольшинствовление интеллекта и истинной энергии, деленное на численность мертвой массы»[1516]. Из-за того, что марксизм отрицает «ценность личности» и идею авторитета, «ставится заслон свободе действий и творческим возможностям личности, на гений лидера накладываются кандалы, парализующие любое свободное проявление дарования, а вместо всего этого появился демократический принцип вынесения решений большинством, которое всегда означает только победу более подлого, худшего, слабого и прежде всего более трусливого, безответственного. Личность убивается массой»[1517].

Критика Гитлером принципа большинства связана также с его социал-дарвинистской философией, поскольку он всегда рассматривал массы как «безответственные» и «трусливые», в то время как храбрость и героизм находили воплощение якобы только в «историческом меньшинстве» и отдельной, обособленной личности: «Всякая истинная сила является свойством немногих людей, иначе у нас не было бы слова „герой“, — заявил Гитлер 30 октября 1923 г. и продолжил: «Людская масса состоит из людей средних способностей, из демократов. Но из ста слепцов не получится сделать хотя бы одного зрячего, из тысячи трусов не получится ни один герой, из ста тысяч парламентариев не выйдет ни один государственный деятель. Люди трусливые выбирают себе в лидеры опять же самых трусливых, чтобы им не нужно было бы проявлять героизм, а глупцы выбирают самых глупых, чтобы у каждого было ощущение, что они все-таки немного превосходят вождя. Народ, который подчинен решениям большинства, обречен на гибель»[1518].

Мы уже видели в описании отношения Гитлера к буржуазии, какое значение придается обвинению в «трусости» в контексте его социал-дарвинист-ского мировоззрения. Только исходя из этой причины можно понять «поклонение героям» у Гитлера, которое Ваппу Тальгрен справедливо назвал существенной чертой его мировоззрения[1519]. Но поскольку массы вовсе не состоят из «героических фигур», как утверждал Гитлер, то они опять же ищут в качестве своих представителей трусливых парламентариев, опасающихся брать на себя ответственность. На допросе во время Мюнхенского процесса после ноябрьского путча 1923 г. Гитлер сказал, что решение большинства «всегда будет отрицательным. Это ведь люди менее значительные, худшие. Решения большинства всегда отличаются слабостью. Выигрывает в конце концов только тот, кто умеет перетягивать на себя большинство, дергая за нужные нити, находящиеся в его руках»[1520].

Какой опыт заставил Гитлера стать столь ярым противником парламентской демократии, можно только догадываться. Гитлер писал в «Майн кампф», что хотя он с давних пор ненавидел (австрийский) парламент, «но не как институцию саму по себе. Наоборот, как человек, настроенный на свободомыслие, я просто не мог себе представить никакой другой возможности правления, потому что мысль о какой-то диктатуре показалась бы мне, учитывая мое отношение к дому Габсбургов, преступлением против свободы и против любого здравого смысла». А еще он, по его словам, испытывал определенное восхищение английским парламентом[1521]. Сложно сказать, правда это или нет. Гитлер также утверждает, что поначалу он отрицательно относился к антисемитизму и положительно относился к социал-демократии[1522], но вполне возможно, что здесь речь идет только лишь об искусной риторической тактике, призванной «наставить на путь истины» читателя, расписав историю собственного «обращения на путь истины». Гитлер пишет, что он с самого начала враждебно относился к австрийскому парламенту; более того, он считал его «недостойным великого примера», т. е. примера британского парламента, потому что из-за всеобщего избирательного права произошло обольшинствовление германской общности в государстве Габсбургов. Посетив много раз парламентские заседания и получив впечатление хаотической неразберихи, он, однако, пришел к принципиальному неприятию парламентской демократии. «Что меня в первую очередь и больше всего навело на размышления, так это очевидное отсутствие какой-то индивидуальной ответственности. А разве замысел какой-либо ответственности не связан с индивидуумом? Но можно ли на практике возложить на руководящее лицо в правительстве ответственность за действия, возникновение и осуществление которых следует занести исключительно на счет воли и склонности большого числа людей?» Всякое гениальное деяние в этом мире есть «видимый протест гения против инертности массы». Разве кто-то верил, по словам Гитлера, в то, «что прогресс этого мира… происходит из мозгов большинства, а не из умов отдельных лиц?» Но когда демократическо-парламентский принцип принятия решений большинством отвергает авторитет личности и ставит на его место «численность соответствующей толпы, то это означает погрешение против аристократической основной идеи природы, хотя, впрочем, его восприятию дворянства никоим образом не нужно было бы воплощаться в нынешнем упадке нашего высшего слоя из десяти тысяч человек». Парламентская система неизбежно ведет к «невероятному переполнению всей политической жизни самыми низменными явлениями наших дней. В той мере, в какой истинный лидер будет отходить от политической деятельности, которая по большей части не будет состоять из творческих достижений и работы, но в большей степени из махинаций и стараний привлечь на себя благосклонность большинства, в такой мере этакие делишки будут соответствовать мелкому духу и именно этим его и привлекать». А великие умы, гениальные личности наверняка отказались бы быть «покорными слугами тупоумных бездарей и пустозвонов, да и наоборот — представителями большинства, то есть глупости, заключающейся в том, чтобы ничего не ненавидеть пламеннее, чем превосходящего тебя по уму человека». Если, несмотря на это, вдруг в виде исключения нашлась бы истинная личность, готовая управлять в рамках этой системы, то ее, если ей вообще удастся занять важный пост, немедленно единым фронтом большинства и безответственности вытеснят с такой должности. Продолжая выдвигать аргументы, Гитлер утверждает, что политическая понятливость широких масс якобы недостаточно развита, чтобы они могли самостоятельно прийти к определенным общим политическим взглядам и подобрать подходящих для этого людей. Так называемое «общественное мнение» определяется прессой, и потому «политическое мнение масс представляет собой лишь конечный результат подчас невероятно упорной и тщательной обработки душ и умов». Ну а большинство избранных в конце концов парламентариями вовсе не демонстрировали опыт или компетентность для принятия решений по тем вопросам, которые выносились на обсуждение в парламенте: «Решающая роль всегда будет задаваться большинством невежд и неумех, ведь состав этого учреждения остается неизменным, в то время как поступающие на рассмотрение проблемы распространяются почти на все сферы общественной жизни, а потому требовали бы постоянной смены депутатов, которые делают о них суждения и принимают решения. Ведь это же неприемлемо, чтобы отдавать решения по уличному движению и транспортным делам в руки тех же людей, как, скажем, вопросы высокой внешней политики. Тогда это должны были бы быть сплошь не иначе как универсальные гении, а такие действительно появляются едва ли хоть раз в несколько столетий. К сожалению, здесь дело идет чаще всего вообще не о „светлых головах“, а о дилетантах, столь же ограниченных, сколь и тщеславных и напыщенных, об умственном полусвете наихудшего сорта»[1523].

Аргументы, используя которые Гитлер в своих речах атаковал демократию, повторяются снова и снова, достигая кульминации в обвинении в том, что массы не обладают компетентностью для принятия политических решений, и в том, что ими манипулирует пресса[1524]; созидательными никогда не бывают они, а только отдельное лицо (например, изобретатель)[1525], но самое главное вот что: большинство никогда не воплощает в себе энергию, смелость, проницательность и дальновидность[1526], а всегда только трусость, некомпетентность, глупость, невежество, серость, слабость и половинчатость[1527]. На первом месте среди обвинений стоит глупость, с одной стороны, а также трусость и слабость — с другой.

В своих пропагандистских выступлениях Гитлер часто приводил армию или другие сферы жизни в качестве примеров абсурдности принципа принятия решений большинством. Так, в своей речи 6 августа 1927 г. он заявил: «Или если бы я сказал: армия будет теперь управляться на демократических принципах, а это значит, что в будущем каждая рота будет решать голосованием, хочет ли она идти в наступление или она не хочет наступать, и большинство проведет голосование о том, как наступать и куда наступать, с чем наступать и так далее. Простой рядовой человек наверняка сказал бы тогда: это означает разгром армии. Или вот если бы ему сказали, что железная дорога теперь будет устроена так, что все железнодорожники будут решать голосованием, какие составы будут ходить и когда будут ходить поезда, а стрелочники будут голосованием решать, переводить ли стрелки или нет, тогда бы он сказал: это означает крушение. Да, ты знаешь, что вся структура государства на этом принципе просто невозможна, но это не меняет ничего в том, что ты отдаешь принятие решений в руки большинства, то есть индивидуальное достижение, а его ты, вообще-то, весьма ценишь, ты подбрасываешь на усмотрение прихоти глупости, соизволению большинства»[1528].

Гитлер старался довести демократию до абсурда или выставить ее на посмешище, утверждая, что судьба нации при некоторых обстоятельствах может зависеть от одного голоса, а именно от голоса телятницы «Куфройляйн Ценци». Вот один из таких примеров риторики Гитлера: «То есть может случиться, например, что идет голосование о том, должна ли Германия пойти по внешнеполитическому пути или по какому-то другому, вот проходит голосование, и в конечном счете оно зависит от одного человека, скажем Иеронимуса Оберхубера, который тем или иным способом будет формировать внешнюю политику Германии. И вот этот человек отдает свой голос. Но теперь представьте себе, как он сам был избран! А ведь его самого опять же избрали только большинством в один голос, и этот голос принадлежит телятнице. Этой фройляйн Ценци пришлось пойти на выборы. Вообще-то, ей идти не хотелось. Но благодаря увещеванию духовного лица и его совету она почувствовала необходимость пойти. Ей было сказано, что крестик надо поставить на номер 7. Этому бюллетеню Оберхубер обязан тем, что его избрали. Подумать только, этой добропорядочной даме немецкая нация обязана своими достижениями во внешней политике. Таких барышень болтается достаточное количество. Найти их можно в самых благородных семьях»[1529].

Гитлер привел следующий аргумент: вполне возможно, «что даже очень мудрые люди не в состоянии прийти к совершенно ясному заключению по особо трудным вопросам. И это, однако, по существу означает капитуляцию руководства, когда оно передает именно такого рода проблемы на публичное рассмотрение и вынесение соответствующих оценок. Ведь этим оно предполагает, что у широких масс большие умственные способности, чем обладает само руководство»[1530].

Следствием, проистекающим из аргументации Гитлера, является, конечно же, то, что «общенародные референдумы», проводившиеся в Третьем рейхе, не должны были служить принятию решений или вовсе даже нахождению истины, поскольку в таком случае они были бы выражением принципа большинства, который он презирал. Хотя Гитлер и другие нацистские лидеры все же достаточно серьезно относились к результатам этих голосований, тем не менее — как подчеркивал сам Гитлер в многочисленных выступлениях[1531] — на переднем плане находился пропагандистский эффект того, что другим странам демонстрировалось единство немецкого народа. Выступая перед руководителями округов в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г., он заявил, что не следует обременять людей чем-то, что будет тяжкой головоломкой даже и для лучших умов: «Я приведу вам только один пример. Недопустимо, что, например, партийный лидер (партайфюрер) какое-то решение, скажем, прокручивает в своей голове и обсуждает его со своим приближенным, а по поводу этого решения даже самые лучшие умы не могут прийти к однозначно единому пониманию, но вот этот партайфюрер берет и это решение, о котором он не смог прийти к единству даже со своими лучшими сотрудниками, выносит народу. То есть, иными словами, он предполагает, что народ толковее его самого и всех тщательно отобранных им сотрудников»[1532]. В качестве примера Гитлер назвал сложную ситуацию с принятием решений перед вторжением в демилитаризованную Рейнскую область. В такой ситуации нелепо «маленького червяка в обличье человека, который изо дня в день трудится под открытым небом, который по всему своему образованию, по всему своему разумению, по знаниям своим вовсе не способен быть в состоянии как-то оценить масштабы этих проблем» обременять такими решениями. Ему могли бы возразить, продолжает Гитлер, что он ведь тоже ходил на референдум. «Но я сначала дело сделал. Сначала сделал дело, но, правда, в этом случае я просто хотел показать остальному миру, что за моей спиной стоит немецкий народ, вот в чем суть. Если бы я придерживался убеждения, что немецкий народ, может быть, в этом вопросе мог бы не совсем согласиться, я бы все равно действовал, но я не стал бы потом проводить референдум. Я бы тогда сказал: вот это я беру на свою ответственность. Но ведь совершенно ясно, что кто-то должен принять решение; кто-то должен найти в себе силу решить вопрос»[1533]. Мы увидели теперь, используя какие аргументы Гитлер подвергал критике основной демократический принцип принятия решений большинством. Однако Гитлер также знал, что демократическая система не исчерпывается голосованием на референдумах, что она организуется в партии и группы по интересам, перед которыми стоит задача формирования политической воли и осуществления выражения интересов, на что человек-одиночка не способен.

В число коренных убеждений плюралистической социальной теории входит то, что индустриальное общество пронизано сетью противоположных интересов. Эта неоднородность признается, к гомогенному обществу как к цели не стремятся. Всеобщее благо, такова аргументация сторонников теории плюрализма, априори не может быть определимо, а формируется апостериори из конфликтов и компромиссов социальных групп, следовательно реализация всеобщего блага есть результат политической конкуренции[1534].

Гитлер подвергает критике демократическую систему, поскольку отрицает тезис о том, что всеобщее благо автоматически является результатом представления единичных интересов. По его мнению, следует в большей степени проводить в жизнь и представлять общие интересы государства по сравнению с особыми интересами отдельных групп. Но это может сделать только сильное государство, организованное на принципе вождизма, во главе которого стоят люди, осознающие, что правильно и необходимо для всеобщего блага.

Классовую и партийную политику, которая, на взгляд Гитлера, воспринимала и реализовывала только конкретные интересы какого-либо одного класса или партии и поэтому была «вредна для народа», он противопоставлял в своих выступлениях «народной политике», которая представляла «интересы народа в целом»[1535]. Надлежит противостоять всем партиям, сказал Гитлер 18 октября 1928 г., «которые хотят преимущественно представлять профессиональные интересы». Одной из причин, по которой Гитлер критикует эту политику, является его точка зрения о том, что в плюралистической демократии краткосрочные интересы доминируют над долгосрочными и что отдельные партийные группы и группы по интересам не в состоянии распознать долгосрочные задачи на будущее и заняться их реализацией. Партии действуют по принципу «После нас хоть потоп!»: «Так будем же стараться извлекать немедля ту выгоду, которую можно извлечь. Этот принцип преступен. Он постепенно приведет народ к уничтожению. И здесь важно, чтобы было сказано: то, что вы делаете, — бессовестно. Вы сегодня не задумываетесь о будущем. Но когда-то наступит будущее, которое проклянет вас»[1536].

Политическим партиям он ставил в вину, что они не преследуют долгосрочных перспектив, да еще и оправдывают свою мелкотравчатую текущую политику фразой Бисмарка о том, что политика — это искусство возможного. Бисмарк, однако же, как пишет Гитлер в своей «Второй книге», держал в уме «точно очерченную и четко определенную политическую цель». Было бы наглостью пытаться приписывать ему, что «он смог свершить дело всей своей жизни только благодаря тому, что скопились соответствующие политические возможности, а не благодаря тому, что совладал с той или иной возникшей ситуацией с прицелом на ту политическую цель, которая представлялась ему в его замыслах. У его преемников нет ни политической цели, ни даже хотя бы одной политической мысли, и в то же время они беспорядочно хлопочут, перекладывая дела с сегодняшнего дня на завтра, с завтра на послезавтра, чтобы только потом с кичливым нахальством сослаться на того человека, которому отчасти они сами, а отчасти их духовные предшественники устроили тягчайшие проблемы и жесточайшие бои, чтобы выдать свою политически бессмысленную и бесцельную болтовню за искусство возможного»[1537].

Здесь зримо проявляется решающее противоречие между демократически-плюралистической социальной теорией и тем, как Гитлером понималась политика[1538]. В соответствии с плюралистическим пониманием политики политические решения должны ориентироваться на статус-кво и стремиться только к незначительным изменениям, благодаря чему достигается постепенное решение проблемы. При этом для установившихся целей не ведется поиск адекватных средств, наоборот, цели подгоняются под имеющиеся средства. Наиболее важные импульсы для политических решений исходят не от первоочередных целей, а от текущих передряг[1539]. Именно против этой политической практики под девизом «Кое-как перебьемся» направлены аргументы Гитлера.

В другом контексте мы уже приводили цитату, в которой Гитлер весьма определенно высказался против влияния на политику объединений защиты экономических интересов[1540]. И здесь он тоже находится в противостоянии плюралистической концепции демократии, поскольку она рассматривает влияние групп экономических интересов законным и необходимым. По принципиальным соображениям Гитлер выступал против точки зрения, согласно которой «судьба сообщества определяется судьбой отдельного человека», как это утверждали традиционные партии, представляющие отдельные классы. По его мнению, скорее наоборот, первичным является судьба всей совокупности, т. е. всеобщее благо. «Корректировка судьбы отдельного человека или отдельных сообществ нации нереализуема, если не будет улучшена судьба совокупности всего этого понятия Германии как народа и государства»[1541].

Мы уже ознакомились с этим воззрением Гитлера в связи с его критикой системы рыночной экономики: интересы целого стоят впереди интересов личности и зависят прежде всего от общего состояния, а не наоборот. Плюралистическая социальная теория, напротив, исходит из того, что общий интерес априори не может быть определен, а лишь возникает как результант представительства различных индивидуальных интересов (интересов партий и объединений). Гитлер, в противовес этому, часто утверждал в своих речах, что национал-социалистское движение «не представляет ничьих интересов, кроме интересов немецкой нации как совокупности»[1542]; то есть что оно принципиально отвергает политику, завязанную на интересах. Прочим партиям он ставил в вину, что они «никогда не были представителями народа, а всегда представляли интересы», а на самом деле «думали прежде всего только о себе самих»[1543].

В интервью Вагенеру Гитлер выразил сожаление, «что есть так мало людей, которые умеют видеть общую картину. Всегда все оборачивается кликой по интересам, все истолковывают дела в свою пользу и в соответствии со своими шансами получения выгоды»[1544]. При другой встрече Гитлер сказал Вагенеру, что в «грядущем социализме» речь будет идти только лишь «о совокупности, о сообществе, о народе». Индивид будет играть только подчиненную роль и будет готов пожертвовать собой, «если этого потребует общество, если это понадобиться для всеобщего блага»[1545].

Гитлер понимал под социализмом безусловное и ни с чем не считающееся утверждение общих интересов над интересами индивидуальными и групповыми. Как Гитлер подчеркнул в своей речи 5 ноября 1930 г., социализм означает, «что отныне правильным будет то, что служит всему совокупному обществу, а не отдельному человеку. Совокупность является первичным, существенным, только через нее он получает свою долю в жизни, и если его доля противоречит законам целой совокупности, то человеческий разум должен подсказать, что интересы совокупности должны преобладать над его интересами». Для Гитлера социализм означал «подчинение индивидуума» и его интересов всеобщему благу. Тот экономист, который стал бы выступать против него и полагать, что правильным будет путь в противоположном направлении, что польза для совокупности вытекает из представления о пользе отдельного лица, «тот переворачивает все с ног на голову»[1546]. Таким образом Гитлер противопоставлял свой, понимаемый таким образом социалистический принцип парламентской или плюралистической демократии. В речи 8 ноября 1930 г. он дал следующее определение: «Социализм означает в своей последней и глубочайшей сути: представительство интересов сообщества над интересами отдельной личности, то есть я не признаю необходимым, чтобы интересы отдельного человека выдвигались на первый план; наоборот, на первом плане должны находиться интересы целого сообщества. Когда на первом плане будут находиться интересы сообщества, то будут также обеспечены и интересы отдельной личности, ведь когда заправляет эгоизм, то фатальный крах происходит, однако, сначала вовсе не с отдельным человеком, но вот крах сообщества станет уничтожением отдельной личности»[1547].

После захвата власти Гитлер назвал главной задачей создание таких авторитетных органов управления, которые «[должны]) быть независимы от сиюминутных течений духа времени, прежде всего независимы от течений, которые допускают появление экономически ограниченного и однобокого эгоизма. Должно возникнуть государственное руководство, являющее истинный авторитет, а именно авторитет, не зависящий ни от какого слоя общества»[1548]. По мнению Гитлера, только такая авторитетная власть могла бы эффективно отстаивать всеобщие интересы от эгоистичных притязаний одиночного индивидуума. Его точка зрения, представленная в главе ГУ.4, заключающаяся в том, что политические функционеры должны быть экономически независимыми, т. е. им не разрешалось бы занимать посты в наблюдательных советах и т. п., также вытекает из этих посылок, таких как, например, его одобрение государственного управления экономикой. Гитлер считал, и он сформулировал это в своей речи в рейхстаге 30 января 1934 г., «что огромные задачи, которые нам показывают не только экономические трудности настоящего периода, но и испытующий взгляд в будущее, могут быть решены только в том случае, если превыше эгоистических помыслов личности-одиночки будет звучать слово выразителя интересов всех и его воля будет считаться окончательным решением»[1549].

Гитлер, однако, все же видел, что в современном индустриальном обществе существует множество несовпадающих интересов. В условиях капиталистической экономической системы и политической демократии, где, по мнению Гитлера, государство не обладает независимостью и органами авторитетной власти, чтобы отстаивать всеобщие интересы перед индивидуальными, он признавал, как мы видели, например, также права профсоюзов в качестве необходимого корректива эгоистического представления экономических интересов капиталом. В своей заключительной речи на имперском съезде НСДАП в 1934 г. Гитлер сказал, что даже в национал-социалистском государстве существует необходимость «найти баланс между понятными и естественными интересами его отдельных сословий». Однако этот баланс не должен быть «результатом махинаций парламентских дельцов», но «он должен стать результатом справедливого рассмотрения того, что возможно дать индивидууму в рамках сообщества всех людей, и устанавливать это должен суверенный орган власти, несущий ответственность только перед этими всеобщими интересами»[1550].

12 марта 1936 г. Гитлер заявил: «Конечно, я тоже вижу и видел разные интересы, существующие в народе. Я тоже вижу горожанина, ремесленника, крестьянина, служащего, предпринимателя и понимаю, что все они считают, что должны особым образом представлять свои особые интересы. Только я знаю, что если эти представительства интересов выродятся в необузданность, то в конце концов окажется, что они просто не смогут обнаружить свои интересы, но эти свои интересы они совместно лишь уничтожат. Видя это, я занял позицию, согласно которой режим должен быть независим от таких интересов. Перед лицом этих интересов индивидуумов-одиночек и вопреки им режим должен держать перед глазами интересы всей совокупности, всего сообщества»[1551].

Национал-социалистское государственное руководство, как подчеркнул Гитлер на имперском съезде НСДАП в 1936 г., было «настолько суверенным и стояло над всеми экономическими привязками, что в его глазах обозначения „наемный работник“ и „работодатель“ представляются понятиями, не обладающими значением. Нет работодателя и нет наемного работника перед лицом высших интересов нации, а есть только трудовые уполномоченные всего народа»[1552]. Иными словами, все обязаны безоговорочно подчиняться власти национал-социалистского государства и осуществлять свою деятельность исключительно в рамках установленных им целевых наметок. Себя Гитлер охарактеризовал как «человека, который, с решимостью, не считающейся ни с чем, будет соблюдать высшие, совместные интересы нации, основанные на разуме и реальности, в противовес эгоизму личностей-одиночек»[1553].

Дав это определение соотношения между индивидуальными и коллективными интересами, Гитлер разработал свою альтернативу плюралистической демократии. Общие интересы определяются в обязательном к выполнению порядке национал-социалистским государством и его лидером (фюрером). Он распознает «всеобщее благо» и способен, используя весь свой властный авторитет, реализовывать его в противостоянии со всеми группами по интересам.

В своем выступлении перед руководителями округов в орденсбурге Фогельзанг 29 апреля 1937 г. Гитлер изложил свою точку зрения о том, что понятие государства и демократическая система якобы противоречат друг другу. Он исходил из того, что демократия во всем мире находится в кризисе: «Потому что то, что мы сегодня подразумеваем под словом „государство“, то, что показывается нам под понятием государства в качестве реальности, является наиболее естественной противоположностью понятия «демократия». Это государство возникло, как возникли и все государства, благодаря преодолению чистых интересов корыстолюбия, а также своекорыстия индивидуума. Демократия же нацеливается на то, чтобы выдвинуть человека в центр всего происходящего. Но ведь невозможно в долгосрочной перспективе избежать кризиса, который должен возникнуть в результате такого противоречия. Эта битва, которую я называю кризисом демократии, неизбежна, и она придет во все страны мира, придет неминуемо, десятилетием раньше, десятилетием позже — это никакой роли не играет. Не вызывает сомнений, что государство не может существовать в долгосрочной перспективе под руководством парламентской демократии. Это уж точно. И то, что из-за антагонизма, существующего между этой парламентской демократией и государством, обязательно должен возникнуть кризис, напряжение, а вместе с тем когда-нибудь снова и разрядка, это несомненно»[1554].

Итак, Гитлер исходит из антагонистического противоречия между понятиями «государство» и «демократия». В сути понятия государства заключается, что индивидуальные интересы откладываются на более высоком уровне, в сути понятия «демократия» заключается, что именно эти частные интересы должны быть выдвинуты на самый передний план. Из этого противоречия Гитлер делает вывод о необходимости замены демократии авторитарным общественным строем. Авторитарное государство узаконивает свои претензии по отношению к отдельным индивидуумам, утверждая, что отстаивает высшие и общие интересы людей. «Мы никогда не потерпим, чтобы в народном государстве что-либо поставило себя выше авторитетной власти этого народного государства. Пусть это будет что хочешь, и даже не церковь. И здесь тоже имеет силу неизменный принцип: превыше всего стоит авторитетная власть государства, то есть этой живой народной общности. Все должно подчиняться этому авторитету. Если кто-то попытается выступить против этой авторитетной власти, то он будет согнут под эту власть, так или иначе! Допустим только один властный авторитет, и это может быть только авторитет государства, при условии, что само это государство, в свою очередь, в качестве наивысшей цели знает только жизнеобеспечение, охрану и поддержание определенной национальности»[1555]. Последнее замечание существенно для мировоззрения Гитлера, поскольку, в отличие от этатистской традиции, он готов считаться с притязанием государства на властный авторитет только в том случае, если это притязание служит «интересам народа»: если же оно не выполняет это стремление, то тогда народ — как мы показали в главе 11.2 — имеет право и даже обязанность восстать против этого государства.

Гитлер характеризовал государство, которое он рассматривал в качестве альтернативы демократической системе, как «народное государство»: «Из прежнего классового или кастового государства возникло германское народное государство. Из государства, которое когда-то определялось и управлялось интересами отдельных групп, теперь получился рейх, свойственный исключительно немецкому народу»[1556]. Национал-социалистский духовный мир, как подчеркнул Гитлер в своей речи 31 января 1941 г., представляет собой «преодоление индивидуализма, и вовсе не в том смысле, что он урезает индивидуальную свободу или парализует инициативу индивидуума, но только в том смысле, что выше индивидуальной свободы и выше всяческой инициативы индивида стоит общий интерес, что этот общий интерес является регулирующим посылом, определяющим, если необходимо, сдерживающим, если необходимо, то и повелительным посылом»[1557].

Обобщим теперь изложенное выше: Гитлер отвергает не только принцип принятия решений большинством, но и плюралистическую демократию, при которой объединения и партии представляют каждый свои интересы. Аргументы, используя которые Гитлер подвергает критике плюрализм, не являются однозначно ни «правыми», ни «левыми», просто потому, что левая и правая критика плюрализма по многим пунктам совпадают. В то время как консервативная критика плюрализма фокусируется на понятии всеобщего блага, определение которому дается государством, марксистская критика исходит из того, что так называемый плюрализм демократической системы якобы лишь скрывает истинное засилье интересов капитала. Именно это воззрение разделял также и Гитлер, критикуя демократию как форму правления капитала.

В своей речи 9 июня 1927 г. Гитлер сказал, что нынешняя система не обеспечивает народовластие: «На самом деле сегодня правит не народ, а капитал. Не утверждайте, мои дорогие товарищи из левого крыла, что вы правите! Много ли немцев имеют представление о политической жизни! Каждый знает только то, что написано в его газете, и то, что он читает. Но газеты делаются не народом, а выпускаются „журналистами желтой прессы“, а содержатся они капиталом»[1558]. 18 сентября 1928 г. Гитлер заявил, что социалисты не достигли своей цели, ибо «капиталистическая мысль сегодня царит в мире больше, чем когда-либо прежде. <…> Ни один человек не верит, что крупный капитал был разгромлен. Сегодня он царит… более беззастенчиво, чем когда-либо прежде» [1559].

В демократическом государстве, как пишет Гитлер во «Второй книге», процессы принятия политических решений происходят под давлением того «общественного мнения», «производителями которого были политические партии и пресса, которые сами опять же получили свои свежие инструкции от неприметных кукловодов. При этом интересы нации все более и более отступали на задний план по сравнению с интересами определенных и особых групп»[1560]. Уже при описании отношения Гитлера к буржуазии мы видели, что он придерживался мнения, что демократизация государства якобы привела к тому, «что государство сначала попало в руки определенных социальных слоев, которые отождествляли себя с собственностью как таковой, с предпринимателями как таковыми». Тогда государство уже перестало быть объективной инстанцией, а стало «результатом экономической воли и экономических интересов определенных групп внутри нации»[1561].

Это лукавство, сказал Гитлер 12 сентября 1938 г., что демократии сами себя выставляли как народные режимы, а авторитарные государства — как диктатуры, поскольку «то, что провозглашает себя в других странах демократией, в большинстве случаев является не чем иным, как достигнутым умелым манипулированием прессой и деньгами одурачиванием общественного мнения и ловким использованием полученных благодаря этому результатов»[1562]. В Германии перед Первой мировой войной, сказал Гитлер 14 ноября 1940 г., капитал «обходными путями через прессу и тогдашние партии, которые субсидировались капиталом, оказывал огромное влияние на общественную жизнь», из-за чего, например, терпело фиаско любое последовательное социальное законодательство[1563].

Гитлер подробно изложил свое критическое отношение к демократии в речи 10 декабря 1940 г.: «Вы же знаете, эта демократия характеризуется следующим: провозглашается, что это власть народа. Но ведь народ должен же иметь какую-то возможность выразить свои мысли или свои желания. А если повнимательнее присмотреться к этой проблеме, то можно констатировать, что народ-то там сам по себе преимущественно вообще не имеет убеждений, но что убеждение, разумеется, подается ему на стол, кстати, как и везде. И решающий вопрос такой: кто же определяет это убеждение народа? Кто просвещает народ? Кто формирует народ? В этих странах фактически правит капитал, т. е. в конечном счете группа из нескольких сот человек, владеющих несметными богатствами и в силу своеобразного устройства государственной жизни там более или менее вполне самостоятельных и свободных. Ибо там провозглашают: „У нас здесь свобода“, и под этим они подразумевают прежде всего „свободную экономику“. А под свободной экономикой они понимают свободу не только приобретать капитал, но прежде всего опять же свободно использовать капитал, быть свободным в приобретении капитала от всяческого государственного, то есть народного, надзора, но также и быть свободным от всякого государственного и народного, надзора в использовании капитала. И это в действительности понятие их свободы. И вот этот капитал, он прежде всего создает для себя печать. Они твердят о свободе печати. На самом деле у каждой из этих газет есть хозяин. И этот хозяин является в любом случае тем, кто дает деньги, то есть владельцем. И теперь внутренней жизнью этой газеты заправляет этот хозяин, а не редактор. Захочется редактору написать сегодня что-нибудь такое, что не устраивает хозяина, тогда его выгонят вон уже на следующий день. Вот такая печать, являющаяся абсолютно подобострастной, бесхарактерной канальей своих хозяев, так вот теперь эта печать формирует общественное мнение. А общественное мнение, мобилизованное этой прессой, в свою очередь делится на партии. Эти партии весьма мало отличаются друг от друга по сравнению с тем, как они раньше у нас друг от друга отличались»[1564]. Да и оппозиция также, продолжает Гитлер, является только мнимой. В капиталистических странах господствовали ярко выраженные классовые различия и социальная напряженность: «В этих странах так называемой демократии вовсе не народ ставился в центр внимания. То, что имело решающее значение, это исключительно лишь существование этих немногочисленных делателей демократии, то есть существование этих нескольких сотен исполинских капиталистов, которые владеют своими ценностями, всеми своими акциями и которые в конечном счете, используя исключительно это, управляют этими народами. Широкие массы не интересуют их ни в малейшей степени. Массы интересуют их, как когда-то наши буржуазные партии, только во время выборов, ведь тогда им нужны голоса. <…> Нет, поверьте, в этих государствах, и это показывает вся их экономическая структура, там в конечном счете под вывеской демократии царит эгоизм относительно небольшой прослойки. И действия этой прослойки никем не поправляются и не контролируются»[1565].

Конечно, в полемике Гитлера играет роль и адресат (а он выступал перед работниками военного предприятия), и цель — пропагандистская мобилизация сил для войны против западных держав. Однако не следует переоценивать этот факт, потому что его высказанные здесь взгляды органично вписываются в его же, например, высказывания, сделанные в ходе застольных бесед: мы уже видели, что он придерживался точки зрения о том, что в демократической системе министры и политические лидеры подкуплены капиталом, а конкретно посредством предоставления должностей в наблюдательных советах и наделения акциями[1566].

Если учитывать настойчивость, с которой Гитлер защищал тезис о том, что демократия — с помощью манипулирования прессой — была замаскированной формой господства капитала, то в свете присущей этим высказываниям логичности нет оснований сомневаться в том, что приведенные выше суждения соответствовали его истинным убеждениям. Впрочем, эту точку зрения Гитлер высказывал не только в выступлениях перед рабочими, но и, например, в своей речи по случаю восьмой годовщины захвата власти 30 января 1941 г. В своей полемике против капиталистических враждебных государств он отмечал: «И здесь тоже довольствуются фразами, говорят о свободе, говорят о демократии, говорят о достижениях либеральной системы, понимая под этим не что иное, как стабилизацию режима общественного слоя, который благодаря своему капиталу использует возможность получить в свои руки прессу, завести в ней свои порядки и управлять ею, формируя таким образом общественное мнение»[1567].

В свете описанных выше в данной работе взглядов Гитлера на социальную и экономическую политику и его восприятия самого себя как революционера такие высказывания ни в коей мере не вызывают удивления. Наоборот, они органично вписываются в отображенный ранее образ Гитлера. Следует, правда, иметь в виду, что в своих речах, в которых он разоблачал демократию как форму капиталистического правления, в первую очередь ставилась пропагандистская цель обличения притязаний враждебных государств на то, чтобы называться демократическими, вместе с тем нет сомнений в том, что сам Гитлер разделял убеждение, согласно которому демократия в конечном счете является не чем иным, как формой власти капитала и манипуляции.

Возможные сомнения в том, что речь идет исключительно о целенаправленной пропаганде, связаны, пожалуй, только с однобокостью — главным образом под влиянием догматическо-марксистской историографии — образа Гитлера, в соответствии с чем он был лакеем монополистического капитала, пешкой в руках Флика и Тиссена. С другой стороны, такая оборонительная позиция понятна, поскольку консервативная историография, отмечая определенную схожесть между национал-социализмом и коммунизмом, просто предпринимает попытку дискредитировать коммунизм. Но в наши намерения это ни в коем случае не входит. И дело не в том, чтобы хотя бы потому констатировать схожесть «тоталитарных» направлений и режимов, что оба они единодушны в неприятии плюралистической и парламентской демократии. Интересно, однако, что критика демократии со стороны Гитлера по содержанию демонстрирует схожесть не только с консервативными позициями (например, в противопоставлении «политики интересов» и «всеобщего блага»), но также и с марксистскими (например, в полемике против демократии как завуалированной формы власти капитала). В этом отношении прав Лотар Кеттенакер, написав в своем комментарии: «Нацизм был способен на все, определенно во всяком случае на политику, которая на практике могла оказаться более антибуржуазной и антикапиталистической, чем это теоретически представляется допустимым потомкам, проникнутым именно этим сознанием»[1568].

В конце этой главы мы хотим рассмотреть точку зрения Гитлера на то, что демократия преобладала только в «периоды упадка» в истории и была якобы выражением «декадентства». Как Гитлер обосновывает эти взгляды, особенно в связи с его базовыми социал-дарвинистскими взглядами? И есть еще второй вопрос: какие аргументы выдвигает Гитлер против подчеркнутого акцентирования сторонниками демократической системы свободы и терпимости, которые отличают эту форму государственного правления от других?

В «Майн кампф» Гитлер охарактеризовал парламентаризм как «один из самых серьезных признаков упадка человечества»[1569]. По словам Гитлера в речи 30 ноября 1928 г., оказалось забытым, «что у мира период демократии был лишь очень краткий и что налицо были признаки упадка, что римское государство или Англия не были демократическими республиками в нынешнем понимании, а были аристократическими республиками»[1570].

Он повторял этот взгляд в разных своих выступлениях и статьях. 2 марта 1929 г. он писал в журнале «Иллюстрированный наблюдатель», «что в мировой истории эта парламентарно-демократическая система господствовала лишь ничтожно малые отрезки времени, и притом регулярно в периоды упадка народов и государств»[1571]. Демократия, как подчеркнул Гитлер 26 июня 1931 г., никогда не была созидательной[1572]. «Подмену ценности личности уравнительным, количественным понятием в демократии» он охарактеризовал как явление, встречающееся только «во времена упадка наций»[1573]. Не было ни одного государства, сказал Гитлер в речи на имперском съезде НСДАП в 1936 г., которое возникло бы благодаря сегодняшней демократии, «но из-за такого рода демократии все великие империи претерпели свое разрушение»[1574].

Откуда Гитлер взял утверждение о том, что демократия является признаком упадка, декадентства? Излагая критику принципа большинства со стороны Гитлера, мы уже видели, что он связывал парламентскую демократию с такими понятиями, как «слабость» и «трусость». Однако в его социал-дарвинистском понимании, истории «слабость» и «трусость» означают «непригодность для жизни» и «упадок». Все слабое и трусливое не имеет права на жизнь и должно, пережив упадок, погибнуть, и это относится к отдельным лицам, социальным классам, государственным системам или народам — таково было одно из коренных убеждений Гитлера. Но каким образом Гитлеру пришло в голову ассоциировать демократию с этими понятиями? Существенным касательно его презрения к этому режиму было то, сколь парадоксальным это на первый взгляд может показаться, что он имел свободу выбора, чтобы в демократии бороться с демократией, поносить ее, а в завершение еще и пустить в бой против нее ее же собственное оружие.

Его неоднократно провозглашенная цель заключалась в том, чтобы бить «демократию оружием демократии»[1575]. «Мы разгромили наших противников на их собственной демократической основе», — заявил он 15 января 1936 г., отмечая годовщину победы НСДАП на выборах в земельный парламент в Липпе-Детмольде в 1933 г.[1576] Национал-социалистская революция, как выразился Гитлер 30 января 1941 г., «взяла верх над демократией в условиях демократии, используя демократию!»[1577] А вот повторение такого процесса в рамках национал-социалистского режима Гитлер считал невозможным по следующей причине: «Все те идиоты, которые рассчитывают на возвращение минувшего, должны были бы решиться пойти по тому же пути, по которому пошел я. А это вот что значит: должен был бы прийти человек, которого никто не знает по имени, и начать ту же борьбу, которую начал я, но только с одним отличием: я-то победил демократию благодаря ее собственному скудоумию! А вот нас ни один демократ устранить не может. Мы уничтожили предпосылки для перезапуска такой игры на будущие века»[1578].

Гитлер мог истолковывать только как слабость государства, когда оно позволяло, чтобы в нем образовывалось, ширилось, организационно крепло и одевало своих сторонников в форму некое движение, а его провозглашенная цель заключалась при этом в уничтожении этого самого государства. «Трусость» Веймарской республики, испытываемая перед национал-социализмом, т. е. халатность полиции и властей, терпимость государства, Гитлер не рассматривал с восхищением как признаки либеральности и свободы, он испытывал к этому отвращение как к глупости, трусости, слабости — а значит, как к признакам неизбежного заката демократии. То, что относилось к внутренней политике, относилось в глазах Гитлера также и к внешней политике: точно так же, как он был убежден в трусости и слабости буржуазии и ее политических партий, так и британская политика умиротворения подтвердила ему его убежденность в том, что демократия слаба и изжила себя.

В речи 29 апреля 1937 г., в которой Гитлер изложил свой тезис о противоречии между понятием «государство» и демократией и свое видение общемирового кризиса этой системы правления, он также обратился к проблеме соотношения между свободой и принуждением: «Все то, что мы видим вокруг себя, оказалось реализуемым только путем концентрации трудовой энергии миллионов отдельных людей. Все они каким-то образом оказались сообразно с природой скреплены с этим в своей безудержной личной свободе и стали лучше. У индивидуума-одиночки это может отозваться болью. Я думаю, что где-то и как-то во всех людях, конечно, сидит самая малость анархической склонности к сопротивлению. Вот только все это не принесет пользы. Если мы верим в человеческую миссию, то должны тогда верить в то, что человек обязан эту миссию обосновать и подтвердить своими деяниями. Но если мы хотим возлагать надежды на человеческие деяния, то должны понимать, что все и всяческие деяния могут быть только коллективными деяниями. Но если мы рассчитываем на коллективные деяния, то мы должны признать, что всякое коллективное деяние так или иначе требует соединения сил всех людей, что недопустимо говорить: «Идите теперь и делайте все, что вы задумали сделать», здесь необходимо отдать приказ: «Идите и делайте то, что заповедано волей». Этим Гитлер узаконил ограничение свободы человека необходимостью реализации коллективных деяний, которые требовали единой координации. Альтернативой этому были бы хаос и анархия: «Ведь если позволить всей массе народа жить в соответствии с критерием демократической вседозволенности, и есть ведь только жесткий выбор „или-или“, то тогда, дорогие мои товарищи по партии (партайгеноссен), можем себе представить, какую картину будет представлять такой народ, если посмотреть сверху. Муравейник, я полагаю, был бы все же чудом организации и дисциплинированности, потому что даже там есть законы, которым подчиняются. Но если бы людям дали волю, если бы был установлен сегодня принцип, что каждый делает то, что он считает уместным, правильным, нужным, верным и так далее, то тогда эта человеческая толпа продвинулась бы вовсе не путем наслаждения свободой, а наоборот, за самое короткое время она разрушила бы все это, тем самым потеряв то, что за тысячелетия достигалось благодаря дисциплинированному объединению людей». Эта «концентрация всей человеческой деятельности» — это не что иное, как веление разума. «Таким образом, и предпосылка такой концентрации, а именно установление авторитетной власти, является просто велением разума, или попросту разумом как таковым. И напротив, хотелось бы мне сказать, демократия в конечном счете — это отмена концентрации и, таким образом, нечто обратное разуму, это безумие»[1579].

В речи перед крестьянами по случаю Дня урожая в 1937 г. Гитлер заявил, что не бывает «свободы отдельной личности, как не бывает и свободы класса», поскольку природа постоянно принуждает людей заниматься работами, которые им не нравятся, осуществлять труды, которые им не всегда приятны[1580]. По мнению Гитлера, в число этих ограничений свободы входили также ограничения, которые налагались бы на индивидуума, например, обязательной военизированной принудительной трудовой повинностью. В особенности детей из высокопоставленных семейств надлежало бы принуждать к физическому труду, чтобы сбить с них их сословное высокомерие. «Если интерес народной общности дает индивидууму свободу, то она дается ему. Там, где его свобода затрагивает интересы народной общности, свобода индивидуума заканчивается. Свобода народа вступает тогда на место свободы отдельной личности»[1581].

В застольных беседах Гитлер обосновывал ограничение свободы человека тем, что «наибольшая возможная степень культурного творчества… может быть достигнута только при условии его строгого объединения в государственную организацию. Без организации, то есть без обязательности и, следовательно, без отказа для индивидуума, дело не пойдет. Вся жизнь является ведь непрерывным отказом от индивидуальной свободы. И чем выше поднимается человек, тем легче ему должен был бы даваться отказ! Потому что, благодаря тому, что его кругозор расширился, он тем больше должен бы выказывать понимания необходимости отказа»[1582].

Во время другого застольного разговора Гитлер высказался о том, что «не индивидуальная свобода является признаком особо высокого уровня культуры, а ограничение индивидуальной свободы посредством организации, включающей как можно больше индивидуумов одной расы». Чем больше будут ослабляться тугие поводья государственной организации и даваться простор личной свободе, тем больше судьбы народа будут направляться на пути культурного регресса. Сообщество можно создать и сохранять только с помощью насилия. По этой причине неверно, например, критиковать методы Карла Великого или нынешнего Сталина в Советском Союзе[1583]. Однако, как сказал Гитлер в застольной беседе 28 июля 1942 г., существенно то, чтобы эти ограничения свободы проводились бы в равной степени для всех[1584].

В то время как некоторые из этих высказываний о свободе и принуждении носят столь общий характер, что с ними мог бы согласиться даже демократ, все же антидемократический и тоталитарный характер воззрений Гитлера проявляется в его неприятии идеи терпимости. Демократическая система основывается — с точки зрения того, на что она претендует, — на принципах свободы слова и множественности политических взглядов. Гитлер категорически отвергал эти принципы: «…когда я признаю какое-либо мнение правильным, тогда на мне не только лежит обязанность донести в государстве это мнение до моих сограждан, но помимо этого я также обязан устранить противоположные взгляды. Это может считаться нетолерантностью. Но, господа офицеры, вся жизнь — это вечная нетолерантность. И этому нас опять же учит сама природа. Природа не терпит все, что является неправильным и потому слабым. <…> Природа устраняет уже у самых примитивных живых существ слабейших и просто слабых. Полная чепуха мнить сегодня, что политические взгляды должны бы быть толерантными. Толерантность объяснима только как признак внутренней неуверенности. Но в тот момент, когда я внутренне полностью уверен в какой-либо проблеме, я не только имею право распространять информацию о проблеме или этом мнении, но и обязан устранять другие. В природе нет толерантности. Природа, если взять „толерантность“ как человеческое понятие, является самым нетолерантным, что только вообще существует на свете. Она уничтожает все, что не совсем жизнеспособно, что не хочет или не может защищаться, вот это она уничтожает, а мы ведь лишь пылинка в этой природе, человек не что иное, как маленькая бактерия или маленькая бацилла на такой вот планете. Если он уклоняется от этих законов, он не изменяет законы, но прекращает свое существование»[1585]. Эти рассуждения лишний раз наглядно раскрывают, почему Гитлер отвергал именно демократию. Демократия, являясь толерантной формой государственного правления, не только допускает множественность мировоззрений и политических убеждений, но буквально в обязательном порядке требует его, и она с точки зрения Гитлера является слабой и потому обречена на гибель. Для него толерантность по отношению к политическим противникам — это в первую очередь признак слабости и неуверенности. Однако революционный характер его мировоззрения проявляется именно в том, что он ставит во главу угла вопрос о власти и исходит из необходимости сокрушить политического противника всей силой авторитета и насилия.

Давайте подытожим: Гитлер не видит какой-либо ценности как таковой в свободе индивидуума, напротив, он придерживается мнения, что дальнейшее развитие человечества имеет якобы предпосылкой именно ограничение индивидуальной свободы. Для него свобода и толерантность, даруемые в демократическом государстве, не являются позитивной ценностью, силой этой системы, а представляют собой явный признак слабости и упадка. Его убежденность в необходимости революционной замены демократии авторитарной формой государственного правления проистекает из его социал-дарвинистского мировоззрения: демократия доказала свою слабость именно через свою толерантность, через свободу, которую она предоставляла своим политическим противникам. Однако поскольку природа не приемлет существ слабых и трусливых, а признает только сильных и бескомпромиссных, то и устранение демократии через иную форму государственного правления неизбежно. Но как Гитлер представлял себе эту другую форму государственного правления? На каких принципах она должна быть основана? Коль скоро он не признавал принятия решений большинством, тот самый «принцип большинства», который он высмеивал, то тогда на какое же основание должна была опираться задуманная им система?

Мы видели, что Гитлер отвергал «принцип большинства» в качестве основы формирования политической воли в демократическом государстве. Старые элиты, а ему, правда, поначалу приходилось пользоваться их услугами, он также намеревался в долгосрочной перспективе вывести из игры. Но что должно прийти на смену старым элитам и критикуемому им «принципу большинства»? По каким принципам должна была набираться новая элита? Хотя этот вопрос, имеющий решающее значение для политического самопонимания Гитлера, занимает весьма значимое место в его речах и сочинениях, исследование его воззрений в этом отношении до сих пор отсутствует. Однако для нашей тематики они являются решающими, ибо перед каждым революционером прежде всего встает вопрос о революционном субъекте, т. е. вопрос об организации революционной элиты, которая будет действовать в качестве носителя революционных преобразований государства. Кроме того, вопрос о том, как формируется политическая элита власти, является фундаментальным вопросом для любой политической системы.

Критикуемому им «принципу большинства» Гитлер противопоставил теорию исторической роли «меньшинства», которое должно было бы стать носителем революционного процесса и занять ключевые посты в органах власти в новом государстве. По мнению Гитлера, не большинство делает историю, а прежде всего активные, сознательные меньшинства. Однако, поскольку Гитлер объявил все передаваемые из поколения в поколение характеристики старых элит второстепенными или даже не имеющими значения или вредными (образование, собственность, социальный престиж, профессия, доход и т. д.) и даже намеревался устранять именно их, возникает вопрос, каким методом, по каким принципам и критериям он хотел рекрутировать свою новую революционную элиту, как раз ту, которую он охарактеризовал как «историческое меньшинство».

Воззрения Гитлера требуют четкого разделения двух фаз — «этапа становления движения», т. е. «период борьбы» до захвата власти, и «этапа системы» после завоевания политической власти.

Одно из наиболее часто повторявшихся коренных убеждений Гитлера заключалось в том, что история никогда не вершилась решениями большинства, а всегда в результате действий сознательных, организованных меньшинств.

«Великие исторические события, — сказал Гитлер 30 января 1922 г., — всегда и исключительно добивались силой стойкими в своих убеждениях меньшинствами, выступавшими против инертной массы всего сообщества»[1586]. В речи 25 октября 1922 г. Гитлер заявил: «Только меньшинство, в котором царят активность и безрассудная смелость, способно на революцию. Пока еще все революции были результатом готового к схваткам меньшинства, в том числе и революция 8–11 ноября [1918 г.]. Только за счет того, что из большой массы выделилась НСДПГ [Независимая социал-демократическая партия Германии] как активное, борющееся меньшинство, можно было осуществить революцию. Здесь находится тот рычаг, за который могли бы зацепиться национал-социалисты»[1587]. Таким образом, Гитлер сознательно ориентировался на марксизм и видел в радикальной, относительно небольшой партии, такой как НСДПГ (левое ответвление от СДПГ), образец «исторического меньшинства», которое он хотел сосредоточить в НСДАП.

Но как Гитлер намеревался добиться того, чтобы в его партии действительно объединилось «историческое меньшинство»? Ответ Гитлера на этот вопрос был таков: поскольку приверженность национал-социализму ведет к уважению в обществе, поскольку действия во имя идеалов движения также могли быть связаны со значительными физическими опасностями (это относилось к штурмовым отрядам), то только действительно смелые и отважные идеалисты автоматически стали бы вливаться в его движение, в то время как оппортунисты и трусы стали бы его избегать.

Это воззрение, имеющее для теории Гитлера касательно привлечения элиты основополагающее значение, впервые было озвучено в речи 28 июля 1922 г., когда он обратился к бойцам штурмовых отрядов: «.. тот, кто сегодня является фюрером немецкого народа, на нашей стороне, Боже Всевышний, тот ничего не выигрывает, а вот только проиграть может, пожалуй, все. Тот, кто сегодня идет на сражение за вас, тот нынче снискать больших лавров не может, а уж еще меньше он завоюет много разного добра, гораздо более вероятно его упекут в тюрьму. Тот, кто сегодня для вас — фюрер, тому нужно быть идеалистом хотя бы уже потому, что он ведет за собой тех, против кого, кажется, все плетут заговор. Но в этом и заключается неиссякаемый источник силы»[1588].

В «Майн кампф» Гитлер подчеркивал, что любой, кто присоединился к движению, должен с самого начала знать, «что новое движение может принести честь и славу потомкам, а вот в настоящем ничего не предложит. Чем больше постов и должностей, которые легко получить, будет раздавать какое-то движение, тем больше в него будет приток людей малоценных, пока в конце концов эти политически случайные люди своим количеством, как сорняки, заглушат успешную партию до такой степени, что честные борцы былых времен вообще перестанут узнавать старое движение, а подтянувшиеся новички решительно отвергнут его самого как докучливого „непрошеного гостя“. Но в результате этого на „миссии“ такого движения будет поставлен крест»[1589]. По этой причине Гитлер видел большую опасность для революционного характера партии также и в участии в парламентских выборах и направлении депутатов в парламент[1590].

Когда партия выступает решительно и радикально, то в нее вступило бы только «малое число соратников из такого общества, которое устарело не только физически, но, к сожалению, слишком часто морально. <…> Нам противостоит бесчисленная армия из немногих злонамеренных подлецов, в ней побольше равнодушных и ленящихся думать и даже тех, кто заинтересован в сохранении нынешнего состояния. Но только именно в этой кажущейся безнадежности нашей исполинской борьбы и обосновано величие нашей задачи, да и возможность успеха. Боевой клич, который либо сразу отпугивает убогих духом, либо быстро доводит их до отчаяния, именно он становится сигналом сбора истинных боевых натур. И вот о чем надо иметь ясное понимание: когда из народа появляется некая сумма высшей энергии и деятельной силы, объединенная в направлении на одну цель, и в результате этого оказывается окончательно выведенной из безразличия широких масс, это малое число процентов поднимается, становясь господами, повелителями всего числа. Мировую историю делают меньшинства тогда, когда в этом меньшинстве воплощается весь объем большинства воли и решимости. То, что сегодня многим может показаться отягощающим моментом, на самом деле является предпосылкой нашей победы. Именно в величии и сложности нашей задачи и заключается вероятность того, что только лучшие бойцы найдутся для своей борьбы. Но в этом элитном отборе и кроется залог успеха». Если следовать этой линии мысли, то, оказывается, было важно поддерживать численность членов партии по возможности малой она не была «разжижена» «негероическими» и «трусливыми» людьми и тем самым не лишилась своего революционного характера. Поэтому Гитлер выступал за четкое разделение на «сторонников-приверженцев» и на «членов» партии: «Если движение намеревается поломать мир и построить на его месте новый, то в рядах его собственного руководства [Führerschaft] должна царить полная ясность по следующим принципам: каждое движение прежде всего должно разделять привлеченный человеческий материал на две большие группы: на сторонников и членов. Задача пропаганды — привлекать сторонников-приверженцев, задача организации — обретать членов. Сторонник движения — это тот, кто согласен с его целями, член — это тот, кто борется за них. <…> У тех, кто входит в число сторонников, корни находятся только в познаниях о движении, у тех, кто входит в члены движения, корни — в мужестве самому отстаивать познанное и распространять его. Познание в его пассивной форме отвечает [устремлениям] большинства человечества, которое инертно и трусливо. Членство обусловливает активистские настроения и, таким образом, отвечает [устремлениям] лишь меньшинства людей. <…> Самого оглушительного успеха мировоззренческой революции всегда можно будет добиться, если новая идеология будет преподаваться по возможности всем людям и, при необходимости, позже будет навязывается, в то время как организация, от которой исходит идея, то есть движение, должна включать в себя лишь столько, сколько абсолютно необходимо для занятия нервных центров данного государства. Организации, численность членов в которых переходит определенный уровень, постепенно теряют свою боевую мощь и уже не в состоянии решительно и наступательно поддерживать или использовать пропаганду некой идеи. Чем масштабнее и внутренне революционнее идея, тем активистичнее будет ее членский состав, так как ниспровергающая сила учения сопряжена с опасностью для его носителей, которая представляется способной оберегать его от мелких, трусливых обывателей». Поэтому пропаганда некой партии должна быть как можно более радикальной и подстегивающей, ибо это отпугивает «слабаков и робких натур» и препятствует их «проникновению в первое звено нашей организации». В радикальности пропаганды находится гарантия того, что в организацию войдут только радикальные люди[1591].

В качестве доказательства эффективности небольшой, радикальной и идеологически ориентированной элитарной партии Гитлер в своих выступлениях часто приводил КПСС или итальянскую фашистскую партию. Так, в речи 12 июня 1925 г. он сказал: «Коммунистическая партия России насчитывает всего 470 тысяч членов; они подчиняют своему влиянию 138 миллионов человек. 580 тысяч фашистов управляют итальянским государством. Это отряд, который невозможно разорвать на куски. В этом заключаются сила и мощь. Если у нас было бы 600 тысяч бойцов, которые все как один повиновались бы этой единственной цели, мы были бы властной силой». Гитлер был убежден, что времена подполья и преследований (НСДАП была запрещена после неудавшейся попытки государственного переворота в ноябре 1923 г.) представляли собой пробный камень, с помощью которого проявляется, кто действительно принадлежит к историческому меньшинству, а кто нет: «Времена гонений почти что необходимы движению, они, может быть, являются критическим испытанием натуры. Элементы здоровые заслуживают жизни. Недуги движения — это моменты преследований, это лишь великие периоды очищения. Того, кто в такие периоды бежит от нас, нельзя удерживать»[1592].

Согласно Гитлеру, партия проходит разные этапы своего развития: 1. Движение полностью замалчивается. 2. Движение выставляется на посмешище. 3. Затем начинается преследование. 4. Фаза успеха. Уже во время второго периода — и это было хорошо — партию покинули некоторые «колеблющиеся сторонники». Однако в период гонений «начинается бегство из их рядов. Но если только ядро движения верно и непоколебимо стоит под знаменем, то эту опасность нужно преодолеть. Если сторонники будут убеждены в правильности идеи и честности воли, то ядро никогда не погибнет при преследовании, а выйдет из него окрепшим. Когда движение преодолело проклятие смехотворной пустячности, то время от времени полезно проводить чистку, и ее большей частью выполняют противники. Того из числа сторонников, кто не выдержал ураганного огня преследований, того тоже надо исключать из движения»[1593].

Опасности преследований, общественной опалы или, кроме того, и угрозы физической расправы не были, по мнению Гитлера, чем-то негативным, но буквально способствовали тому, что только идеалисты и фанатики (положительный термин в устах Гитлера) примыкали к партии или оставались ей верными. В этом якобы заключается важное отличие от буржуазных партий: «Подвергните одну из этих буржуазных партий тому гнету, которому подвергаемся мы, и тогда увидите, а осталось ли от них хоть чего-нибудь! В этом признак того, что наше движение, несмотря на все подавление, невозможно подавить. Нас не стало меньше, у нас появилось молодое пополнение. Тот, кто присоединяется к нашему движению, постоянно ходит между исполнением своего долга и тюремными воротами»[1594].

И эти взгляды Гитлера тоже можно понять опять же только в контексте его основной социал-дарвинистской концепции: движение призвано объединять в себе активное «историческое меньшинство», смелых, отважных и готовых сражаться бойцов. Радикальность пропаганды, с одной стороны, побуждающая буржуазных «трусов» шарахаться от того, чтобы присоединяться к партии, а с другой стороны, опала в обществе и преследования, обеспечивающие очистку партии от «трусливых» элементов, гарантируют, что в движении сбивается «историческое меньшинство». Дело в том, что эта элита характеризуется не образованием, профессией, статусом и достоянием — это скорее препятствия, так как они заставляют человека слишком многое терять[1595], — а мужеством, отвагой, непоколебимой верой и фанатизмом. Однако поскольку эти качества всегда встречаются только у меньшинства людей, то слишком сильное увеличение численности партии приводит в конечном итоге к ее ослаблению. Здесь Гитлер извлек уроки из марксизма и проанализировал причины превращения социал-демократии из революционной партии в реформистскую: «На протяжении многих лет марксистское движение, организационно оформленное в социал-демократическую партию, становилось все больше и обширнее по объему. Но этот рост означал, в сущности, внутреннее ослабление, потому что конечные цели марксистского мировоззрения столь радикальны, что бороться с ними до конца может только абсолютно фанатичный ударный отряд. Когда социал-демократия превысила определенное число сторонников, ей пришлось пасть жертвой опасности так называемого обуржуазивания, ей пришлось постепенно делаться более мягкой, и было неизбежно, что когда-нибудь эта миллионная армия старой, довоенной социал-демократии более или менее примирилась бы с существующим государством, и, строго говоря, скатилась бы, превратившись в конечном счете в партию реформ, которая защищала бы определенные экономические интересы для массы всех служащих и постепенно даже в ее собственной основной тенденции покинула бы радикальную почву. И это очень четко осознали лидеры социал-демократии. Поэтому уже на пятом месяце войны произошел раскол, организованный несколькими деятелями в чрезвычайно хороших рамках, который с первого дня пошел по пути таких радикальных тенденций, что группка людей, связывающих себя с этими тенденциями, изначально могла быть лишь только очень маленькой, а тогдашняя Независимая партия самым жестким образом выступила против военных кредитов и возложила на Германию ответственность за развязывание войны. Уже из-за чрезвычайного изобилия этих радикальных целей размах нового движения оказался ограничен, но вместе с тем это открывало вероятность того, что в число его сторонников стали бы входить только самые радикальные, чрезвычайно решительно настроенные элементы. Этот расчет впоследствии оказался абсолютно верным». Независимая социал-демократическая партия Германии имела в своих рядах «наилучший человеческий материал, сплошь пламенных, брутальных, не считающихся ни с чем предводителей, к которым уже в силу чрезвычайно широко очерченной фанатической цели самого движения могли относиться только самые фанатичные и решительные люди. Они-то впоследствии и сделали возможной революцию»[1596].

Существенной характеристикой такой элиты, решающим критерием того, была ли она, как выразился Гитлер, «лучшим человеческим материалом», была готовность к жертвам и героизм, но не общественное положение. Гитлер попытался объяснить это своим буржуазным слушателям в своей речи в Гамбургском национальном клубе 1919 года: «В общем и целом нация всегда будет состоять из трех частей: из крупных, широких, инертных масс, среднего слоя, который будет тяготеть к той стороне, где в какой-то данный момент покоится власть и где есть успех, и, наверное, туда, куда в связи с отсутствием мужества это представляется целесообразным. Этим широким массам противостоит на другой стороне небольшая часть героизма, геройства во всех областях жизни, интеллектуального героизма, действительного геройства, призванного к предводительству. Не думайте, что эта часть витает исключительно в отвлеченности; она спускается вниз к крестьянству, доходит до каждой фабрики. Это отбор, который становится все лучше и лучше. Эти люди готовы отставить в сторону свое „Я“ и свои собственные интересы ради интересов всех, выступать за свой народ, будь то совсем маленький человек, неплохой дворник, или же профессор, или предприниматель[1597], или кто угодно, это роли не играет. И эта важнейшая часть имеется во всей нации, во всех слоях. Это ее лучшая кровь»[1598]. Гитлер изложил разработанные им ранее принципы привлечения элиты позднее также в других подробных речах, на которые здесь можно сделать лишь неполную ссылку[1599].

Касательно времени, предшествовавшего захвату власти, мы хотим указать только на две принципиальные речи по вопросам привлечения элиты. Самую важную речь Гитлер произнес 2 сентября 1928 г. на тему: «О внутренних энергиях национал-социалистской партии». В ней он изложил теорию о якобы закономерности и необходимости победы некой партии, если она знает законы образования элиты и действует в соответствии с ними.

Во всемирной истории, начинает свое выступление Гитлер, время от времени обнаруживаются отдельные явления, которые в течение относительно коротких промежутков времени «переворачивают мир и приводят к успеху новые взгляды», хотя изначально число носителей этих идей «бесконечно мало, в то время как сопротивление кажется непреодолимым».

Такой подъем некой идеи, каковой является марксизм, можно понять только в том случае, если понят принцип отбора в политической сфере. Это «задача времени — рассортировать людей, выявить тех, чья конкретная ценность особенно высока, ибо из какой-либо организации или общего количества можно извлечь ту долю, которая имеет особенно высокую собственную ценность. <…> Но если я сумею извлечь и собрать из этого сумбура с помощью совершенно определенного процесса наиболее ценные достижения, тогда центр тяжести этой совокупности будет сосредоточен в этой части, которая в наибольшей степени соединяет в себе особую ценность. Если некой идее удается обеспечить себе высшие специфические индивидуальные ценности, то она представляет собой историческое меньшинство, творящее историю». Ну а как же теперь, спрашивает далее Гитлер, как можно обеспечить представление об этих «индивидуальных максимальных ценностях»? «Ответ на это дает нам накопленный до сих пор исторический опыт: всякое мировоззрение, которое кажется правильным, по крайней мере на основании внешнего рассмотрения, но которое абсолютно противопоставляет себя существующему положению дел, очерствевшему внутри себя, будет когда-нибудь обладать большей частью энергии, когда оно, ни с чем не считаясь, начнет свою борьбу и будет решительно поддержано другой стороной. Не требуется много мужества, чтобы молча служить в существующей организации, но нужно уже побольше мужества, чтобы бороться с существующим положением дел. Как только человек начинает выступать оппозиционно, ополчившись против существующего состояния, ему придется проявлять больше мужества, чем тому, кто это состояние защищает. Движение требует больше мужества, чем простое упорство. Наступление привлекает к себе тех лиц, у кого больше смелости. Таким образом, состояние, которое таит в себе опасность, становится магнитом для людей, которым нравится искать опасности. Программа с радикальными идеями привлечет радикальных людей. Такая организация, как „Ротфронт“, с самого начала отличающаяся самыми брутальными наступательными помыслами, будет склонять на свою сторону только таких людей, которые настроены аналогичным образом. Движения с радикальной тенденцией благодаря характеру своей тенденции привлекают людей с радикальными взглядами, а вот в свою очередь движения с нерешительной тенденцией привлекают только людей с нерешительными взглядами. Когда же я наделяю некое движение как таковое радикальными тенденциями, то к этому добавляется и реакция существующего состояния. Сопротивление толпы начинает еще раз просеивать также и это небольшое число. То, что остается, — это меньшинство решительных и суровых людей. Именно этот процесс позволяет дать хотя бы историческое объяснение того, что произошли известные перемены, которые исходили от очень малого числа людей и которые придали миру новый облик. Но вот теперь происходит в дополнение активное сопротивление существующего государства. Все партии, общественное мнение выступают против нас. Только в этом и заключается безусловная, я бы даже сказал, прямо математическая причина несомненных успехов нашего движения в прошлом. Пока мы являемся радикальным движением, общественное мнение сторонится нас, а существующие факторы государства противостоят нам, в течение всего этого времени мы будем постоянно накапливать в себе ценнейший человеческий материал, даже и тогда, когда, как говорится, все доводы разума говорят против этого. Будущее нашего движения и заключается в том, чтобы с помощью этого процесса мы медленно, стойко собирали историческое меньшинство, которое в Германии составит, может быть, от 600 до 800 тысяч человек»[1600].

24 февраля 1929 г. Гитлер повторил эти соображения. Для него ценны были только те люди, которые были «против течения», а не те, кто плывет по течению — ведь для этого не нужна сила: «Тому, кто идет с массой общественности, кто остается в ней, тому не нужна отвага, ему не нужно и мужество. Тому, кто приемлет актуальные события, кто смиряется с ними, тому не нужен героизм, не нужно чувство жертвенности. Он всегда может при этом только зарабатывать. Только тому, кто осмеливается объявить войну духу времени, тому нужно мужество и героизм. Только тому, кто осмеливается воспротивиться ставшему привычным факту и провозгласить иную идею, иной взгляд, ему потом приходится идти на жертвы. И только тот, кому нужно мужество и кому приходится приносить жертвы, тот и будет способен на мужество и жертвы. Ведь это замечательно, что между программой и людьми все же существует внутренняя связь»[1601].

Если следовать этим соображениям, то они не лишены определенной внутренней логики. Правда, они в одинаковой мере применимы ко всем радикальным движениям, для КПГ, пожалуй, даже в большей степени, чем для НСДАП, поскольку она гораздо сильнее подверглась преследованиям государства в период Веймарской республики. Гитлер осознавал это, он — как мы видели — придерживался мнения, что «лучший человеческий материал» собирался в таких партиях, как Независимая социал-демократическая партия Германии, или в таких организациях, как Союз красных фронтовиков («Рот-фронт»). Однако это не относилось к буржуазным партиям, которые ведь только защищали существующее положение и поэтому привлекали только трусливых людей. Это объясняет, почему Гитлер в принципе серьезно воспринимал в качестве противника только марксизм, но вовсе не буржуазные партии.

Из теории Гитлера, однако, вытекает второй вывод: если подчеркнуто радикальное движение привлекает всех тех людей, которым нечего терять, то при этом окажется множество личностей, потерпевших крушение и «выброшенных на берег» в нормальной социальной жизни, которых, правда, например, можно было бы для определенных целей очень хорошо использовать в качестве боевиков штурмовых отрядов, но которые, однако, вряд ли представляют собой элиту, с которой можно выстроить новое государство.

Вагенер сообщает, что Гитлер определенно видел эту проблематику. В конце 1930 — начале 1931 г. Гитлер пояснил ему, что он должен «брать всех, кто поступает в мое распоряжение. Если я обнаруживаю среди них несколько человек, потерпевших фиаско, что поделаешь? Они, безусловно, более других готовы и полны решимости выстраивать себе новое будущее, наполнять свою бедную жизнь новым содержанием. Да, они даже часто являются лучшими бойцами, более искренними выразителями наших мыслей, более фанатичными знаменосцами нашей веры. Кого бы вы предпочли видеть в политической организации в качестве таких борцов?» Вагенер сообщает, что высказывания Гитлера вызвали полемику между ним и Грегором Штрассером, в ходе которой Штрассер сказал, что только такие люди приходят в руководство партии и к управлению ее структурами, «которые сами ничто и ничем не обладают». Вагенер на это возмущенно ответил: «И эти неумехи должны стать политическими лидерами [Führer]!» — после чего Гитлер прервал спор: «Видите ли. Поэтому я за принцип фюрерства [Führertum]. Вы оба правы. Мы зависим от тех, кто сам себя предлагает. И, к сожалению, это не всегда самые лучшие. Вот почему нам просто нельзя позволить им свободно говорить то, что им вздумается. Им позволительно представлять только то, о чем им сообщается свыше. Только один человек может руководить. Они же достаточно сильны лишь для того, чтобы повиноваться»[1602]. В соответствии с этим «принцип фюрерства» проистекает не в последнюю очередь из понимания Гитлером того, что «человеческий материал», полученный в соответствии с его принципами, состоит из смелых и храбрых людей, но не всегда из умных.

Проблему привлечения элиты Гитлер еще очень часто поднимал и после захвата власти. Мы уже описали в параграфе III.3.a центральное рассуждение его теории, которое он излагал в различных выступлениях, а именно что принципы рекрутирования элиты противоречат друг другу в экономической и политической сферах, поэтому-то совершенно неверно возвышать экономическую элиту, т. е. буржуазию, в статус политической элиты. Высказывания Гитлера о проблемах привлечения элиты после захвата власти можно разделить на различные основные группы суждений. С одной стороны, конечно, он возвращался — в том числе в поминальных речах или выступлениях на партийных съездах — к «временам борьбы» и вновь повторял уже изложенные принципы привлечения элиты[1603]. С другой стороны, однако, он также разбирал проблемы и принципы привлечения элиты на этапе системы, которые носили совершенно иной характер, чем на этапе становления движения.

Давайте еще раз проследим логику аргументации Гитлера: приверженность радикальному политическому движению требует мужества, поскольку его члены или сторонники подвергаются в обществе опале, а при определенных обстоятельствах даже политическому притеснению, преследованию и физической опасности. Но именно это и является причиной того, почему истинная элита, т. е. «историческое меньшинство», состоящее из самых энергичных, мужественных и последовательных бойцов, сплачивается в этом движении или в партии. Однако каково будет, если это движение добьется успеха или даже уже обрело политическую власть? Тогда приверженность такому движению уже не потребует мужества, напротив, теперь мужество потребовалось бы из-за приверженности против этого движения, а в то же самое время в партию вступают оппортунисты. Следовательно, очевидно, что высказывания Гитлера о принципах привлечения элиты распространяются только на период становления движения, т. е. на «время борьбы» революционного движения, но не на время после достижения политической власти. Осознавал ли Гитлер эту проблематику и если да, то как он на нее реагировал?

В предыдущей главе мы уже привели цитату из речи Гитлера 8 июля 1925 г., в которой он выделил этапы развития движения. Первые три периода были обозначены следующим образом: движение полностью замалчивается; движение выставляется на посмешище; движение подвергается преследованиям. Гитлер, однако, упоминает еще одну, четвертую, опасность, угрожавшую движению: «Если молодое движение обещает успех, если победа видна уже даже издалека, тогда начинаются крупные передвижения. Тогда со всех сторон приходят люди, которые внедряются в движение и будут маршировать не только в рядах, но скоро даже и во главе движения. Это те, кто не желает идти ни на какие жертвы и лишения, но кто сейчас торопливо суетится, чтобы тогда, когда движение достигнет своих целей, заполучить место в парламенте или какое-то другое хорошее местечко в царствии небесном, которое вдруг оказалось достижимо — причем на этом свете». Лучшим примером такой губительной тенденции развития является социал-демократия: «Со временем просачиваются другие люди и придают идее некую другую форму»[1604]. Гитлер подробно рассматривал эту проблему также в «Майн кампф». «Самая большая опасность» для какого-либо движения — это ненормальное увеличение числа членов из-за быстро достигнутых успехов. «Ибо как бы старательно все трусоватые и предрасположенные к эгоизму люди ни избегали какого-то движения, пока ему приходится вести отчаянную борьбу, они имеют обыкновение столь же быстро приобретать членство, как только в результате хода развития делается вероятным или уже наступает большой успех партии. Именно этим-то и объясняется, почему многие победоносные движения вдруг терпят неудачу или, вернее, до окончательного завершения того, чего им хотелось бы, от необъяснимой внутренней слабости прекращают борьбу и в конце концов затухают. В результате их первой победы в их организацию вошло столько дурных, недостойных, но особенно нерешительных, трусливых элементов, что эти неполноценные люди в конце концов берут верх над наиболее боеспособными и теперь заставляют движение служить своим интересам, опускают движение до уровня своей собственной мелковатой доблести и ничего не делают для того, чтобы первоначальную идею довести до окончательной победы. И это размывает фанатичную цель, парализует боеспособность, или, как весьма верно любит говаривать в таких случаях буржуазный мир: „Теперь вино вдруг оказалось разбавлено водой“»[1605].

Таким образом, Гитлер занялся рассмотрением фундаментальной проблемы любого революционного движения, а именно проблемы «вырождения» и «оппортунизма». В своем поле зрения он явно имел пример социал-демократии, которая, по его мнению, утратила характер революционной партии и выродилась в чисто реформистскую партию из-за парламентаризации и чрезмерного увеличения числа членов. Так как же, гласил вопрос Гитлера, сохранить революционный характер партии, даже если оказался достигнут успех или уже была захвачена государственная власть? Ответ Гитлера в «Майн кампф»: «Весьма необходимо поэтому, чтобы, исходя из чистого инстинкта самосохранения, движение, как только на его стороне окажется успех, немедленно блокировало бы прием членов и в дальнейшем занималось бы увеличением числа членов своей организации лишь с крайней осторожностью и после тщательной проверки. Только таким образом оно сможет сохранить ядро движения подлинно свежим и здоровым. Оно должно обеспечить, чтобы исключительно одно это ядро затем и руководило движением, то есть определяло пропаганду, которая должна привести к его всеобщему признанию, и, как обладатель власти, предпринимало бы действия, необходимые для практической реализации своих идей»[1606].

Когда некое движение пожинает успехи и кажется, что «победа осеняет его знамена», предостерег Гитлер в своей речи 18 сентября 1928 г., внезапно туда в большом количестве устремляются «неполноценные элементы». «А вот потом, когда битва окончена и происходит вступление в завоеванный город, эти колеблющиеся трусоватые эгоисты начинают целыми толпами стекаться, чтобы во главе бойцов войти в завоеванную крепость, вовсе не как те, кто ее штурмовал, а как обозники, которые лишь стремительно поменяли фронт, а уже потом намного обогнали других, чтобы первыми подойти к успеху! Сами по себе это проходимцы. Таких проходимцев оказывается полно в каждом движении, как только оно добивается победы. Беда, если такое движение не будет сопротивляться таким элементам и не попытается их удалить. Иначе когда-нибудь в нем будут эти элементы»[1607].

Как известно, успех, о таящихся в котором опасностях здесь предостерег Гитлер, впервые пришел к НСДАП после выборов 14 сентября 1930 г., когда она смогла нарастить число поданных за нее голосов по сравнению с выборами двумя годами ранее с 810 тысяч до 6,4 миллиона, а количество своих депутатских мест увеличить с 12 до 107. И те тенденции, которых опасался Гитлер, действительно в определенной степени наступили. Как пишет Иоахим Фест в своей биографии Гитлера о ситуации после сентябрьских выборов 1930 г., «конъюнктурщики, озабоченные, полные предчувствий оппортунисты» стали подстраиваться под изменившееся соотношение сил: «Во множестве случаев теперь стало „модным“ оказаться членом НСДАП. Уже весной в нее вступил принц Август Вильгельм, один из сыновей кайзера, заметив по этому поводу, что туда, где предводительствует Гитлер, может записаться любой; теперь вот пришел Ялмар Шахт, который был соавтором плана Янга и первоначально защищал его от критики со стороны национал-социалистов, потом последовали многие другие. Только за два с половиной месяца до конца года число членов НСДАП выросло почти ровно на 100 тысяч до 389 тысяч человек»[1608]. Сходная тенденция, только в несравненно больших масштабах, началась после захвата власти в 1933 г. НСДАП, которая в 1933 г. могла опереться примерно на 849 тысяч членов[1609], в период между днем «перелома» и временем первого запрета на прием в членство приняла в свои ряды 1 644 881 нового партайгеноссе; это означало прирост на 193 %. Почти ⅔ из 2 493 890 членов партии в начале лета 1933 г. составляли те, кого «старые бойцы» называли «мартовскими павшими», т. е. прежде всего те оппортунисты, про которых Гитлер уже сказал в «Майн кампф», что в фазе успеха партии они присоединятся к ней.

В речи в рейхстаге 30 января 1934 г. Гитлер снова упомянул об этих «элементах». Еще более опасными, чем другие враги национал-социализма, среди которых он счел достойными упоминания в особенности коммунистов, буржуазных интеллектуалов, реакционеров и народных идеологов, находятся «те политические перелетные птицы, которые всегда появляются там, где летом как раз начинается страда. Слабохарактерные субъекты, которые, однако, как истинные фанатики конъюнктуры набрасываются на любое удачное движение и стремятся громогласными криками и поведением на сто десять процентов не допустить вопроса о своем прежнем происхождении и деятельности или дать на него ответ. Они тем опасны, что под маской нового режима пытаются удовлетворить свои сугубо личные, корыстные интересы и становятся настоящей обузой для движения, ради которого миллионы порядочных людей годами приносили тяжелейшие жертвы, никогда даже, может быть, в мыслях не веря в то, что им когда-нибудь воздастся за те страдания и лишения, которые они приняли на себя ради своего народа. Очистить государство и партию от этих назойливых паразитов будет важной задачей, особенно на будущее»[1610].

Гитлер также затронул проблемы привлечения элиты на этапе системы в своей заключительной речи на имперском съезде НСДАП в 1934 г. Важно, предостерегал он, ограничить увеличение числа новых членов партии только теми, кто даст гарантию, что они действительно принадлежат к «тому меньшинству, которое в силу своей большой ценности до сих пор всегда творило историю. Если в прошлом естественная борьба, предъявляемые требования и понесенные жертвы сами производили здоровый отбор и препятствовали тому, чтобы плевелы попадали к зернам, то теперь мы с помощью скрупулезных методов серьезных проверок должны для будущего своими силами обеспечивать такие же меры предосторожности. Ведь когда-то становиться национал-социалистом было опасно, и благодаря этому у нас появились наилучшие бойцы. А вот сегодня оказывается полезным „приобщиться к нашей идеологии, раз она главенствует“, и поэтому мы должны проявлять осторожность в отношении наплыва тех, кто хочет под эгидой нашей борьбы и наших жертв проворачивать дешевые гешефты. Когда-то наши противники заботились о том, чтобы в результате запретов и волн преследований движение время от времени очищалось от той легковесной дряни, которая начинала проникать в него. Сегодня мы должны сами проводить выбраковку и отсекать то, что проявило себя дурным и поэтому внутренне для нас не годится. Великие добродетели самопожертвования, верности и повиновения, а в отношении них раньше через преследования со стороны наших противников нас время от времени подвергали испытаниям, теперь же мы должны подвергать это собственному испытанию. Но тот, кто не выдержит этого испытания, должен от нас уйти»[1611]. Бальдур фон Ширах, молодежный фюрер рейха, а позднее гитлеровский наместник в Вене, оставил воспоминания о том, что Гитлер часто говорил ему, когда движение было еще небольшим: «Я страшусь того дня, когда к нам хлынет огромная толпа»[1612].

Чтобы противостоять опасности заполонения «конъюнктурщиками», Гитлер еще в «Майн кампф» рекомендовал ввести запрет на прием в члены партии, который должен был предотвратить приток оппортунистических элементов в партию после захвата власти. В действительности такой запрет был введен в 1933 г., но только после того, как в партию было принято уже более 1,6 миллиона новых членов. Однако поскольку НСДАП оказалась в ситуации нехватки денег и нуждалась в том, чтобы у нее было много новых, платежеспособных партайгеноссен, то запрет на прием в партию сохранить не удалось, он был временно отменен первый раз в 1937 г., а затем еще раз в 1939 г., что опять же привело к массовому притоку новых членов партии и тем самым к окончательному фактическому прекращению действия принципа элиты[1613].

Столкнувшись с этими трудностями, Гитлер неоднократно возвращался в своих речах к центральной проблеме — по каким принципам должно осуществляться привлечение элиты на этапе системы. 29 апреля 1937 г. он вновь изложил метод привлечения элиты на этапе становления движения, на котором «этот отбор было производить очень легко». В будущем, продолжил Гитлер, «мы должны будем попытаться этот процесс, которому в то время, конечно, благоприятствовала борьба движения за власть, ну и при теперешних обстоятельствах, я сказал бы, как-то с идейной стороны все-таки вести дальше. И вести дальше в том же духе. Мы, конечно, не можем в будущем искусственно создавать себе оппозицию, чтобы нам было видно, кто неустрашим или кто выходит вперед. Но из-за этого у нас ведь нет возможности нормальным образом, через борьбу подыскать, а кто же особо прирожден для этого. Теперь нам следует задействовать что-то другое, и естественный процесс отбора будет ведь у нас в будущем начинаться уже в молодости, то есть у нас получаются две оценки мальчика»: с одной стороны, школьная оценка учителем, однако еще вместе с этим прежде всего оценивание со стороны юнгфолька и гитлерюгенда, где прежде всего проверяются лидерские способности каждого в отдельности. Потенциальные лидеры, воспитанные в гитлерюгенде, затем, по словам Гитлера, будут вновь «[подвергаться] очень жестким испытаниям, и самым первым испытанием является испытание на обладание мужскими достоинствами, личными мужскими достоинствами, ибо у меня вызывает протест представление о том, что слабаки, прячущиеся вечно под зонтиком, когда-нибудь способны стать политическими вождями». Прежде всего необходимо сделать героизм основой процесса отбора, чтобы было гарантировано, «что политическое руководство состоит сплошь из неустрашимых людей, которые также лично отважны. И вот тут у нас теперь тоже есть возможность проверки для будущего. Мне скажут: „Ну, послушайте, вот ведь человек все же сможет стать политическим лидером в будущем когда-нибудь, хотя у него раньше не хватило смелости прыгнуть с парашютом или сделать что-то в этом роде“. На эти слова я должен сказать: „Нет, нет, нет, нет! Нет и нет! Я ничего не имею против этого человека; как по мне, то он может стать лидером какого-то объединения кондитеров или что-то в этом роде, я ничего против этого не имею. Но политическим лидером он будет только в том случае, если он неустрашим“. Когда был период борьбы, я мог подвергнуть его испытанию по-другому. Тогда я мог сказать: „Иди прямиком на митинг!“ Десять тысяч коммунистов стоят на улице, они ревут и бросаются в него камнями; вот тогда-то он и сможет сделать свой прыжок с парашютом — в самый центр митинга. Сейчас, к сожалению, я не могу этого сделать, теперь парень должен каким-то другим образом показать, что он мужчина, что он крутой, что он решителен, что у него есть мужество, это необходимо. Только таким планомерным отбором, абсолютным обращением к мужским достоинствам мы получим в будущем действительно жесткое политическое руководство, которое тогда — будьте уверены — будет иметь уважение и у нации»[1614].

В качестве замены отсутствующих возможностей проявить себя в политической борьбе Гитлер хотел искусственно ввести «испытания мужества», которые должны были показать, кто на самом деле обладает смелостью и героическими качествами и благодаря этому пригоден к политическому руководству и призван к нему. Так, в секретной речи перед молодыми политическими лидерскими кадрами 23 ноября 1937 г. он охарактеризовал как «главную задачу этих учебных орденсбургов НСДАП внедрение испытания мужества впоследствии на постоянной основе, что означает — покончить с мнением о том, что только солдат должен быть неустрашимым. Тот, кто является политическим лидером, тот всегда солдат. А у кого нет неустрашимости, тот им быть не может. Он должен быть готов в любой момент напрягать все силы. В прежние времена мужество изначально обязательно было предпосылкой, чтобы найти путь в партию. Так с этим обстояло дело. А теперь нам приходится сооружать искусственные препятствия, искусственные траншеи, через которые нужно перепрыгивать. Потому что если человек не обладает бесстрашием, то он для нас не годен. Если мне кто-то вдруг скажет, что да, но ведь прибывают ведь и другие, чистые гении. Только вот гении в политической жизни совершенно бесполезны, если они не обладают волевым характером. У политического лидера характер важнее, чем так называемая гениальность. Неустрашимость важнее мудрости или проницательности. Решающее значение имеет то, что мы создаем организацию бойцов, которые упорно, стойко, но также — если необходимо — решительно защищают интересы нации»[1615].

Давайте впишем теперь эти высказывания Гитлера в общую систему его мировоззрения: исходным пунктом являются социал-дарвинистские взгляды, согласно которым в природе побеждает неустрашимый и отважный, а слабейший и трусливый, напротив, уничтожаются. Из этого проистекает принципиальное подчеркивание Гитлером героических ценностей, поклонение героям, которое имело решающее значение для его мировоззрения. Отсюда же, в свою очередь, проистекает воззрение, что только бесстрашные бойцы предназначены для политического руководства. Однако поскольку доказательством наличия неустрашимости перестал был простой факт вступления в партию, как это было на этапе становления движения, и, напротив, чаще в партию будут вступать скорее оппортунисты, то в учебных заведениях для элиты (Школы Адольфа Гитлера, национально-политические воспитательные учреждения) и в орденсбургах НСДАП необходимо устраивать искусственные «испытания мужества», с помощью которых трусливых отделяют от бесстрашных. Но прежде всего — это еще один логический вывод — должны быть улучшены возможности перехода на более высокий социальный уровень для рабочего, потому что его, в отличие от буржуа, отличают активность, смелость, готовность принимать решения и энергичность[1616].

Сколь бы логичным и убедительным ни было это воззрение, Гитлер понимал, что одно это не приведет к решению проблемы. Часто типичное для Третьего рейха дублирование в работе ведомств, «хаос властей», т. е. факт конкурентной борьбы, неизбежно вытекающей из накладывающихся друг на друга компетенций разных институций, истолковывается как метод, преднамеренно используемый Гитлером для того, чтобы в соответствии с его базовыми социал-дарвинистскими взглядами создать возможность «отбора сильнейшего» на этапе системы[1617]. Дискуссия о значении этих «поликратических» элементов в нацистской системе столь же противоречива[1618], как и то, сколь по-разному можно трактовать причины этого явления.

Уильям Карр обобщил различные варианты объяснений, которые могут предложить исследования, связанные с Гитлером[1619]. С одной стороны, в качестве объяснения используются богемный образ жизни Гитлера и его неспособность принимать решения[1620]. Но с другой стороны, кроме прочего, говорится, что Гитлер намеренно создавал неразбериху и неуверенность, чтобы укрепить свою власть в соответствии с принципом «разделяй и властвуй». Но прежде всего, как писал Карр, ссылаясь на интерпретацию, выдвинутую еще до него другими исследователями, «это соответствовало его социал-дар-винистским воззрениям. По его убеждению, можно было смело положиться на то, что уж природа выявит, какая партия оказалась слабее в политической борьбе за власть, и нужно только терпеливо подождать, когда эта борьба закончится»[1621]. Этот тезис в том отношении убедителен, что он представляет собой ответ на проблемы рекрутирования элиты на этапе системы, логически вытекающий из социал-дарвинистских посылок Гитлера. С другой стороны, однако, следует констатировать, что в источниках едва ли можно обнаружить какие-либо подтверждения того, что Гитлер намеренно планировал это именно так. Можно бы привести лишь одно высказывание, сделанное в беседе со Шпеером, согласно которому Гитлер, когда его спросили о его практике поручать одну и ту же задачу нескольким лицам или организациям, сказал: «Пусть верх возьмет тот, кто сильнее»[1622].

Тем не менее, конечно, ни «испытания мужества» в школах для элиты, ни организация «спланированной анархии» не могут рассматриваться как убедительные ответы на проблемы рекрутирования элиты на этапе системы. Прежде всего не потому, что организация элиты, т. е. партия, вопреки принципам Гитлера, разработанным в «Майн кампф», продолжала раздуваться.

Хотя 19 ноября 1941 г. Гитлер подчеркнул в «Монологах», что партии нельзя «принимать балласт, „попутчиков“, а от тех, кто был в нее принят, она должна избавиться». Но он, однако, не проводил акций по чисткам, какие, например, практиковались в ВКП(б)[1623]. Вероятно, он, в свете раздувания партии, хотел создать в лице СС альтернативную элитную организацию, которая лучше соответствовала бы принципам, разработанным в «Майн кампф». Так, он сказал 3/4 января 1942 г.: «Нельзя, чтобы СС стала слишком большой, ее ведь можно будет держать в такой численности, которая не имеет себе равных[1624]. Подобно магниту, эта команда должна притягивать к себе всех, кто входит в ее состав, ее становление должно целиком идти из самой себя. Надо знать, что всем этим подразделениям приходится нести свое бремя крови, это чтобы мальчики, которые просто хотят повыпендриваться, держались от них подальше»[1625]. Подобно борьбе внутри страны, и война тоже должна была — посредством элитной организации СС — продемонстрировать, кто на самом деле был неустрашимым и мужественным, и собрать эти элементы в небольшую элиту.

Ввиду гипертрофии партии Гитлер вряд ли видел возможность вновь превратить ее в революционную элиту. Ее место должна была занять СС, как показывает высказывание Гитлера во время застольных бесед 27 июля 1942 г.: «РФСС [рейхсфюрер СС, т. е. Гиммлер], исполняя волю фюрера, должен впредь отбирать лучших из партии, а значит — лучших людей нации. СС должна применять при отборе гораздо более жесткие и строгие стандарты, чем это делает партия. СС также должна предъявлять гораздо более высокие требования к характеру и поведению своих людей в обыденной жизни, чем это делает партия. Предполагается, что СС будет обучать своих отдельных членов гораздо более широко и эффективно, чем это может делать партия. Ибо СС — лишь небольшая часть всей партии, и она должна оставаться малочисленной, чтобы блюсти принцип отбора». При этом Гитлер, конечно, проводил различие между охранными отрядами партии (Partei-SS) и войсками СС (Waffen-SS): «Одинаковое оценочное суждение про бойца из Ваффен-СС и из партийных отрядов СС невозможно. Сегодня к бойцу Ваффен-СС применяются главным образом солдатские критерии, и, наверное, так будет и в будущем, да и должно так быть. Если боец в Ваффен-СС является особенно хорошим солдатом, то ему, может быть, даже не будут ставить в упрек, если он не окажется выдающимся знатоком в идеологическом отношении, в то время как, с другой стороны, в охранных отрядах СС партии оценка производится только в отношении поведения, характера и работы ради народа. В партийных охранных отрядах СС рейхсфюрер СС обязан собирать и возглавить лучших людей партии и лучших нации. В Ваффен-СС он, кроме того, должен собирать и прививать идеи Великогерманского Рейха военному отряду, бойцы которого есть и будут полностью тверды идеологически»[1626].

Только учитывая этот аспект, т. е. утрату партией революционных элитных качеств из-за ее гипертрофии и ответ Гитлера на проблемы привлечения элиты на этапе системы, можно объяснить подъем СС в Третьем рейхе и возникновение государства СС. Однако эти взаимосвязи пока еще не были учтены и сведены в общую картину. С другой стороны, это не означает, что Гитлер полностью отрекся от партии. Например, 31 июля 1942 г. он заметил, «что движение должно потом выглядеть так, что на каждого оформленного члена партии должно приходиться девять других, не числящихся в картотеке. В дальнейшем партия должна вбирать в себя только политически активное меньшинство»[1627].

Поскольку до сих пор не было предпринято ни одной попытки осмыслить внутреннюю логику представлений Гитлера о рекрутировании элиты на этапе становления движения, то прошло незамеченным, какие разнообразные выводы будут следовать только из того факта, что Гитлер, с одной стороны, уже не мог перенести эти принципы на этап системы, но, с другой стороны, постоянно искал выход из этой дилеммы: Гитлер неоднократно сожалел, что «такой отбор руководителей, какой партия пережила в период борьбы… сегодня уже невозможен»[1628]. Также до сих пор не исследованные ограничения, которые он выдвигал против чрезмерной централизации рейха и бюрократизации, следует понимать — как еще будет показано — тоже только в связи с поиском ответа на эту проблему[1629].

Кстати говоря, ту верность, которая неоднократно наблюдалась, причем подчас она казалась иррациональной, и которую Гитлер хранил по отношению к старой элите, сформировавшейся во «времена борьбы», может быть объяснена только в этом контексте. Фриц Видеманн, непосредственный войсковой начальник Гитлера в период Первой мировой войны, ставший затем его личным адъютантом, пишет в своих мемуарах: «Примечательной чертой Гитлера, несовместимой с настоящим фюрером, была его неспособность расставаться с элементами, которые в период борьбы, может быть, когда-то были ему полезны, но от которых он обязательно должен был бы избавиться, когда стал рейхсканцлером»[1630]. Такое отношение Гитлера ни в коем случае не было вызвано сентиментальными мотивами, как полагали иногда ранее[1631]. В гораздо большей степени у Гитлера его нерушимую, как у Нибелунгов, верность своим «старым бойцам» можно объяснить его убежденностью в том, что элита, привлеченная на этапе становления движения, т. е. те члены, которые прибились к нему в то время, когда выступление за интересы партии еще означало «жертву», самым нагляднейшим образом доказали свою неустрашимость, отвагу и способность руководить. На фоне отсутствия убедительных принципов привлечения элиты на этапе системы Гитлеру пришлось еще крепче цепляться за тех, кого он считал зарекомендовавшими себя членами, прибившимися к движению еще до захвата власти.

Гитлер уже в «Майн кампф» указывал, что «основной состав старого движения», т. е. членов, примкнувших к партии на этапе становления движения, следует «назначать на все важные посты на завоеванной территории» и «формировать из них все руководство»: «И делать это до тех пор, пока существующие до настоящего момента принципы и учения партии не станут основой и содержанием нового государства. Только после этого рожденному из их духа особому настрою этого государства можно постепенно передавать в руки бразды правления. Однако это обычно происходит опять же только в обоюдных сражениях, так как это не столько вопрос человеческого благоразумия, сколько игры и действия сил, которые хотя и можно распознать заранее, но управлять ими на вечные времена невозможно»[1632].

Когда Гитлер вспоминал период борьбы, он прежде всего подчеркивал ценность людей, вступивших в партию тогда. Так, в выступлении 24 февраля 1941 г. он сказал: «Время жестоких боев того времени неизбежно повлекло за собой отбор командного руководства. <…> Эти тяжкие времена способствовали подбору первоклассных бойцов, из-за которых, конечно, часто возникали поводы для беспокойства — это совершенно ясно. Бойцы, которые на что-то годятся, бывают грубоватыми и часто колкими, и даже в нормальные времена подчас приходится заботиться о том, чтобы эти колючки располагались рядом друг с другом, а не друг против друга. Но в тот момент, когда возникают опасности, они становятся гвардией решительных людей. Этот отбор, а его в отношении солдат влечет за собой война, отбор, который позволяет появляться истинным лидерам, этот отбор также и в политической жизни возникает только благодаря борьбе. Это было результатом этого медленного развития, этой вечной борьбы на слом сопротивления, так что в итоге мы постепенно получили такое руководство, с которым сегодня можно отважиться на все»[1633]. 3–4 января 1942 г. Гитлер вспоминал: «Наши старые национал-социалисты, они были действительно чем-то замечательным, ведь в то время тот, кто был в партии, мог только все потерять, а приобрести не мог ничего»[1634]. 16/17 января 1942 г. он заявил: «Я всегда сужу о людях по тому, как они вели себя во времена борьбы»[1635].

Теперь становится понятна причина, почему Гитлер был так тесно связан со своими старыми партийными лидерами. Вместе с тем он, конечно, также знал, что многие из его старых товарищей по партии были «мужественными» и «неустрашимыми», но не обладали необходимыми специальными знаниями, чтобы заниматься администрированием и руководством государством и экономикой. По этой причине он в крупных областях опирался на старый аппарат государственных чиновников, который хотя и был «приобщен к господствующей идеологии», но в результате этого, конечно, еще не стал национал-социалистским. Как подчеркивает Моммзен, режим хотя и произвел смену на руководящих постах в бюрократическом аппарате, армии и в «приобщенных к идеологии» общественных ассоциациях, тем не менее избегал систематического вмешательства в положение традиционных элит. Лишь 20 июля 1944 г. в этом произошел решительный перелом[1636]. Покушение, совершенное 20 июля 1944 г., спонтанно реактивировало на стороне национал-социалистской руководящей группы, но также и сторонников НСДАП среди масс латентно продолжавшую действовать социальную неприязнь против тех, кто входил в старые высшие круги[1637].

Сам Гитлер все чаще осознавал, что потерпел провал из-за отсутствия концепции привлечения элиты на этапе системы. Для того чтобы вообще добиться власти и обеспечить управление государством, он был вынужден вступить в союз с теми силами, которые он в принципе глубоко презирал. В записях, которые под диктовку делал Борман, Гитлер 14 февраля 1945 г. заявил, что война «наступила… слишком рано, если принимать во внимание нашу моральную подготовку к бою. У меня не оставалось времени на то, чтобы воспитать людей для моей политики. Мне нужно было бы двадцать лет, чтобы дать созреть новой национал-социалистской элите, отобранным молодым людям, которые с самого раннего возраста врастали в наше учение. <…> За неимением той элиты, которую мы себе мысленно представляли, нам пришлось довольствоваться имеющимся человеческим материалом. Вот и результат выглядит соответственно! Поскольку интеллектуальная концепция не согласовывалась с возможным практическим воплощением, из военной политики революционного государства, такого как Третий рейх, неизбежно получалась политика реакционных мещан! Наши генералы и дипломаты, за немногими исключениями, — люди вчерашнего дня, ведущие войну и проводящие политику отживших времен». В качестве примера Гитлер привел политику в отношении Франции, которая была «полной несуразицей»: «Наша задача должна была бы заключаться в том, чтобы освободить французских рабочих, помочь им победить в революции. Надо было беспощадно сметать закостенелую буржуазию, этих бессердечных и не чтящих понятия родины людей. Но каких друзей нашли наши великие дипломаты с берлинской Вильгельмштрассе во Франции? Мелких расчетчиков, которые уразумели, что нас надо ценить, рассчитывая на то, что мы оккупируем страну для того, чтобы защищать их денежные сейфы, и которые были полны решимости предать нас при первом удобном случае, как только это окажется возможным сделать безнаказанно! Не менее наивной была наша позиция во французских колониях. И здесь наши великие гении с Вильгельмштрассе были в своей стихии! Поистине классические дипломаты, военные старой закалки и мелкие помещики-юнкеры из Заэльбья — вот кто были нашими помощниками для революции в европейском масштабе! Они буквально вгрызлись в те представления о ведении военных действий, которые бытовали в прошлом веке. Между тем нам ни под каким видом нельзя было присоединяться к игре Франции против тех народов, которые несли французское ярмо. Наоборот, мы должны были помочь им освободиться от этой кабалы, а в случае необходимости даже подстрекать их к этому. Ничто не мешало нам в 1940 году предпринять такие действия на Ближнем Востоке, а также и в Северной Африке. Тем временем наши дипломаты сконцентрировались на укреплении власти Франции в Сирии, Тунисе, Алжире и Марокко. Наши политики-кавалеры предпочитали поддерживать светское общение с элегантными французами, вместо того чтобы откликаться дружбой с повстанцами; они предпочитали завтракать с колониальными офицерами, размахивающими дубинами и мечтающими только о том, чтобы обмануть и предать, и не шли к арабам — которые остались бы нам верными союзниками»[1638].

В этих и других высказываниях четко проявляется стремление Гитлера найти причины поражения «Третьего рейха» — а также и виновных в этом. Перед лицом поражения он нашел настоящих виновников в стане своих внутри- и внешнеполитических союзников: это были буржуазные элиты, на которые ему приходилось опираться, и в этом он видит истинную причину провала своей политики, ибо ему не удалось взрастить национал-социалистскую элиту. Поэтому он не смог, например, заключить союз с арабскими освободительными движениями, поэтому он не смог революционизировать отношения в обществе во Франции и т. д. «Для меня идеальным рецептом было бы, — сказал Гитлер 25 февраля 1945 г., — сначала обеспечить дальнейшее существование немецкого народа, воспитать национал-социалистскую молодежь, а уж потом предоставить ведение неизбежной войны грядущим поколениям, в случае, если тогда мощь, воплощенная в немецком народе, не отпугнет от этого его врагов. Тогда Германия будет морально и материально во всеоружии, обеспечена корпусом чиновников, дипломатов, генеральным штабом из людей, которые впитали национал-социалистский дух с молоком матери и были сформированы на этих принципах. Дело, за которое я вознамерился взяться, чтобы завоевать немецкому народу место под солнцем, слишком велико для одного человека, со слишком исполинским охватом для одного поколения!»[1639]

Подведем итоги до этого места: Гитлер разработал логическую концепцию привлечения элиты на этапе становления движения, которую, однако, ни под каким видом оказалась невозможно перенести на этап системы. Хотя он и пытался модифицировать эту концепцию и адаптировать ее к изменившимся после захвата власти условиям, ему не удалось воспитать национал-социалистскую элиту, которая могла бы заменить отжившие свое элиты. Поэтому ему приходилось в значительной степени опираться на буржуазные силы, которые следовали за ним из оппортунизма, а не из истинных национал-социалистских убеждений.

Остается, пожалуй, единственный последний вопрос, возникающий у нашего читателя: мы изложили воззрения Гитлера на рекрутирование элиты на этапе системы и в фазе становления движения, при этом ни разу не проявился «расовый» аргумент. Это, однако, противоречит распространенным представлениям о расовой идеологии Гитлера. Когда обращаются к теме рекрутировании элиты, то она, пожалуй, часто ассоциируется с типом белокурого, высокорослого и голубоглазого эсэсовца. Если бы Гитлер был расовым идеологом в той мере, в какой это предполагалось до сих пор, то он должен был бы, вероятно, положить в основание формирования своей новой элиты в первую очередь расовые критерии. То, что это частично было сделано в СС и соответствовало представлениям Гиммлера и других нацистских идеологов, не вызывает никаких сомнений. Но какова была позиция Гитлера по этой проблематике?

Чтобы понять рассуждения Гитлера на этот счет в их внутренней логике, нам вначале нужно познакомиться с некоторыми основными предположениями, из которых он исходит. По мнению Гитлера, существуют не только расовые различия между народами, но и различия внутри немецкой народной общности. Хотя все составные звенья этой группы принадлежат к более высокой, т. е. более ценной, расе по сравнению, например, с евреями или славянами, однако и немецкий народ также не представляет собой единую расу, а состоит из самых разных расовых составных частей[1640]. При этом, по мнению Гитлера, существуют, например, такие расовые элементы, которые более склонны к музыке, такие, которые более склонны к технике и к наукам, такие, которые более предрасположены к политике и даровиты в ней, и т. д. Получается хотя и довольно странное, в сущности, уже не биологическое расовое понятие, но мы должны сначала принять его таким, чтобы вообще понять внутреннюю логику дальнейших рассуждений Гитлера.

Гитлер исходит из вопроса о том, как внутри народа можно определить, каких людей следует отнести к каким расовым группам. Теоретически для этого существует два варианта: либо исходить из внешних характеристик людей (таких, как форма головы, рост, цвет глаз и волос) и относить их в соответствии с этими критериями к определенным расовым группам, либо же исходить из эмпирически видимых специфических способностей человека, его пригодности к чему-либо и определять по ним, к какой расовой группе он принадлежит. Гитлер отверг мысль отбирать политическую (или иную) элиту (элиты) по внешним «расовым» признакам. В большей степени определяющим является специфическая одаренность человека. Если человек, например, — благодаря приверженности радикально-революционной партии — проявляет себя храбрым и мужественным, то это доказывает, что его следует отнести к той расовой части немецкого народа, которая обладает политической одаренностью и, следовательно, предназначена для политического правления.

Если вдуматься в эти рассуждения, то бросается в глаза, что Гитлер своей собственной аргументацией в значительной степени доводит свою расовую идеологию до абсурда. Ведь если его теория сводится в конечном счете к тому, что люди, подходящие для определенных областей, отбираются путем проверки их конкретных способностей в этой области, то дополнение о том, что касательно именно этих вот людей речь идет о, например, расовом компоненте с «политическими» или «художественными» способностями, не имеет особого смысла. Расовый аргумент, очевидно, всего лишь дополнительная приписка, в нем нет необходимости ни в одном месте внутренней логики построения аргументации. И потому это также не приводит к практическим последствиям, например, в том смысле, что политическая элита теперь отбиралась бы по внешним отличительным признакам (которым, впрочем, Гитлер и партийная элита вовсе ведь не соответствовали бы). У расового аргумента есть только в определенной степени и в конкретном случае одно последствие — хотя и фатальное для тех, кого это затронуло, поскольку те люди, которые изначально были исключены из немецкой всенародной общности, например евреи, «цыгане», умственно отсталые и т. д., даже и не подвергались проверкам на предмет их способностей, а, за редким исключением, были уничтожены как расово неполноценные.

Наиболее подробно Гитлер изложил свои взгляды на этот счет в своих выступлениях на имперском съезде НСДАП в 1933 г. В своих речах Гитлер исходил из тезиса, что немецкий народ состоит из различных расовых составляющих, при этом национал-социализм обращается к потенциальной элите, т. е. к «героической» расе[1641]. Но, развивая свою мысль в другом выступлении, он продолжил: «Делать вывод об одаренности и пригодности можно не только отталкиваясь от расы, но и отталкиваясь от одаренности — о расе. И это означает следующее: необязательно сначала раскрывать людей, имеющих способности к музыке, как расу, чтобы доверить им работу в сфере музыки, наоборот, это музыка раскрывает расу, обнаруживая одаренность к ней». То есть на вопрос о том, каких людей в немецкой всенародной общности следует отнести к той расовой составляющей, которая отличается своими музыкальными способностями, ответ дается просто одаренностью этих людей, их особым музыкальным талантом. Противоположный метод, который отвергает Гитлер, состоял бы в том, чтобы сначала изучить, какие внешние расовые характеристики являются определяющими для музыкального человека, а затем сосредоточить этих людей и поручить им «попечительство о музыке». Гитлер использует этот абсурдный пример (абсурдность, в которой Гитлер отдавал себе отчет, вытекает, однако, в сущности, из абсурдности конструирования «музыкальной» или «технически одаренной» расы) только для того, чтобы доказать, что политическую элиту тоже нельзя подбирать по внешним расовым признакам (как это можно было бы предполагать), но исключительно исходя из ее пригодности и одаренности, которые в этой области, как мы подробно показали, проявляются в боевой приверженности радикально-революционной партии. Гитлер поясняет, что вопрос о том, каким методом он мог выявлять героических людей — а они имеются во всех слоях общества, т. е. будущую политическую элиту, имел для него решающее значение: «Здесь была только одна возможность: выводить из расы одаренность было нельзя, наоборот, от одаренности следовало делать вывод касательно расовой пригодности. Но одаренность можно было установить по характеру реакции отдельного человека на какую-либо провозглашаемую новую идею. Это безошибочный метод поиска таких людей, которых вы хотите найти. Потому что каждый слышит только тот звук, на который настроена его душа»[1642].

Гитлер считал своей заслугой объединение немецкого народа, отрешаясь от всех конфессиональных, социальных и иных барьеров, в единое целое, в «народную общность». Он отнюдь не намеревался разрушать это единство, когда он представил в качестве темы для обсуждения различающиеся расовые составляющие, введя этим новый критерий различий, сеющий раздор. В июне 1930 г. он сказал Вагенеру: «Если мы, исходя из этого понимания, внимательно рассмотрим вопрос о пользе и вреде разделения рас и племен в нашем немецком отечестве, то увидим один только вред! Немецкий народ в результате демонстрации расовых проблем был бы только еще больше расколот, стравлен между собой, раздроблен, а тем самым сделан ничего не значащим в отношении внешней политики. В связи с этим я уже неоднократно запрещал, и на ближайшем совещании гауляйтеров я снова со всей строгостью буду запрещать вообще вести обсуждения и писать о расовой доктрине и расовых проблемах. Мы должны сделать прямо противоположное! Всенародная общность, именно всенародная общность — вот что должно быть нашим боевым кличем! Все, что объединяет и связывает слои, должно быть извлечено на свет божий, об этом надо тщательно заботиться и давать поддержку, а все, что разделяет их, что заставляет снова пробудиться старые предубеждения, этого всего следует избегать, с этим надо бороться, устранять это. <…> Мы — без посторонних — можем и должны разобраться в расовых вопросах, вы, я и Розенберг, и еще кто-нибудь, тот или этот. Ведь это для нас эти вопросы являются ключом и ориентиром. Но для широкой публики это яд! А кроме того, еще идет пробуждение только комплексов зазнайства или неполноценности. А они — самое верное средство для разрушения всенародной немецкой общности»[1643]. Поэтому Гитлер также отказался формировать элиту по внешним расовым критериям. В своих «Монологах» 27 января 1942 г. он высказал следующее мнение: «Расовой войне не надо будет начинаться, если люди будут отбираются не по внешнему признаку, а по тому, как они себя зарекомендовали. Внешность и наклонности часто бывают не связаны друг с другом. Отбор можно проводить по внешним признакам, но можно — как это делала партия — и по тому, как человек проявляет себя в жизни»[1644].

В своей речи 26 мая 1944 г. Гитлер повторил, что отбор элиты нельзя проводить по внешним признакам, а нужно осуществлять исключительно по способностям, поскольку способный человек этим доказывает, что он принадлежит к особой расе: «Теперь мы объединили эти расовые ядра в нашем народе. Однако сейчас решающее значение заключается в том, чтобы я, исходя из богатой палитры способностей немецкого народа, вывел из самых разных способностей на передний план те расовые ядра, которые изначально являются носителями этих способностей; а это значит вот что: я должен обеспечить, чтобы в отношении художественной одаренности постепенно повсюду в немецком народе начиналось воплощаться то расовое ядро, которое связано с художественными способностями. Так вот, господа, разве это происходит не благодаря отбору, не из-за того, что я говорю: „Кто выглядит как художественное дарование?“ — наоборот, здесь проявляется чудо, заключающееся в том, что в конечном счете некий звук, тон находит того, кто будет его носителем. Другими словами: когда я задаю определенный тон, тогда, например, в фортепиано отзывается та струна, которая настроена на этот тон, а когда мне требуется определенное подтверждение способностей и здесь я указываю на свободное развитие, то тогда откликаются те элементы, которые в конечном итоге по своей природе, то есть на основании их расовой предрасположенности, действительно являются для этого предназначенными»[1645].

Таким образом, мы видим, что Гитлер всей своей аргументацией касательно формирования элиты доводит до абсурда расовую идеологию в том отношении, что она должна была претендовать на некую действенность в рамках немецкой всенародной общности. В расовом аргументе, собственно говоря, нет необходимости ни в одном месте для логического хода аргументации. Весь ход мыслей можно было бы представить и без понятия расы, практические выводы были бы аналогичными.

Тем не менее в Третьем рейхе, особенно в СС, была распространена примитивная расовая доктрина, представители которой не «исходя от способностей, делали вывод о расе», как того требовал Гитлер, а, наоборот, «исходя от расы, делали вывод о способностях». Так, Гиммлер недвусмысленно признавал себя сторонником принципа «отсеивать людей исключительно по внешним признакам»[1646], согласно которому рост, форма лица, цвет волос и глаз, а также телосложение были решающими критериями, по которым кандидаты в СС разделялись на пять категорий[1647]. Сам Гитлер, а в отношении евреев и других групп, «изгнанных» из немецкой народной общности («цыган», инвалидов и т. п.), а также других народов он, несомненно, был фанатичным расистом, тем не менее выступал против публичного обсуждения расовых аспектов внутри немецкой всенародной общности. «Фюрер очень резко осуждает работу всех расовых комитетов», — записал Геббельс в своем дневнике 26 июня 1936 г.[1648] Сам Геббельс, внешность которого, пожалуй, вряд ли соответствовала бы критериям СС, решительно выступал против «порока расового материализма, который обращает внимание не на поведение и убеждения, а на пергидрольный блонд»[1649]. Так, 7 сентября 1937 г. его возмутила статья некоего обербургомистра: «Вот теперь внешние характеристики фигуры должны иметь решающее значение уже и при продвижении по службе. Это просто неслыханная нелепость»[1650]. 28 октября 1937 г. он сделал запись: «Обсуждал расовую политику с доктором Гроссом. Я ставлю ему в упрек наши неверные принципы отбора. Если следовать им, то почти все сегодняшние лидеры были бы (в свое время) отвергнуты»[1651]. В итоге этого экскурса можно заключить, что и в вопросах расовой политики нельзя говорить о единой идеологии «всех» национал-социалистов.

Мы ознакомились с критикой Гитлером «принципа большинства», с одной стороны, и с его теорией «исторического меньшинства» — с другой. Пока мы можем только сказать, что главную задачу Гитлер видел в том, чтобы заменить существующие элиты новой элитой, которая будет сформирована с помощью особой методики, эту новую элиту он назвал «историческим меньшинством». Между тем известно, что Гитлер всегда особо подчеркивал так называемый «принцип фюрерства» как альтернативу демократической системе. Придал ли Гитлер больше конкретики своим воззрениям в области государственной и внутренней политики? Ряд вопросов остаются открытыми. Что Гитлер понимал под «принципом фюрерства» и как он его обосновывал? Намеревался ли он разработать новую конституцию и если да, то какое содержание она должна была иметь? Как Гитлер собирался определить вопрос о своем преемстве? Как он относился к проблеме федерализма и унитаризма? Рассматривал ли Гитлер свое правление как диктатуру? Ответы на эти и другие вопросы будут даны в следующей главе.

Будет видно, что и в этом случае оказалось важным провести исследование заново, поскольку до сих пор мы слишком мало знали о политической самооценке Гитлера, о его смысловых представлениях и прежде всего об их обосновании в контексте его мировоззрения.

Йекель пишет, что Гитлер был равнодушен не только к вопросам экономической и социальной политики, но и к внутриполитическим и конституционно-политическим вопросам. Йекель обосновывает это следующими доводами: 1. Формулировка Гитлера «государство как средство достижения цели» демонстрирует-де его прагматически-оппортунистическое отношение к этим вопросам. 2. Тот факт, что Веймарская конституция никогда не была отменена и заменена новой, да и то, что Гитлер даже не регламентировал законодательно вопрос о преемстве («суть любой конституции»), якобы свидетельствует о его безразличии к этим вопросам[1652]. Первый аргумент мы уже рассматривали в главе 11.2 и показали, что формулировка Гитлера не была выражением пренебрежения к внутриполитическим вопросам, а представляла собой критику консервативных теорий государства и немецкой традиции обожествления государства, однако в первую очередь она должна была обосновать обязанность и право на революцию. Ниже мы сначала рассмотрим второй аргумент Йекеля, т. е. конституционный вопрос.

В «Майн кампф» Гитлер пишет, что было бы «величайшей ошибкой полагать, что внезапно, из ниоткуда, только обладая властью, можно было бы провести определенную реорганизацию, не имея уже заранее определенного костяка людей, которые были бы прежде всего заранее подготовлены с точки зрения мировоззрения. Здесь также действует принцип, согласно которому более важным, чем внешняя форма, которую механически можно создать очень быстро, всегда остается дух, который заполняет такую форму. В приказном порядке вполне можно, например, привить принцип фюрерства некоему диктаторскому государственному организму. Но наполненным жизнью этот принцип станет только в том случае, если он на основе собственного развития постепенно сформировался из мельчайших элементов и благодаря постоянному отбору, который непрерывно производит суровая реальность жизни, получил на протяжении многих лет необходимый фюрерский материал для осуществления этого принципа. Нельзя, значит, себе представить, что можно вдруг из какого-нибудь портфеля извлечь на свет проекты новой государственной конституции и затем приказанием сверху „ввести“ в действие. Что-то подобное можно попробовать, только результат наверняка будет нежизнеспособным, чаще всего из этого получается изначально мертворожденное дитя.

Это сильно напоминает мне о создании Веймарской конституции и о попытке подарить немецкому народу вместе с новой конституцией также и новый флаг, который не имел внутренней связи с тем, что пережил наш народ за последние полвека. Также и национал-социалистскому государству нужно остерегаться подобных экспериментов»[1653].

Давайте рассмотрим аргументацию Гитлера: внешняя форма конституции никоим образом не гарантирует внутреннего функционирования и жизнеспособности государства. Когда предпринимаются попытки, оказавшись у кормила власти, искусственно «привить» конституцию, не воспитав, однако, людей либо же новую элиту таким образом, чтобы они внутренне положительно относились к этому государству, тогда это государство не будет жизнеспособным, а будет «чаще всего изначально мертворожденное дитя». В качестве доказательства своего воззрения он приводит Веймарскую республику, в которой хотя и существовала демократическая конституция, но не было основной предпосылки, а именно мощных, поддерживающих и одобряющих ее групп людей. Таким образом, существенным для Гитлера является в первую очередь формирование «исторического меньшинства», т. е. той элиты, которая активно поддерживает и на которую опирается новое государство, элиты, привлекающей массы с помощью пропаганды или «перевоспитания» на сторону этой государственной формы.

В аналогичном направлении указывают также высказывания Гитлера, сделанные перед группой товарищей по партии, об этих словах сообщает Альберт Кребс, с 1926 г. возглавлявший местное подразделение НСДАП в Гамбурге[1654]. «Сначала, — сообщает Кребс в своих воспоминаниях, — Гитлер, отвечая на поставленный мной вопрос, в общих чертах обрисовал картину национал-социалистской конституционной реформы и законодательства. Подвергая яростным, хотя и не совсем необоснованным нападкам юристов и бюрократов, он высказал мнение о том, что законодательный орган должен бы создавать всегда лишь каркас, а не некий опус из уставов и параграфов, скрупулезно изложенных до последней детали. Нельзя, чтобы жизнь оказывалась задушенной под массой букв, а органичное дальнейшее развитие сделалось невозможным. Гитлер прямо ссылался на пример Англии, который он, однако, явно не распознал в его истинной сути либо из-за недостатка знаний, либо из-за преднамеренно доктринерской ошибочной оценки и представил именно таким образом»[1655]. Существенным является высказывание Гитлера о том, что нельзя допустить, чтобы «органичное дальнейшее развитие сделалось невозможным». Гитлер выступал против «преждевременного» конституционного законодательства не из-за отсутствия интереса к внутриполитическим вопросам, а потому, что такой подход вступил бы в противоречие с его концепцией постоянного продолжения революции. Закреплять существующее положение дел посредством точно сформулированной конституции означало бы по собственному усмотрению на определенной стадии прервать революционный процесс.

Хотя Гитлер после захвата власти неоднократно оповещал о предстоящем проведении конституционной реформы[1656], такие высказывания носили, пожалуй, в основном тактический характер. Так, Отто Мейснер, который был статс-секретарем еще при Эберте и Гинденбурге, а затем при Гитлере, пишет в своих воспоминаниях, что по его впечатлениям о Гитлере, которые он почерпнул во время его «совещаний с Гинденбургом и других конфиденциальных бесед в узком кругу в тот период [вскоре после захвата власти. — Р. Ц.]», он считал вероятным, что Гитлер «после своего первоначального революционного политического старта, после провала своего мюнхенского путча и опыта общения со своими соперниками в партии пришел к убеждению, что в связи с внутриполитическими и внешнеполитическими причинами представлялось целесообразным как можно скорее отказаться от революционных методов его борьбы за власть и пойти по пути эволюции, которая единственная могла обеспечить стабильность и долговременность его правления и внешнеполитическое признание его нахождения у власти. Получив власть законным путем, он серьезно намеревался посредством реформы империи и конституции, решение о которой должен будет принять рейхстаг, выступая в качестве учредительного собрания, устранить раздувание и избыточность парламентаризма и править с помощью скорректированной имперской конституции под контролем народного представительства и с допуском конструктивной оппозиции (sic!). В этом смысле он постоянно высказывался в личных беседах в первый период своего пребывания на властном посту; он подчеркивал при этом, что не отвергает демократию как таковую, но хочет заменить нынешнюю связанную с партиями демократию прямой демократией граждан, выстраивающейся снизу вверх. Местные и районные руководители должны были бы избираться, гауляйтеры и министры — назначаться фюрером и утверждаться имеющими право голоса избирателями путем голосования, законы — приниматься сенатом, в котором должны были бы быть представлены представители всех профессиональных групп. Когда и по какой причине он отказался от замысла конституционной реформы такого рода, побудило ли его к такой перемене взглядов не встретившее сопротивления самоотречение тогдашних партий и оглядка на радикальные элементы его собственного движения, которые олицетворяли Геббельс, Гесс и Гиммлер, либо же его собственное стремление к тотальной власти, по всей вероятности, установить будет уже невозможно никогда»[1657].

На самом деле, однако, Гитлер не претерпел никакой «перемены взглядов», а скорее ввел в заблуждение своих консервативных союзников, таких деятелей, как Гинденбург и Папен, в отношении своих истинных взглядов и намерений в критический период после захвата власти. Изложенные Мейснером приписываемые Гитлеру планы, которые были нацелены исключительно против «избыточности парламентаризма» и «нынешней партийной демократии» и обещали прежде всего скорейшую конституционную реформу, а также окончание революции, слишком однозначно ориентированы на мир идей и политические убеждения Гинденбурга, чтобы их можно было бы воспринимать всерьез.

Гитлер, безусловно, опасался, что четкие конституционные нормы могли бы ограничить его единовластное господство. Но еще важнее было то, что он хотел сохранить революционное состояние открытым как можно дольше. Конституция же искусственно прервала бы революционный процесс в определенном месте, зафиксировав результат определенной стадии развития революции. Кроме того, Гитлеру приходилось с подозрением относиться к формальным конституционным конструкциям хотя бы потому, что период 1930–1933 гг. показал, что их можно аннулировать даже с помощью конституции, не нарушая существенно содержащиеся в ней формулировки, если больше не будет мощных сил, защищающих эту конституцию. Если собрать все эти аргументы воедино, то отчетливо проявится, почему Гитлер крайне подозрительно относился к применимости формальных конституционных конструкций: в сомнительном случае они не могли ему помочь, а вот навредить могли бы вполне.

Что касается вопроса о преемстве, затронутого Йекеллем, то Гитлер часто занимался этой темой. Его план состоял в том, чтобы сформировать сенат из старейших и наиболее испытанных членов партии, который должен будет затем избрать его преемника. Уже в конце 1930 г. Гитлер поручил профессору Троосту встроить зал для сената в «Коричневый дом» в Мюнхене (штаб-квартира рейхсляйтера НСДАП). Как пишет Вагенер, в конце 1931 г. Гитлер сказал, что все же всегда следует принимать в расчет, что с ним что-то может случиться. Поэтому он подумывает о том, что теперь ему все-таки придется перейти к учреждению партийного сената: «Вы же знаете, что этот партийный сенат должен обеспечивать и нести перед партией ответственность за то, чтобы всегда руководствовались национальными и социалистическими принципами партии и постоянно их развивали, и чтобы прежде всего они не нарушались ни с какой стороны. <…> Если мне придется безвременно уйти из этой жизни, то без такого партийного сената развернулась бы борьба диадохов за управление, которая всегда встает перед моими глазами, когда ощущаю, насколько различны взгляды и помыслы разных моих соратников. Борьба развернулась бы не только за руководство, но и за цели, за программу»[1658].

В речи перед рейхсляйтерами и гауляйтерами 6 августа 1933 г. Гитлер также объявил о создании сената, который состоял бы из «самых старых, наиболее испытанных и самых верных партайгеноссе [товарищей по партии]»[1659]. 13 декабря 1934 г. был принят закон о преемстве фюрера и рейхсканцлера: «До принятия новой конституции Германской империи фюрер и рейхсканцлер назначит на случай своей кончины или иного прекращения объединенных в его лице должностей рейхспрезидента и рейхсканцлера своего преемника»[1660]. На основании этого закона Гитлер назначил актом от 19 декабря 1934 г. своим преемником Геринга. 1 сентября 1939 г. Гитлер провозгласил в рейхстаге: «Если со мной в этой борьбе что-либо произойдет, то моим первым преемником будет партайгеноссе Геринг. Если с партайгеноссе Герингом что-либо произойдет, его преемником станет партайгеноссе Гесс. Тогда вы должны будете хранить ему, как фюреру, слепую верность и повиноваться ему, как мне! В случае, если что-либо произойдет и с партайгеноссе Гессом, я законом теперь созову сенат, который тогда должен будет избрать из своей среды наиболее достойного, то есть самого неустрашимого!»[1661]

Гитлер неоднократно возвращался к этой мысли. Геббельс передает содержание воззрений на этот счет, высказанных Гитлером в беседе 3 ноября 1939 г., следующим образом: «В состав будущего сената должны входить примерно 60 человек. Не только обладатели высоких постов, но и обладатели заслуг. Не все гауляйтеры — и уж тем более не все рейхсляйтеры. Коллегия старых, испытанных национал-социалистов. Предложение Фрика, содержащее 300 имен, отвергается целиком и полностью. Фюрер считает, что он был бы только рад, если бы сам вошел в его состав»[1662]. 5 февраля 1941 г. Гитлер вновь обсудил с Геббельсом проблемы конституции и преемства: «Важнейшим содержанием будущей конституции является процедура избрания фюрера. Он избирается высшим руководством движения, вермахт аполитичен и не имеет к этому никакого отношения. И только сразу же после избрания вермахт будет приведен к присяге новому фюреру. Монархии всегда грозит опасность того, что ее возглавит полный дурак.

Здесь это исключено. Фюрер государства должен обладать определенной зрелостью, которая приходит только с определенным возрастом, в том числе и у гения. Поэтому избранникам необходимо предоставить все возможности для деятельности. Они должны иметь возможность через работу войти в курс дела в масштабах всего государства. Есть округа [Gau] — большие и маленькие. Позже руководители округов [гауляйтеры] тоже будут переводиться на новые должности, и это откроет перед ними возможности продвижения по службе. Как в партии, так и в государстве необходимо максимально усилить центральную власть. Но она должна не администрировать, а осуществлять направляющее руководство. У нее есть деньги, власть и право на крупные инициативы. И в государстве также должна доминировать партия. Без партии государство руководить не может. Посмотрите на Италию, где государство командует партией. А каков при этом успех, так это мы сейчас видим»[1663].

Застольные беседы Гитлера также демонстрируют, что представление о том, что он не интересовался конституционными вопросами и не разрабатывал никаких представлений относительно регламентирования преемства, является ошибочным. Так, например, он подробно остановился на этой проблематике в застольной беседе 31 марта 1942 г. Важность его высказываний подчеркивается тем фактом, что во время ужина Борман вручил Пиккеру карточку, указав: «Вы не просто сделайте беглую запись об этом разговоре, важность которого вы, вероятно, даже не осознаете, но сразу после ужина садитесь за свой письменный стол и проработайте запись во всех деталях». Гитлер занимался вопросом о том, как удалось бы «привести лучшего к руководству государством». По его словам, это большая проблема, в которой нет ни одного решения, которое не таило бы в себе источник ошибки. Республика, в которой главу государства избирает весь народ, имеет тот недостаток, что с помощью денег и рекламы можно «поставить во главу какого-нибудь абсолютно комического театрального персонажа». Если глава государства избирается пожизненно, существует риск того, что он будет проводить «эгоистичную силовую политику», в то время как смена главы государства, происходящая каждые пять или десять лет, не обеспечит стабильности руководства, а реализация долгосрочных планов ставится под вопрос. Гитлер отвергал также и другие возможные конструкции, такие как, например, наследственную монархию, которую он отклонял принципиально. По словам Гитлера, взвесив достоинства и недостатки различных форм государственного правления, он пришел к следующим выводам:

«1. Шансов на то, чтобы не заполучить полного идиота в качестве главы государства при свободных выборах, по словам Гитлера, больше, чем без таких выборов.

2. При подборе кандидата на пост главы государства необходимо искать личность, которая, как подсказывает человеческий разум, могла бы обеспечивать определенную стабильность государственного управления на длительный срок. Это является необходимым условием не только для успешного управления государством, но и тем более для реализации любого крупного государственного плана.

3. Необходимо, по словам Гитлера, обеспечить, чтобы руководитель государства был бы независим от влияния экономики и чтобы его нельзя было бы принудить к каким-либо решениям с помощью экономического давления. Поэтому он должен иметь опору на политическую организацию, сила которой заключается в ее прочном укоренении в народе и которая стоит выше экономических вещей»[1664].

Основными критериями для выбора фюрера были, следовательно, по мнению Гитлера, стабильность государственного управления и независимость главы государства от экономических интересов. Такое определение приоритетов следует понимать в контексте критики Гитлером демократии. По его мнению, в демократических системах главы правительств действуют только памятуя о следующих выборах, в то же время в разработке долгосрочных концепций на будущее они никак не заинтересованы. К тому же политики в условиях демократии подкуплены капиталом и поэтому не способны независимым образом принимать политические решения.

В своих дальнейших рассуждениях Гитлер уточнил свои воззрения в отношении конституционной политики следующим образом:

«1. Германская империя должна быть республикой. Фюрер должен избраться. Он должен быть наделен абсолютной властью.

2. В качестве коллективного органа должно оставаться народное представительство, которое обязано поддерживать фюрера и, в случае необходимости, вмешиваться в управление государством.

3. Избрание фюрера должно происходить не через это народное представительство, а через сенат. Сенат должен быть наделен ограниченными полномочиями. Членство в нем не должно быть постоянным, но должно быть связано с занятием определенных высших должностей, назначение в состав которых также должно подлежать переменности. Члены сената благодаря своему воспитанию и жизненному становлению должны были бы проникнуться убеждением, что фюрером должен быть избран не слабак, а лучший.

4. Выборы фюрера должны проводиться не на глазах у народа, а за закрытыми дверями.

5. В течение трех часов после завершения выборов представители партии, армии и государства должны принести присягу новому фюреру.

6. Точнейшее и строжайшее разделение законодательной и исполнительной власти должно быть высшей заповедью для нового фюрера. Точно так же, как в движении штурмовые отряды и СС являются только лишь мечом для осуществления политических указаний партии, так и исполнительная власть не должна заниматься политикой, а лишь выполнять политические указания, полученные от законодательных органов — в случае необходимости с помощью меча»[1665].

Следовательно, Гитлер представлял себе конституцию следующим образом: республика, во главе которой стоит фюрер, избираемый сенатом. Членство в сенате сопряжено с занятием высших должностей, члены сената подлежат чередованию. Наряду с сенатом существует некое народное представительство, которое обязано оказывать поддержку фюреру, но может при необходимости вмешиваться в управление государством. Законодательная и исполнительная власть должны быть строго разделены.

Эту мысль Гитлер повторил и в застольной беседе 24 июня 1942 г.: «Наряду с децентрализованным государственным управлением, с одной стороны, в качестве сильной скрепы рейха на другой стороне должен находиться абсолютно упроченный инструмент государственной власти, исполнительной власти. Исполнительная власть, в голове ее вермахт, затем полиция, служба труда и воспитание молодежи и так далее, это должно бы быть только в одних руках. Будь это гарантировано, с рейхом ничего не могло бы случиться. По его словам, наиболее опасным было бы, если исполнительная власть одновременно являлась бы или желала бы быть государственным руководством. Тогда начнется соперничество отдельных составов вермахта, частей территории и так далее, из-за этого в прошлом уже погибло немало весьма порядочных государств». По вопросу об избрании главы государства Гитлер, продолжая свои размышления, сказал: «Если с ним когда-нибудь что-то случится, то и нового главу государства вовсе не следует позволять избирать массе всего народа, ведь папу римского не избирала вся масса верующих, или венецианский дож не избирался всем населением Венеции. Если к участию в таких выборах будут привлечены массы народа, то выборы станут делом пропаганды. А пропаганда за или против каких-то кандидатов будет раздирать народ на части. Если небольшой круг — он имеет в виду сенат — стал бы осуществлять выбор и мнения при этом стали бы сталкиваться друг с другом, то это совершенно не важно. Просто нужно проявить достаточно ума, чтобы не позволять разногласиям обрести известность за пределами этого круга. А вот когда выборы уже будут осуществлены, то тот, кто наберет для себя наибольшее количество голосов, то как в случае с выборами дожей или при выборе римских пап, несмотря на все предыдущие разногласия при подготовке к выборам, тот и станет тогда главой государства. А за счет того, что в течение трех часов после завершения выборов будет осуществлено приведение к присяге новому главе государства вермахта, партии и государственного чиновничества, будет абсолютно обеспечен порядок общественной жизни». Конечно, такая система не гарантирует, что при избрании главы государства во главе рейха в любом случае всегда встанет обязательно выдающаяся фюрерская личность. Однако всегда это будет человек, который находится настолько выше среднего, что до тех пор, пока аппарат в целом будет в порядке, не надо опасаться, что от него будут исходить опасности для рейха[1666].

Такие планы, как создание сената, а также другие представления Гитлера в сфере конституционной политики не были реализованы при его жизни. Причины этого мы уже назвали в начале этой главы: гораздо важнее формальных конституционных конструкций для Гитлера было, во-первых, формирование элиты, которая могла бы быть опорой нового государства и заменить старые элиты, и, во-вторых, перевоспитание людей. Он также хотел отложить на как можно больший срок создание прочной формы. Она, на его взгляд, должна была скорее органично развиваться в ходе революционного процесса. Наряду с этими мотивами, возможно, сыграл свою роль и еще один момент: Гитлер ни в коем случае не хотел позволить, чтобы его власть при его жизни была бы лимитирована какими-либо институциональными ограничениями. А еще он никого из соратников не считал способным действительно стать своим преемником. Не прошло и двух месяцев после того, как он публично назначил Геринга своим преемником, как в своей речи перед верховным командованием вермахта он заявил: «Ни военный, ни гражданский деятель не мог бы заменить меня. Я убежден в мощи своего мозга и в моей решимости. <…> Судьба рейха зависит только от меня»[1667].

В беседе с Муссолини 19 июля 1943 г. Гитлер заявил, что он придерживается позиции, что после него не будет более великой личности, которая могла бы справиться с делами лучше, поэтому в этой войне при его жизни должно быть достигнуто решение[1668]. В последних записях, которые под диктовку делал Борман, 25 февраля 1945 г. Гитлер высказался о том, что другие государственные деятели могут рассчитывать на своих преемников, «которые начнут с того же места, где остановился предшественник; это сменщики, которые тем же самым плугом продолжат ту же самую борозду». Сам же он, однако, «постоянно задается вопросом, где среди моих ближайших сотрудников найдется то дарование, которое сможет и дальше нести факел, который однажды выскользнет из моих рук»[1669].

Шейдт сообщает, что Гитлер занялся вопросом преемства после полета Гесса [в Англию][1670]. «В то время Гитлер хотел видеть своим преемником, собственно, уже не человека своего поколения, а человека более молодого. В этом отношении он подумывал о рейхсюгендфюрере [имперском руководителе молодежи] Бальдуре фон Ширахе[1671]. Ему предстояло системно дорасти до этой роли. Между тем сам ход войны принял с зимы 1941/42 г. гораздо более серьезный характер. По-видимому, именно это и сделало также и Шираха неподходящим в глазах Гитлера. Ему нужен был человек, который ни перед чем не остановится и достигнет его уровня в том, что называется отсутствием угрызений совести. В конечном счете его выбор пал на тогдашнего статс-секретаря Гейдриха, которого он охарактеризовал как „человека с железными нервами“. <…> Между тем Гитлер никогда публично не отстранял Геринга в качестве своего преемника, даже когда уже было совершенно ясно, что несостоятельность и провал этого паладина в наибольшей степени привели к проигрышу в войне, да и к провалу самого Гитлера»[1672].

Если Гитлер не считал никого из своих соратников способным стать его преемником, то это не следует рассматривать исключительно как проявление его собственной завышенной самооценки. Видимо, Гитлер также все же знал, что он был единственной интеграционной фигурой в системе господства национал-социализма, которую принял немецкий народ и без которой невозможно было представить существование этой системы. Кершоу убедительно показал, что высокий авторитет Гитлера был обратно пропорционален престижу партии и других нацистских фюреров[1673]. Гитлер, и только он, был интеграционной скрепой Третьего рейха, рядом с ним не мог существовать никто второй, ему подобный. И это делало урегулирование вопроса о правопреемстве невероятно трудным. Неверно, что Гитлер не интересовался этой проблемой или что он не разработал никаких принципов по этому вопросу, о чем свидетельствуют прежде всего приведенные выше высказывания в ходе застольных бесед. Ниже мы рассмотрим подробнее, как Гитлер представлял себе структуру фюрерского государства [РиЬгегБГааГ], и, конечно же, сначала необходимо ответить на вопрос о содержании и обосновании «принципа фюрерства», на который уже было сделано так много ссылок.

Основные условия понимания «принципа фюрерства», пропагандируемого Гитлером, мы уже разобрали: это его критика принципа большинства и его теория «исторического меньшинства». В своей речи 27 апреля 1923 г. Гитлер заявил: «То, что нужно нашему народу — это вожди-фюреры, причем не парламентского толка, а полные решимости отстаивать то, что они перед Богом, миром и своей совестью считают справедливым, если будет необходимо, то и против большинства. Если нам удастся выдвинуть таких фюреров из массива нашего народа, то тогда вокруг них вновь будет выкристаллизовываться нация»[1674]. Народ, по мнению Гитлера, «жаждет не решений, принимаемых большинством, а фюреров. Германская империя была создана не решением, принятым большинством, а решением одного человека — Бисмарка»[1675]. Таким образом, Гитлер, с одной стороны, считал, что фюрер должен, если необходимо, пробивать свои решения вопреки воле большинства (сегодня можно было бы сказать, что он должен иметь способности принимать непопулярные решения). Однако, с другой стороны, он исходил из того, что массы желают такого фюрера, которому они могли бы повиноваться.

Между тем, как убедительно доказал Альбрехт Тирелл, сам Гитлер в первые годы своей политической деятельности еще не считал себя таким фюрером, а считал себя предшественником кого-либо другого. Такое самопонимание Гитлера изменилось только после неудавшегося путча в ноябре 1923 г. Когда Гитлер находился в заключении в ландсбергской тюрьме, ему, как пишет Тирелл, стало ясно, что все «личности с фюрерскими задатками», на которых он «опирался с почти слепым доверием», не оправдали ожиданий[1676]. Его самооценка изменилась; теперь он начал рассматривать себя грядущим фюрером Германии. Находясь в тюрьме в Ландсберге, он написал «Майн кампф» и подробно разработал «принцип фюрерства» как альтернативу демократическо-парламентской системе.

По словам Гитлера, для фюрера важно, чтобы у него было сформировано прочное мировоззрение, от которого ему в принципе нельзя более отклоняться. Центральное понятие, которое Гитлер связывает с принципом фюрерства, — это понятие «ответственности». Как «истинную германскую демократию» он охарактеризовал систему, при которой фюрер избирается посредством «свободного выбора», но при этом обязан «полностью взять на себя всю ответственность за свои действия и бездействие»: «В ней нет голосования некоего большинства по отдельным вопросам, а есть только определение, даваемое отдельным индивидуумом, который потом должен будет отстаивать свое решение, ставя на кон свое имущество и жизнь». В другом месте в «Майн кампф» Гитлер описывает принцип, в соответствии с которым следует выстраивать партию и будущее государство: партия либо государство имеют структуру, выстроенную сверху вниз, фюрер сам назначает подчиненных ему нижестоящих фюреров. Основная мысль «принципа фюрерства», которую Гитлер позднее часто повторял, звучит следующим образом: «авторитет каждого фюрера перед теми, кто ниже его, а ответственность перед верхами»[1677].

При этом Гитлер не утверждал, что фюрер не мог бы ошибаться в отдельных вопросах и что подчиненный не мог бы лучше оценить конкретное положение дел. Вот как он высказался в своей речи 12 июня 1925 г.: «Нет сомнения, что в некоторых случаях на каких-нибудь нижестоящих должностях окажется человек, который сам по себе будет правильнее соображать, чем те, кто руководит организацией. А ведь сущность организации заключается именно в том, что сила организации тем больше, чем сильнее подавляется индивидуальная воля. — Приведу пример армии: предположим: совсем недалеко находится фронт. Предполагается провести крупное генеральное наступление 21 марта, в 9 часов утра. Без сомнения, среди дюжины командиров корпусов может оказаться один, который скажет себе: „По такой-то и такой-то причине не 21-е число будет правильным днем, а 27-е“. — Чисто практически он может быть прав (может быть, он настоящий „Наполеон“). Он имеет право высказывать свое мнение. Да пусть он хоть тысячу раз будет прав, но все же у него нет права говорить: „Я считаю по своему глубочайшему убеждению, что было бы правильнее идти в наступление 27-го числа!“ — И фюрер какой-нибудь может заблуждаться: без сомнения. Но даже не самое лучшее распоряжение быстрее приведет к цели, чем свобода действий!» Он тоже может подчас ошибаться, признал Гитлер в той же речи. В конце концов, это заложено в природе человека[1678]. Правда, Кребс и Ширах утверждали, что Гитлер провозгласил свою непогрешимость в качестве «фюрера-понтифика» в июне 1930 г., а также в январе и мае 1931 г.[1679] Однако же высказывания, сделанными Гитлером, не следует цитировать некритически, как это часто делается в литературе, поскольку не только невозможно обнаружить соответствующие слова в «надежных» источниках, но и сам Гитлер в своих речах прямо допускал, что и он тоже может «заблуждаться и совершать ошибки»[1680]. Не вопрос об ошибочности или безошибочности стоит на обсуждении, заявил Гитлер 16 сентября 1935 г., но насколько мало можно было бы позволить командующему армией, командиру войсковой части или, в конце концов, простому солдату считать свое представление и мнение мерилом, подвергая сомнению правильность отданного ему приказа, настолько же мало при постановке политических целей и руководстве «дикому одиночке позволительно оправдывать свои действия, утверждая о правильности своего воззрения или указывая на ошибочность тех взглядов, распоряжений или приказов, которые исходили от партии»[1681].

Гитлер считал, что в обычном усредненном случае все же лучше вообще действовать, в том смысле, чтобы следовать приказу, чем отказываться от принципа фюрерства и позволять любому действовать по своему усмотрению, разрушая тем самым всякую координацию и в результате делать невозможными любые действия — безразлично, правильные или неправильные. Поэтому-то индивидуум и должен подчиняться приказу, данному свыше.

Однако в противоречии с этой авторитарной концепцией находится точка зрения Гитлера, заключающаяся в том, что иногда отказ от повиновения также может оказаться необходимым. В определенных ситуациях, как заявил Гитлер в своей речи 14 октября 1923 г., существует «гораздо большая обязанность, а именно долг немца-бойца, долг не выполнять свой „долг“! История демонстрирует нам мужей, которые, спасая Отечество, имели мужество отказаться от повиновения»[1682].

Термин «исполнение долга» был для Гитлера связан с определенными условиями, которые, собственно, и придают ему значимость. В Германии, как заявил Гитлер 28 февраля 1926 г., существует «очень неправильное понимание термина „исполнение долга“. Это понятие „исполнение долга“ превратилось у нас в Германии намеренно в доктрину, в самоцель, хотя оно является всего лишь средством для достижения цели. <…> На это возражают: если что-то и могло бы быть самоцелью, так это повиновение вплоть до самой смерти. Все это имеет смысл, если это повиновение проявляется для того, чтобы получить еще что-то другое в народной жизни. <…> Исполнение служебного долга было само собой разумеющейся вещью до тех пор, пока знали, что этот большой административный аппарат, пусть и плохой, подверженный недостаткам, управляющийся бюрократическими методами, служит одной цели: благосостоянию нации, что вся эта возникшая по приказу готовность к сражениям обязана была служить только этой одной цели. В тот день, когда кощунственная рука осмелилась уничтожить эту ценность, по логике вещей должно было бы прекратиться выполнение долга, либо же оно стало бы мощнейшим оружием для разрушителей рейха». Гитлер также высказался против «нехватки гражданского мужества». Гражданское мужество заключается, на его взгляд, в том, чтобы «принимать решение не тогда, когда не отдаются приказы, а когда это противоречит воле общего мнения»[1683]. Еще в «Майн кампф» Гитлер выступил против «окостенения наших понятий об исполнении долга и повиновении». В тяжелые роковые для народа часы повиновение и исполнение долга означало «доктринерский формализм, даже чистый бред». В такие часы проявляется личная ответственность перед всей нацией[1684]. Эти высказывания не являются маловажными, поскольку они были направлены против самого Гитлера в катастрофический период Второй мировой войны. Ссылаясь на процитированный выше отрывок из «Майн кампф», сознающие свою ответственность офицеры противились бессмысленному сопротивлению и разрушениям в давно проигранной войне[1685].

Когда Гитлер требовал, с одной стороны, «безоговорочного повиновения», то, с другой стороны, он часто выступал против «авторитарного государства»[1686] и провозглашал необходимость самостоятельных и ответственных действий. Так, например, в «Монологах» он заявлял: «Вермахт знает, какую высшую награду заслуживает тот, кто, действуя вопреки приказу, благодаря своей сообразительности и решительности спас ситуацию. В административном органе отход от предписания будет всегда стоить головы: исключение — чуждое здесь понятие. Поэтому ему также не хватает и смелости для принятия на себя серьезной ответственности»[1687]. Подобные высказывания отражают противоречивое отношение Гитлера к власти, которое не позволяет выразить его позицию в этом вопросе в простой, ясной формулировке. Безусловно, будет правильно истолковывать Гитлера и Третий рейх как воплощения авторитаризма, но вместе с тем верно и обратное. Подобно тому как Гитлер выступал против немецкой традиции обожествления государства, в которой государство было лишь «самоцелью», перестав быть «средством для достижения цели»[1688], он также выступал с критикой слепого повиновения, которое больше не задается вопросом о смысле и цели повиновения, он восхищался «гражданским мужеством», т. е. ответственными действиями — без приказа свыше или даже вопреки ему, — в ситуациях, когда Отечеству грозит опасность. Только понимая эту противоречивость и лежащее в ее основе двойственное отношение Гитлера к власти, можно адекватно трактовать Гитлера.

Подобные двойственности вообще важны для понимания политических взглядов Гитлера. Односторонний акцент только на одной стороне его мышления означает недопустимую редукцию, которая искажает представление о мировоззрении, политике и личности этого человека. Есть еще одна, другая двойственность, которая заключается в его отношении к демократии и диктатуре, народовластию и единоличному правлению. Мы видели, что Гитлер отвергал «принцип большинства» и противопоставлял ему принцип «исторического меньшинства» и единолично ответственного фюрера. С другой же стороны, он считал, что только в фюрерском государстве реализуется «истинная демократия» или народовластие в их высшей и совершенной форме. Эта амбивалентность авторитарно-диктаторских и «демократическо» — популистских элементов во взглядах Гитлера существенна для понимания привлекательности его идей и его системы. Односторонняя интерпретация, направленная на момент угнетения и диктатуры, которая была особенно популярна в послевоенной Германии, поскольку она в том числе должна была служить снятию ответственности за преступления режима, преграждает путь любой возможности понять причины успеха Гитлера и привлекательности национал-социализма.

В своих ранних выступлениях Гитлер часто призывал: «Нам нужен диктатор, который являлся бы гением, если мы хотим снова подняться»[1689].

Эта формулировка с упоминанием «диктатуры гения»[1690] является выражением почитания Гитлером героев и связана с определенными традициями культа гениальности в Германии в XIX в. 4 мая 1923 г. Гитлер, который, как уже упоминалось, в то время еще не рассматривал себя будущим фюрером, заявил: «Что может спасти Германию, так это диктатура национальной воли и национальной решимости. Возникает вопрос: есть ли подходящая личность? Наша задача не в том, чтобы искать этого человека. Он либо дарован небесами, либо не дарован. Наша задача — создать меч, который был бы нужен этому человеку, если бы он был. Наша задача — дать диктатору, когда он придет, народ, который созрел для него!»[1691] «Мы хотим стать носителями, — заявил Гитлер 5 сентября 1923 г., — носителями диктатуры национального разума, национальной энергии, национальной жесткости и решимости»[1692].

Хотя Гитлер довольно часто использовал понятие диктатуры в своих ранних выступлениях[1693], после освобождения из заключения в Ландсберге он стал использовал его крайне редко. Вероятно, это связано, во-первых, с тем, что теперь он придерживался концепции «легальной революции» и формально был вынужден объявить себя сторонником Веймарской конституции, а во-вторых, с изменением его самопонимания: если раньше, когда он еще не видел себя самого будущим фюрером Германии, он требовал диктатуру для кого-то другого, то это было гораздо менее самонадеянным по сравнению с тем, если бы он сейчас пропагандировал бы свою личную диктатуру, что он должен был бы делать после изменения своей самооценки.

Как заявил Гитлер 16 августа 1932 г., критикуя планы и намерения Папена, «диктатура» могла быть легитимной только как «носитель народной воли»: «Ибо и диктатура возможна, только если она является носителем народной воли или имеет наилучшие перспективы в короткие сроки и в обозримом будущем быть признанной в качестве такого носителя народной воли. Но я не знаю во всей мировой истории такой диктатуры, которая смогла в конечном счете воплотиться в новую и признанную форму государственного правления, которая не выросла бы из народного движения»[1694]. Диктатура в форме только лишь господства тирании не сулила бы, на взгляд Гитлера, никаких перспектив стабильности.

После захвата власти Гитлер часто протестовал против обвинения в том, что он диктатор. В данном случае речь идет все же, видимо, о самооправдании, поскольку с понятием диктатуры обычно связываются негативные ассоциации. Но в то же время следует учитывать, что Гитлер вряд ли считал себя диктатором в общепринятом смысле слова, несмотря на то что самое позднее в августе 1934 г. он соединил в своих руках такие широкие полномочия, какими может обладать только диктатор.

Гитлер неоднократно отвергал выдвигавшееся в зарубежных странах обвинения в том, что он является диктатором, и ссылался при этом на высокое доверие немецкого народа по отношению к его правлению — якобы выраженное в ходе общенародного референдума[1695]. Как указывает Видеман, Гитлер оценивал настроения народа действительно «в преобладающей степени по результатам выборов. Он не отдавал себе отчета или не желал уяснить себе, что результаты голосования отражали не столько реальное мнение народа, сколько ловкие действия его гауляйтеров, которые отвечали за это голосование и, следовательно, за количество голосов, поданных „за“»[1696]. Дневники Йозефа Геббельса также показывают, что нацистское руководство вполне серьезно относилось к результатам «общенародного референдума» как к «барометру настроений». Результаты голосования, состоявшегося 19 августа 1934 г., которое Гитлер распорядился провести после смерти Гинденбурга и объединения в своих руках постов рейхсканцлера и рейхспрезидента, Геббельс прокомментировал с разочарованием. Несмотря на то, что во время голосования при явке в 95,7 % было отдано 89,9 % голосов «за», его результат, очевидно, не оправдал возлагавшихся на него амбициозных надежд нацистского руководства. По крайней мере, результат в Берлине был истолкован Геббельсом как провал: «Выборы окончены. <…> Зарубежная пресса [оценивает] и так и эдак. Серьезные [издания] хорошо. Но все же наша неудача остается главной темой. Результат в Берлине очень плохой. Частично это даже наша собственная вина. В середине дня встреча с фюрером. Много присутствующих. Обсуждались причины неудачи. Каждый ищет их там, где они не касаются его. <…> Побольше выступать и ходить к народу. Больше твердости в борьбе с врагами государства»[1697].

Совершенно иначе Геббельс прокомментировал результаты голосования с результатом 98,8 %, которое Гитлер провел 29 марта 1936 г. после вторжения в Рейнскую демилитаризованную зону: «В полдень [у] фюрера. Мы все сгораем от напряжения. <…> Первые результаты. Трудно поверить. Снова и снова. Я направляюсь в министерство. Тенденция сохраняется. Я пока задерживаю публикацию. Триумф за триумфом. И вот уже как град сыплются вести об одержанной победе. Непрерывно. <…> Народ встал. Фюрер сплотил нацию. На такое мы не надеялись в наших самых смелых мечтах. Мы все словно оглушены. Фюрер совершенно спокоен и молчалив. Он просто кладет мне руки на плечи. У него совсем мокрые глаза. Он безмерно счастлив»[1698].

Отчеты о настроениях от службы безопасности СД и других органов свидетельствуют о том, что результаты общенародного референдума действительно отражали настроения среди населения. Конечно, было бы упрощением оценивать их преимущественно как результат фальсификации выборов и манипуляций.

По мнению Гитлера, диктатура и демократия были лишь кажущимся противоречием, поскольку диктатура или авторитарное государство лучше всего были якобы способны реализовать «истинное народовластие». Таким образом Гитлер, с одной стороны, отвергал парламентскую демократию, однако одновременно он претендовал для себя на то, чтобы не просто только упразднить демократию, а сохранить ее в более высокой форме. Этот важный для политического самопонимания Гитлера элемент, который уже сыграл определенную роль в его речах и беседах на стадии борьбы, будет представлен в следующем виде: «А что такое народовластие в высшем смысле этого слова?» — спросил он в речи 9 июня 1927 г. «Народовластие», говорится в определении Гитлера, «это система, которая всем в совокупности приносит наибольшую пользу. Я не буду выдвигать некий принцип [имеется в виду «принцип большинства». — Р. Ц.], который противоречит логике. Народовластие, народоправство — это правление, при котором народ не претерпит никакого вреда. Состояние, которое вечно приносит счастье другим. Народовластие основано на системе, которая позволяет, чтобы народ возглавляли и управляли им его наиболее способные умы. Народовластие — это власть ответственности. Народовластие — это служение народу. Вы все это поймете, народу ведь, конечно, служит не режим, состоящий из аристократии, а человек из народа, одаренный ум, который становится во главу»[1699]. В то время как сегодня в действительности правит не народ, а капитал, национал-социализм стремится к подлинному народовластию. Народовластие, заявил Гитлер 18 сентября 1928 г., осуществляется не по принципу большинства, не с помощью «системы, которая на самом деле означает власть глупости». «Нет, народовластие означает приведение лучших умов из народа к власти»[1700].

6 марта 1929 г. Гитлер заявил, что демократии ни в коем случае нельзя противопоставлять аристократию по праву рождения, «а только аристократию по праву разума, гениальности и решимости! Если сегодня какой-нибудь коммунист выйдет ко мне лицом к лицу и скажет: вы против демократии, против власти народа — нет, я не против власти народа, я только против власти отборных экземпляров глупости народа; вот и все; ибо я протестую против того, что представительство нации должно выказываться только в глупости, и я твердо придерживаюсь мнения, что единственное истинное представительство нации заключается в гениальности, в ее смелости, в превосходстве разума. Ставьте лучших из народа во главу и подчините их правлению народ! До тех пор пока люди склоняются перед чернью, правит не народ, а подонки, правит не то, что из-за своей весомой ценности опускается вниз, а то, что из-за своей малоценности плавает поверху и нахально пускает пузыри. Это единственное возражение против демократии, имеющее обоснование»[1701].

В нескольких беседах, которые Вагенер вел в 1930 или в начале 1931 г. с Гитлером, тот изложил свой тезис о противоречивой тождественности демократии и принципа фюрерства. «Слово „демократия“, — сказал Гитлер в беседе с Грегором Штрассером и Вагенером летом 1930 г., — парламентарии узурпировали для себя и высказывают претензию на то, чтобы отождествлять парламентаризм и демократию. Но я не вижу в чистом парламентаризме ни правильной формы, ни в парламентариях подходящих людей для того, чтобы действительно представлять народ и править им. Истинное самоуправление народа, которое для меня является глубочайшим смыслом демократии, безусловно не может быть достигнуто путем чистого парламентаризма, а только путем организации самоуправления, в котором на вершину должны подниматься лучшие и наиболее подходящие»[1702].

В своем вступительном слове на имперском съезде НСДАП в 1933 г. Гитлер заявил: «Отрицая парламентско-демократический принцип, мы самым решительным образом отстаиваем право народа самому определять свою жизнь. Но мы не видим в парламентской системе истинного выражения народной воли, которая логическим образом может быть только волей к сохранению народа, однако мы видим в ней искажение этой воли, если вообще не перевирание ее. Воля народа к утверждению своего существования наиболее ясно и целесообразно проявляется у его лучших умов!»[1703]В своей речи в рейхстаге в первую годовщину захвата власти 30 января 1934 г. Гитлер заявил: «Воля к сохранению этой [народной] основы должна, однако, найти то подходящее выражение, которое в качестве народной воли проявляется зримо и энергично, а также становится практически действенным. Понятие демократии пройдет за счет этого тщательный анализ и прояснение. Потому что новое руководство государства является лишь улучшенным выражением народной воли по сравнению с отжившей парламентской демократией. И в таком случае само новое государство не может иметь иной задачи, кроме надлежащего выполнения условий, необходимых для дальнейшего сохранения народа. Оно отделяет их от всех чисто формальных республиканских легитимистских или демократических представлений, и его правительство будет в такой же степени народным водительством, как и руководство народом, выросшее из внутренних народных условий, является правительством государства». Национал-социалисты, как сказал Гитлер в другом месте той же речи, являются «действительно лучшими демократами»[1704].

Кстати, тезис о тождестве демократии и народной диктатуры, как известно, также является основной теоремой ленинизма и сталинизма. Ленин, Сталин и Мао Цзэдун также утверждали, что диктатура пролетариата (воплощаемая благодаря господству пролетарской партии) на самом деле представляет собой более высокую форму демократии, чем буржуазный парламентаризм[1705]. Это утверждение, как и другие высказывания Гитлера, не следует трактовать исключительно как попытку замаскировать демократическими фразами реальность диктатуры. Современная тоталитарная диктатура представляет собой в большей степени качественно новую форму, которую нельзя сводить к принципу единоличного насильственного правления и которая характеризуется синтезом диктаторских и плебисцитных элементов. Модернизационная диктатура, которую представляет собой не только сталинизм, но и национал-социализм или маоизм, всегда также приводит к определенным формам уравнивания и участия [партиципации]. Так, Гитлер смог подвести обоснование «демократического» характера своей системы, например, делая отсылку на возросшие возможности для продвижения рабочих и крестьян, т. е. на расширение «равенства возможностей»[1706]. Как национал-социализм, так и марксизм/ленинизм исходят, по крайней мере в неявном виде, из различения между volonté générale и volonté de tous <общей волей и волей всех по Руссо>. Уже в основе теории общественного договора Руссо находится возможность того, что общая воля, направленная на обеспечение общественного устройства и имеющая нормативный характер, и воля большинства, определяемая с помощью голосования, не совпадают. Точно так же ленинизм проводит различие между объективными и субъективными интересами пролетариата, причем партия является той инстанцией, которая в силу своего знания исторических закономерностей представляет объективные интересы пролетариата, даже если он сам их еще не осознает. Гитлер исходит из того, что «принцип большинства», т. е. volonté de tous <воля всех>, никоим образом не выражает действительной общей воли, т. е. volonté générale, которую знают и адекватно истолковывают только партия и ее фюрер.

В констатации таких общих черт национал-социализма и коммунизма теория тоталитаризма права. Однако следует трезво констатировать такие совпадения, не связывая их с намерением диффамировать коммунистические или социалистические системы и движения.

В заключение этого раздела мы хотим рассмотреть еще один вопрос, имеющий значение в отношении конституционной политики, а именно позицию Гитлера по проблеме федерализма и унитаризма. Поскольку взаимосвязь автономии отдельных земель и полномочий центральной власти рейха в Германии всегда была центральной конституционной проблемой, ниже будет рассмотрено, высказывал ли Гитлер свое мнение по этому вопросу и какую позицию он занимал.

Позицию национал-социализма в отношении к федерализму и унитаризму Гитлер подробно рассматривает в десятой главе «Майн кампф» (том II). В своем историческом обзоре он выразил восхищение Бисмарком, который с необычайной осмотрительностью осуществлял процесс централизации империи и при этом «обращал серьезнейшее внимание на обычаи и традиции». Однако, по его мнению, было бы в корне неверно приписывать это внимание «его убежденности в том, что благодаря этому империя будет обладать достаточными суверенными правами на все времена. Бисмарк отнюдь не был убежден в этом; напротив, он просто хотел оставить на будущее то, что в данный момент было бы трудно осуществить и вытерпеть. Он надеялся на медленно выравнивающий эффект времени и на давление самого процесса развития, в отношении которого он допускал в долгосрочной перспективе большую мощь, чем у попыток немедленно сломить сиюминутное сопротивление отдельных государств. Тем самым он продемонстрировал и прекрасно доказал величие своего искусства государственного деятеля. Потому что на самом деле суверенитет империи постоянно возрастал за счет суверенитета отдельных государств. Время воплотило в жизнь то, на что надеялся Бисмарк».

Гитлер исходил из исторической тенденции к централизации, обусловленной якобы нарастающим развитием транспорта и массовых коммуникаций: «Безусловно, все государства мира устремляются к определенной унификации в своей внутренней организации. Также и Германия не станет исключением в этом отношении. Сегодня уже бессмысленно говорить о „государственном суверенитете“ отдельных стран, который в действительности не обеспечивается уже из-за смехотворного размера этих образований. Как в транспортной, так и в административной областях значение отдельных государств все более и более понижается. Современные транспортные перевозки, современная техника все больше и больше приводят к тому, что расстояние и пространство сильно сжимаются. Если взять государство, существовавшее когда-то в прежнее время, то теперь оно представляет собой всего лишь провинцию, а государства нынешних времен когда-то раньше считались равными континентам. Сложность управления таким государством, как Германия, с чисто технической точки зрения не больше, чем сложность управления такой провинцией, как Бранденбург, лет сто двадцать тому назад. Преодолеть расстояние от Мюнхена до Берлина <585 км> сегодня легче, чем расстояние от Мюнхена до Штарнберга <27 км> сто лет назад. И вся сегодняшняя территория рейха на фоне современной транспортной техники кажется меньше, чем какое-нибудь среднее немецкое государство во времена, наполеоновских войн. Тот, кто отгораживается от последствий, вытекающих из сложившихся фактов, тот просто отстает от времени. Люди, которые так поступают, бывали во все времена, и такие всегда будут и в будущем. Однако они едва ли смогут застопорить колесо истории, никогда они не смогут остановить его. Нам, национал-социалистам, нельзя проходить мимо выводов из этих истин, закрыв на них глаза. И в этих вопросах тоже нам нельзя попадаться на удочку фраз наших так называемых национальных буржуазных партий». Однако, продолжает Гитлер, на национал-социалистов могло бы все же накладываться обязательство «решительно выступать против такого развития событий в современном государстве», но это не по принципиальным, а по тактическим соображениям. Потому что посредством централизации укрепляется власть той системы правления внутри страны, на устранение которой мы выступили. Национал-социалисты, по мнению Гитлера, должны были бы попытаться использовать оппозицию отдельных государств для борьбы с системой. При этом он четко отмежевался от баварских партикуляристов. Интерес Гитлера заключался не в независимости Баварии как самоцели, а в революционном использовании противоречий между Баварией и империей: «В то время, когда Баварская народная партия стремится сохранить „особые права“ для баварского государства из-за мелочных партикуляристских аспектов, мы должны использовать это особое положение, поставив его на службу высшего национального интереса, направленного против сегодняшней ноябрьской демократии». Здесь также становится зримым, как Гитлер ориентировался на тактику марксистов, которым он же всего несколькими страницами ранее бросил упрек в том, что они функционализировали антипрусские настроения, умело выдавая себя, подобно лидеру Баварской советской республики Курту Эйснеру, за защитников баварских интересов, которые были им, в сущности, совершенно безразличны[1707].

Свою тактику, практически уже опробованную осенью 1923 г. в Баварии, тактику использования проблемы автономии земель в качестве рычага для революционного обострения противоречий существующей системы, Гитлер раскрыл также в нескольких статьях в журнале «Иллюстрированный наблюдатель». 10 ноября 1928 г. он писал, что дело не в том, чтобы «создать к Баварии особый подход», а в том, чтобы превратить отдельные федеральные земли в «очаги национальных влечений к свободе и стремления к возвышению»[1708].

Поскольку Гитлер сам знал, что борьба за автономию Баварии может быть использована в качестве рычага борьбы с государством, ему после захвата власти пришлось как можно быстрее перейти к уничтожению автономии земель, и при этом в первую очередь Баварии. Он с полным основанием опасался того, что его противники теперь могли бы попытаться использовать этот рычаг. И действительно, в 1933 г. противники Гитлера пытались связать борьбу за автономию Баварии с борьбой против новых властителей[1709]. Как известно, Гитлер ликвидировал автономию земель в ходе некоего революционного процесса. Однако этот процесс ликвидации территориальной автономии ни в коем случае нельзя рассматривать исключительно как результат необходимости силовой политики. Как мы видели, Гитлер уже в «Майн кампф» исходил из исторической тенденции к централизации, а себя он считал ее исполнителем.

Выступая с речью на имперском съезде НСДАП в 1933 г., Гитлер установил некую неразрывную связь между исторической ликвидацией раздробленности на малые государства в Германии и ликвидацией автономии земель в ходе нацистской революции: «Какой была бы Германия, если бы поколения до нас уже не положили конец вопиющей нелепости немецкой раздробленности, которая ни в одном месте не принесла немецкому народу пользу, а повсюду была выгодной только его врагам? <…> По этой причине национал-социалистское движение является не консерватором земель прошлого, а их ликвидатором на благо империи будущего. Поскольку само движение как партия не является ни северогерманским, ни южногерманским, ни баварским, ни прусским, а только немецким, в нем как беспочвенное рассеивается какое бы то ни было соперничество всех немецких земель и родов»[1710]. 20 февраля 1938 г. Гитлер заявил: «Национал-социалистская революция осталась бы половинчатой, если бы она не поставила интересы нации в целом выше интересов прежних земель и прежде всего их так называемых собственных суверенных корней. <…> Будущее Германской империи было обеспечено только с того момента, как рейх стал суверенным и исключительным представителем немецкой нации. Железный принцип, согласно которому одному народу по праву принадлежит один рейх, позволил вызволить Германию из паралича многочисленных привязок отдельных государств и впоследствии привести к развитию мощи, которая сегодня приносит существенно больше пользы немецким соотечественникам [фольксгеноссен] в отдельных землях, чем это было бы когда-либо возможно ранее. Во всех областях нашего национального бытия только сейчас удалось ставить те поистине грандиозные задачи, а прежде всего — обеспечить те материальные ресурсы, которые как предпосылка необходимы для осуществления великих созидательных планов. <…> Великолепные транспортные магистрали, гигантские промышленные сооружения, уникальные планировки городов и архитектурные сооружения, гигантские мосты сегодня находятся в стадии проектирования, перед скорым началом своего сооружения или частично уже завершены!»[1711]

Дарендорф назвал, в том числе, именно «ограничение и, в конечном итоге, ликвидацию прав земель» атакой на «одну из характерных традиций — и рассогласованностей — немецкой социальной структуры» и расценил ее как составную часть социальной революции, толчок к которой дал национал-социализм[1712]. Действительно, преодоление тесных региональных привязок и традиций является существенной чертой процесса модернизации. Но и это осуществлялось, как свидетельствуют, например, только что процитированные высказывания Гитлера, отнюдь не так подспудно, как предполагают сторонники тезиса о противоречии между намерением и последствием нацистской революции. Когда Гитлер заявил, что нацистская революция вызволила «Германию из паралича многочисленных привязок отдельных государств» и тем самым создала условия для «осуществления великих созидательных планов», например строительства «гигантских промышленных сооружений» и «великолепных транспортных магистралей», то это показывает, что уничтожение земель было для него отнюдь не просто неизбежным злом в процессе завоевания политической власти. Гитлер считал себя исполнителем процесса модернизации, в ходе которого через устранение региональных привязок и раздробленности высвобождались силы для развития современного индустриального общества.

С другой стороны, Гитлер уже в «Майн кампф» и в своих ранних статьях предостерегал от пагубных последствий необдуманной чрезмерной централизации рейха. В его застольных беседах проявилось, что Гитлер хотя и приветствовал историческую тенденцию к централизации как таковую, все же видел угрозу бюрократизации, вызванной чрезмерной централизацией. Учитывая тот факт, что юристы центральных ведомств Берлина часто желали зарегламентировать даже самые незначительные мелочи, такие как тип уличного освещения, Гитлер сказал 1/2 ноября 1941 г., что не приходится удивляться, «если страна преисполняется ненавистью к Берлину! Министерства должны руководить, но не обременять себя исполнением. Ведомственный аппарат превратился в чисто машинный механизм. Мы избавимся от этого, если решимся на самую широкую децентрализацию. Уже само расширение границ рейха вынуждает нас к этому. Не следует думать, что какое-то предписание, уместное в Старой империи или ее частях, будет иметь такое же значение для Киркенеса и Крыма. Не получится ничего из желания управлять этой огромной империей из Берлина старым привычным для нас способом». В том же разговоре Гитлер заявил: «Как высшее начальство в старом полицейском государстве, так и сегодня наши административные власти все еще видят в гражданине лишь верноподданного, который, будучи политически несамостоятельным, нуждается в том, чтобы ему постоянно указывали, что делать»[1713].

То, что Гитлер выступал за децентрализацию, не противоречит тому факту, что он в принципе приветствовал процесс централизации, скорее это является выражением критики бюрократии, о чем свидетельствует контекст цитированных выше высказываний. В рамках поддерживаемой Гитлером централизации он выступал за расширение самостоятельной ответственности на местах и против понукания и притеснения со стороны центральных ведомств, регулирующих все. В этом отношении он, например, ни в коем случае не рассматривал Францию как идеальную модель современного государства, поскольку французский централизм привел к бюрократизации всей жизни. Французы, как сказал Гитлер 16 ноября 1941 г., были, пожалуй, наихудшим образцом для подражания: «Идеальное государство юристов и адвокатов! Система, которая мобилизует живые силы, где бы они ни находились, сможет справиться с кризисами, перед которыми государство юристов потерпит неудачу. По этой теме следует начать крупную административную реформу!»[1714]

В ходе застольной беседы 3 мая 1942 г. Гитлер подверг критике «берлинскую министерскую бюрократию». По его словам, она «задачи центральной власти, которая должна лишь указывать направление и принимать меры там, где происходит урон, путает с унитаризмом, который полностью умерщвляет обыденную жизнь». В этом кроется особенно большая опасность, учитывая, что за последние 20 лет министерская бюрократия формировалась почти исключительно из самой себя. Поэтому нужно стараться, чтобы по всей стране привлекалось как можно больше дельных управленцев и чтобы они внедрялись в министерскую бюрократию. Но таких людей, которые могут пригодиться и на практике, можно подготовить, только если предоставить им возможность продемонстрировать свои умения в собственных административных организациях. Гитлер придерживался мнения, что «чем более децентрализованным будет управление рейхом, тем легче будет центральным инстанциям находить дельных людей, которые действительно будут знать, где им следует давать указания администрациям на местах, а где им самим нужно принимать меры»[1715].

То, что Гитлер выступал за усиление самостоятельности и личной инициативы, также следует рассматривать в контексте проблемы рекрутирования элиты на этапе системы: только если, например, гауляйтерам предоставлялась бы самостоятельность и с ними не возились бы во всем, только тогда могли бы проявить себя действительно способные люди. Так, 24 июня 1942 г. Гитлер заявил, что из опыта, полученного им в деле организации партии в период борьбы, сегодня он делает выводы в деле организации рейха: «Когда он в свое время сделал из гауляйтеров, так сказать, гау-королей, которые получали сверху только совсем уж очень важные указания, то сегодня он дает отдельным рейхсштатгальтерам [имперским наместникам] широкие привилегии — даже несмотря на то, что он сталкивается при этом с возражениями со стороны имперского министерства внутренних дел. Только если предоставлять гауляйтерам и рейхсштатгальтерам достаточные возможности для собственных действий, тогда и познакомишься с талантами. В противном случае ширится просто тупая бюрократия. Потому что, только возложив на региональный фюрерский корпус ответственность, можно получить людей, готовых брать на себя ответственность, и создать тем самым достаточный запас способных руководителей для выполнения общих управленческих задач». В соответствии с большими привилегиями, которые он предоставил гауляйтерам и рейхсштатгальтерам, он в принципе требовал от них безусловной дисциплины по отношению к приказам высшего руководства. Однако при этом он исходил из «само собой разумеющейся предпосылки, что высшее руководство не намеревается вмешиваться своими приказаниями в так называемую мелкую черновую работу, поскольку местные условия для такой работы везде бывают разного рода». В этой связи, указывает Гитлер, он хотел бы особо подчеркнуть, что нет ничего более вредного в организации рейха, чем слишком жесткая регламентация самоуправления. Как отмечал Бисмарк еще в 1871 г., Франция также в то время сломалась из-за недостатка самоуправления, поскольку «ее небольшие департаменты не имели собственных возможностей управления и, следовательно, были без собственных инициатив, поэтому они во всем тупо ждали указаний из Парижа»[1716].

22 июля 1942 г. Гитлер в застольной беседе подверг критике то, что в Старой империи со временем все стало развиваться таким образом, что «слишком многое рассматривалось издалека, со стороны, и поэтому все до мелочей регламентировалось и предписывалось». На оккупированных восточных территориях ни в коем случае нельзя впадать в ошибку «всегдашнего регламентирования». Поэтому он хотел бы, чтобы в отношении оккупированных восточных территорий из Берлина давались бы только «крупные директивы». Решение текущих вопросов должно осуществляться на месте компетентным территориальным комиссаром[1717].

Мы уже цитировали в другом контексте высказывания Гитлера о частичной децентрализации энергетики. Этот замысел, как становится ясно из той же застольной беседы (26 июля 1942 г.), тоже основывался на скептицизме Гитлера в отношении чрезмерной централизации и чрезмерного регламентирования: по словам Гитлера, если бы какая-либо область работы оказалась во всех мелочах под диктовкой берлинских чиновников, то ни в одном гау не выросли бы дельные, самостоятельно мыслящие и работящих люди. «Только на местах, в отдельных гау постоянно вырастают новые таланты, с которыми нужно обращаться бережно, то есть, по возможности, давать им работать самостоятельно, чтобы они могли накапливать знания для решения дальнейших задач в масштабах рейха. Если бы какая-либо область работы оказалась бы исключительно под диктовкой Берлина, то в соответствующей местной администрации не вылуплялись бы более таланты, тогда все стало бы жертвой тупой министерской бюрократии, и рейх зависел бы от сил, которые, может быть, проявились бы в сфере министерств»[1718].

Неприятие Гитлером слишком жесткой регламентации и придирок к нижестоящим инстанциям со стороны центрального аппарата часто находило выражение и в его собственном поведении, которое у него истолковывали как «нерешительность при принятии решений». Вагенер пишет, что «на самом деле Гитлер никогда не отдавал приказаний. Ему не хотелось, как говорится, принимать решения. Он избегал этого, даже воздерживался от того, чтобы сказать: я хочу, чтобы было так-то и так-то. Вместо этого он излагал свои, обычно более философские и общие взгляды соответствующему сотруднику или в определенном кругу и объяснял, что это нужно понимать так-то и так-то, рассматривать с такой-то и такой-то точки зрения, принимать решения в соответствии с такими-то и такими-то принципами и при этом обращать внимание на то-то и то-то. И тогда задачей каждого было в своей области отдать со своей стороны такие распоряжения и действовать таким образом, чтобы общее направление, намеченное Гитлером, великая цель, которая со временем выкристаллизовалась из этих бесед, была предметом устремлений и со временем была достигнута»[1719]. Таким образом, манера Гитлера заключалась в том, чтобы в основном давать только направляющие линии, но не принимать самому решений по деталям какого-либо вопроса. Он просто излагал принципы, которые надлежало учесть при принятии решения, которое в конечном итоге должно было приниматься на более низком уровне самостоятельно. Такой образ действий Гитлера был истолкован как выражение и форма проявления глубоко укоренившейся в его личности робости при принятии решений[1720].

Мы уже показали в разделе II, что некоторые из часто приводимых примеров неумения Гитлера принимать решения, например его поведение 8/9 ноября 1923 г. или в недели и месяцы, предшествовавшие 30 июня 1934 г., следует объяснять не как выражение «робости при принятии решений», в дальнейшем невыводимого, а как результат актуализации его амбивалентного отношения к власти. Другие примеры, которые привлекаются в качестве выражения неумения Гитлера принимать решения, например описанная Хайнцем Линге манера Гитлера читать длинные и пространные «лекции» и не только убеждать всех, но и знакомить с множеством аргументов, вместо того чтобы просто отдавать точные приказы, следует расценивать в меньшей степени как выражение робости Гитлера при принятии решений, а скорее как форму проявления его скептицизма в отношении чрезмерной регламентации и мелочной опеки нижестоящих инстанций. Мазер также признает, что, хотя обычно нельзя было рассчитывать на получение от Гитлера конкретных и детальных указаний, тем не менее в тех случаях, если ему из своего личного опыта были известны детали тех задач, которые требовалось решать, Гитлер был вполне готов дать недвусмысленные и точные указания[1721]. Такой образ действий проистекал из его взгляда на то, что детали какого-либо дела, как правило, должны решаться не центром, а «на месте» самостоятельно. Мы видели, что, хотя сам Гитлер вполне приветствовал историческую тенденцию к централизации, все же часто предостерегал от последствиий чрезмерной централизации, выражающейся в мелочных указаниях и давлении на низшие инстанции. Это, по его словам, препятствует тому, чтобы действительно самостоятельные умы появлялись на более низком уровне.

Итак, мы видим, что на этом этапе стыкуются три элемента: попытка найти ответы на проблему рекрутирования элиты на стадии системы; отсюда вытекает его критика чрезмерной централизации, поскольку такая тенденция развития препятствует появлению действительно способных элементов на местах. Из этой установки можно, в свою очередь, вывести ту манеру Гитлера, которую часто называют «робостью при принятии решений», ведь Гитлер, как правило, отказывался самостоятельно принимать решения по деталям и формулировал только направляющие линии, в соответствии с которыми надлежало принимать то или иное решение.

Давайте теперь подведем итоги этой главы: Гитлер обстоятельно занимался проблемой федерализма и унитаризма, важной для любой конституции. Он придерживался точки зрения, что с развитием современной техники, особенно с развитием транспорта, тенденция к централизации становится неизбежной. Хотя устранение автономии земель в основном соответствовало потребностям силовой политики, поскольку он опасался, что пропагандируемую им концепцию, т. е. тактическое использование противоречий между рейхом и отдельными землями (прежде всего Баварии), его противники могли бы, сымитировав, использовать для дестабилизации системы, Гитлер между тем рассматривал себя также в качестве исполнителя исторической тенденции к централизации. С другой стороны, он предостерегал от негативных последствиий чрезмерной централизации, которая должна была бы привести к чрезмерной регламентации со стороны государственных ведомств Берлина и, как следствие, к удушению самостоятельной ответственности и инициативы на местах.

В конце этого раздела мы можем констатировать: мнение Йекеля о том, что в Третьем рейхе не была разработана новая конституция и это свидетельствует, на его взгляд, о принципиальном отсутствии у Гитлера интереса к вопросам внутренней и конституционной политики, не может быть поддержано. Гитлер, который выступал против «слишком раннего» выпуска конституции, поскольку опасался, что органическое развитие, происходящее в ходе революции, будет искусственно и произвольно пресечено на определенной стадии развития, тем не менее основательно занимался многочисленными вопросами внутренней политики, а также важными конституционно-политическими вопросами, включая, в частности, вопрос о преемстве.

Раздел VI в целом показал, что у Гитлера были вполне убедительные представления и цели, в том числе и в области внутренней политики. Конечно, любой, кто является демократом, будет категорически отклонять это. Однако это не меняет факта их внутренней логичности. Критика Гитлером «принципа большинства» и плюралистической демократии, его тезис о демократии как форме правления капитала, выступление за строгое разделение политики и экономики и установление примата политики, его противопоставление «всеобщего блага» и «политики интересов», его теория об «историческом меньшинстве» и его представления о фюрерском государстве неразрывно переплетены друг с другом и тесно связаны с его взглядами на социально-экономическую политику, а также с его базовыми социал-дар-винистскими взглядами. Наше исследование показало, что если попытаться «вдуматься во внутреннюю суть», в мир представлений Гитлера, то становятся более понятными многие взаимосвязи и формы поведения, которые иначе кажутся необъяснимыми (например, его «робость при принятии решений»).

Мы увидели, что нет особого смысла классификационно помещать Гитлера в рамки традиционного спектра «левые силы — правые силы». Хотя его теория — в том виде, в каком мы ее ранее отобразили, — определенно демонстрирует больше «левых» черт, чем «правых», но вместе с тем уже расистская составляющая его мировоззрения запрещает причислять его к левым политическим силам. Чтобы по-настоящему адекватно уяснить политическое самопонимание Гитлера, т. е. его самооценку в политическом спектре, представляется целесообразным показать его позицию в отношении враждебных и схожих политических движений и систем. Особый интерес при этом представляет отношение Гитлера к левым силам (социал-демократии / коммунизму или сталинизму), с одной стороны, и к итальянскому фашизму, а также к реакционному режиму Франко в Испании — с другой. Это связано с тем, что, хотя обычно исходят из того, что социал-демократы и коммунисты, которых он преследовал наиболее жестоко, в политическом плане находились от него дальше всех, а итальянский фашизм или Испания Франко были, скорее всего, политически родственны с национал-социализмом, в действительности с этими вопросами дело обстоит, как мы это покажем, если и не прямо противоположно, то все же эту картину следует основательно дифференцировать.

Имеется множество высказываний Гитлера, в которых выражается восхищение Социал-демократической партией. «Социал-демократическая партия была, — заявил Гитлер 27 апреля 1923 г., — наиболее организованным движением не только в Германии, но и во всем мире. Она была и самой дисциплинированной партией в Европе»[1771].

В «Майн кампф» Гитлер утверждает, что он якобы первоначально очень положительно относился к социал-демократии. Хотя это утверждение невозможно подтвердить однозначно, действительно есть сообщения о том, что Гитлер еще в 1918 г., до подавления Советов, якобы тщетно пытался присоединиться как к Независимой социал-демократической партии Германии, т. е. к радикальному ответвлению от СДПГ, так и к коммунистам[1772]. Этим в том числе объясняется удивительно позитивная оценка НСДП, выраженная в многочисленных высказываниях Гитлера, и, более того, ее чрезмерная позитивная стилизация.

В своей книге Гитлер объясняет свою первоначальную симпатию к социал-демократам следующим образом: «То, что она [социал-демократия. — Р. Ц.] вела борьбу за всеобщее и тайное избирательное право, меня внутренне радовало. Ведь уже тогда мой разум подсказывал мне, что это должно было бы привести к ослаблению столь ненавистного мне режима Габсбургов. Так что мне такая деятельность социал-демократии не была несимпатичной. Что она в конечном счете, как моя тогдашняя бесхитростная душа имела достаточно глупости верить, хотела улучшить условия жизни рабочего — и это тоже, как мне казалось, говорило скорее в ее пользу, чем против нее». В отличие от этого с самого начала, по словам Гитлера, ему было несимпатично враждебное отношение социал-демократии к борьбе за сохранение германства в Австрии и «жалкое домогательство расположения славянских „товарищей“». Гитлер описывает еще, как, работая подсобным рабочим на строительной площадке, он столкнулся с первым негативным опытом, связанным с социал-демократией, а также с профсоюзами, этот опыт стал для него поводом, чтобы более пристально приглядеться к социал-демократии. При этом он проанализировал причины успеха социал-демократов, например методы пропаганды, и попытался извлечь из этого уроки для себя. Однако его отрицательная позиция по отношению к социал-демократии или к марксизму окончательно сформировалась только тогда, когда он начал видеть влияние евреев в этом движении: «Только знание еврейства и дает ключ к пониманию внутренних и, следовательно, истинных намерений социал-демократии. Тот, кто знает этот народ, у того с глаз спадает пелена ложных представлений о цели и смысле этой партии, и из чада и тумана социальных фраз, ухмыляясь, поднимается личина марксизма». В «Майн кампф» Гитлер коснулся темы социал-демократии также и в другом контексте. По его мнению, СДПГ превратилась из революционной боевой партии — уже только из-за слишком большого числа членов — во всего лишь партию реформ. Он, правда, вменил лидерам социал-демократии в вину, что у них целью якобы по-прежнему была революция, «но в конечном же счете осталось одно только намерение и некое тело, которое больше не годилось для осуществления того намерения. Имея партию в десять миллионов человек, революцию больше не совершишь. В таком движении видишь уже не экстремаль активности, а широкую массу центра, то есть вялость». В то время как социал-демократия именно таким образом «все больше и больше теряла характер брутальной революционной партии», от нее отделилась радикально-активистская часть: «Независимая партия и Союз Спартака были штурмовыми батальонами революционного марксизма»[1773]. В другом контексте мы уже цитировали часть выступления Гитлера перед членами Гамбургского национального клуба, где он изложил те же мысли, из которых он в итоге вывел необходимость создания небольшой, четко организованной и крайне радикальной кадровой партии[1774].

Гитлер стремился извлечь уроки из успеха социал-демократии, с одной стороны, и из ее вырождения просто в партию реформ, с другой стороны, но он всегда оставался почитателем старой Социал-демократической партии. Так, в своей речи 12 июня 1925 г. он заявил: «СДПГ возникла не за одно мгновение. Тот, кто захочет изучать ее, должен изучить процесс ее развития, то, как она возникала из небольших рабочих объединений, как она строилась чрезвычайно логично и целесообразно! Сейчас в ней работает 15 тысяч сотрудников. Уже сам инстинкт самосохранения этого чиновничьего аппарата является гарантией дальнейшего существования партии»[1775].

Разумеется, Гитлер, как правило, не выражал своего восхищения социал-демократией в своих публичных высказываниях. Но его непубличные высказывания показывают, что он относился к социал-демократии гораздо более позитивно, чем к буржуазным партиям. В беседе с Вагенером в июне 1930 г. он сказал: «Ну вот, теперь хочу поговорить о социал-демократах. Там среди них мы находим огромную массу храброго, целеустремленного, трудолюбивого немецкого народа разного происхождения и всех слоев. <…> В среде социал-демократии совместно уживаются наиболее безупречные в расовом отношении и лучшие немецкие люди. Только вот, к сожалению, под руководством неправильных фюреров. Но это не их вина!» Задача национал-социалистов, как считал Гитлер, состоит в том, чтобы освободить этих «направленных по ложному пути» от их неправильных фюреров и склонить их на свою сторону. Достаточно сравнить эту оценку СДПГ с оценкой Гитлером Немецкой народной партии, Экономической партии, домовладельцев и т. д.: «…суматоха как в муравейнике, в котором с раннего утра и до позднего вечера по хозяйственным маршрутам усердно и деловито снуют взад и вперед, иногда заговаривают друг с другом, а затем снова торопливо бегут дальше, таща за собой иногда тяжелые грузы, но по меньшей мере портфель, в котором помимо бутербродов и туалетной бумаги содержатся абсолютно неважные документы, кажущиеся, однако, данному человеку и в данный момент ценными облигациями для удовлетворения его смехотворной и совершенно несущественной в контексте обстановки в мире жажды наживы. Это смешение рас распространенной разновидности. Они безвредны, ничего не значат, политически немощны. Они просто влачат жалкое существование». Еще более негативно Гитлер относился к Демократической партии, которую он называл просто «вонючей язвой на нации». А с другой стороны, Гитлер крайне положительно оценивал социал-демократию[1776].

Вместе с тем и во время застольных бесед Гитлер также неоднократно положительно отзывался о социал-демократии, в основном хваля ее за ликвидацию монархии в ходе Ноябрьской революции[1777]. В записанной Кёппеном застольной беседе 18 сентября 1941 г. Гитлер сказал, что «наибольшая коррупция царила в партиях центра, политики которых все без исключения были взяточниками и продажными субъектами. Ведущих же социал-демократов (Брауна, Зеверинга, Лёбе) никоим образом нельзя было заподозрить в этом. Из-за этого почти никто из них не отправился в концлагерь. Даже у Брауна не было нужды бежать за границу. Фюрер считает, что эти бывшие социал-демократы сегодня уже давно стали убежденными сторонниками 3-го рейха. Зеверинг еще во время плебисцита по вопросу Саара, а теперь снова в связи с началом войны по собственной воле предложил фюреру публиковать призывы к рабочим — бывшим социал-демократам. Фюрер отклонил это по принципиальным соображениям»[1778]. В ходе застольной беседы 28/29 декабря 1941 г. Гитлер еще раз высказал похвалу в адрес социал-демократии за то, что она «устранила это отребье [т. е. монархию. — Р. Ц.]», и заявил, что он помогал каждому, кто не был «подлым врагом» («если так, то такого сразу в концлагерь»), помогал тем, например, что увеличил пенсии Носке и другим, когда тот вернулся из Италии: «Но я никогда не давал позволения на то, чтобы эти деятели выступали с каким-нибудь политическим заявлением в мою пользу, что, например, нередко предлагал сделать Зеверинг. Это выглядело бы так, как будто я его подкупил для себя! Одно мне известно, а именно что он сказал: „Достигнуто оказалось гораздо больше, чем мы когда-либо могли себе представить!“»[1779].

В ходе застольной беседы 1 февраля 1942 г. Гитлер заявил: «В отношении фигур из 1918 года я провожу разницу. Некоторые из них тогда попали в историю, как Понтий Пилат в Символ Веры [т. е. влипли в некрасивую историю]: у них никогда не было желания совершать революцию. Сюда относятся Носке, еще Эберт, Шейдеман, Зеверинг, в Баварии Ауэр. В ходе борьбы с этими людьми я не учитывал это и не признавал оправдания. Только после победы я смог сказать: я понимаю ваши аргументы. Но: настоящими подлецами были центристы, такие как, например, Шпиккер. Они работали на сплошном обмане. Еще тоже Брюнинг был бесхарактерным субъектом, Тревиранус — подлецом. Вот такой придерживающийся марксизма маленький пролетарий вырос в мире, который он совершенно не понимал; но нашлись эти свиньи: Гильфердинг, Каутский!» — «Тогдашней социал-демократии, — продолжил Гитлер в дальнейшем ходе беседы, — единственно не хватало руководителя. Она совершила самую большую промашку, какую только можно было сделать, социал-демократия стала, не желая этого, даже опережать ту тенденцию развития, которую уже нельзя было остановить»[1780]. Сам по себе Гитлер был вполне готов как признать положительные достижения социал-демократии, так и провести дифференциацию между ее разными представителями, однако — и это важно — он подчеркнул, что в период борьбы он не мог учитывать такую дифференциацию.

Еще одна положительная оценка социал-демократов, касающаяся на этот раз в первую очередь Шейдемана, обнаруживается в застольной беседе 27 января 1942 г. Гитлер говорил во время этой беседы о подписании Версальского договора, похвалил Шейдемана и подверг критике центристских политиков Вирта и Эрцбергера: «Были социал-демократы, которые хотели довести дело до крайности. Вирт и Эрцбергер, именно они это и сделали!»[1781]Подоплека этого высказывания такова: премьер-министр социал-демократ Шейдеман вместе со своим кабинетом, сформированным 13 февраля 1919 г., ушел в отставку 20 июня 1919 г., так как отверг условия мира согласно Версальскому договору. Вирт же, напротив, был одним из самых решительных сторонников политики взаимопонимания и компромиссов в Партии Центра. Эрцбергер (убит в 1921 г.) подписал Договор о перемирии и выступал в кабинете Шейдемана за принятие мирного договора. 24 августа 1942 г. Гитлер вернулся к этому вопросу и заявил: «Тому, что тогда [т. е. в момент подписания Версальского договора. — Р. Ц.] все получилось по-другому, мы обязаны, в сущности, в первую очередь только Партии Центра. Социал-демократы этого не хотели, этим и объясняется поспешное высказывание Шейдемана»[1782].

Эти высказывания Гитлера свидетельствуют о следующем: хотя в своей пропаганде он и называл все партии Веймарской коалиции огульно «ноябрьскими преступниками», пороча их, но в его глазах главными виновниками были все же лидеры Партии Центра, в то же время он, как мы видели это в главе 11.1, признавал за социал-демократией положительную заслугу в деле устранения монархии. «Преступлением» ноябрьских фигурантов для Гитлера была ведь, в сущности, не революция и не ликвидация монархии, а то, что «Германия была оставлена беззащитной», т. е. был подписан Версальский договор. Однако поскольку премьер-министр от Социал-демократической партии отказался подписывать Версальский договор, то — с точки зрения Гитлера — в отношении социал-демократов в принципе не остается обвиняющего их момента, а вот в отношении буржуазных политиков Партии Центра такой момент существует.

В контексте взглядов Гитлера, изложенных в этой работе, становится понятной его симпатия к социал-демократии. Выступления социал-демократов за равные возможности и отстаивание социальных интересов рабочего класса могли бы быть для него в столь же малой степени основанием для неприятия, как, к примеру, их взгляды на экономическую политику. То, что делало его противником социал-демократии, были те элементы марксизма, которые он постоянно самым резким образом критиковал в своих речах: выступления за парламентскую демократию, т. е. за столь презираемый Гитлером «принцип большинства», а также интернационализм и пацифизм. Однако, прежде чем мы рассмотрим принципиальную позицию Гитлера в отношении марксизма, следует отобразить его позицию в отношении коммунизма, поскольку социал-демократия и коммунизм были для него лишь умеренной и радикальной разновидностями марксизма.

Отношение Гитлера к коммунизму характеризовалось своеобразной амбивалентностью. Он и восхищался коммунизмом, и страшился его по одной и той же причине. Если мы поймем мотивы его восхищения, т. е. проследим эти причины, исходя из собственных посылок мышления Гитлера, тогда станет понятной и другая сторона его позиции — страх перед коммунизмом.

Гитлер восхищался коммунистами, потому что они, в отличие от буржуазных сил, «фанатично» отстаивали свое мировоззрение. Он восхищался ими, потому что они обладали всеми теми качествами и способностями, которые он считал ключевыми чертами того «исторического меньшинства», которое было, на его взгляд, способно навязывать свою волю большинству. Будучи ревнителями радикальной идеологии, коммунисты доказали, что они относятся не к оппортунистам, а к смелым и отважным людям, готовым пойти на жертвы ради своих идеалов. Именно те черты коммунистического движения, которые с точки зрения буржуазного либерализма считаются особенно предосудительными, вызывали у Гитлера величайшее восхищение: решительная оппозиция буржуазному обществу, тоталитарный характер идеологии, абсолютная воля к власти и четко сформулированное целеполагание на то, чтобы не только «фанатично» бороться со всеми политическими противниками, а в конечном счете полностью выводить их из игры. Здесь следует отметить, что существенная слабость толкования Эрнста Нольте заключается в том, что не проводится дифференциации между все же очень разными мотивами, лежащими в основе буржуазного и национал-социалистского антикоммунизма. Поскольку антикоммунистические настроения широких частей буржуазии не в последнюю очередь обусловливались радикальным антилиберализмом коммунистов и их воинственным настроем против буржуазной системы, то, пожалуй, едва ли будет соответствовать действительности, что Гитлер, как пишет Нольте, «разделял все антикоммунистические эмоции послевоенного периода»[1783]. Конечно, как среди буржуазии, так и среди национал-социалистов антикоммунистические мотивы играли немаловажную роль — хотя они и не занимали центрального места в идеологии Гитлера, как утверждает Нольте[1784]. Но при этом нельзя не принимать во внимание существенные различия в обосновании и содержании антикоммунизма буржуазного и присущего Гитлеру антикоммунизма, тем более что Гитлер часто восхищался именно тем, что в значительной степени мотивировало буржуазный антикоммунизм.

Гитлер неоднократно приводил в качестве доказательства эффективности небольшую, радикальную и идеологически ориентированную элитную партию ВКП(б), которая, имея всего 470 тысяч членов, смогла править 138 миллионами человек. «Это отряд, который невозможно разодрать на клочки. В этом и заключается сила и мощь. Если бы у нас было 600 тысяч человек, которые все как один подчиняются этой одной цели, то мы были бы у власти», — заявил Гитлер в своей речи 12 июня 1925 г.[1785]. Гитлер восхищался прежде всего нетерпимым характером коммунизма, который стремился к воплощению радикального мировоззрения, не считаясь ни с чем и исходя из предпосылки: «Мы не знаем законов человечности, но знаем закон сохранения существования движения, идеи или осуществления этой идеи»[1786].

Как следует из мемуаров Отто Вагенера, который рассказывает об отношении Гитлера к различным политическим течениям и партиям Веймарской республики, он различал в Коммунистической партии три группы: «идеалистов», «отчаявшихся» и «расово деградировавших». Первые две группы могут «снова стать ценными», поскольку они «по сути, хороши по характеру, но стали жертвой либо своей идеологии, либо своей судьбы», в то время как последняя группа «непригодна… для созидательной борьбы»[1787]. В другой беседе с Гитлером, дату которой Вагенер не называет, последний заявил, что, хотя коммунисты и являются предателями отечества, они, в отличие от реакционеров и Демократической партии, по крайней мере честны, поэтому они будут также поддерживать (направленные на «равные возможности») выдвинутые национал-социализмом принципы воспитания и школьного образования[1788].

После захвата власти Гитлер открыто вербовал членов Коммунистической партии. Так, в своей речи 8 октября 1935 г. он заявил, что, если коммунист «возьмется за ум и вернется к своему народу, мы будем рады видеть его у себя»[1789]. Лидер «Германского трудового фронта» (DAF) Роберт Лей пишет: «Одним из самых сильных впечатлений среди многих был момент, когда на последнем партийном съезде [1935 г. — Р. Ц.] в Нюрнберге фюрер подошел к толпе рабочих, подошедших к его штаб-квартире, и поприветствовал их. Сколько вам лет? — Кто по профессии? Где вы раньше находились в политическом плане? Кто-то отвечает: „Я был коммунистом“. Фюрер берет голову молодого человека в свои руки, долго смотрит на молодого человека и говорит: „Так приходите же все! Вы должны прийти к нам все!“»[1790].

В застольной беседе 2 августа 1941 г. Гитлер заметил, что он «не винит никого из простых маленьких людей в том, что он был коммунистом; выдвигать обвинения я должен только какому-нибудь интеллектуалисту: он-то знал, что нужда дала ему средство для достижения цели»[1791]. «Тельман, это и есть тип такого маленького человека, который не мог поступать иначе. Скверно в нем то, что он был не так умен, как, например, Торглер[1792]. Он был умственно более ограниченным; поэтому я позволил отпустить Торглера на волю, тогда как того я задержал, не из мести, а просто потому, что он означает опасность. Как только большая опасность в России будет устранена, он сможет отправиться туда, куда захочет. Пакт с Россией никогда не склонил бы меня к тому, чтобы занять другую позицию по отношению к опасности внутри страны. Но, по существу, наши коммунисты мне в тысячу раз симпатичнее, чем, например, Штаремберг; это были крепкие натуры, которые, если бы пробыли в России подольше, вернулись бы совершенно излечившимися»[1793]. Примечательно, что Гитлер реакционного «австрофашиста» князя фон Штаремберга (он участвовал в боях за свободу в Верхней Силезии и в гитлеровском путче в 1923 г., но позже вступил в конфронтацию с НСДАП), который с 1930 г. был федеральным фюрером австрийской «территориальной обороны», а затем вице-канцлером при Шушниге, сравнивает с лидером КПГ Тельманом. Гитлер еще в период борьбы резко критиковал австрийские отряды хаймвера [самообороны] за то, что они вступили в союз с буржуазными партиями[1794]. Высказывание Гитлера о том, что коммунисты были ему «в тысячу раз симпатичнее», чем такие фигуры, как Штаремберг, является в рамках его мировоззрения только логичным: он ощущал себя, разумеется, более близким с храбрыми и отважными коммунистами, которые, как и он сам, боролись за идеал некоего мировоззрения, чем с буржуазно-реакционными силами. В другой застольной беседе, состоявшейся 2 ноября 1941 г., рассказывая о «периоде борьбы» и о своем «презрении» к буржуазии, которое он испытал в этот период, Гитлер сказал: «Коммунисты и мы, это были единственные, у кого даже были женщины, которые не отступали, когда шла стрельба. Это те бравые люди, только с которыми и можно удержать государство»[1795].

Чтобы выразить свою симпатию к коммунистам, Гитлер в застольной беседе 28/29 декабря 1941 г. утверждал, и это не было правдой, что с Тельманом «в концлагере обращались очень прилично; у него там есть собственный домик». Торглер, продолжал Гитлер, «освобожден, он работает в Германии над трудом о социализме в XIX в. Я убежден, что это он поджег рейхстаг, но я не смог доказать его виновность в этом; лично мне не в чем его винить; он также полностью отрицал свою причастность к этому. Если бы я встретил этого человека, может быть, лет десять тому назад! Он ведь от природы был умным человеком»[1796].

Гитлер был убежден, что он привлек на свою сторону большинство не только социал-демократов, но и коммунистов. 17 марта 1944 г. в беседе с членом регентского совета Болгарии он заявил: «Национал-социалистская партия полностью впитала в себя коммунистов в Германии, за исключением преступных элементов, которые были жестоко подавлены»[1797]. На самом же деле мы знаем, что уже в «период борьбы» между штурмовиками СА и Союзом красных фронтовиков имело место взаимное перетекание кадров. Не стоит удивляться тому, что после захвата власти многие коммунисты стали убежденными сторонниками национал-социализма. КПГ всегда утверждала, что Гитлер никогда не устранит безработицу, и прежде всего он вассал Франции, антинациональный предатель идеала аншлюса Австрии и т. д., что он никогда не подвергнет ревизии Версальский договор. Но поскольку со всем этим вышло полностью наоборот и национал-социалисты, помимо этого, проводили все-таки в некоторых аспектах прогрессивную социальную политику, которая отчасти реализовала требования, у которых в Веймарской республике не было шансов на реализацию, совершенно логично, что многие коммунисты перешли на сторону национал-социализма, который выполнял столь многое из того, что требовала КПГ, и совпадал с ней по своей антибуржуазной направленности.

Но чем же объясняется, учитывая симпатии Гитлера к социал-демократам и коммунистам, что он предпринимал против них гораздо более агрессивные и жестокие действия, чем против столь ненавистных ему буржуазных реакционеров?

Как и в отношении евреев, в суждениях Гитлера о его противниках-марксистах перемешивались восхищение и страх. Он восхищался евреями из-за их «расовой сплоченности» и боялся их по той же причине. Он восхищался коммунистами как идеалистами, как людьми, готовыми принести жертвы ради своего мировоззрения. Однако в результате они представляли собой опасную отборную элиту, совершенно отличную от трусоватых и оппортунистически настроенных буржуа. Однако предпринимавшиеся Гитлером меры ориентировались на степень — реальную или предполагаемую — опасности. Для него все марксисты изначально были особенно опасны, ибо он сам перенял их методы пропаганды и многому у них научился. Ниже, прежде чем проанализировать позицию Гитлера по отношению к Сталину, мы хотим в принципиальном отношении рассмотреть его двойственное отношение к марксизму.

Если мы зададимся вопросом, а что Гитлер, отрешаясь от неприкрытой дешевой полемики и пропаганды, подвергал критике в марксизме[1798], то прежде всего необходимо указать на три пункта: «Учение марксизма устанавливает, — заявил Гитлер 2 апреля 1927 г., — вместо борьбы пацифизм, вместо расы интернационал, вместо личности индивида демократию». Однако в связи с этим марксизм означает объявление войны «трем фундаментальным столпам, на которых покоится человек»[1799].

Мы знаем, что суть мировоззрения Гитлера представляет принцип «вечной борьбы». Поскольку для Гитлера в природе и обществе только борьба гарантирует постоянное развитие по восходящей, он отвергает гуманизм или пацифизм, которые он отождествляет как существенные признаки марксизма.

Второй упрек, который Гитлер выдвигает против марксизма, а именно обвинение в том, что он вместо расы ставит интернационал, на самом деле указывает на фундаментальное противоречие между марксизмом и гитлеризмом. В то время как марксизм пропагандирует солидарность пролетариев всех стран в борьбе с капиталом с целью мировой революции, Гитлер исходит из предположения о несхожести различных рас и превосходстве арийцев и понимает свой социализм как «национал-социализм», т. е. как некий социализм, который не должен осчастливить все человечество, а создан исключительно для немецкого народа.

Третье обвинение в адрес марксизма также указывает на решающее — хотя скорее теоретическое, нежели практическое — различие между марксизмом и гитлеризмом. Гитлер обвиняет марксизм в том, что он преклоняется перед «принципом большинства» и отрицает «принцип личности». Хотя критика Гитлером демократии («власти капитала») во многом совпадает с марксистской критикой, в конечном итоге она исходит из прямо противоположных посылов. В то время как марксизм — по крайней мере в теории — призывает к расширению демократии, например используя демократию Советов, Гитлер принципиально критикует демократический принцип принятия решений большинством. Возможно, эти пункты, которые Гитлер критикует применительно к марксизму, не обязательно являются спецификой учения Карла Маркса. Тот, кто является пацифистом, отвергает расовую доктрину и ратует за принцип демократического большинства, из-за этого все еще вовсе не будет марксистом. Гитлер, говоря о марксизме, отнюдь не имеет в виду специфику учения Карла Маркса, например его экономическую теорию, — и это играет решающее значение для понимания его критики марксизма. В речи, процитированной в начале раздела, он подчеркивает, что должен «решительно возражать против того, когда к марксистам хотят причислять только социал-демократов и коммунистов: в их число входит вся наша сегодняшняя политическая буржуазия, которая стоит на почве парламента, демократии, неприятия борьбы, интернационализма, непризнания расы»[1800].

Еще в «Майн кампф» Гитлер охарактеризовал марксистское учение как «кратко сформулированную духовную выдержку из общепринятого сегодня мировоззрения». Уже хотя бы по этой причине «любая борьба нашего так называемого буржуазного мира с ними невозможна, даже нелепа, поскольку и этот буржуазный мир, по существу, пронизан всеми этими ядовитыми веществами и преклоняется перед мировоззрением, которое отличается от марксистского в целом разве что степенями и личностями. Буржуазный мир имеет марксистский настрой…»[1801] Поскольку буржуазия также попала под пагубное влияние интернационализма, пацифизма и «принципа большинства», Гитлер пришел к следующему выводу: «По всем крупным мировоззренческим вопросам мир политических буржуазных партий уже встал на почву марксизма»[1802]. Этот довод показывает, что антимарксизм Гитлера имеет мало общего с буржуазным антикоммунизмом. В отличие от буржуазных партий Гитлер восхищался марксистскими партиями и часто признавался в том, что именно у них он очень многому научился.

На судебном процессе по делу о его попытке государственного переворота в ноябре 1923 г. Гитлер заявил 26 февраля 1924 г. (первый день слушаний), что марксизм «работал двумя ужасающими инструментами: с одной стороны, с помощью ужасающей массовой пропаганды, с помощью воздействия на массы. <…> Вторым инструментом этого движения является неслыханный террор. Ни одно другое движение не обрабатывало группы масс с таким глубоким знанием дела, как марксистское движение. Оно знает, что массы уважают силу и решимость, и оно на место слабости буржуазии и ее нерешительности поставило грубую силу и грубую волю, решительно подавило отдельных индивидуумов и поставило рабочих перед альтернативой: или ты захочешь стать мне братом, или я пробью тебе череп. Я познакомился с этим движением в годы своей юности в обеих этих ипостасях. Буржуазные партии их не знают или не желают знать». Далее Гитлер говорит о своем собственном национал-социалистском движении: «Это движение, однако, кое-чему научилось у своих противников, оно создало для себя два инструмента, оно осознало, что требуется: огромных масштабов просвещение масс и национальное просвещение. Душа народа устроена так, что в ней на переднем плане — уважение к силе. <…> Тому, кто собирается сражаться умственным оружием, мы предлагаем борьбу с использованием ума, а для того, кто готов сражаться кулаком, у нас есть кулак. У движения есть два инструмента: пропагандистская машина и наряду с этим штурмовые отряды СА»[1803].

В «Майн кампф» Гитлер выводил свои пропагандистские принципы, главным образом наблюдая за марксистской пропагандой. Он проанализировал «внутренние причины успехов социал-демократии» и пришел к выводу: «Если социал-демократии противопоставить доктрину с большей искренностью, но с такой же брутальностью при осуществлении, то она одержит победу, хотя и после тяжелейшей борьбы». Ему, по словам Гитлера, еще в его венский период «стали ясны как доктрина, так и технический инструмент социал-демократии. <…> Это была тактика, разработанная на точном расчете всех человеческих слабостей, результат которой почти математически должен приводить к успеху, если только противоположная сторона не научится бороться против отравляющего газа, используя тоже отравляющий газ». «Значение физического террора по отношению к отдельным лицам и массам» он уяснил также на примере социал-демократии: «Здесь также точный расчет психологического эффекта. Террор на рабочем месте, на фабрике, в зале для собраний и по случаю массовых митингов всегда будет приводить к успеху, пока лицом к лицу не столкнешься с террором равной силы». В известной 6-й главе «Майн кампф», посвященной пропаганде, Гитлер написал прямо в самом начале: «При моем внимательном наблюдении за всеми политическими процессами меня всегда чрезвычайно интересовала работа пропаганды. Я увидел в ней инструмент, которым именно социалистические и марксистские организации владели с мастерской ловкостью и умели его применять. При этом я рано научился понимать, что правильное использование пропаганды — это настоящее искусство, которое было почти что неизвестным буржуазным партиям и остается таковым». В пятой главе второго тома «Майн кампф» Гитлер критикует «Народное движение» и приводит марксизм как пример эффективности негативной, разлагающей критики: «Свидетельством недостаточно глубокого понимания исторических тенденций развития является то, когда ныне так называемые „народники“ (Völkische) раз за разом придают значение тому, чтобы заверить, что они ни в коем случае не намерены заниматься негативной критикой, а будут только заниматься созидательным трудом; столь же по-детски глупая, сколь и подлинно „народническая“ болтовня и подтверждение того, что мимо этих умов прошла, не оставив никаких следов, даже история их собственного времени. У марксизма тоже была цель, и он тоже знаком с созидательной деятельностью (даже если при этом речь идет только об установлении деспотии международного мирового финансового еврейства!). И тем не менее только он один на протяжении семидесяти лет занимался критикой, причем разрушительной, разлагающей критикой, и снова и снова ею, до тех пор, пока эта вечно разъедающая кислота не подточила старое государство и обрушила его. И только тогда началось его так называемое „отстраивание“. И это было само собой разумеющимся, правильным и логичным». Тот факт, что марксизм в основном обращался к трудящимся, также послужил Гитлеру примером для его собственной стратегии: «То, на что наша буржуазия смотрела, всегда только качая головой, тот факт, что к марксизму примыкали только так называемые необразованные массы, на самом деле было предпосылкой для его успеха». Свою точку зрения о превосходстве устного слова, живой речи над письменным словом, т. е. над пропагандой в листовках и над научными статьями в книгах, Гитлер также обосновывал отсылкой к марксизму: «То, что дало марксизму поразительную власть над широкими массами, — это отнюдь не формальное, осуществленное в письменном виде творение еврейской умственной деятельности, а скорее невероятная ораторская волна пропаганды, которая за много лет овладела широкими массами». То, благодаря чему марксизм привлек миллионы рабочих, это не столько манера писать у отцов марксистской церкви, сколько неустанная и поистине огромная пропагандистская работа десятков тысяч неутомимых агитаторов, начиная с великого апостола-подстрекателя и до мелкого профсоюзного служащего и до доверенного лица и участника дискуссий; это — сотни тысяч собраний, на которых эти народные ораторы в полных чада заведениях, стоя на столе, обрушивались с речами к массам и сумели таким образом получить потрясающее знание этого человеческого материала, что тем более позволяло им выбирать самое правильное оружие нападения на крепость общественного мнения. А еще это были гигантские массовые демонстрации, эти шествия с участием сотен тысяч человек, которые как каленым железом вселяли в маленького, жалкого человека гордую уверенность в том, что он, будучи малым червячком, все же является частью крупного дракона, под горячим дыханием которого ненавистный буржуазный мир однажды сгорит в огне и пламени, а пролетарская диктатура отпразднует последнюю, окончательную победу». Мы уже видели в главе о позиции Гитлера по отношению к буржуазии, что Гитлер потешался над слабоватым правлением буржуазных группок. В противовес этому Гитлер восхищался «с давних пор слепой дисциплиной» на марксистских собраниях, «так что мысль о том, чтобы подорвать марксистское собрание, по крайней мере, со стороны буржуазии, не могла даже прийти в голову». «И в этом мы пытались извлечь уроки из изучения марксистской и буржуазной методики проведения собраний, и мы извлекли уроки»[1804].

Эрнст Ганфштенгль рассказывает о разговоре, касавшемся разработанного самим Гитлером партийного знамени, во время которого он позволил себе критическое замечание против изображения свастики черным цветом: «В качестве символа солнца я могу представить себе знак свастики только ярко-красного или желтого цвета». Гитлер возразил на это: «Но в таком случае мы не сможем использовать красный в качестве основного цвета, а от этого я не собираюсь отказываться. Я как-то много лет тому назад был свидетелем массового социал-демократического мероприятия в берлинском Люстгартене и могу заверить вас, что для организации массовых шествий есть только один цвет, который оказывает действие на людей, и это красный цвет, цвет революции!»[1805] Этот, казалось бы, незначительный пример демонстрирует, насколько сильно Гитлер ориентировался на марксистские методы пропаганды.

Когда Гитлер в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель» 31 мая 1930 г. подверг критике австрийские хеймверы за их неспособность понять, что «распад марксизма столь же неизбежно повлечет за собой распад буржуазных партий», он указывал им, что только марксизм правильно оценил сферу буржуазных партий: «Никто не разглядел бессилия этих структур яснее, чем марксизм. Он умеет правильно обходиться с этими партиями, т. е., с одной стороны, он обращается с ними самым бесцеремонным образом, а с другой — время от времени дает им маленький кусочек хлеба с маслом»[1806]. Именно такую тактику весьма успешно использовал и Гитлер.

Подведем итог рассмотренному материалу: отношение Гитлера к марксизму определялось своеобразной амбивалентностью. С одной стороны, он восхищался им, рассматривал марксистское движение как пример для подражания и пытался извлекать у него уроки. С другой стороны, он отверг марксистскую идеологию, поскольку она отрицала принцип «вечной борьбы», а также расовый и личностный принципы. Его критика марксизма, подчеркнем это здесь еще раз, направлена в принципе не исключительно против собственно специфики учения Карла Маркса и во многом отличается от буржуазного антимарксизма. Нольте дал определение «фашизма» как «антимарксизма», «который стремится уничтожить противника путем формирования радикально противоположной, но все же соседствующей идеологии и применения почти идентичных, но измененных по характеру методов, но всегда в непробиваемых рамках национального самоутверждения и автономии»[1807]. Это определение и на самом деле очень близко к сути национал-социализма. Однако национал-социализм следовало бы не в первую очередь интерпретировать как антимарксизм. Скорее, это было альтернативное, конкурирующее революционное движение, и главной целью его было не уничтожение марксизма, вернее ему пришлось его уничтожать, и не вопреки, а именно из-за близости к нему.

В истории нам известно множество примеров того, как идеологии, религии и т. д. наиболее яростно и безжалостно боролись друг с другом именно тогда, когда они располагались относительно близко друг к другу или имели общий исток. Тезис Г. Шрамма гласит: «Христиане причинили евреям столько страданий не несмотря на то, что евреи были им так близки, а поскольку это было так»[1808], и этот тезис, mutatis mutandis, распространяется и на отношения гитлеризма и марксизма. Подобно тому как коммунисты наиболее яростно и беспощадно боролись с социал-демократами («социал-фашистами») в Веймарской республике не в связи с «хотя», а именно «поскольку» они происходили из общего истока, вот и Гитлеру приходилось бороться с марксизмом более решительно, чем, например, с консерватизмом, с которым его мало что связывало. Амбивалентность восхищения и страха, характерная для отношения Гитлера к марксизму и коммунизму, возможно, проявляется особенно четко на примере его позиции по отношению к Сталину и Советскому Союзу.

Оценка Гитлером Советского Союза и Сталина еще раз показывает противоречие между пропагандой и фактическими представлениями и суждениями Гитлера. В то время как в своих выступлениях он не уставал клеймить «еврейско-большевистский» заговор, в действительности он, самое позднее с 1940 г., исходил из того, что Сталин отнюдь не был представителем еврейских интересов, а скорее вывел евреев из игры и стал проводить национально-русскую политику в традициях Петра Великого. Впервые Гитлер намекнул на возможность такой тенденции развития в своей «Второй книге», написанной в 1928 г.: «Однако вполне возможно, что в самой России внутри большевистского мира происходят внутренние изменения такого рода, что, возможно, еврейский элемент можно было бы вытеснить более или менее русским национальным элементом. И тогда не исключено, что сегодняшняя, фактически еврейско-капиталистическая большевистская Россия была бы направлена в сторону национально-антикапиталистических тенденций.

Правда, в этом случае, который, кажется, в чем-то дает себя знать, можно было бы себе представить, что западноевропейский капитализм всерьез определится со своей позицией против России». То, что Гитлер в своих более поздних высказываниях констатировал как достоверный факт, а именно превращение России из «еврейской диктатуры» в национально-русское антикапиталистическое государство, он описывает в 1928 г. поначалу как возможность и тенденцию[1809].

Однако поначалу Гитлер относился к этой возможности развития скептически; по крайней мере, в своих публичных высказываниях он предостерегал от переоценки этой тенденции. Например, в статье Гитлера, опубликованной 9 февраля 1929 г. в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель», говорится: «Поскольку я веду речь именно о России, я хотел бы здесь также со всей осторожностью подготовиться к отражению постоянных сообщений о „росте антисемитизма“ в России. <…> В течение двенадцати лет непрерывно сообщалось о „росте антисемитизма“ в России. Писатели-народники тоже часто высказываются об этом. Но на самом деле еврей там сегодня держится в седле крепче, чем когда-либо». Гитлер говорил о «мнимом антисемите господине Сталине»[1810].

30 марта 1929 г. он подробно остановился на этой проблематике в статье, также опубликованной в еженедельнике «Illustrierter Beobachter»: «Я всегда считал скверным то, что почти во всей нашей национальной и даже народнической прессе с некой пугающей регулярностью тиражируются сообщения о „росте“ антисемитизма в России». На самом же деле еврей «сегодня в России держится в седле крепче, чем когда-либо. Но то, что все мелкие антисемитские конвульсии изображают как крупные акции, связано в немалой степени с потребностью определенных эмигрантских кругов, которые все еще мечтают о повторном возведении на престол дома Романовых, а отчасти и живут за счет этого. Насколько при этом маловероятны такие надежды, любой может почерпнуть, изучая историю. Если снова произойдут революции, то новыми хозяевами все равно уже не станут хозяева прежние. В борьбе с революцией вырастает новое поколение бойцов и вождей. Столь же ребячливо, сколь и неприлично полагать, что умы, обладающие железной волей, и фигуры с наихрабрейшим сердцем потом, после победы, одержанной в их борьбе, вернут правление снова в руки тех слабаков, которые уже как-то не смогли удержать кормило власти, а затем, пока не начался шторм, бежали за границу». Противоборство между Сталиным и Троцким Гитлер также оценил, как показывают его публикации в еженедельнике «Иллюстрированный наблюдатель», поначалу как фиктивную стычку. Здесь, по словам Гитлера 30 марта 1929 г., будет инсценирована всего лишь «гигантская комедия»[1811].

Гитлер был уже не так уверен в статье, опубликованной в середине января 1930 г., в которой он писал: «Сталин — большевик, возможно, как таковой противник Троцкого, но, возможно, даже и нет. Я сам и сегодня, после многократного тщательного прочтения последней опубликованной работы Троцкого, испытываю обоснованные сомнения в том, не является ли вся эта кажущаяся борьба всего лишь гениально разыгранной комедией. <…> Но даже если бы это мое мнение было бы неверным, все равно борьба между Троцким и Сталиным — это всего лишь борьба между двумя соперниками. Мнение о том, что еврей Троцкий противостоит антисемиту Сталину, ничем не обосновано, даже совершенно нелепо. В любом случае самому Сталину не требуется быть обрезанным, но его сотрудники по крайней мере на девять десятых состоят из чистейших иудеев. Его действия являются продолжением полного искоренения русского народа до полного подчинения его еврейской диктатуре»[1812].

Трудно сказать, когда Гитлер окончательно пересмотрел эту оценку конфликта между Сталиным и Троцким и пришел к той точке зрения, которую он впоследствии постоянно отстаивал, что Сталин эмансипировался от евреев и проводит национальную и антиеврейскую политику. Геббельс записал в своем дневнике 25 января 1937 г., что Гитлер пока еще не имеет ясного понимания событий в России и оценки Сталина: «В Москве очередной показательный процесс. На этот раз опять исключительно против евреев. Радек и др. Фюрер все еще сомневается, нет ли скрытой антисемитской тенденции. Возможно, Сталин все-таки хочет выжить евреев. У военных тоже, говорят, сильны антисемитские настроения. Так что надо внимательно следить. Пока же временно занять выжидательную позицию»[1813]. 10 июля 1937 г. Геббельс сделал запись: «В вопросе России он [Гитлер] тоже больше не может разобраться. Сталин, вероятно, психически болен. Чем-то другим его кровавое правление объяснить нельзя»[1814].

Однако с начала 1940 г. участились высказывания Гитлера, в которых проявляется его восхищение Сталиным и большевистским режимом.

Первоначально это, безусловно, также выполняло функцию защиты пакта со Сталиным, заключенного в 1939 г., когда Гитлер в письме Муссолини 8 марта 1940 г. писал: «Россия после окончательной победы Сталина, без сомнения, переживает преобразование большевистского принципа в направлении национального русского образа жизни»[1815]. Однако даже после нападения на СССР, когда Гитлеру уже больше не нужно было оправдывать никакой союз, он продолжал придерживаться своей положительной оценки Сталина и все больше и больше перенимал то представление о большевизме, которое уже давно было распространено в кругах «Консервативной революции»[1816]. Например, 23 сентября 1941 г. Кёппен сделал запись следующего высказывания Гитлера: «Сталин является одним из величайших ныне живущих людей, поскольку ему удалось, хотя и с помощью жесточайшего принуждения, выковать государство из этой славянской кроличьей семьи. Для этого ему неизбежно пришлось привлекать евреев, поскольку тонкий европеизированный слой, на который до сих пор опиралось государство, был уничтожен, а из собственно русских эти силы никогда не вырастут»[1817].

Эта оценка, конечно, отнюдь не помешала Гитлеру в чисто пропагандистских целях продолжать распространять в своих речах тезис о еврейском большевизме. 1 октября 1941 г. в обращении к солдатам Восточного фронта по случаю большого наступления на Москву Гитлер заявил: «Теперь, мои боевые товарищи, вы сами, своими глазами, лично познакомились с „раем рабочих и крестьян“. В стране, которая благодаря своим просторам и плодородию могла бы прокормить весь мир, царит нищета, невообразимая для нас, немцев. Это результат теперь уже почти 25-летнего еврейского правления, которое под названием большевизма в глубине своей сущности походит только на самую подлую форму капитализма. Но носители этой системы в обоих случаях одни и те же: евреи и только евреи!»[1818] Также 8 ноября 1941 г. в речи — в полном противоречии со своими внутренними высказываниями — Гитлер выступил против точки зрения о том, что в России «победила национальная тенденция». Сталин в конечном счете представляет собой лишь «инструмент в руках этого всемогущего еврейства»[1819]. На заседании рейхстага 26 апреля 1942 г. Гитлер повторил, что в Советском Союзе «еврейство осуществляет свою исключительную диктатуру»[1820].

В отличие от этих публичных пропагандистских высказываний Гитлер заявил в начале января 1942 г. в ходе застольных бесед: «Сталин здесь выступает как человек, который намеревался помочь большевистской идее одержать победу. На самом же деле он — только лишь Россия, продолжение царского панславизма! Большевизм является для него средством достижения цели: он служит маскировкой перед взорами германских и романских народов»[1821]. Надо отдать должное Сталину, сказал Гитлер в другой беседе, что он «не подпускает „еврея“ к тому, чтобы тот „развернулся“ в своих художествах»[1822]. 24 июля 1942 г. в застольной беседе он утверждал, что «Сталин, говоря с Риббентропом, не скрывал, что он только и ждет того момента, когда в СССР созреет достаточно собственной интеллигенции, чтобы покончить с пока еще необходимым ему еврейством как с руководящим слоем»[1823].

Пиккер пишет о многочисленных других беседах, в которых Гитлер выражал свое восхищение Сталиным или же ограждал его от критических замечаний. Например, у Гитлера всегда вызывало раздражение, когда кто-то называл Сталина бывшим «грабителем банков». Тогда Гитлер сразу же пускал в ход в защиту Сталина заявление о том, что Сталин совершал налеты на банки не как частное лицо и не ради наполнения собственных карманов, «а как революционер и для финансирования своего коммунистического движения»[1824]. К Сталину, как сказал Гитлер 22 июля 1942 г., «нужно проявлять безусловное уважение. Он ведь в своем роде гениальный парень!»[1825]

Генрих Гейм также отметил многочисленные положительные высказывания Гитлера о Сталине. «Если бы Сталин продолжал работать еще десять-пятнадцать лет, — заявил Гитлер 26 августа 1942 г., — Советская Россия стала бы самым могущественным государством на Земле, могут пройти 150, 200, 300 лет; это такое уникальное явление! То, что общий уровень жизни повысился, в этом нет никаких сомнений. От голода люди не страдали. Учитывая все обстоятельства, надо вот что сказать: они построили фабрики там, где за два года до этого были никому неизвестные крестьянские деревни, фабрики размером с заводы имени Германа Геринга. У них есть железные дороги, которые даже не обозначены на карте. А у нас заводят споры по поводу тарифов еще до того, как железная дорога будет построена. У меня есть книга о Сталине; и надо сказать: это невероятная личность, настоящий подвижник, который железным кулаком собрал воедино эту гигантскую империю. А если только кто-то скажет, что это социальное государство, то это чудовищная ложь! Это государственно-капиталистическое государство: 200 миллионов человек, железо, марганец, никель, нефть, нефтепродукты и все что угодно — неограниченно. У руля — человек, который сказал: „Считаете ли вы потерю 13 миллионов человек слишком большой потерей ради великой идеи?“»[1826]. В этом высказывании особо отчетливо проявляются моменты, которыми Гитлер восхищался в отношении Сталина: последовательность, да даже и жестокость («железный кулак»), с помощью которых Сталин воплотил в жизнь некую «великую идею» — даже принеся в жертву миллионы людей — и создал исполинскую промышленную державу, импонировали Гитлеру. Он видел в Сталине свое собственное зеркальное отражение, а именно исполнителя модернизационной диктатуры, которая не остановилась бы даже перед применением самых жестоких средств.

С другой стороны, он назвал амбиции большевизма в социальной области «вопиющим обманом». Карл Тёт, рейхстенограф в Главной ставке фюрера с сентября 1942 г. до конца войны, записал 4 февраля 1943 г.: «Затем фюрер сопоставил социализм русских с нашим немецким социализмом. Когда русский построил где-нибудь, например, фабрику, то он просто привлекал в эту местность всех, кто вообще еще способен работать, но достойное жилье он тогда возводил только для комиссаров и технических служащих. Рабочим же, в отличие от этого, приходилось самим искать себе пристанище в самых примитивных норах-землянках. А когда мы в Германии строили новый завод, то на строительство этого завода уходила лишь часть того, что вместе с этим было затрачено на создание достойного жилища для рабочих. Высокий культурный уровень немецких рабочих требует уж наряду с их трудом также и соответствующего эквивалента-компенсации. Например, он построил крупные заводы в Зальцгиттере: да, для этого ему пришлось возвести совершенно новый город, население которого сейчас превышает 100 тысяч человек, а вскоре его численность достигнет четверти миллиона. Это потребовало прокладки дорог, разбивки площадей, электричества, канализации, а также строительства театров, кинотеатров и всевозможных других культурных объектов. Русский же ни о чем таком вообще не думает. Он оставляет своих людей в их примитивизме, и это позволяет ему теперь осуществлять гораздо более тотальный метод ведения военных действий»[1827].

Гитлер привел эти аргументы, поскольку только этим он мог обосновать отличие и превосходство национал-социализма над большевизмом, поскольку в остальном он, как сообщал Шейдт в своих записках, «внутренне уступил российскому примеру». По словам Шейдта, «то противоборство мировоззрений, с поучениями о котором он так долго выступал, или крестовый поход на духовном уровне он проиграл сразу в самом начале. В результате его оценка человека и жизни больше ничем не отличалась от оценки коммунистической». Гитлер научился «восхищаться непреклонностью тамошней системы. <…> Он начал подозревать, что заблуждался в отношении Сталина, и его замечания свидетельствовали о восхищении, даже давали понять, что его пример казался ему образцом для подражания, который не оставлял его в покое». «Гитлер втайне начал восхищаться Сталиным. Отныне его ненависть определялась завистью. <…> Он цеплялся за надежду на то, что он сможет победить большевизм его же собственными методами, если скопирует его в Германии и на оккупированных территориях. <…> Все чаще он изображал своим сотрудникам русские методы как образцовые. „Без их жесткости и беспощадности мы не сможем вести эту борьбу за существование”, — нередко говорил он. Все возражения он отверг как буржуазные»[1828].

Так, после 20 июля 1944 г. Гитлер сожалел о том, что, подобно Сталину, не провел чистку вермахта и не преобразовал его в национал-социалистскую революционную армию. Шпеер пишет, что Гитлер сказал на совещании министров 21 июля 1944 г., что «сегодня он понимает, что Сталин, проведя процесс над Тухачевским, сделал решающий шаг к успешному ведению военных действий. Ликвидировав Генеральный штаб, он освободил место для свежих сил, происхождение которых больше не было связано с царскими временами. Обвинения на московских процессах 1937 г. он раньше всегда считал фальшивкой; теперь, столкнувшись с испытанием 20 июля, он задается вопросом, не было ли в этом все-таки какой-то истинной причины. Хотя у него по-прежнему нет никакой зацепки для этого, так продолжил Гитлер, но он больше не может исключить предательского сотрудничества двух генеральных штабов»[1829]. Еще за два месяца до покушения Гитлер, обращаясь к генералам и офицерам, сказал: «Полностью эта проблема решена в большевистской России. Совершенно недвусмысленные условия, четкое, недвусмысленное отношение офицера к этим взглядам, касающимся государства, ко всей доктрине, и, конечно же, однозначное отношение к преданности, совершенно ясное отношение. В самой Германии, к сожалению, весь этот процесс был слишком быстро прерван войной, вы же можете придерживаться убеждения, что эти курсы, которые сегодня проходят, возможно, никогда бы не нужно было проводить, если бы не началась война. Не будь это, тогда все обучение немецкого офицерского корпуса, как и всех немецких солдат до зачисления в вермахт проводилось бы последовательно. Это шло бы шаг за шагом, следуя методике, которую я считал здесь правильной, а именно без битья фарфора, то есть не уничтожая то, что есть хорошего, неторопливо, но уверенно все же достигая обязательно поставленной цели. Поэтому теперь в этой борьбе не остается ничего другого, как попытаться наверстать упущенное»[1830]. Геббельс пишет в своем дневнике 16 марта 1945 г.: «Я обращаю внимание фюрера на мой просмотр книги генерального штаба о советских маршалах и генералах и добавляю, что у меня сложилось впечатление, что мы вообще не могли бы конкурировать с этим отбором руководящего состава. Фюрер полностью согласен со мной. Наш генералитет слишком старый и выдохшийся, и он совершенно чуждо относится к национал-социалистским идеям и подходам. Большая часть наших генералов даже не хочет победы национал-социализма. По сравнению с этим советские генералы не только фанатично убеждены в большевизме, но и столь же фанатично борются за его победу, что, конечно, обеспечивает советскому генералитету огромное превосходство. Фюрер полон решимости реформировать вермахт еще в ходе войны таким образом, чтобы он вышел из войны, руководствуясь принципиальным национал-социалистским настроем»[1831].

Таким образом, Гитлер восхищался Сталиным прежде всего за его революционную последовательность в устранении старых элит. Сам он не обладал такой последовательностью, чем, как мы видели, он, в частности, и объяснял свой провал. Восхищение Гитлера по адресу Сталина отнюдь не было просто выражением уважения, которое он испытывал к нему лично, его отношение к Сталину отражает его принципиально амбивалетное отношение к марксизму/коммунизму, которое всегда характеризовалось страхом и восхищением одновременно. Гитлер испытывал восхищение прежде всего революционной последовательностью Сталина, но именно эта последовательность, масштабы которой были больше, чем у его собственной, одновременно внушала ему страх, заставляла его воспринимать большевизм как единственного серьезного противника.

Следует отметить еще один важный вывод из этой главы: Гитлер, безусловно, был, и это бесспорно, фанатичным ненавистником евреев, и использовал он антисемитизм и в чисто тактических, и в пропагандистских целях. В тезис о «еврейском большевизме», шаблонно повторявшийся немецкой пропагандой, сам Гитлер больше не верил, что не мешало ему и далее использовать это нелепое утверждение в пропагандистских целях. Принципиально было бы задать вопрос, в какой степени и до каких пор Гитлер верил в тезис о марксизме как инструменте еврейства и в какой степени он использовал его только потому, что он служил его пропагандистскому принципу, разработанному в «Майн кампф»: «Вообще, искусство всех по-настоящему великих вождей народов состоит во все времена прежде всего в том, чтобы не распылять внимание народа, а всегда концентрировать его на одном-единственном противнике. Чем более последовательным будет это проявление воли народа к борьбе, тем сильнее будет магнетическая притягательность движения и тем сильнее будет сила удара. Гениальность великого руководителя включает в себя то, что он всегда умеет представить даже располагающихся далеко друг от друга противников [в данном случае: капитализм и марксизм. — Р. Ц.] всегда как принадлежащих только к одной категории [т. е. как инструменты еврейства в борьбе за мировое господство. — Р. Ц.], потому что распознание различных врагов слабоватыми и неуверенными в себе характерами слишком легко приводит к возникновению сомнений в собственных правах»[1832]. В своей программной речи 27 февраля 1925 г. Гитлер также заявил, что было бы «психологически неверно ставить перед собой несколько боевых задач» и что было бы правильно «избирать себе только одного врага», чтобы всем было видно: он один виноват». И этим врагом, по мнению Гитлера, были евреи[1833].

По этой причине является вполне логичным, что Гитлер продолжал говорить о «еврейском большевизме», хотя сам он давно уже не разделял это воззрение. В то время, как сам Гитлер был вполне способен рассматривать вещи дифференцированно, он не считал массы способными к этому: «В этом вопросе, — так Гитлер излагал свой главный пропагандистский принцип в «Майн кампф», — не так много дифференцировок, а только различие на позитив или негатив, любовь или ненависть, справедливость или несправедливость, правду или ложь, но никогда на половину такую и на половину этакую или на некие частичности и т. п.»[1834]. Отсюда становится понятным, почему в своих публичных высказываниях Гитлер редко выражал свое истинное отношение к социал-демократам и коммунистам. Однако что касается вопроса о революционном самопонимании Гитлера и его самоопределении в политическом спектре, то этот аспект имеет решающее значение, как и, наоборот, тот факт, что он оценивал итальянский фашизм и реакционный режим Франко в Испании гораздо более отрицательно, чем можно было бы предположить, исходя из его публичных заверений в дружбе.

Трудно определить точный момент, когда Гитлер начал критический разбор фашизма. До заключения — мотивированного, кстати, политикой силы, а отнюдь не идеологически обоснованного[1835] — союза с Италией он, конечно, не хотел подвергать риску эту свою внешнеполитическую идею публичными негативными или уничижительными высказываниями, а на войне является само собой разумеющимся, что противников не снабжают дополнительными боеприпасами для их пропаганды, когда сам привлекаешь внимание к разногласиям в своем собственном лагере. Тем не менее мы знаем от доверенных лиц Гитлера и из его застольных бесед, что он крайне критически относился к итальянскому фашизму. Хотя Гитлер неоднократно высказывался о мировоззренческом родстве национал-социализма и фашизма[1836]или об «общности фашистской и национал-социалистской революций»[1837], однако его критика итальянской системы заметно усилилась, особенно после его визита в Италию в 1938 г.[1838]

Показательно сравнение речи Гитлера, произнесенной 30 января 1942 г., с застольной беседой, состоявшейся на следующий день. В своем выступлении он заявил, что «обе революции», фашистская и национал-социалистская, проходили «почти одинаково»: «В последние недели я много читал об итальянской фашистской революции, в том числе в те немногие свободные часы, которые у меня были, и мне при этом показалось, что как будто передо мной была история моей собственной партии: столько похожего, столько одинакового, такая же борьба, такие же противники, такие же аргументы; это поистине своего рода чудо»[1839]. На следующий вечер Гитлер повторил это мнение во время своих застольных бесед, но затем последовали рассуждения, предназначенные не для публики, а только для узкого круга слушавших его доверенных лиц, приглашенных на ужин. Вначале Гитлер сказал, что хотя народ Италии идеалистичен, но «руководство является реакционным». «Там разница, как между днем и ночью, а настоящих ли фашистов вы перед собой видите или нет. Социальный слой, с которым мы имеем дело, такой же космополитичный, как и у нас. <…> Возможно, дуче появился со своей революцией на год раньше срока: если бы красные перебили двор, то он стал бы главой государства. Пузырь бы исчез»[1840].

Гитлер, с одной стороны, совершенно признавал сходство между фашистской и национал-социалистской революциями, но, с другой стороны, он снова и снова критиковал продолжавшее существовать в Италии влияние церкви, короля и реакционных генералов. Никогда нельзя забывать, как Гитлер однажды сказал Розенбергу, что Муссолини не занимает в Италии такого положения, как он сам в Германии[1841]. Действительно, в Италии старые силы — король, генералы и церковь — продолжали оказывать решающее влияние, так что вряд ли можно говорить об Италии как о тоталитарном режиме. «У дуче трудности потому, — говорил Гитлер, — что его армия придерживается роялистских взглядов, потому, что в Риме находится ватиканский Интернационал, и потому, что у государства, в отличие от народа, лишь наполовину фашистское мировоззрение»[1842].

Гитлер также подверг критике социальную отсталость фашистской Италии. «Одним из наиболее нездоровых образований новой Европы с социальной точки зрения является Венгрия, а еще Италия, — заметил он 5 ноября 1941 г. — Богатство, с одной стороны, бесправные широкие массы — с другой»[1843]. Гитлер упрекнул Муссолини в отсутствии революционной последовательности в борьбе с церковью. Дуче сам по себе вольнодумец, заявил Гитлер 13 декабря 1941 г., «но он начал с уступок, в то время как я бы на его месте больше склонялся к революционной стороне. Я бы оккупировал Ватикан, выбросил бы вон всю компанию. Я бы сказал: простите, я ошибся! Но: их здесь больше нет!»[1844]

Однако Гитлер критиковал не только влияние церкви в фашистском государстве, но и принципиально власть, которой по-прежнему обладали высшие слои: «Положительного отбора не будет до тех пор, пока эта мафия высшего света не будет ликвидирована. Она такая же подлая, как мафия преступного мира: заговор заинтересованных лиц, которые, какими бы глупыми они ни были сами по себе, все же сохранили животный инстинкт к распознаванию талантов! Они самые бесцеремонные противники любого таланта! В Италии не станет лучше, пока они не получат чистое фюрерское государство!»[1845]

После того как в июле 1943 г. Муссолини был свергнут, Гитлер видел одну из причин такого хода событий в том факте, что фашисты зашли в тесные отношения с «капиталистическими элементами». Так, 12 мая 1944 г. в беседе с президентом Словакии Тисо он сказал: «Но и фашизм несет на себе часть вины; он стал очень поверхностным. Из руководящего состава, который, к сожалению, часто менялся, только сам дуче остался прежним. Другие руководящие деятели ввязались в отношения с капиталистическими элементами, как, например, Вольпи [итальянский банкир, в 1934–1943 гг. председатель фашистской промышленной ассоциации. — Р. Ц.], а кроме того, были затем развращены богатством. В отличие от Италии фюрер по-прежнему окружен прежними людьми, которые были с ним еще 20 лет назад. Но фюрер не терпел никаких дельцов в своем окружении. Напротив, он не допустил того, чтобы руководящие деятели имели бы экономические интересы. Так, никому из депутатов в рейхстаге нельзя было обладать постом в каком-нибудь наблюдательном совете. Чиано, например, был бедным человеком»[1846]. Мы уже видели в главе ГУ.4, какое значение Гитлер придавал вопросу о том, занимают ли политики посты в наблюдательных советах или являются ли они владельцами акций. Он ставил фашизму в вину то, что вместо того, чтобы сломать господство капитала, он связался с ним и таким образом оказался коррумпирован.

Анализируя в феврале 1945 г. причины своего провала, он признал, что союз с Италией был одной из его самых серьезных ошибок. Так, альянс с Италией стал помехой для налаживания совместных действий Германии с исламскими освободительными движениями: «Итальянский союзник, прямо скажем, повсюду нам только мешал. Из-за него мы не смогли проводить в корне новую политику в Северной Африке. В сложившихся обстоятельствах было очевидно, что Италия претендовала на это пространство для себя, и дуче всегда выставлял также этот довод. У нас только и была возможность освободить исламские народы, находящиеся под властью Франции. Такое восстание должно было бы привести к непредсказуемым последствиям в Египте и на Ближнем Востоке, подвластном англичанам. В результате того, что мы связали свою судьбу с судьбой итальянцев, такая политика была немыслима. При этом исламский мир был объят трепетом в ожидании наших побед. Народы Египта, Ирака и всего Ближнего Востока были готовы к восстанию. Мы должны были сделать все возможное, чтобы помочь им укрепить свое мужество, как того требовали наша выгода и наш долг. А то, что мы были связаны союзом с итальянцами, парализовало нас, и помимо того, еще и вызвало досаду у наших мусульманских друзей, потому что в их глазах, вольно или невольно, мы были сообщниками их угнетателей. Только итальянцы помешали нам разыграть на этом театре военных действий одну из наших лучших карт: она заключалась в провозглашении независимости всех народов, находящихся под французским протекторатом, и в разжигании всеобщего восстания на территориях, угнетенных британцами»[1847].

Подведем итог: конечно, Гитлер часто подчеркивал черты сходства фашизма и национал-социализма в «период борьбы», т. е. на этапе становления[1848]. Однако на этапе системы он видел существенные различия: церковь, король, реакционные генералы и капиталисты по-прежнему занимали решающие позиции во власти в Италии. Муссолини пошел на уступки по отношению к ним, вместо того чтобы действовать против них революционными методами. Фашисты заключили внутриполитический союз с реакционными, монархическими и капиталистическими силами. Во внешней политике они проводили устаревшую колониальную политику, которая препятствовала Германии в налаживании союза с революционно-освободительными движениями. Того, что восхищало Гитлера в Сталине, а именно революционной последовательности в устранении старых элит, именно отсутствие этого он ощущал в фашизме.

Еще гораздо жестче, чем фашизм, он критиковал, однако, реакционный режим Франко в Испании. Хотя Гитлер и поддерживал Франко и «Фалангу» во время гражданской войны в Испании в 1936–1939 гг., он стал — не позднее 1940 г. — острым критиком реакционного режима Франко и сожалел о том, что не поддержал другую сторону в гражданской войне, «красных». Франко, которого он не сделал бы даже руководителем района в Германии[1849], эта «мелкая сошка», был бездарным в политических вопросах и, «осознавая собственную непродуктивность… полностью предал себя в руки католической церкви»[1850].

Если бы не нависала опасность того, что большевизм распространится на Европу, заявил Гитлер в застольной беседе 19/20 февраля 1942 г., «то я бы не стал пресекать революцию в Испании, попы были бы уничтожены! Если бы попы пришли к власти у нас, Европа снова погрузилась бы в мрачное Средневековье!»[1851] Гитлер неоднократно критиковал политику Франко, дружелюбно настроенную по отношению к церкви[1852]. Именно «попы и монархисты, которые также являются смертельными врагами немецкого народного подъема», сошлись, как заявил Гитлер 7 июня 1942 г., в Испании, чтобы прибрать к своим рукам руководство народом. Поэтому «не нужно удивляться, если однажды разразится новая гражданская война, в которой фалангистам придется объединиться с красными, чтобы установить контроль над поповским и монархистским отребьем»[1853]. Это замечание показывает, что Гитлеру политически были гораздо ближе «красные», чем реакционные монархисты и клерикальные силы. Впрочем, как подтвердил ему Фриц Тодт, в остальном красные испанцы «совершенно не чувствовали себя как „красные“ в нашем понимании. Они называли самих себя революционерами и своей старательностью и производительностью труда демонстрировали весьма достойное отношение. В связи с этим мы не могли бы сделать ничего более разумного, чем оставить как можно больше из них, начиная с сорока тысяч в наших лагерях, на случай вероятной новой гражданской войны, которая может вспыхнуть в Испании, для встречного удара. Наряду с фалангистами старой закалки они по-прежнему остаются наиболее надежными». По словам Гитлера, люди Франко могли бы говорить о везении, что они нашли поддержку Италии и Германии в первой гражданской войне, «потому что, как неоднократно уверяли красные испанцы, они были вынуждены не из мировоззренческих соображений, а за неимением иной помощи пойти на союз с Советской Россией, в результате под давлением были вытеснены в политическое русло, которое, по сути, не было желанным»[1854]. Своему архитектору Герману Гислеру Гитлер сказал, что, по его мнению, если бы он знал политические цели Франко и его самого еще в 1936 г., его симпатии «были бы в большей степени на стороне тех, кто выступал против этой феодальной системы и клерикалов». Против испанского социализма у него нет никаких возражений, однако он опасался, что Испания может стать сателлитом Советов[1855].

Гитлер неоднократно предсказывал, что в Испании «скоро снова произойдет революция»[1856]. По его словам, концом рокового политического развития в Испании станет «взрыв»: «И здесь снова проявляется элементарный закон: паразиты не осознают, что в своей жадности они разрушают почву, на которой стоят»[1857]. В феврале 1945 г. Гитлер самокритично заметил, что было ошибкой связываться с режимом, «который отнюдь не пользуется моими симпатиями, с режимом плутократических эксплуататоров под мелочной опекой попов!» Непростительная ошибка Франко в том, что он после окончания гражданской войны не сумел примирить испанский народ, «что он устранил фалангистов, которым Испания обязана оказанной нами помощью, и что он относился к бывшим противникам, далеко не все из которых были настоящими красными, как к бандитам. Нельзя назвать решением, когда половина страны ставится вне закона, и это в то время, как меньшинство эксплуататоров обогащается в ущерб всем — с благословения попов. Я уверен, что среди так называемых красных в Испании было очень мало коммунистов. Нас ввели в заблуждение, ведь, зная истинное положение дел, я бы никогда не согласился с тем, что наши самолеты стали бы использоваться для того, чтобы уничтожать голодающих и восстанавливать испанскую знать и черные сутаны в их средневековых привилегиях»[1858].

Какие выводы следуют из изложенной нами позиции Гитлера в отношении социал-демократии и коммунизма, с одной стороны, и фашизма или реакционного режима Франко — с другой? Самый важный результат заключается в том, что было бы ошибкой располагать политическую позицию Гитлера на самом краю правого спектра. Гитлер чувствовал себя гораздо ближе к «красным», как только что было показано на примере Испании, чем к реакционным силам. То, что Гитлер был революционером, не в последнюю очередь демонстрирует анализ его позиции в отношении сталинизма, с одной стороны, и фашизма — с другой: в то время как он восхищался революционной последовательностью, с которой Сталин устранил старые элиты, он критиковал фашизм за то, что тот вступил в сговор с реакционными и капиталистическими силами и оставил им ключевые позиции во власти.