В этой главе я хочу поговорить о знахарях и колдунах – тех, кто умел вступать в контакт с магическими силами природы и использовать эти силы иногда во вред другим, но очень часто и во благо; о тех, кто колдовал, лечил, обеспечивал хорошую погоду и урожай, кто знал и понимал великую целебную силу трав.

Погрузившись в данную тему, я впервые задумалась о том, как часто мы сегодня обращаемся к медицинским услугам. При этом я говорю не о тяжелобольных людях и не о хронически больных. Условный человек, который считает себя здоровым, с младенчества посещает врачей (в плановом порядке), проходит медосмотры в школе, диспансеризацию в вузе, на работе; когда заболел – идет в поликлинику, вызывает на дом врача или скорую помощь. Кроме того, мы можем прийти в аптеку и попросить средство от боли в горле или в животе, купить там витамины, пищевые добавки и так далее. Полечить зубы с обезболиванием – великим завоеванием современности. Огромное количество разных медицинских услуг мы сегодня воспринимаем как данность. И хотя часто ругаем эту сферу (нередко вполне обоснованно), однако в течение тысячелетий большая часть населения Земли была лишена подобного.

Мы знаем имена выдающихся медиков древности, слышали истории о том, как они лечили, какие идеи рождались в их головах. Наверное, самый знаменитый врач прошлого – это великий Гиппократ, живший в V–IV вв. до н. э. Во множестве своих трактатов он рассказал о понятиях общеврачебной этики (гиппократова клятва, например), а также сформулировал идеи, которыми врачи пользовались в течение долгих веков. Родился Гиппократ на острове Кос, в значимом для древней медицины месте, потому что там находился храм бога врачевания Асклепия – асклепион. Обычно болящие могли обратиться к жрецам таких храмов, которые являлись организациями не только культовыми, но и лечебными, попросить помощи у бога, принести жертву, остаться на ночь – подождать, пока бог даст какой-то ответ. И, помимо этого, жрецы асклепионов собирали медицинские знания, обучали тех, кто хотел служить делу врачевания, – то есть это был зародыш некоего медицинского учреждения, нечто среднее между больницей или, скорее, амбулаторией и медицинским институтом. Очевидно, Гиппократ тоже имел какое-то отношение к подобному заведению.

История сохранила сведения о трехстах таких асклепионах античности. Наверное, их было больше – предположим, что еще триста. Но это на весь античный мир! Сколько людей могли прибегнуть к их услугам? Естественно, помощью жрецов Асклепия с острова Кос пользовались не только местные жители – туда приходили люди отовсюду. Однако понятно, что доступно это было далеко не всем. Ведь больному приходилось пройти иногда долгий путь, требующий средств и сил. Тяжелобольной вряд ли мог с этим справиться, а человек с легким недомоганием, вероятно, не видел смысла в подобном предприятии. Так что, скорее всего, люди пользовались услугами асклепионов в каких-то исключительных ситуациях.

Следует помнить еще и о том, что в Древнем мире и в Средние века бо́льшая часть населения проживала не в городах. Мы говорим «Древняя Греция» – и представляем себе Афины, Спарту и так далее, говорим «Римская империя» – и видим огромный Рим, говорим о Средневековье – и думаем о средневековых Киеве, Владимире, Москве, Париже, Лондоне. Но ведь основная масса людей обитала в деревнях, а там медицинское обслуживание и вовсе было недоступно.

В эпоху Римской империи появился врач, знаменитый не меньше Гиппократа, – великий Гален (II – начало III в.). Его считают отцом фармакологии, потому что он делал вытяжки из растительного сырья, обрабатывал травы, изготавливал так называемые галеновы препараты. Помимо этого, Гален внес огромный вклад в развитие медицины в целом: он собрал и классифицировал сведения по анатомии, физиологии и фармакологии, накопленные античной наукой, описал около 300 мышц человека, создал первую в истории физиологии теорию кровообращения, а также многое другое. До нас дошло около сотни его трудов по философии, медицине и фармакологии (из почти 400 написанных). Гален был личным врачом нескольких римских императоров, сменявших друг друга. Помимо императоров, он наверняка лечил кого-то еще, но круг его пациентов, очевидно, был узким.

Необходимо упомянуть и о светоче медицины арабского мира, средневековом персидском ученом и враче Ибн Сине, известном на Западе как Авиценна. Множество удивительных докторов с Востока писали трактаты, лечили больных, проводили операции. Но и их услугами пользовались лишь избранные.

Из китайских медиков мы знаем прежде всего знаменитого доктора Хуа То – одного из отцов обезболивания: он создал некий обезболивающий, одурманивающий напиток на основе какой-то травы (возможно, конопли или чего-то подобного) и применял его во время операций. В классическом китайском романе «Троецарствие» зафиксирована легенда о том, как злобный правитель одного из китайских царств по имени Цао Цао позвал Хуа То, потому что у него всё время страшно болела голова. Хуа То сказал, что может попробовать сделать операцию, но для этого требуется обезболить пациента, погрузив его в сон. Цао Цао решил, что тот хочет его убить, и бросил медика в тюрьму. В тюрьме Хуа То записал множество своих рецептов и – когда понял, что его казнят, – передал книгу с секретными записями тюремщику. Дома тюремщик отдал этот труд жене, а жена испугалась, что их заподозрят в связи с Хуа То, замыслившим убийство правителя, и задумала уничтожить записи. Когда тюремщик снова пришел домой, он увидел, что жена вырывает один за другим листы из этой бесценной книги и сжигает их. В итоге осталось всего несколько страниц. Секрет обезболивания был утерян, и потом его искали очень многие врачи.

В XIV веке жил и работал знаменитый средневековый доктор Ги де Шолиак, отец хирургии. Он лечил нескольких римских пап в тяжелое время – когда бушевала эпидемия чумы, «черная смерть». С дозволения церкви он вскрывал тела умерших от чумы, пытаясь разобраться с причинами бедствия. Одним из первых он придумал прижигать бубоны чумы, пытаясь таким образом победить заразу (причем, заболев, проводил эту болезненную процедуру сам себе). Папе римскому он велел принимать посетителей, закрывшись от них преградой из пламени – словно щитом. В памяти людей он остался как великий чумной доктор, хотя сделал для развития медицины и много всего другого.

Каждому из нас знакомы страшные изображения чумных докторов – в жуткой маске с носом, куда клали душистые травы (тогда всё еще верили, вслед за Гиппократом и Галеном, в то, что миазмы, вонь передают заразу, а душистые травы способны ее остановить). Во время эпидемии доктора ходили в этих странных масках, в перчатках и с длинными палками, которыми трогали пациентов, проверяя, живы ли они.

Тем не менее на медицинскую помощь могли рассчитывать немногие, и речь идет не только о Средних веках. Подавляющее большинство русских крестьян не имело возможности обратиться к доктору вплоть до второй половины XIX века, до того момента, пока не стали появляться земские больницы или хотя бы фельдшерские пункты. Вспомним «Записки юного врача» Михаила Булгакова: какие темные крестьяне приходили к земскому доктору, как тяжело ему было лечить их – без лекарств, без достаточной научной базы и опыта. Однако это все-таки уже был врач.

Не будем забывать и о том, что в течение многих веков человечество вело менее здоровый образ жизни, чем мы сегодня. Да, сейчас мы живем в больших городах с их промышленностью, загрязняющей окружающую среду, употребляем в пищу искусственные добавки, дурно влияющие на наше самочувствие. Однако людям до XIX века, например, не приходило в голову, что чистота – залог здоровья. Испачкав руки в земле, человек их, конечно, споласкивал. Тот, кто жил на берегу реки или моря, купался чаще остальных. Но мысль о микробах и их вредном воздействии никому в голову не приходила.

Древние римляне очень любили бани. Куда бы они ни приходили, они везде строили роскошные термы с бассейнами с горячей и холодной водой. Но бани выполняли, скорее, роль общественного и развлекательного места, помогающего социализации. Там работали цирюльники, там продавались книги, там давали еду. За общением в термах люди могли провести целый день.

В Средние века, особенно в позднем Средневековье, бани в Западной Европе постепенно сошли на нет. Во-первых, мужчины и женщины их посещали совместно, и в какой-то момент это стало считаться неприличным (главным образом после того, как в XVI веке по Европе распространился сифилис). Во-вторых, мытье в целом несло угрозу здоровью: в отсутствие центрального отопления можно было простудиться. Правда, при некоторых заболеваниях медики, наоборот, применяли гидротерапию.

В XVI веке венецианский посол с некоторым удивлением написал о великой английской королеве Елизавете, что она моется раз в месяц, даже если это не нужно. Естественно, в последующие времена это породило множество шуток, однако он имел в виду простую вещь: королева – настоящая чистюля, раз купается, даже когда не больна.

Всё это не означает, что люди ходили грязными – просто они имели другие представления о чистоте. Горожане регулярно омывали те части тела, которые видны, – то есть прежде всего лицо и руки. Остальное тело почти никогда не мыли. При этом в Средние века (опять же горожане) часто стирали белье, рубашки. До нас дошли сведения, касающиеся Англии: рубашки меняли каждый день, так как считалось, что ткань (скажем, льняная) впитывает грязь и пот и способна заменить мытье.

Например, Людовик XIV, который имел доступ к любым средствам гигиены, мылся, как говорят, всего несколько раз в жизни. Он, очевидно, ходил в купальню в Версале – но не ради мытья, полагаю, а для развлечения.

Конечно, такие представления о гигиене не способствовали здоровому образу жизни. Как и отсутствие в свободном доступе обезболивания. До второй половины XIX века народ использовал в этих целях дурманящие напитки на основе наркотических веществ: опиума, белладонны и так далее. Много подобных примеров мы знаем из литературы. В «Шахнаме», знаменитой поэме великого персидского поэта Фирдоуси, волшебное существо – покровитель птиц Симург – предлагает опоить роженицу вином, смешанным с разными дурманящими травами, чтобы сделать ей кесарево сечение, так как могучий богатырь не может родиться иным способом.

В средневековой Англии напиток на основе белладонны или белены использовали одновременно и как обезболивающее средство, и как яд. Считается, что именно его Клавдий влил в ухо старшему Гамлету, когда тот спал в саду, и убил его. Однако в малых дозах это лекарство применяли при операциях.

Можно лишь посочувствовать и тем несчастным, у которых болели зубы. Конечно, до XVI века ели значительно меньше сахара, но кариес всё равно был, и боль могла истязать человека годами. К концу жизни большинство уже и вовсе оставалось без зубов. Иногда в литературе – неважно, в художественной или в исторических источниках, – отдельно отмечают как удивительный факт, что у старого человека сохранились все зубы. Та же королева Елизавета зубами похвастаться не могла: в молодости желтоватые, к концу жизни они у нее почернели, то есть сгнили. Как же ее, наверное, мучила зубная боль!

Правда, королеве Елизавете зуб аккуратно мог удалить придворный цирюльник. Цирюльники в городах вообще долгое время выполняли функции стоматологов и хирургов. В деревне же и того, вероятно, не имелось.

Люди веками жили в ужасающих условиях, и помогали им те, к кому сегодня мы вряд ли обратились бы за лечением. Как в древности приходили в храм Асклепия, так в Средние века просили о помощи тех, кто общался с высшими силами: например, больных и особенно стариков поддерживали в монастырях. Монахи и монахини (забота о больных вообще считалась женским делом) нередко устраивали приюты для бедных и больных, делали лечебные смеси, взвары, мази из трав и ухаживали за страждущими. Более обеспеченный человек мог обратиться к алхимику. Мы ассоциируем алхимиков прежде всего с поисками философского камня и созданием золота, а не с лечением. Но ведь философский камень главным образом предназначался для изготовления эликсира вечной жизни, а золото – это его побочный продукт. Алхимики в постоянном поиске эликсира бессмертия проводили разнообразные химические эксперименты и потому освоили много разных методов, которые потом станут использовать химики и аптекари: они будут производить возгонку, делать дистилляты – всё то, что позже перейдет в фармацевтику.

Согласно легендам, в первые века нашей эры некая женщина-алхимик Мария Пророчица проводила разнообразные алхимические исследования. В частности, считается, что она придумала паровую баню (по-французски, кстати, это называется bain-marie, то есть «баня Марии»). Она пропаривала разные смеси и якобы одна из первых применяла дистилляцию, перегонку, готовя эссенции. Так что жидкости, получаемые алхимиками, использовались в том числе и для лечения, а алхимик, служивший королю или какому-нибудь феодалу, был немного врачом и астрологом.

Больницы стали появляться еще в раннем Средневековье – в основном, по инициативе церкви или каких-то благочестивых людей. Неслучайно слово «госпиталь» перекликается со словом «хоспис», который в тот момент являлся местом, где оказывали помощь (в том числе медицинскую) слабым и престарелым. Мы знаем, например, что в начале VII века папа римский Григорий Великий приказал создать такой госпиталь, или странноприимный дом, в Иерусалиме – для приходивших паломников. Впоследствии по распоряжению Карла Великого его расширили и даже организовали при нем библиотеку – очевидно, состоящую из медицинских трактатов. Ясно, что у паломника, совершившего долгий путь из Европы на Ближний Восток, могло развиться множество заболеваний, он мог быть просто истощен и изможден – и потому попадал туда. Но в эпоху крестовых походов это учреждение сгорело. Позже один из халифов разрешил христианским монашеским орденам воссоздать его, и затем в XII веке на основе этого госпиталя возник великий рыцарский орден госпитальеров (орден Святого Иоанна), основной задачей которого являлась помощь паломникам, в частности медицинская, их охрана и сопровождение. Таких больниц для паломников в результате возникло довольно много, и размещались они прежде всего вдоль их основных маршрутов.

Возникали больницы и для бедняков. Одно из древнейших подобных заведений (действующее до сих пор) – это Отель-Дьё в Париже. Легенда гласит, что его как приют для нищих организовал в VII веке святой Ландри. Первые документы, связанные с Отель-Дьё, относятся к IX веку и производят большое впечатление. С тех пор больница много раз менялась, претерпевала разного рода реорганизации, однако во все времена в ней оказывали прекрасную медицинскую помощь. Что подразумевалось под «прекрасной медицинской помощью» в Средние века? Как и в большинстве таких учреждений, здесь больные лежали в кроватях по несколько человек, в периоды эпидемий могли уложить сразу шестерых: троих – в одну сторону головой, троих – в другую. Хочется думать, что эти кровати были шире привычных нам, но всё равно факт удивительный. Монахиням, которые ухаживали за больными в Отель-Дьё, приходилось отводить их в уборную на улицу (подкладное судно на тот момент еще не появилось), что было нелегко, ведь не все из них могли ходить. На каждую пару человек выдавался набор одежды из накидки и чего-то вроде тапочек, позволявший дойти до туалета, – привилегия богатой больницы, живущей на большие пожертвования.

С течением времени лечебницы разрастались, распространялись медицинские школы – вспомним знаменитую Салернскую врачебную школу, уходящую корнями в древние традиции христианской и мусульманской медицины. Но докторов всё равно не хватало. С XIII века медиков в Европе обязали получать лицензию, и это сразу осложнило жизнь многим женщинам. Ведь, как я уже упоминала, забота о больных считалась женским делом, а лицензии выдавались только мужчинам. И понятно, что существовало довольно много целительниц-женщин, которые не просто ухаживали и водили ослабленных в туалет, а действительно лечили.

Так, в XIV веке в Париже судили женщину по имени Жаклин Фелис – за то, что она имела нахальство лечить людей без лицензии. Она оправдывалась тем, что могла, в отличие от докторов-мужчин, прикасаться к скрытым частям женского тела. Однако ее всё равно затравили – и не только из-за отсутствия лицензии, но еще и потому, что она брала плату за свою помощь, то есть причисляла себя к врачам, а не к знахарям (которые официально вознаграждение не принимали). Ей присудили выплатить очень большой штраф и запретили лечить людей – под угрозой отлучения от церкви. Хотя она, вероятно, всё равно продолжила свою деятельность.

Кстати, тот факт, что она позволяла себе прикасаться к частям тела пациенток, является довольно неожиданным. Все замечательные лицензированные врачи исходили из гуморальной теории (сформулированной еще Гиппократом) – о том, что здоровье определяют четыре главные жидкости организма: кровь, черная желчь, желтая желчь и слизь (флегма). Если они находятся в равновесии, то человек чувствует себя нормально, если же одна перевешивает другие, то возникают заболевания. Как правило, баланс восстанавливали при помощи кровопускания или клизм. Диагноз ставили по пульсу либо по виду мочи, и большинство врачей не считали нужным осматривать пациентов. Диагноз мог зависеть также от того, под каким знаком зодиака больной родился или захворал.

Но в целом человечество – и неважно, говорим ли мы об античном мире, о средневековой Европе или Руси, об Азии, об Африке, – жило в мире, который подчинялся совершенно другим законам, в мире, пронизанном магическими связями и закономерностями, населенном духами. Духи, обитавшие повсюду – в жилищах, на деревьях, в воде и под землей, – постоянно находились рядом и влияли на быт людей. С ними следовало уметь договариваться, поддерживать доброе соседство, пользоваться их помощью, ведь многие из них – наши предки, которым положено заботиться о потомках, если потомки их не обижают.

Конечно, магия держалась на устойчивых представлениях – в частности, о связи подобного с подобным. Например, люди верили, что цвет волос знахаря должен совпадать с цветом волос того, кого он лечил, – тогда лечение с большой вероятностью будет успешным. Подобные убеждения обладали эффектом плацебо: если человек верил, что ему помогут, чаще всего так и происходило.

Магические ритуалы существовали еще в первобытные времена, в родовых обществах по всему миру, и, как ни странно, не теряли своей значимости практически во всех исторических периодах.

Чтобы поддерживать отношения с духами, требовались люди, которые могли это делать, иногда даже против собственной воли. По всему миру собрано огромное количество историй о том, как, например, шаман ощущает свое призвание. Духи требуют, чтобы человек стал шаманом, а он может этого не хотеть, но и отказаться нельзя – это грозит ему смертью. Согласно рассказам, с избранным могут происходить невероятные вещи: он возносится на небо, как бы умирая, а потом обретая новую жизнь, и в дальнейшем способен вступать в контакт с духами, чтобы вызывать разные природные явления, гадать, врачевать и, в частности, обеспечивать здоровье тем, кто его об этом просит.

Более полувека назад знаменитый итальянский историк Карло Гинзбург опубликовал книгу Benandanti, где подробно исследовал материалы многочисленных дел, которые итальянская инквизиция в конце XVI и в XVII веке заводила против людей, прозванных «бенанданти» (или «благоидущие»). Эти люди в большинстве своем не понимали, почему их допрашивала инквизиция, ведь они защищали своих соседей и урожай от ведьм и разных напастей. Они утверждали (и об этом свидетельствует множество допросов), что в какой-то момент просто слышали призыв примкнуть к рядам бенанданти, потому что родились «в сорочке» – в плодном пузыре, который не порвался в родах. Проигнорировать этот призыв они не могли. И каждый четверг в определенное время года их воинство, вооруженное пучками укропа, отправлялось со своим предводителем сражаться с ведьмами, вооруженными пучками сорго. Их победа предвещала хороший урожай, а победа ведьм – плохой.

Некоторые из них говорили, что они засыпали и видели всё это во сне, а ближние в тот момент не могли их разбудить. То есть они впадали во что-то вроде транса и совершали духовные путешествия. Другие уверяли, будто всё происходило в действительности: они превращались в разных животных (или же садились на животных – на кошек, на петухов) и шли сражаться. Инквизиторы пытались обвинить их в организации дьявольских шабашей, но бенанданти возражали: «Нет! Мы сражаемся за Христа и за Деву Марию, мы защищаем людей». Они рассказывали, что по возвращении с битвы испытывали сильную жажду, как и ведьмы. И если им не выставляли воду, они заходили в погреба и пили вино. Причем ведьмы после этого мочились в бочонки с вином, а бенанданти этого не делали.

Конечно, под давлением инквизиторов многие из них начинали себя оговаривать, признаваясь в совершении дьявольских дел, хотя при этом оставались искренними христианами. По их словам, ведьмы запрещали им раскрывать свои секреты, угрожая наказанием. Иногда бенанданти буквально падали и утверждали, будто ведьмы бьют их, – то есть магические силы еще и неотступно следили за ними.

Тот же Карло Гинзбург обнаружил, что в Ливонии в XVI веке были люди, считавшие себя оборотнями. Оборотень в нашем понимании – это порождение нечистой силы. Но ливонские оборотни говорили, что как раз защищают от нечисти добрых христиан.

Многие из этих людей также утверждали, что способны излечивать детей и иногда взрослых, на которых ведьмы навели порчу. Порча – это болезнь, которую практически во всех цивилизациях, в древности и в Средние века, воспринимали как порождение колдовства. Даже в XX веке этнографы фиксировали у разных африканских и австралийских племен представление о том, что заболевший человек – просто заколдованный. К бенанданти тоже приносили больных детей, и они говорили, что это проделки ведьмы, советовали положить пучок укропа или чеснок (в Италии его считали средством от всякой нечистой силы) – и тогда ведьма уйдет, а ребенок выздоровеет. Люди нередко видели в болезнях живых существ. Недаром на Руси верили в лихоманок, лихорадок, трясавиц – персонифицированных в образе девиц духов, которые вселялись в человека и вызывали жар и озноб. Удивительно, но до наших дней у северных народов России жива вера в силу знатко́в, знахарей. Знахарь – это тот, кто знает (как и ведун, ведьма – тот, кто ведает), он владеет тайными знаниями, а не просто изучил вопрос по книжкам. Ему известны «правильные» слова, волшебные заклинания.

Кто мог стать знатко́м? Любой человек, не похожий на других. Например, тот, у кого совершенно черные глаза, либо старовер, живущий в деревне, где староверов нет, либо иноверец, либо хромой, либо представитель редкой профессии (который занимается не тем, чем занято большинство). Все эти люди почему-то знают то, что неведомо остальным, и связаны с магическим миром.

Каким образом знаток обретал свои знания? Ему их кто-то передавал. А он обязан был передать эти ценные сведения другому, иначе ему грозила мучительная смерть. Причем передавать не обязательно только по наследству. Но человеку, выбранному преемником, следовало согласиться принять это тайное знание – лишь тогда оно сохранялось и переходило дальше.

Что делали (и делают) знатки? Да, в общем, примерно то же самое, что делали бенанданти в Италии, знахари – в средневековой Франции или Англии, колдуны и ведьмы – в глубокой древности: наводили порчу и избавляли от нее, гадали и предсказывали будущее, обеспечивали удачу на охоте и рыбалке и даже пробовали влиять на погоду. И, естественно, они могли лечить. То есть поддерживали связи с окружающим людей магическим миром.

Колдун, например, был способен «закрыть» скотину. Корова паслась, а ее никто не видел, искали и не находили. Упрашивали колдуна – он ее «открывал», и буренка возвращалась домой. Мог он остановить свадебный поезд (не давал двигаться на свадьбу гостям, жениху и невесте) – скажем, из обиды, как в сказке о спящей красавице или в мифе о яблоке раздора, подброшенном богиней Эридой, не приглашенной на свадебный пир Пелея и Фетиды. Не ублажили колдуна – он испортит праздник, наведет порчу, и не будет в семье счастья. Вспомним картину В. Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу»: как его встречают, каким опасливым уважением он окружен. Такого гостя, конечно, посадят на почетное место, чтобы он наколдовал супругам счастливую жизнь.

Все люди, связанные с миром природы (всегда волшебным), – немножечко колдуны. Охотник, например, владеет своей охотничьей магией. Он очень уязвим и потому вооружен огромным количеством суеверий. Каждому известно охотничье пожелание на удачу – «ни пуха, ни пера». Охотники никогда в лесу не называют медведя медведем, а говорят «дедушка», «хозяин тайги», чтобы не привлечь, не позвать его. Охотник не разрешает другим трогать свое ружье, потому что это только его инструмент, в чем-то магический. Так же и рыбак не даст прикоснуться к своей удочке и никогда не станет свистеть на воде, чтобы водяной не услышал и не ответил (ведь если водяной свистнет в ответ – налетит буря и перевернет лодку).

Важная роль отводилась в старину и пастуху, ведь он отвечал за существенную часть жизни деревни. Сегодня пастушеская магия уходит, потому что стаду в поле ничего особенно не угрожает. Но прежде стада нередко пасли в лесу, где скот могли задрать дикие звери. И пастуху приходилось договариваться с лешим, с силами природы. Иногда он обещал лешему корову в награду за охрану всех остальных. И если волки задирали корову, ее воспринимали как принесенную жертву. Отвечавший за это пастух использовал множество магических ритуалов. Выгон совершался обязательно в Егорьев или Николин день, либо как только станет тепло, но не в понедельник, среду, пятницу или субботу, а также не в тот день недели, на который попало в текущем году Благовещение. Вечером накануне выбранного дня пастух обходил дома и собирал с коров по клоку шерсти, затем он запекал эту шерсть в специальный хлеб, который скармливал наутро скоту. То же самое делали и хозяйки, каждая со своим животным. Утром он трубил в рог или в берестяную трубу, оповещая всех о времени сбора. Коров прогоняли через ворота, сооруженные из трех жердей, поставленных в форме буквы П, или из двух соединенных макушками березок, и собирали в специально огороженном месте. На землю в воротах клали замок с ключом или крюк, кочергу, пояс и тому подобное, а сверху вешали икону. По обе стороны прохода у столбов клали замок и ключ, половинки расколотого надвое полена, два куска воска, нож и камень. Скот также иногда прогоняли между двумя кострами или дымящимися головешками. Собрав всё стадо вместе и скормив коровам специально приготовленный хлеб, пастух трижды обходил их «по Солнцу» (по часовой стрелке). Этот сложнейший магический обряд, который сегодня отмирает, еще несколько десятилетий назад проводили в деревнях.

Умели такие люди и принимать роды. Повитуху (повивальную бабку) тоже во все времена считали человеком особым: она не просто оказывала медицинскую помощь, а присутствовала при важнейшем моменте – при входе человека в мир живых, пересечении им главной границы, когда он особенно уязвим. Поэтому она еще и омывала ребенка после рождения, совершая магическое действие – смывая с него следы того, неживого мира, из которого он пришел. В воду при этом клали, например, серебряную монету или яйцо – очевидно, как символ жизни. Затем она проводила различные обряды с последом и с той самой «сорочкой», в которой иногда появляются на свет малыши. На Руси, как и везде, всем этим элементам, сопутствующим рождению, приписывали волшебные свойства. Пуповину, которую повитуха перевязывала волосами роженицы, потом хранили отдельно – считалось, что она обеспечит ребенка здоровьем.

Понятно, что речь идет об очень древней магии, дошедшей до нас с каких-то совершенно незапамятных времен. Постепенно языческие верования перемешивались с христианством, и это, в общем, никого не удивляло. Те же самые бенанданти неспроста никак не могли понять, чего от них хотели инквизиторы: они же сражались за Христа и Деву Марию.

Выдающийся специалист по Средним векам Арон Яковлевич Гуревич в своей знаменитой книге «Категории средневековой культуры» приводит удивительные примеры того, как магия пронизывала жизнь средневекового человека и, в частности, как она защищала его. В то время человек постоянно находился в опасности: ему угрожали болезни, враги, непогода, голод, стихийные бедствия. Он чувствовал себя незащищенным и потому апеллировал к волшебным силам, моля их о защите. Обращаться к ним было надежнее через посредника. И, как отмечает Гуревич, эти функции возлагались не только на шаманов, знахарей и колдунов, но и на священников, которым, казалось бы, следовало заниматься прямо противоположным и бороться со всеми этими силами. Ученый хорошо показывает нам, как разделены были в Средние века (да и не только тогда) таинства, совершаемые в церкви, – причастие, исповедь и так далее, – и то, что называется сакраменталиями, – католические священнодейственные обряды или предметы, в этих обрядах освященные и обладающие силой: святая вода, или соль, получившая благословение священника, или свечи, которые вне церкви обретали языческое значение.

В книге «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства» Гуревич приводит документ XV века о формуле благословения золота и благовоний, совершавшегося на Крещение: «Священник производит очищение “святыми и невыразимыми именами Бога” и при этом дает необычайно развернутый перечень их, всего более восьмидесяти имен, как бы страшась пропустить хотя бы одно и впадая в повторения. Но этого каталога имен недостаточно, и к ним присоединяется заклятие “Небесами и землею и всем, что на них находится”; далее следуют все ранги небесной иерархии, апостолы, евангелисты, мученики, исповедники, вдовы и девственницы. Наконец, в заклинание включены “ноги и руки, тело и все наружные и внутренние органы и кровь нашего Господа Иисуса Христа”, его деяния, речения и крестная мука. Затем священник возглашает: “Да защитят благовония и золото от невзгод и болезней” – и тотчас начинается обширный перечень этих болезней, от проказы, эпидемии, паралича до зубной боли и глазных заболеваний; да не погибнут люди, на коих распространяется благословение, ни идучи по земле, ни сидя, ни стоя, ни при падении, бодрствуя или во сне, ни на воле или в море, и да не пострадают телом или имуществом от воров, грабителей, врагов…» и т. д. – длинное-длинное благословение. Ученый резонно замечает, что «фимиамы и благовония, утрачивая свой символический смысл, явственно перерастают в магические талисманы, охраняющие человека всесторонне, во всех ситуациях». Даже сама эта формула звучала как магическое заклинание. И, что удивительно, современные русские знатки, живущие на севере России, тоже используют соль, свечи, святую воду и другие предметы, которые в Средние века назвали бы сакраменталиями.

Дальше Гуревич приводит другой пример: «Для исцеления больных животных разрезали хлеб крестообразно на четыре части, произнося при этом церковную формулу, благословляющую соль и воду, и одну из четвертушек смешивали с другим хлебом, который подавали нищим в честь двенадцати апостолов, а оставшиеся три четвертушки скармливали скоту… Вновь существенно подчеркнуть, что этими обрядами, по сути своей профанировавшими христианскую религию, руководили священники». Здесь уместно вспомнить об уже упомянутой пастушьей магии, когда пастух тоже скармливал скоту хлеб, приготовленный определенным способом, с соблюдением явно языческих ритуалов, и при этом считал себя добрым христианином.

Еще пример из Средних веков: «Роженице можно помочь, если ей подает воду для питья преступник или если она посидела на его одежде. Целебные свойства приписывались вещам, которые принадлежали преступникам. Веревка повешенного была талисманом, а части одежды казненного должны были приносить удачу. Благотворным для роженицы было посидеть на погребальных носилках. Эти обряды церковь осуждала, но, как мы могли в очередной раз убедиться, грань между дозволенными ритуалами, в которых принимал активное участие и сам священник, и ритуалами предосудительными с точки зрения духовенства, – эта грань была зыбкой, отчасти размытой, нечеткой».

Обряд, при котором священник обходил поле, благословляя его и будущий урожай, тоже отражал древние языческие верования и проводился практически повсеместно. На Руси еще в XIX веке, к неудовольствию церкви, существовал обычай «валять попа». Крестьяне валили священнослужителя на землю (либо после жатвы – чтобы вернуть полю его силу, либо весной – для богатого урожая) и катали его по земле. Священники почему-то не особенно этому радовались, но и не сильно возражали.

Понятно, что люди, тесно связанные с магической сферой природы, умели использовать ее как во благо, так и во вред. При этом они оперировали различными инструментами: словами, которые требовалось пошептать, колдовскими заговорами, силами, таящимися в самой природе – прежде всего в травах, цветах, деревьях, воде, даже в животных. Неслучайно любой знахарь (как в древности, так и сегодня) умеет собирать и заготавливать растения, знает, как и когда это нужно делать и что при этом говорить. Любому современному цветоводу известно, что с цветами для их лучшего развития надо разговаривать. А ведь это тоже отголоски древней магии. Знахарь же всегда знал: чтобы получить лекарство, растения при сборе необходимо хвалить – и тогда в них сконцентрируются хорошие силы, а чтобы получить яд, растения надо ругать – и тогда в них соберется весь негатив. Причем таких верований придерживались и русские крестьяне в XIX веке, и ацтеки в Центральной Америке. Удивительно, как совершенно разные культуры сумели выработать схожие подходы.

Сбором трав лучше заниматься в определенные дни, когда их магическая сущность наиболее выражена. Таковой, например, является ночь накануне праздника Ивана Купалы, когда якобы зацветает папоротник (который на самом деле никогда не цветет). По преданию, папоротник откроет все клады, находящиеся под землей, тому, кто найдет цветок, – и человек обретет власть над миром. Праздник Купалы связан с летним солнцестоянием и наивысшим расцветом природы, это момент пика солнечной энергии и, соответственно, магии, а потому именно в эти дни необходимо собирать травы – ведь в них максимально сконцентрированы целительные свойства и волшебные силы.

Истории о папоротнике и дне Ивана Купалы переплетены с верованиями славянских народов Восточной Европы. Однако они удивительным образом пересекаются с похожими легендами, живущими на другом конце Евразии, в Китае, только там речь идет о женьшене. Женьшень, известный в восточной медицине более четырех тысяч лет, окружен огромным количеством мифов. Называемый «корнем жизни», он способен исцелять любые болезни и даже даровать бессмертие. Чтобы корень женьшеня в полной мере проявил свои магические свойства, его надо найти в тот момент, когда он светится (излучает магию), – тогда он сможет воскрешать из мертвых. Однако именно в этот момент его охраняют дракон и тигр, и найти его (как и цветок папоротника) непросто. Женьшень действительно обладает лекарственными свойствами, и из него изготавливают огромное количество разных лекарств, витаминов, добавок.

Третья точка на этой фантастической карте мира – французский город Грасс, столица парфюмерии, где из растений производят поразительные духи. Все, кто связан там с растениями – будь то парфюмеры или виноделы, – живут в облаке разных суеверий и магических представлений. В Грассе, с его современной парфюмерной индустрией, лепестки жасмина, например, собирают рано утром, потому что в это время концентрация эфирных масел в соцветиях достигает пика, а после сбора их сразу же подвергают обработке.

У знаменитого нью-йоркского музея «Метрополитен» есть филиал, в котором воспроизведен средневековый сад. Высаженные там травы и цветы распределены по способам применения в Средние века: для приготовления пищи, для окрашивания тканей и т. п. При этом отдельно оговаривается, что практически все растения – а средневековая западная культура знала их несколько сотен – использовались в медицинских и чародейских целях.

Растения в любые времена являлись неотъемлемой частью магического мира. Существует множество легенд о лесных созданиях: о дриадах, живущих в деревьях, о нимфе Дафне, превратившейся в лавровое дерево, о прекрасном юноше, ставшем цветком, о волшебных свойствах цветов в целом, и так далее.

Древние греки считали великим знатоком трав и целителем кентавра Хирона – учителя Ахиллеса, друга Геракла, прекрасного доброго волшебника. Кентавр – наполовину человек, наполовину конь – существо волшебное, соединяющее в себе человеческое и животное начала. Мать Хирона звали Филирой, то есть липой, и таким образом он еще и сын дерева. По совету Хирона Ахиллес использовал тысячелистник, чтобы вылечить рану одного из своих друзей. Такую же рекомендацию – приложить к ране тысячелистник – я помню из своего детства, и это совершенно удивительно: уроки кентавра Хирона прошли через тысячелетия и актуальны в наши дни.

Конечно, перечислить все магические травы, известные мировой культуре, невозможно. Современные знахари – или специалисты по народной медицине – используют их целебные свойства, следуя самым разным традициям: полинезийской, новозеландской, индейской и т. п. В каких-то ситуациях они явно выходят за границы этических норм – утверждая, например, что способны исцелять онкологических больных и залечивать страшные раны.

Наверное, самое знаменитое из древних магических растений – волшебная сома (или хаома). Ученые прикладывают невероятные усилия для того, чтобы разобраться, о каком именно представителе растительного царства всё же идет речь. Известно лишь, что это некая целебная трава, которая постоянно упоминается в священных индийских книгах (в частности, в «Ригведе»). Ее используют в сложнейших религиозных ритуалах, в длительных жертвоприношениях (какие-то из них длятся день, а какие-то – много дней и даже год).

Вспомним и обо всем известном боярышнике. В Древней Греции боярышник посвящали Гименею, богу счастливой семьи и брака, им украшали помещение, где праздновали свадьбу. В средневековой Англии, наоборот, считали, что боярышник в помещении – предвестник смерти. В средневековой Германии его ветки бросали в погребальные костры, чтобы облегчить переход души в царство мертвых. Казалось бы, совершенно противоречивые приметы, однако свадьба, за которой, очевидно, последует рождение детей, и смерть – это ведь две стороны одной медали.

Другое легендарное растение – бузина. Согласно многочисленным преданиям, она родилась на месте, где пролилась кровь какого-то святого или Иисуса, либо она растет только там, где была пролита кровь (действительно, красные ягодки бузины вызывают ассоциацию с каплями крови). Греки же говорили, что Прометей, похитив огонь, принес его людям в полом стебле бузины. Германские легенды утверждают, что ведьмы в Вальпургиеву ночь украшали одежду веточкой бузины, и до сих пор это средство используется как оберег против злых сил. В Германии и Скандинавии люди верили, что призрак леса Хильда Моер (бузина-мать) обитает в бузине и ревностно оберегает свое дерево, а потому его редко поражает молния, – по этой причине бузину высаживали в садах рядом с домом. Историю о бузинной матушке, которая способна излечивать болезни, зафиксировал для нас Ханс Христиан Андерсен. Настойкой бузины с медом лечили и продолжают лечить простуду. Есть представление о том, что бузина плохо пахнет, потому что на ней повесился Иуда (на Руси, правда, считают, что он повесился на осине). Латинское название бузины – Sambucus, и из нее, в частности, изготавливают известный ликер – самбуку.

Древние римляне широко применяли в лечебных целях фиалку, они добавляли ее в вино и пили этот «весенний напиток» для укрепления здоровья. А на Руси фиалки считались цветами для умерших. Кстати, в новелле Андре Моруа «Фиалки по средам» героиня каждую среду кладет фиалки на могилу своего несчастного возлюбленного. При этом в разных странах люди верили, что фиалковая вода – это приворотное средство. Если подобраться к спящему человеку, любовь которого нужно завоевать, и брызнуть на его глаза фиалковой водой, а потом быстро его разбудить, то он навсегда влюбится в того, кого первым увидит.

Представления о волшебных свойствах тимьяна (чабреца), связанные, вероятно, с его сильным запахом, существовали и у шумеров Двуречья, и у египтян, и у жителей античных Греции и Рима. Греки верили, будто эта травка возникла из слез Елены Прекрасной, а в разных европейских странах говорили, что Дева Мария родила Христа на подстилке из тимьяна. Его использовали как благовоние, воскуряя фимиам перед статуями богов. Древние греки считали, что тело после омовения следовало умастить мазью из тимьяна, римляне же добавляли его в ванны (и в этом качестве тимьян применяется до сих пор). По убеждениям шотландцев, чай из тимьяна придает храбрости, а запах измельченного тимьяна выводит из обморочного состояния. Количество болезней, которые, по мнению древних врачей, способна излечить эта замечательная трава, совершенно невероятно. Например, знаменитый Диоскорид рекомендовал принимать настой чабреца с медом от астмы, от глистов, как отхаркивающее средство и при родах. Плиний Старший оставил нам 28 рецептов с чабрецом. Авиценна (Ибн Сина) советовал отварить его в уксусе, приложить с розовым маслом к голове, и это поможет от потери памяти, от умопомешательства, от летаргии, от менингита, опять же от глистов и еще выведет камни из почек. Поразительно широкий спектр действия!

Можно бесконечно говорить о разных цветах и растениях, но закончить этот рассказ я хочу розмарином, который упоминается во множестве легенд, сказаний и, например, в песне Офелии (включившей его в свой букет). Розмарин считался средством очищающим и омолаживающим, помогающим от подагры. Из него делали различные настойки, масла, дистилляты. Знаменитая в Средние века вода венгерской королевы (до сих пор непонятно, о какой именно венгерской королеве идет речь) – это изготовленная алхимиком настойка из розмарина и тимьяна на бренди; позже ее усовершенствовали – стали делать на вине с добавлением множества других трав – и применяли как средство для красоты и здоровья кожи, а также употребляли внутрь для наполнения энергией и снятия усталости. Запах розмарина и тимьяна был одним из самых распространенных парфюмерных ароматов до XVII–XVIII веков, пока его не потеснил одеколон.

Так люди в течение многих столетий вступали в контакт с природой и использовали ее силу. Что-то из древних представлений кажется нам смешным и наивным, но что-то в наших аптечках есть и сегодня.

Аттила Бич Божий, как его называли в Римской империи, – наверное, один из самых известных завоевателей. Жил он в V веке нашей эры – в нелегкое для римлян время: тогда волны варварских завоеваний одна за другой бились о Римскую империю, и к концу пятого столетия ее западная часть все-таки рухнула. Однако были в тот период воины, которые произвели куда большее впечатление, учинили куда больше разрушений, вызывали куда больший ужас, чем Аттила. Например, в 410 году вестготы под командованием Алариха захватили Рим и грабили его в течение трех дней. Это потрясло всю империю – ведь Вечный город, хотя и переживший к этому моменту множество неприятных событий, еще никогда не оказывался в руках врагов. Лишь единожды, до нашей эры, это почти удалось галлам: они завладели практически всем городом, но уцелевшие римляне смогли укрыться в крепости на Капитолийском холме и отбили нападение благодаря священным гусям из храма богини Юноны, которые ночью разбудили осажденных своими криками. То есть до тех пор Рим еще никто не покорял, даже Ганнибал.

Характерно, что после этого грабительского налета варваров широко распространилось представление о приближающемся конце света: люди куда активнее стали читать и переписывать Апокалипсис – ведь падение Рима казалось падением мира. Знаменитый церковный деятель того времени святой Иероним, узнав о произошедшем, писал: «Я потерял рассудок и способность говорить; днем и ночью меня преследовала одна мысль, как помочь всему этому, и я думал, что я также в плену вместе с святыми. Яркий светоч земного круга погас; голова римского государства отделена от его тела, а вернее сказать – с этим городом погиб и весь мир, и я онемел и впал в отчаяние; у меня не стало слов для доброго; моя печаль вернулась ко мне; мое сердце горело во мне, и мою мысль жег огонь… Кто мог бы поверить тому, что Рим, созданный из добычи со всей земли, должен пасть, что город этот должен быть и колыбелью, и могилой для своего народа… Голос мой прерывается, и рыдания не дают мне написать: покорен тот город, который покорил всю землю!» Такова реакция на захват Рима Аларихом.

Через 45 лет, в 455 году, другой варварский вождь, Гейзерих (король, создатель государства вандалов и аланов), тоже захватил Рим, и это было еще страшнее. У Алариха, очевидно, имелась договоренность с церковными властями, чтобы налетчики не трогали церкви. Вандалы же Гейзериха грабили Рим в течение двух недель, разнесли его буквально в клочья, а императрицу с ее дочерьми увезли в плен (после чего и возник нарицательный смысл слова «вандалы»).

И тем не менее ни Аларих, ни Гейзерих не знамениты так, как правитель гуннов Аттила, о них не сложено столько легенд, они не стали героями такого количества книг, преданий, картин, фильмов. Что же такое сделал Аттила?

Для начала надо разобраться, кто такие гунны. Возможно, то жуткое впечатление, которое производили Аттила и его воины, было связано с тем, что гунны оказались для римлян новыми завоевателями. С германскими племенами, нападавшими в V веке на Римскую империю, римляне давно познакомились и смирились. Несколько столетий они воевали, торговали, германцы служили у них, тот же Аларих прежде был федератом, союзником римлян, но потом изменил свое отношение. Множество германских варваров осели в Риме, обзавелись семьями (скажем, великий полководец Телехон – наполовину римлянин, наполовину вандал). Гунны же появились неизвестно откуда, их никто не знал. Вдруг в конце IV века возникла эта новая политическая сила. И заметили их, когда они напали на соседей Римской империи – на готов.

В 370-е годы готы начали продвигаться к границам Восточной Римской империи, через Балканы, и просить, чтобы их пустили на территорию Рима. Оказалось, что их стал притеснять какой-то непонятный народ – гунны. И это перемещение готов в империю поначалу пугало даже сильнее, чем появление гуннов. Император Восточной Римской империи Валент разрешил готам переселиться на его земли, но римские чиновники принялись сильно угнетать их. Положение готов стало бедственным, и в конце концов они восстали. Началась война, и в 378 году, в битве при Адрианополе, император Валент погиб. Это произвело страшное впечатление – император пал от рук варваров. Готы сдвинулись в Причерноморье, на Балканы (территории будущей Венгрии) – туда, где много места для кочевников, где легко пасти стада, лошадей. Однако там их встретили гунны.

Упоминания о гуннах мы видим у римских историков IV – начала V века, и везде они подаются как какое-то порождение тьмы, как нечто дьявольское. Один очевидец назвал их чудищами, родившимися в азиатских степях от совокупления злых духов с колдуньями. Знаменитый историк Аммиан Марцеллин описал гуннов как демонов тьмы, и с тех пор его постоянно цитируют: «Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы с кибитками, в которых проводят жизнь… Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше. <…> Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей». Сегодня мы понимаем, что кочевник так и выглядит – с кибиткой, одетый в шкуры, рожденный в одном месте и живущий в другом. Но для Марцеллина – представителя народа, облаченного в тоги, – это ужас. «Они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид…» Даже кони у них безобразные. Историки об этом, кстати, рассуждали: очевидно, гунны разводили лошадей совершенно другой породы, они отличались от римских – более тонких и изящных. «…И часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. <…> Они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть». Понятно, что римлянину, привыкшему к изысканной разнообразной еде, пища кочевников кажется дикой. Могу предположить, что рассказы о полусыром мясе – преобразованное представление о вяленом мясе, которое едят кочевники. Да и историки многое опровергли из свидетельств Аммиана Марцеллина – в частности, найдены котлы, которыми пользовались гунны, а значит, они точно готовили еду. Марцеллин пишет, что гунны безбородые, потому что мальчикам с детства наносили порезы на щеки, чтобы у них не росла борода, – и от этого они, естественно, выглядели еще более жутко. Это тоже неоднократно обсуждалось исследователями. Не исключено, что гунны, как и многие другие восточные народы, в знак траура по погибшим родственникам или вождям резали себе лицо. Возможно, Марцеллин таким образом перетолковал этот обычай, а возможно, у гуннов и вовсе не было обильной растительности на лице. И здесь мы сталкиваемся с еще одним интересным вопросом, который вызывает жаркие споры: откуда вообще взялись гунны?

Распространено мнение, что гунны, напавшие в конце IV века на Римскую империю, – это тот самый народ хунну, который фигурировал в китайских летописях на протяжении предыдущих столетий. Китайская империя дала сильный отпор хунну, и существует предположение, что часть этого народа, кочевавшего в степях Монголии, неподалеку от Китая, развернулась, совершила невероятный переход практически через всю Евразию и примерно спустя век оказалась неподалеку от Римской империи. Эту любопытную теорию впервые высказал французский китаист Жозеф Дегинь еще в XVIII веке. Правда, он считал, например, что китайская цивилизация произошла от египтян. Некоторые историки с этой идеей согласны и постоянно к ней возвращаются, хотя есть и существенные возражения против нее.

Этническая принадлежность гуннов не совсем понятна. К сожалению, их язык до нас не дошел. Имена гуннов, которые мы видим у римских историков, очень разные: среди них встречаются тюркские, германские и непонятного происхождения, однако мы всё равно не знаем, насколько правильно римляне записывали эти имена. В захоронениях гуннов тоже обнаруживаются представители разнообразных этносов. Поэтому существует предположение, что гунны – это смесь народов, образовавшаяся где-то в азиатских степях. Очевидно одно: внешне они отличались и от римлян, и от германцев. Появились они неожиданно, не походили на других и уже этим вселяли ужас.

Считалось, что гунны разгромили великого царя готов Германариха (или Эрманариха). Германарих правил много лет, он был уже старым человеком, и с ним произошла странная история. Одну женщину из племени рассамунов, которое подчинялось готам, – звали ее Сунильда, – царь приказал казнить за измену мужу. Движимый гневом, он велел привязать ее к коням и, пустив их вскачь, разорвать ее на части. Братья Сунильды, Сар и Аммий, в отместку за смерть сестры поразили царя в бок мечом. Престарелый Германарих, мучимый этой раной, влачил жизнь больного. Узнав о его недуге, король гуннов Баламбер двинулся войной на ту часть готов, которую составляли остготы. Совершенно одряхлевший и измученный Германарих не перенес гуннских набегов и скончался на 110-м году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить остготов, после чего они обратили внимание на Римскую империю. Да и как было не обратить на нее внимание, не грезить ее богатствами? Конечно, варварские соседи Рима гунны давно мечтали прикоснуться к римским изыскам.

У Рима сложились противоречивые отношения со всеми соседями. Римлянам уже совершенно не хотелось воевать, и это один из факторов, ослабивших Римскую империю. Они придумали отличный ход: стали селить на границах империи племена, с которыми заключили союз, – в расчете на то, что эти племена будут защищать их от нападок других, пока они продолжат читать утонченные книги, наслаждаться жизнью и размышлять о вечном. Но что делать, если войной пойдет такой вождь, как Аларих? Как от него защищаться? Рим быстро попал в зависимость от своих варварских соседей, которых так презирал. Мы знаем, например, что в 380 году часть Римской империи, Галлию, захватил узурпатор Максим, объявивший себя там императором. Тогда полководец Западной Римской империи Бавтон пошел воевать против Максима (император был еще совсем маленьким, и всё решал полководец). Войско у него было небольшое, и он, судя по всему, попросил помощи у гуннов. Те согласились и двинулись на Максима. Однако когда Бавтон одержал победу и одолел узурпатора, гунны не захотели останавливаться: они стремились идти дальше и грабить богатые галльские города. Пришлось откупиться от них крупной суммой – якобы за услуги, хотя понятно, что в действительности им выплатили дань. Гунны ушли – куда-то в центральную Европу, на равнины, где легко пасти коней. И дальше, судя по источникам, они стали появляться в разных местах, неся с собой беды. Сначала они ворвались в Галлию, то есть на запад, потом волна разрушений прокатилась по востоку (они вторглись в Персию, на Кавказ, разграбили часть Армении). Римляне, жившие в восточной части империи, всё время испытывали ужас: что, если гунны объединятся с персами и пойдут на них?

В 408 году гуннский царь Улдин (об их первых царях мы знаем очень мало, практически только имена, однако об Улдине известно чуть больше) снова двинулся на запад: рассказы о Риме и его богатствах притягивали всех как магнит. Улдин сперва был союзником Рима, помогал воевать против других народов – его, похоже, пригласил римский военачальник Стилихон. А потом, как пишут римские историки, воинам гуннов так понравился римский образ жизни, так понравились нравы, мягкость и благородство римлян, что они стали перебегать на их сторону. В итоге к римлянам перебежало довольно большое количество гуннов. Улдин разгневался, решив, что у него переманивают людей. Он пошел войной на империю и, когда к нему прислали послов с богатыми дарами и предложением мира, якобы показал на солнце и сказал: «Видите солнце? Я могу завоевать все земли, над которыми оно светит». В конце концов его всё же остановили, потом от него откупились, и он отошел. А вместо него через два года явился Аларих.

И в дальнейшем гунны то появлялись, то исчезали, то заключали союз с римлянами, то нападали, получали дань и снова отходили. Это длилось несколько десятилетий. Но в 434 году гуннов возглавили два царя, два брата – Аттила и Бледа. В течение 11 лет они вроде бы правили вдвоем, а что произошло дальше – непонятно: то ли Бледа просто умер, то ли, как рассказывали римляне, Аттила на охоте подстерег брата и убил его. Мы не знаем подробностей – возможно, это всё приписали жуткому Аттиле, а возможно, так оно и было. За время своего совместного правления братья много воевали – в основном, с Восточной Римской империей. Тогда на востоке, в Константинополе, правил один император, а на западе, в Риме (вернее, в Равенне), – другой. Сначала Аттила и Бледа ходили на восток, к Константинополю, и даже почти взяли его (византийские историки писали, что бог спас город – в гуннском войске разразилась чума, и они отошли). Жителям Константинополя невероятно повезло, потому что вскоре после ухода гуннов случилось страшное землетрясение и рухнули укрепления, защищавшие столицу. Император Феодосий II не стал ждать возвращения захватчиков и, быстро приступив к строительству, воздвиг те мощные стены, остатки которых до сих пор можно увидеть в Стамбуле.

Как уже говорилось, мы не знаем точно, что произошло с Бледой, но с 445 года Аттила правил один. От того времени сохранилось бесценное свидетельство, которое противоречит тому, что примерно за полвека до этого писал Аммиан Марцеллин. У Марцеллина гунны – порождения тьмы, жуткие, страшные дикари, которые едят сырое мясо, не пашут, не строят домов. А между тем в 448 году император Феодосий вынужден был вступить с Аттилой в переговоры. Аттила требовал, в частности, чтобы ему выдали многочисленных перебежчиков, которые регулярно убегали от него, в том числе в Константинополь. Кроме того, прежде между гуннами и Константинополем были заключены некоторые соглашения, и Аттила утверждал, что эти соглашения постоянно нарушались: его людям не разрешали торговать в оговоренных местах, епископ одного города их ограбил и выгнал, и т. п. В итоге к Аттиле, куда-то на Дунай, отправилось посольство. Один из его участников, некий Приск Панийский, подробно описал всё, что там происходило, и из этого описания мы узнаём множество удивительных вещей:

«При Феодосии-младшем Аттила, царь Уннов, собрал свое войско и отправил письмо к царю Римскому с требованием, чтобы немедленно выданы были переметчики и выслана была дань. <…> Съехавшись с ними [с гуннами] на дороге и выждав, чтобы Аттила проехал вперед, мы последовали за ним со всей его свитой. Переправившись через какие-то реки, мы приехали в огромное селение, в котором, как говорили, находились хоромы Аттилы». Согласно Марцеллину, они жили в кибитках, а тут мы видим хоромы – «…более видные, чем во всех других местах, построенные из бревен и хорошо выстроганных досок и окруженные деревянной оградой, опоясывавшей их не в видах безопасности, а для красоты». То есть это красивый дом – правда, деревянный, а не мраморный, но всё же. «За царскими хоромами выдавались хоромы Онегесия [ближайшего помощника Аттилы], также окруженные деревянной оградой; но она не была украшена башнями, подобно тому, как у Аттилы. Неподалеку от ограды была баня, которую устроил Онегесий, пользовавшийся у скифов [Приск называет гуннов скифами] большим значением после Аттилы. Камни для нее он перевозил из земли пеонов, так как у варваров, населяющих эту область, нет ни камня, ни дерева и они употребляют привозной материал. Строитель бани… пленник, ожидавший освобождения за свое искусство, неожиданно попал в беду, более тяжкую, чем рабство у скифов: Онегесий сделал его банщиком, и он служил во время мытья ему самому и его домашним». Очень интересное сообщение: значит, эти дикие варвары, которые ходили в одеждах из шкур и ели сырое мясо, пользовались баней. Баня – важнейший элемент римской повседневности, не только символ чистоты, но и неотъемлемая часть образа жизни римлян. Замечательный специалист по Средним векам Михаил Анатольевич Бойцов свою лекцию для университета Arzamas, посвященную варварам, назвал «Нравились ли Аттиле римские бани?». Об Аттиле мы этого не знаем, но знаем о его ближайшем помощнике и понимаем, что они постепенно впитывали римский комфорт.

Что еще увидел Приск? «При въезде в эту деревню Аттилу встретили девицы, шедшие рядами под тонкими белыми и очень длинными покрывалами [никаких шкур]; под каждым покрывалом, поддерживаемым руками шедших с обеих сторон женщин, находилось по семи и более девиц, певших скифские песни; таких рядов женщин под покрывалами было очень много. Когда Аттила приблизился к дому Онегесия, мимо которого пролегала дорога к дворцу, навстречу ему вышла жена Онегесия с толпой слуг, из коих одни несли кушанья, другие – вино (это величайшая почесть у скифов) [о сыром мясе и речи нет], приветствовала его и просила отведать благожелательно принесенного ею угощения. Желая доставить удовольствие жене своего любимца, Аттила поел, сидя на коне, причем следовавшие за ним варвары приподняли блюдо (оно было серебряное)». Конечно, мы можем предположить, что это блюдо – трофей, но с той же вероятностью оно могло быть изготовлено местными мастерами. «Пригубив также и поднесенную ему чашу, он отправился во дворец, отличавшийся высотой от других строений и лежавший на возвышенном месте». Дальше послы остановились в доме Онегесия, где их приняли с почетом. Им было нелегко; в какой-то момент, когда римляне воспевали императора как бога, гунны тоже запели свои песни, превозносящие Аттилу, и возмутились тем, что римляне не считают Аттилу богом. В общем, конфликты возникали, но все-таки это было посольство. «На следующий день я пришел ко двору Аттилы с дарами для его жены по имени Креки; от нее он имел троих детей… Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, покрытых резьбой, а другие – из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги; эти круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты».

Дальше совсем интересно: «Стоявшими у двери варварами я был впущен к жившей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе; пол был покрыт войлочными коврами, по которым ходили. Царицу окружало множество слуг; служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали разноцветные узоры на тканях, которые накидывались для украшения сверх варварских одежд. Приблизившись к царице и… передав ей дары, я вышел и отправился к другим строениям, в которых жил сам Аттила. <…> Стоя среди всей толпы, – так как я был уже известен стражам Аттилы и окружавшим его варварам, и потому никто мне не препятствовал, – я увидел шедшую массу народа, причем на этом месте поднялся говор и шум, возвестивший о выходе Аттилы; он появился из дворца, выступая гордо и бросая взоры туда и сюда. Когда он… стал перед дворцом, к нему стали подходить многие, имевшие тяжбы между собой, и получали его решение. Затем он возвратился во дворец и стал принимать прибывших к нему варварских послов».

Дальше Приск описывает пир у самого Аттилы: «…Отведав из кубка, мы подошли к креслам, на которых следовало сидеть за обедом. У стен комнаты с обеих сторон стояли стулья. Посредине сидел на ложе Аттила, а сзади стояло другое ложе, за которым несколько ступеней вело к его постели, закрытой простынями и пестрыми занавесями… Первым рядом пирующих считались сидевшие направо от Аттилы, а вторым – налево… Онегесий сидел на стуле вправо от царского ложа». Стулья, кресла, ложе совсем не свойственны жизни кочевников. Да, римляне, как мы знаем, возлежали на ложах во время пиршеств. И здесь мы видим какое-то смешение: ложа явно римские (на таком лежит и жена Аттилы), а ковры на полу ассоциируются с востоком. То есть перед нами интересная смесь разных культур.

Приск говорит: «После того, как все были удостоены… приветствия, виночерпии вышли, и были поставлены столы. <…> Каждый имел возможность брать себе положенные на блюдо кушанья. <…> Первым вошел слуга Аттилы с блюдом, наполненным мясом, а за ним служившие гостям поставили на столы хлеб и закуски. Для прочих варваров и для нас были приготовлены роскошные кушанья, сервированные на круглых серебряных блюдах, а Аттиле не подавалась ничего, кроме мяса на деревянной тарелке». Тоже интересно – почему? Он боялся яда? Или ему не нравились все эти римские изыски? Напоминает князя Святослава (тот, правда, жил спустя пять веков), о котором летописец писал, что он ходил «аки пардус» (то есть леопард), спал на голой земле и ел только жареное мясо. Суровый вождь. «И во всем прочем он выказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный. Одежда его также была скромна и ничем не отличалась от других, кроме чистоты; ни висевший у него сбоку меч, ни перевязи варварской обуви, ни узда его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, каменьями или чем-либо другим ценным». А у тех, значит, украшены. «Когда были съедены кушанья, мы все встали, и вставший не возвращался к своему креслу прежде, чем каждый гость из первого ряда не выпил поданный ему полный кубок вина, пожелав доброго здоровья Аттиле. Почтив его таким образом, мы сели, и на каждый стол было поставлено второе блюдо с другим кушаньем… При наступлении вечера были зажжены факелы, и два варвара, выступив на средину против Аттилы, запели сложенные песни, в которых воспевали его победы и военные доблести; участники пира смотрели на них, и одни восхищались песнями, другие, вспоминая о войнах, ободрялись духом, иные, у которых телесная сила ослабела от времени и дух вынуждался к спокойствию, проливали слезы». Возможно, дело в том, что им уже много раз наливали вино. «После пения выступил шут». Затем появился мавританский карлик Зеркон, о котором известно, что его подарили Аттиле. Таким образом, перед нами разворачивается интереснейшая и бесценная по содержанию картина. Мы видим варварского вождя, который пирует со своей дружиной (как сказали бы применительно к Руси или к скандинавам); при этом он демонстративно прост в обыденной жизни, но окружен невероятной роскошью. Перед ним все трепещут – это хорошо заметно: когда они пытаются возражать, то все сразу напрягаются, и спорить с Аттилой никому не удается. Иными словами, гунны совсем не похожи на дикарей.

Что же произошло дальше? В те времена Аттила, судя по всему, считался самым могущественным среди правителей варварских племен, окружавших Рим. В 450 году в Западной Римской империи произошел скандал. У императора Валентиниана III, который не отличался ни умом, ни волей, ни вообще какими-либо талантами, была сестра Гонория. Она не желала соблюдать правила, предписанные ей матерью и братом, и завела роман с управителем своего дворца. Когда всё это открылось, Валентиниан пришел в ярость и решил выдать ее замуж за одного из сенаторов. Надо сказать, что сестры и дочери императоров всегда считались очень ценным товаром: их можно было выгодно пристроить, заключив какой-то союз. Однако они всегда вызывали опасения: муж этой дочери или сестры, породнившись с императорским родом, мог захотеть власти. Так что Валентиниан выбрал самого завалящего сенатора, которому просто не хватило бы энергии, наглости и силы, чтобы восстать против правителя. Очевидно, именно этим сенатор и не понравился Гонории, она отказалась выходить за него и сделала удивительную вещь: написала Аттиле с просьбой помочь ей. И приложила к письму свое кольцо. Одни историки считают это кольцо просто знаком того, что просьба исходила действительно от нее, что это именно она поручала Аттиле выручить ее и наделяла его полномочиями. Но есть и другая версия: она якобы попросила его жениться на ней и потому прислала кольцо. Аттила истолковал ее послание однозначно и радостно сообщил Валентиниану, что собирается жениться на его сестре и требует выдать ему Гонорию, а в придачу – как в сказках – полцарства, то есть половину земель Западной Римской империи. Валентиниан, совершенно разъярившись, естественно, отказался. Сестру он, может, еще и отдал бы, а вот с половиной своих владений расставаться не хотел. И тогда Аттила, пройдя через германские земли, переправился через Рейн и вторгся на территорию Галлии. То есть начал борьбу за жену и за земли.

До нас дошли жуткие описания того, как гунны прошагали по Галлии, громя один город за другим. Они разорили множество городов, но не тронули Париж: как известно, святая Женевьева молилась вместе со всеми парижанами, и гунны, миновав Париж, дошли до Орлеана; они осадили его, но взять вроде бы не могли. И тогда Валентиниан отправил в Галлию войско, которое возглавил знатный римлянин Аэций (будущий великий полководец). Этот Аэций в 410 году (ему было на тот момент всего 19 лет) вместе с другими римлянами попал к гуннам в заложники и провел у них несколько лет. После он поддерживал хорошие отношения с варварами (возможно, потому что варвары во множестве населяли Рим, а возможно, потому что он сам живал в варварских землях). Войско Аэция, довольно маленькое, состояло из римлян и из варваров. Галлия же, которая формально являлась владением императора Западной Римской империи, в действительности уже находилась в руках разных варварских правителей, и римляне просто соблюдали хорошую мину при плохой игре, делая вид, будто эти правители – их вассалы. Хотя на самом деле те постепенно становились независимыми королями. В частности, на территории Галлии были франки, и, согласно одной из версий, Аттила вторгся туда не потому, что жаждал получить Гонорию, а потому, что сыновья короля франков не могли решить, кто из них будет наследником, и обратились к Аттиле – словно к третейскому судье. Кроме того, там обитали бургунды, а на юге сложилось мощное государство вестготов. Вестготы занимали большую часть Иберии, будущей Испании, и юг Франции, столица их располагалась в Тулузе.

Аэций, отправившись со своим небольшим войском воевать против Аттилы, понял, что ему придется тяжко, и обратился за помощью к королю вестготов Теодориху (не нужно его путать с Теодорихом Великим). Теодорих ему помог – пришел со своим войском. И в июне 451 года на северо-востоке Галлии, на Каталаунских полях, состоялось масштабное сражение между войском Аттилы (оно состояло, видимо, не только из гуннов, к нему примкнули и германские племена) и войском римлян (войском Аэция и довольно большим войском вестготов). То есть фактически судьбу Римской империи решали две сражавшиеся друг с другом варварские армии. Каталаунские поля находились там, где сейчас расположен французский город Шалон, – на реке Марне, той самой, на которой во время Первой мировой войны состоялись страшные бои между французами и немцами (тогда французская пропаганда обзывала немцев гуннами и уверяла, что их там остановят, это и произошло).

Но вернемся в 451 год. Считается, что Аттила долго не вступал в бой, ожидая благоприятных обстоятельств: по легенде, ему предсказали, что он потерпит поражение, но один из правителей, сражающихся против него, погибнет. Полагаю, это придумано задним числом, однако историки согласны: битва началась довольно поздно. Разразилось ожесточенное сражение, приведшее к огромным жертвам с обеих сторон, и в какой-то момент стало ясно, что гуннам не победить. Аттила понимал, что гибель близка, но ни в коем случае не хотел попасть в плен. Очевидно, у него был какой-то укрепленный лагерь, который он оборонял. И, возможно, он как раз строил что-то вроде укрепления (воздвигал стену из повозок), а потому и задержался с началом боя.

Внутри этого лагеря он приказал сложить кострище из седел, собираясь поджечь их, когда враги ворвутся туда, и погибнуть, не сдавшись. Но все-таки захватить Аттилу не удалось. Во время ожесточенного боя короля Теодориха убили. Его сын Торисмунд, который сражался вместе с ним, жаждал отомстить за отца, бросился вперед, и вестготы почти прорвались в лагерь гуннов. Однако Аэций удержал Торисмунда, убедил его, что не следует идти дальше, надо поберечь силы (вероятно, был поздний вечер), и вестготы остановились. А на следующий день Торисмунд, по совету Аэция, помчался домой, на юг, в Тулузу – укреплять свою власть, пока родня не захватила царский престол.

Возникает вопрос: почему Аэций так поступил? Есть версия, что он не хотел полного падения гуннов. Может, он испытывал к ним какие-то теплые чувства, проведя у них несколько лет? А может, он также боялся и вестготов, своих союзников, и задумал сохранить гуннов как противовес вестготам – в надежде таким образом укрепить власть императора? Древнеримская политика – разделяй и властвуй.

Аттила ушел из Галлии, но через год вернулся и оказался на территории Италии. Он занял и разграбил несколько итальянских городов и собирался уже напасть непосредственно на Рим. Как нам рассказывают римские историки, главным спасителем Рима в тот момент стал папа римский Лев I Великий. Император Валентиниан отправил к Аттиле трех послов, каждый из которых должен был предложить ему вместо Гонории дары (а Гонорию к тому времени отправили от греха подальше в Константинополь, и мы не знаем, что с ней после произошло).

Вообще, этому посольству Льва I посвящено много страниц церковной истории. Существуют различные версии того, как папа римский убедил Аттилу – произвел на него впечатление своей святостью и умолил не нападать на Рим. Это посольство Рафаэль изобразил в Ватикане, в одной из станц (комнат) в покоях папы. Есть легенда, будто Аттила во время переговоров с папой римским увидел, что рядом с собеседником стоит огромный человек, великан, невидимый для остальных; он грозил Аттиле, и тот понял, что это ангел, могущественная сила, которая защищает папу римского и велит ему уйти. Согласно другой легенде, Аттиле предсказали: если он займет Рим, то погибнет – как произошло с Аларихом, захватившим Вечный город. Скорее всего, конечно, ситуация разрешилась куда более обыденно: папа римский дал Атилле огромный выкуп за то, чтобы тот не трогал Рим, и захватчик ушел. Вероятно, он планировал вернуться, но сперва отвлекся, намереваясь двинуться на Константинополь, от которого тоже хотел получить разные богатства, а затем, в 453 году, умер.

Со смертью Аттилы связано множество странных историй. Все исследователи подчеркивают его невероятную любвеобильность, указывают на огромное количество его жен – и это, кстати, типичный признак великого древнего вождя, свидетельство его выдающейся мужественности. В очередной раз решив жениться, Аттила выбрал прекрасную девушку по имени Ильдико (говорят, она была дочерью бургундского короля, и предводитель гуннов услышал о ней в Галлии). И умер сразу после свадебного пира.

Тот же историк Приск сообщает: «Он взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его». Утром его воины долго не решались зайти в спальню, полагая, что вождь наслаждается молодой женой. Но, войдя наконец и обнаружив Аттилу мертвым, они, что удивительно, не убили Ильдико, хотя, конечно, сразу заподозрили ее в убийстве. А после поняли, что она невиновна.

С погребением Аттилы – как с похоронами всех великих правителей – тоже связаны разные сказки. «Среди степей [то есть отвезли на родину куда-то] в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях поминали его подвиги… После того как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане “страву” (так называют это они сами) [страва – значит тризна], сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные [чувства], выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием. Ночью, тайно, труп предают земле, накрепко заключив его в [три] гроба – первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа». Дальше, естественно, кладут множество богатств и «присоединяют оружие», в том числе его волшебный меч. И конница скачет по этому холму до тех пор, пока земля не выравнивается: чтобы никто не знал, где похоронен великий Аттила. Согласно другой версии, отвели русло реки, Аттилу похоронили на ее дне, а потом залили водой (то же самое через много веков будут говорить о погребении Чингисхана). Затем, как полагается, убили всех, кто строил могилу.

После гибели вождя гунны просуществовали недолго – как, впрочем, и Римская империя. Великий Аэций, победитель Аттилы, был убит через год после его смерти – по решению императора Валентиниана. Приближенный императора, Петроний Максим, убедил его, что Аэций слишком могущественен и опасен. Император вызвал великого воина к себе, нанес ему первый удар мечом, а охранники добили его. Затем Валентиниан спросил одного из вельмож, правильно ли он поступил, убив Аэция. Тот ответил: «Не знаю, правильно или нет, государь, но ты левой рукой отрубил свою правую руку». Валентиниану тоже не пришлось прожить долгую жизнь: он погиб в результате заговора, устроенного тем самым Петронием Максимом. После Максим стал императором, женился на вдове Валентиниана, но та попросила помощи у вождя вандалов Гейзериха, и тогда-то Рим все-таки захватили.

Что же касается гуннов, то они в течение еще нескольких лет составляли определенную политическую силу: присылали послов в Константинополь с требованием выкупа, ходили на Константинополь войной. Сыновья Аттилы пытались продолжать завоевания своего отца, но потерпели поражение, и голову одного из них даже торжественно возили по улицам Константинополя, всем показывая, что сын Аттилы побежден. Вскоре после этого гунны рассеялись, смешались с какими-то другими народами, которых было много у границ Римской империи.

Однако легенда об Аттиле удивительным образом сохранилась. Историки пишут об очень ярких, мощных вождях – Аларихе, Гейзерихе, короле франков Хлодвиге, Теодорихе I, сражавшемся против Аттилы, Теодорихе II Великом, который создал остготское королевство в Италии, – однако потомки вспоминают прежде всего Аттилу. О нем пели песни, слагали удивительные истории, описывая всякие чудеса. Считается, что образ Аттилы отразился в германских сказаниях, и благородный король Этцель, который действует в «Песни о Нибелунгах» (за него вышла замуж королева Кримхильда) – это якобы отражение Аттилы. Гибель германских королей на свадебном пиру у Этцеля – это, возможно, отголоски истории о смерти Аттилы.

В Венгрии сегодня многие люди носят имя Аттила: он считается древним героем венгерского народа, хотя, конечно, о венграх тогда еще и речи шло (во всяком случае, на территории нынешней Венгрии).

Меч Аттилы, как и полагается мечу такого великого завоевателя, конечно, должен был обладать особыми качествами. Мы, кстати, не можем быть уверены, что у реального Аттилы вообще был меч – в европейском смысле слова. Но у мифологического, конечно, был. Волшебный меч Аттилы, по словам римлян, был мечом бога Марса. Всё тот же Приск передал легенду о том, как некий пастух (очевидно, гунн) пас стадо и увидел, что у одной из коров кровоточит копыто. Копыта очень твердые, просто так их не разрежешь. Пастух, проследовав по кровавым следам, обнаружил небывалый меч и отнес его, конечно же, Аттиле. И когда Аттилу хоронили, то с ним отправили не только его богатство, коней, слуг, но и его волшебный меч.

Удивительно, но в XI веке вдова венгерского короля Андроши (в русских летописях его называли Андреем) Анастасия Ярославна, дочь князя киевского Ярослава Мудрого и мать принца Шаламона, которого конкуренты лишили престола, передала то, что называла мечом Аттилы, баварскому герцогу Антону – в благодарность за услугу: тот помог ее сыну вернуться на престол. Непонятно, привезла ли она этот меч из Киева или же он хранился у венгров, однако, судя по всему, сделан он был примерно в то время. И меч этот до сих пор находится в венском музее.

Странно сложилась судьба завоевателя Аттилы – главы народа, о котором нам известно немногое. Народа, произошедшего якобы от злых духов и колдуний – и при этом жившего во дворцах, среди прекрасных одеяний и кушаний. Этот удивительный вождь, промелькнувший, словно метеор, по римской истории, оказался героем сказаний, претворился в благородного короля Этцеля, а меч его стал элементом церемонии коронации средневековых венгерских королей. Как причудливо порой возникают легенды!

Самураи невероятно популярны: все о них слышали и что-то знают, количество фильмов, посвященных самураям, просто зашкаливает. Но при этом наши знания об этих странных воинах представляют собой, как правило, некий набор стереотипов: удивительные доспехи, непохожие на европейские, поединки на мечах, естественно, сэппуку, которое мы привыкли называть харакири (оказывается, слово «харакири» употребляли только простолюдины; благородный же человек, описывая то, как самурай вскрывает себе живот, а помощник в этот момент отрубает ему голову, говорил о сэппуку).

Перечитывая недавно свой любимый роман Джеймса Клавелла «Сёгун», я поняла одну вещь: за те двадцать лет, которые прошли с момента моего с ним знакомства, увлекательность этой темы ослабла; мне было всё так же интересно его читать, но сегодня я вижу, что он в значительной степени состоит из этих самых стереотипов. Самураи – безжалостные и жестокие, эдакие ценящие красоту роботы, беспрерывно либо совершающие сэппуку, либо просящие разрешения совершить сэппуку; им разрешают или отказывают. В общем, всё крутится вокруг этого.

Да, мы все слышали, что путь самурая – это смерть, однако такая трактовка слишком проста. Образ самурая и его жизнь нельзя свести только к сэппуку и к смерти. К тому же самураи менялись с веками, развивались. Но откуда они вообще взялись?

Слово «самурай» происходит от древнего японского глагола «самурау» – «служить», и следовательно, самурай – это служивый, в том числе воин. В самые древние времена в Японии о самураях и вовсе не слыхали, в текстах раннего периода этого слова нет, оно появится приблизительно в Х веке. Не существовало тогда и конников с удивительными изогнутыми мечами. Воины в первые столетия нашей эры были пешими. Есть версия, что около 400 года нашей эры, в начале V века, японские отряды, воевавшие в Корее, разгромила корейская конница. Конечно, японским историкам не очень нравится идея, будто всё произошло из-за поражения, ведь у Японии с Кореей вообще сложные отношения. Однако, возможно, именно это подтолкнуло японских правителей к мысли о том, что конница сражается эффективнее, чем пехота. В Японии на тот момент кони уже были, но в бою их еще не использовали. Однако в огромных курганах эпохи Кофун (VI в.) найдены захоронения лошадей, уже связанных с военной элитой, а также первые мечи.

Правда, эти мечи еще совсем не похожи на знаменитые самурайские катаны – они короткие и прямые. То есть боевой конницы с мечами пока нет или она немногочисленна.

Надо заметить, что во второй половине первого тысячелетия нашей эры японская армия строилась по принципу китайской. Китай вообще был главнейшим государством в этой части Азии: его могли ненавидеть, бояться, но на него всегда равнялись. Поэтому в Японии призывали людей на военную службу по китайскому образцу.

Примерно в VIII–IX веке центр японской жизни (столица) переместился из Нары в Хэйан (то есть в Киото). И правители – как и большинство средневековых правителей по всему миру – начали опираться на крупных землевладельцев, на тех, кого потом станут называть даймё. Эти землевладельцы контролировали свои территории, набирали отряды и по призыву императора являлись с этими конными отрядами на военную службу. То есть на смену «призванному» войску пришло то, что в Европе называлось феодальным ополчением. И в этот момент у конников даймё появились изогнутые мечи, похожие на те, которые впоследствии будут у самураев.

Здесь, правда, надо упомянуть еще один любопытный факт. В начале XVII века сёгун Токугава сказал, что меч – это душа самурая. И действительно, самураев мы всегда ассоциируем с мечом или даже с двумя, но вообще-то основное оружие самурая на протяжении многих веков – это лук и копье. Да, они уже владели мечами, однако главный навык воина в первом тысячелетии нашей эры (да и позже) – это умение держаться в седле и стрелять из лука. Первые самураи – это всадники с луками в руках. Кстати, стрелять из лука на скаку невероятно сложно: такой наездник управляет лошадью только при помощи ног, при этом прекрасно держится в седле и одновременно стреляет.

Японские луки – особенные. Если европейцы держали лук где-то посередине, то японцы – примерно на одну треть от низа, потому что так удобнее стрелять с коня. Конечно, это истинное мастерство: на скаку вытащить стрелу из колчана, натянуть тетиву, прицелиться, выстрелить. Если же все стрелы закончились, то всадник спешивался (либо его спешивали силой – например, стаскивали с седла копьем с крюком) – и начинался бой на мечах или кинжалах. А потом, возможно, дело доходило и до рукопашной битвы. Повторю: мечи у японских воинов были, но луки значили намного больше, и о великих лучниках рассказывали легенды.

Государственная система развивалась, укреплялась: в центре находился император, ему подчинялись крупные землевладельцы (даймё), которым служили те, кого с X века называют самураями. То есть сперва самураи – это военные слуги, охранники (никаким особым благородством не отличавшиеся). Но постепенно самураи стали получать свои участки земли и приобретать всё большее влияние, самурайские семейства начали пользоваться уважением.

История XII века описана во множестве прекрасных японских книг, из которых мы черпаем сведения о странных, иногда диких, а порой замечательных событиях. XII век в Японии – период смут и гражданских войн и, что важно, это время существенных перемен в жизни самураев.

К тому моменту японские императоры попали в большую зависимость от знатного рода Фудзивара. Фудзивара породнились с императорами и даже контролировали их, хотя императоры еще сохраняли за собой власть. В текстах XII века встречается понятие «отрекшийся император». С нашей точки зрения, отрекшийся император – это тот, кто уже отказался от трона и функций управленца. В Японии же всё было иначе. Отрекшийся император становился монахом, но при этом продолжал контролировать тех, кто правил вместо него (по крайней мере, пытался). И уже в тот период сложилась значимая для Японии традиция: тот, кто контролировал императора, – контролировал страну. Когда Фудзивара сохраняли свое влияние, поднялись еще два мощных рода – Минамото и Тайра, два гигантских клана, владевшие большими землями и множеством вассалов. Сперва они действовали вместе и пытались подчинить себе императора. Происходили смуты, похищения, бои в Киото и т. п. Но вскоре оказалось, что эти союзники – уже совсем не союзники, так как всё большую власть приобретал род Тайра и его вождь Тайра-но Киёмори.

На следующем витке борьбы клан Минамото пытался захватить императора, даже похитить его, но всё же проиграл. До нас дошли разные удивительные истории о тех событиях. Например, как глава клана спасался бегством, а его раненый сын умолял отца убить его, чтобы не задерживать других, и отец выполнил просьбу – потому что победа клана важнее жизни сына. Другой сторонник Минамото в попытке задержать врагов выдал себя за главу клана и, чтобы его не узнали, содрал кожу с лица (по крайней мере, так утверждают рассказы того времени). Враги сражались с ним, принимая за главу клана, и приостановили погоню. Из таких жутковатых самурайских сцен состоит вся история борьбы Минамото и Тайра.

В конце концов Минамото были повержены, глава клана и почти все его дети погибли. Но одного из его сыновей – Минамото-но Ёритомо – помиловали по просьбе разных знатных людей и отправили в ссылку (что окажется большой ошибкой рода Тайра). Помиловали также малыша Минамото Ёсицунэ (который станет впоследствии героем многочисленных легенд, повествующих о его потрясающей сказочной жизни): то ли потому, что ему было всего несколько месяцев, то ли потому, что его мать, невероятная красавица, пленила главу рода Тайра и даже, по слухам, родила от него ребенка, то ли потому, что она, несмотря на всю свою красоту, все-таки оставалась служанкой, и сына ее не воспринимали всерьез. Помилованного малыша отдали на воспитание в буддийский храм – предполагалось, что он станет монахом.

Таким образом, свергнув семейство Минамото, клан Тайра приобрел огромную власть. Как сказал тогда один из придворных: «Кто не принадлежит к роду Тайра – тот вообще не человек». По сложившейся к тому времени традиции Тайра породнились с императорами. Очередной маленький император, мальчик Антоку, происходил по отцу из императорской семьи, а по матери – из семьи Тайра.

Однако оставшиеся Минамото не хотели сдаваться и время от времени поднимали восстания. В частности, рассказывали о великом воине из рода Минамото – Минамото-но Тамэтомо – потрясающем лучнике, совершавшем невероятные подвиги. Однажды в бою он пронзил стрелой врага: стрела прошла насквозь и пригвоздила несчастного к лошади – с такой силой она была выпущена. И когда Минамото-но Тамэтомо попал в плен к Тайра, они (как говорят) вывернули ему руки из суставов, чтобы он не мог больше стрелять, – настолько его боялись. Его отправили в ссылку, там его руки, конечно же, вылечили, и он снова принял участие в восстании. В своем последнем сражении он, окруженный огромным отрядом врагов, яростно сопротивлялся. К острову, где шла битва, подплывал корабль с людьми Тайра. Минамото-но Тамэтомо выстрелил в корабль, и удар стрелы был настолько сильный, что пробил борт – и судно утонуло. Однако это не спасло воина: понимая, что будет схвачен, он покончил с собой.

Эта история – первый зафиксированный пример сэппуку. Мы не знаем подробностей о том, как это происходило, но, судя по всему, на тот момент подобное было достаточно распространено. Во всяком случае, к этому же времени относится рассказ о том, как некий отряд, сражавшийся на стороне Минамото, враги окружили столь быстро, что пленники не успели совершить самоубийство. То есть такой исход битвы казался само собой разумеющимся.

В XII веке уже вовсю шла гражданская война. Один из принцев императорской семьи – Мотихито – возмутился тем, что императором сделали мальчика Антоку (из-за его родства с кланом Тайра), ведь себя он считал куда более высокородным и достойным престола. Он поднял восстание против Тайра, против Киёмори, и объединился с оставшимися Минамото, вновь раздув пламя войны, смут и сражений. До нас с тех времен дошли странные, жестокие и одновременно поэтические рассказы о самурайских подвигах.

Престарелый воин из рода Минамото, Минамото-но Ёримаса, в течение долгих лет держался в стороне от политических бурь, жил, ни во что не вмешиваясь, и потому его не убили в предыдущую смуту. Но на склоне лет он не выдержал и тоже выступил против Тайра. В одном из сражений он в конце концов был оттеснен к храму. Его сыновья еще удерживали врагов, а Минамото-но Ёримаса, понимая, что битва проиграна, не просто совершил сэппуку, а еще и записал стихотворение на своем боевом веере. Это положило начало традиции: самурай, совершающий самоубийство, по возможности должен перед этим поэтически выразить свои чувства. Записанные Минамото-но Ёримаса строчки перевел Григорий Чхартишвили, всеми нами любимый Борис Акунин:

Смута продолжалась, и сын предыдущего главы клана, Минамото-но Ёритомо, – тот, кого пожалели в прошлый раз, – вырос и возглавил борьбу. С разных сторон Японии к нему начали пробираться его бывшие вассалы и родственники: те, кого повергли и всего лишили, встали под его знамена. Среди них – тот самый Ёсицунэ, которого малышом отправили в буддийский храм. Во всех легендах он представлен как абсолютный идеал самурая: ничего не боится, побеждает во всех сражениях, совершает невероятные вещи, преодолевает на коне горные склоны, по которым даже пешему не пройти, бросается в бой с превосходящим по силе войском и так далее.

Как же он стал самураем? Ёсицунэ рос при храме, и предполагалось, что он будет монахом. Подростком он бежал из храма и встретил некоего купца, служившего прежде роду Минамото. Тот взял мальчика с собой, и под видом слуги этого человека Ёсицунэ пробрался далеко на север. Там его принял другой знатный даймё, пожалел и воспитал. Услышав, что его брат поднял восстание, Ёсицунэ кинулся на помощь, стал на какое-то время одним из главных полководцев Ёритомо и одержал множество побед.

О войне Минамото и Тайра можно рассказывать очень долго – она подробно описана. Интересно, что главную победу Минамото одержали на море, хотя вообще-то самураи тогда еще не слишком хорошо освоили передвижение на кораблях. Тайра умели это лучше – у них был большой флот. Однако бесстрашные Минамото вступили в битву на море, исход которой значил очень много: Тайра уже бежали из столицы, прихватив с собой маленького императора и императорские регалии. Сначала успех явно сопутствовал Тайра: течениями в заливе флот Минамото разнесло в разные стороны. Но спустя несколько часов течение изменилось – и Минамото стали побеждать.

Тайра поняли, что гибель неминуема. Тогда бабушка маленького императора схватила мальчика, меч и одну из императорских регалий и бросилась в море. Воины Тайра, видевшие это, последовали за ней в воду – им было не до сэпукку, не до стихов, не до медитаций перед смертью. Они прыгали в воду с мечами и какими-то тяжелыми доспехами, способными утянуть их на дно. Некоторые даже хватали своих врагов, и в смертельном объятии тонули вместе.

После морской битвы, произошедшей в 1185 году, в которой Тайра были разбиты, а император Антоку погиб, Минамото стали хозяевами страны. Старший брат Ёритомо оказался практически диктатором и сурово обошелся с родственниками. Романтический рыцарь Ёсицунэ довольно быстро впал в немилость у брата: то ли тот завидовал популярности младшего, то ли просто отодвигал его, сына служанки, из-за происхождения, – в любом случае отношения испортились. Впоследствии Ёсицунэ со своим другом, монахом-воином Бенкеем, будет скрываться, бродить по горам и в итоге, конечно же, погибнет. Ёритомо же стал сёгуном, военным правителем. Этот пост существовал и раньше, но не имел такого значения: прежде император назначал главнокомандующего для конкретной военной кампании. А с приходом к власти Ёритомо сёгун превратился практически в правителя при императорах, которые потеряли свою силу.

В XIII веке попытка вернуть реальную власть императору не увенчалась успехом, и сёгуны из рода Минамото остались на троне. (Со временем поднимутся другие знатные фамилии, которые сумеют лишить власти Минамото.) До середины XIV века могущество сохранялось в руках военных правителей, резиденция которых располагалась в городе Камакура. Именно в те столетия оформлялись правила жизни самураев. Они служили даймё, а даймё служили сёгуну. Роль их всё возрастала, и постепенно формировался тот образ жизни и поведения, который мы сегодня ассоциируем с самурайским. Были сформулированы добродетели самурая, которые потом будут записаны в кодексе «Бусидо» и станут чем-то вроде закона. И столь знаменитое сэппуку – далеко не главное.

Истинного самурая отличают, например высоконравственность и сострадание к живым существам – буддийское сострадание, которое не противоречит безжалостности в битве (ни к себе, ни к другим). Он должен быть отважным, проявлять уважение к более знатным и более сильным, а также не оскорблять, не унижать тех, кто ему подчиняется. Система взаимного уважения, которая по сей день является частью японской жизни, укоренилась в самурайскую эпоху. Самураю положено быть мудрым. И, конечно, в любых обстоятельствах он обязан владеть собой. Важнейшее качество самурая – верность, прежде всего господину, а также братьям-самураям. Самурайский долг (необходимость исполнять то, что должно) теснейшим образом связан с честью. Долг и честь – неразрывные понятия для самурая, не существует чести без следования долгу и без преданности. Понятно, что далеко не все самураи соответствовали этому идеальному образу. В истории полно примеров предательства, когда самураи перебегали от господина к его врагу, когда изменяли прямо на поле битвы, и отряд, поддерживающий одну сторону, вдруг переходил на другую. Отречение от идеалов верности и преданности активно использовалось в политических играх, в политической борьбе. И все-таки эти идеалы прошли через века и в итоге были возведены в абсолютную высшую добродетель. И, наверное, наиболее ярко и полно они выражены в истории о сорока семи ронинах.

В моей библиотеке есть великолепная книга – «Сорок семь ронинов. Легенда как искусство», которую подруги подарили мне на день рождения. В ней подробно изложен и прекрасно проиллюстрирован этот важнейший для японской истории сюжет, а кроме того, рассказано, как он развивался и жил в японской культуре. Повесть о сорока семи ронинах основана на вполне реальных событиях, которые позже начали трансформироваться в человеческих умах, превращаясь в легенду. Она переносит нас в XVIII век, в совсем другую эпоху, в которой, однако, самурайские идеалы оставались всё теми же.

Итак, в начале XVIII века поссорились два даймё. Не совсем понятно, из-за чего именно, причины конфликта не описываются, но есть предположение, что всё произошло из-за женщины. Знатный человек Осанна Нагонори напал в замке сёгуна на другого знатного человека, которого звали Кира Ёсинака, и хотел убить его. Однако не успел – сумел лишь вытащить меч (а это страшное преступление!) и уже потому заслужил смерть. Ему приказали совершить сэппуку (то есть заменили казнь более благородным способом умереть), у него конфисковали имение, его брата сослали – наказание обрушилось на всю его семью. Служившие ему самураи при этом потеряли господина и стали ронинами – бездомными самураями. Получив известие о произошедшем, они собрались в замке и приняли свою судьбу, не возмущаясь и не призывая защищать господина, понимая, что он виновен. Однако они считали, что и Кира Ёсинака, враг их господина, тоже подлежит наказанию. Его спасло лишь то, что он просто не успел вытащить меч. И бывшие самураи, ставшие ронинами, под руководством старшего из них, Оиси Кураноскэ, написали прошение: они соглашались с тем, что их господин наказан за дело, но требовали также наказать Киру Ёсинаку. Просьбу их не выполнили, и самураи решили мстить за своего господина.

Эти сорок семь ронинов (нам известны их имена, и позже появятся отдельные рассказы о приключениях каждого) сделали вид, что подчинились, и покинули замок, который больше не принадлежал семье их господина. Многие из них развелись с женами и отослали жен и детей к родителям – это обычно подается в романтическом свете: мол, отныне они живут только местью. На самом деле они, конечно, понимали, что в конце концов будут наказаны, и таким образом вывели свои семьи из-под грядущего удара.

В течение почти двух лет они притворялись, что смирились с произошедшим, и жили как обычно. Старший среди этих ронинов, Оиси Кураноскэ, для маскировки вел жизнь, недостойную самурая: пьянствовал, развратничал, посещал куртизанок, развлекался – будто бы совершенно забыл об обязанности мстить. Рассказывали, что однажды, когда он лежал пьяный в грязи, какой-то прохожий бросил ему в лицо: «Презренный, ты не мстишь за своего господина», – но тот даже не обратил на это внимания. В действительности же они готовили месть, собирали информацию о Кире Ёсинаке. Да и Кира понимал, что его не оставят в покое, поэтому довольно быстро покинул двор сёгуна и удалился в свой замок.

Самурайские замки – это прекрасно укрепленные строения, штурмовать которые довольно трудно. Обычно они возводились на возвышенностях и представляли собой многоярусные деревянные постройки, внизу защищенные каменной кладкой. Кира Ёсинака сидел в своем имении и очень редко выходил оттуда. А сорок семь ронинов, притворяясь незаинтересованными, следили за ним и планировали нападение.

Интересно, что в начале XX века замечательный японский писатель Акутагава Рюноске несколько раз затрагивает историю старшего ронина и говорит том, что Оиси Кураноскэ – пример верного слуги, который своей целью поставил месть за господина. Он отослал от себя жену и детей. Старший сын, шестнадцатилетний, попросил разрешения не уезжать и остался с отцом; он будет мстить и погибнет вместе со всеми мстителями. Однако Акутагава размышляет о том, что чувствовал Оиси, вспоминая свою жизнь среди развлечений, музыки, вина и женщин: не испытывал ли он удовольствие, возвращаясь в памяти к тем событиям? Но, конечно, это не самурайский подход; традиция гласит, что это всё – просто притворство…

Наконец, они выработали план и выбрали подходящий момент, чтобы ворваться в усадьбу, где трусливо скрывался Кира Ёсинака. Обнаружив его, они с почтением (уважение – даже к смертельному врагу!) попросили его совершить сэппуку при них. Сэппуку можно совершать по-разному. Самурай вскрывает себе живот – это очень болезненная смерть, и, чтобы самурай не потерял достоинства в эти последние минуты, с ним рядом находится помощник, который отрубает ему голову. Хотя есть мнение, что использование помощника недостойно самурая. В общем, они призвали Киру Ёсинаку совершить сэппуку, Оиси предложил себя в помощники, но тот отказался. И тогда они сами убили его – отрубили ему голову.

Это тоже очень интересный момент. В любом фильме о самураях можно увидеть, как естественно и легко человеку отрубают голову. Очевидно, представление о необходимости получить голову врага уходит корнями в глубокую древность. Например, ирландские мифы тоже наполнены историями об отрубленных головах, о черепах, которые герои привязывали к поясу. Идея о том, что сила врага – в его черепе, распространена от Ирландии до Японии.

Ронины отрубили голову Кире Ёсинаке и – совершенно по-японски – торжественной процессией вышли из его поместья и направились к могиле своего господина. По дороге их приветствовали люди, зазывали их в свои дома, предлагали им угощение – то есть они заслужили всеобщее почтение. На могиле они оставили голову поверженного врага и после сдались властям, которые, арестовав их, довольно долго обсуждали их действия. В XVIII веке сёгунам уже совершенно не нравилось столь жесткое следование кодексу самурайской чести: ведь получалось, что ронины пошли против правительства, которое не наказало Киру Ёсинаку. Поначалу их хотели казнить, но потом, очевидно, под давлением общественного мнения (люди относились к ним с почетом, слагая о них легенды), им позволили сделать сэппуку – и уйти из жизни благородно.

Ронинов похоронили со всеми почестями, и могилы их по сей день являются местом паломничества. Сами же они стали героями фольклора, приобретая всё большую популярность – вопреки желанию властей. Огромное количество изображений повествует об их деяниях, множество историй, театральных постановок и народных сказаний описывают подвиги каждого в отдельности. Главная пьеса, основанная на этом сюжете, под названием «Тюсингура» в XX веке легла в основу потрясающего балета «Кабуки. История сорока семи самураев», поставленного Морисом Бежаром. Сцена, в которой сорок семь ронинов совершают сэппуку, производит фантастическое впечатление на зрителя. В этом сюжете – квинтэссенция самурайских доблестей, их отношение к жизни, которую они готовы отдать во имя чести, преданность друг другу и, конечно, господину, уважение ко всем, включая смертельного врага… Всё это складывалось веками.

Однако вернемся в XII–XIII века – время важных перемен. Тогда всё большее значение стал приобретать меч как оружие. Есть любопытное предположение, что в XIII веке – в период монгольских завоеваний – захватившие Китай монголы пытались вторгнуться в Японию, но монгольский флот, согласно легенде, был разрушен священным ветром Камикадзе. Вся Япония молилась о спасении страны, самураи готовились вступить в бой – и вдруг разразившийся тайфун разбросал монгольский флот. Правда, монголы не оставили своих попыток, и в дальнейшем японцам приходилось с ними сражаться.

Есть сведения, что в битвах с монголами чаще использовали мечи. И именно в это время зародилась вся мифология, связанная с мечами. Есть и другой фактор. В том же XIII веке один из императоров, который безуспешно попытался вернуть себе былое могущество, был сослан на некий остров, где в попытках развлекать себя увлекся оружейным делом. Он приглашал к себе разных оружейников, которые ковали для него удивительные мечи, и с этого момента меч стал восприниматься не просто как оружие, а как произведение искусства. И действительно, самые знаменитые японские мечи – это настоящие шедевры. Именно в те времена возникла идея об особой, волшебной, магической сущности мечей. И примерно тогда же сформировались основные их виды. Как уже говорилось, древнейшие мечи были довольно короткими и прямыми, позже они стали удлиняться и изгибаться – предположительно потому, что коннику таким мечом удобнее рубить. Древние мечи, уже изогнутые, носили в ножнах, привязанных к поясу, и, прежде чем нанести удар, требовалось сперва вытащить меч из ножен, да еще и замахнуться. Катану же – идеал самурайского меча – носили за поясом, заточенной стороной вверх, что позволяло быстрее выхватить ее и вступить в бой. Параллельно с этим существовали и другие варианты мечей: короткие, больше похожие на кинжалы (часто встречаются изображения, где самурай одновременно сражается и длинным мечом, и коротким), а также длинные – настолько огромные, что их носили не за поясом, а за спиной; в бою такой гигантский клинок представлял собой страшное оружие. Правда, есть версия, что эти большие мечи делали, в основном, для того, чтобы пожертвовать в храмы. То есть меч – священное оружие, имевшее прежде всего ритуальный смысл. Однако до XV–XVI веков самураи чаще использовали луки и копья, а за мечи они взялись позже.

Здесь стоит упомянуть еще об одной вещи, очень важной для самурая, – его происхождении. Всегда много говорилось о предках, которые совершили какие-то подвиги. Трусостью, низостью самурай позорил не только себя, но и всех своих потомков. Трудно представить себе подобное в реальной жизни, но перед схваткой они представлялись: «Я такой-то, сын такого-то, внук такого-то, и мой предок совершил такой подвиг, а другой мой предок – такой», – тем самым показывая, что они достойны друг друга. Сражаться следовало только с достойными противниками, ведь победа над благородным человеком приносила особенный почет и сохранялась в генеалогических записях. Есть жутковатая история о том, как однажды во время пожара в доме некоего даймё остались генеалогические списки, посвященные его предкам, и один из самураев, верный своему господину, бросился в пламя, чтобы спасти документы. Дом рухнул, самурай погиб, однако, когда нашли его обгоревшее тело, выяснилось, что он вскрыл себе живот и в эту рану положил свиток, который в итоге уцелел.

Когда же пришли монголы, стало бессмысленно объяснять им, кто чей предок, поэтому бахвальство перед боем сошло на нет.

Я уже упоминала об императорских регалиях, и теперь хочу рассказать о них подробнее. Японские императорские регалии никто не видел в течение нескольких веков, и непонятно, существуют ли они на самом деле. Считается, что это меч, зеркало и некий драгоценный камень, которые хранятся в одном из храмов. Но откуда они взялись? И как связаны с великой богиней Аматэрасу, от которой, как считалось, происходили японские императоры? Богиня Аматэрасу очень боялась своего брата Сусаноо: тот вел себя буйно и как-то странно. Однажды он вдруг нагадил в ее покоях, да и вообще безобразничал, из-за чего она решила укрыться в пещере. Когда она ушла, мир погрузился во тьму, и стало ясно, что все погибнут. Выманить ее оттуда не удавалось, и тогда к пещере привели танцовщицу, которая прекрасно пела и плясала, и все любовались ею. Аматэрасу сказали, что появилась новая богиня, а ее скоро все забудут, и ей это не понравилось. Она выглянула из своего укрытия, увидела лицо невероятной красоты, подумала: «О, это моя соперница», – и вышла. Уйти снова ей уже не позволили. В действительности же это было ее лицо: рядом с выходом из пещеры повесили волшебное зеркало и волшебный драгоценный камень, две первые регалии. А третью императорскую регалию, меч, богиня Аматэрасу получила в подарок от своего брата Сусаноо.

Сусаноо – персонаж легендарный, он убил восьмиголовое чудище, которое разоряло Японию и, как полагается такому чудищу, пожирало девушек. Сусаноо придумал очень хитрую вещь: он поставил восемь бочек саке, чудище опустило все восемь голов в эти бочки, и Сусаноо их отрубил. В хвосте же чудища находился меч, который брат и подарил Аматэрасу, а она, в свою очередь, преподнесла одному из своих потомков, ставшему императором Японии.

В дальнейшем меч передавался от одного императора к другому. Любое прославленное оружие во все времена и повсюду – будь то в Британии, во Франции или в Японии – воспринималось как живое существо и носило имя. В данном случае – несколько разных имен. Например, один из героев с его помощью отбивался от врагов. Враги подожгли степь, а герой разбил их и разметал горевшую траву, после чего меч получил название «кусаноги но цуруги» – «меч, скашивающий траву».

Три эти регалии – меч, зеркало и драгоценный камень – стали символами императорской власти, и именно их прихватили с собой Тайра, спасаясь от Минамото. Бабушка императора Антоку пыталась предать их морским водам, но в полной мере ей это не удалось: меч вроде бы утонул, драгоценный камень вынесло волнами, а зеркало бросить она не успела, и Минамото захватили его. Меч, видимо, затерялся в веках, однако существует множество легенд о том, что на самом деле в море утопили копию, а истинная регалия где-то хранится; или, согласно другой версии, через некоторое время волны вынесли его на берег, монахи подобрали его и спрятали.

Все регалии выносят во время коронации японского императора, правда, в закрытом виде, и поэтому никто точно не знает, как они выглядят. Журналисты одной телевизионной компании несколько лет назад пытались увидеть их в монастыре, где они якобы хранятся, но им отказали, так что остается довольствоваться лишь прекрасными легендами.

Мечи во всех культурах окружены множеством преданий, и, конечно же, оружейник, который их делает, – непростой человек. С древнейших времен любого кузнеца, обуздывающего стихии – огня, ветра (мехами он качает воздух), воды (поливает выкованные изделия), – считали колдуном, причастным к нечистой силе (вспомним кузнеца Вакулу), либо прислужником бога Гефеста. А уж мастера-оружейника и вовсе окружали невероятным почетом.

В конце XIII – начале XIV века в Японии работал знаменитый оружейник по имени Масамунэ, чьи сверхпрочные мечи считались настоящими произведениями искусства. А где-то примерно века через два жил другой знаменитый оружейник – Мурамаса, о его мечах слагались легенды: их считали проклятыми, говорили, что они приносят несчастья роду Токугава. При этом Масамунэ и Мурамаса, которые, естественно, никогда не встречались, в легендах стали учителем и учеником, и даже есть замечательная история о том, как ученик Мурамаса предложил учителю соревнование: каждый из них выковал по мечу, они пригласили мудрецов, других оружейников и воинов, чтобы те оценили клинки и решили, чей лучше. Меч Мурамаса мог разрубить что угодно – любые твердые и самые удивительные предметы, – и даже когда его опустили в реку, он разрубал любую рыбу, любую травинку в реке, настолько был острым. А меч Масамунэ в реке никого не разрубал, и Мурамаса радовался, что его меч лучше. Однако эксперты присудили победу Масамунэ, сказав, что его мечи добрые, они сражаются, только когда надо сражаться. Мечи же Мурамаса всегда считались злыми: согласно легенде, они убивали кого-нибудь каждый раз, когда их вытаскивали из ножен.

Да, это сказка, но она связана с самурайскими ценностями. В реальной жизни самураи были разные: добрые, злые, подлые, прекрасные, и идеал – не тот человек, который рубит головы направо и налево (как в кино); идеал – это тот, кто владеет собой и лишний раз не обнажает клинок. Великий сёгун Токугава говорил, что главное искусство – победить врага, не вытаскивая меча: именно тогда меч по-настоящему проявляет свою силу. Это о самурайской сдержанности, самурайском спокойствии и других важных качествах. И об этом же повествует множество историй, посвященных странствующим воинам, кенго – великим мастерам поединка, которые достигают невероятных высот в использовании меча, но при этом не обнажают его зря. Они окружены религиозным ореолом: медитируют, углублены в себя, философствуют, часто становятся учителями и обучают других самураев не искусству боя, а прежде всего выдержке и самообладанию.

Еще один самурайский герой, с которым связано множество легенд, – великий странствующий воин Цукахара Бокудэн. Как и полагается такому мастеру, он создал целую школу владения мечом и имеет множество последователей. История рассказывает, как он однажды переправлялся на пароме с толпой людей, и какой-то буйный самурай начал всех задирать, привязался к Бокудэну и сказал: «Давай сразимся с тобой. Какое направление, какую школу ты представляешь?» А Бокудэн ответил: «Мое направление – это бой без меча. Я тебе сейчас покажу». Буйный самурай заставил паромщика подплыть к берегу, выскочил на сушу и крикнул: «Ну, давай сражаться!» А Бокудэн оттолкнул паром, и они уплыли, оставив задиру на берегу. Бокудэн бросил ему напоследок: «Видишь, это моя школа, я тебя без меча победил». Он прекрасно умел сражаться, но лишь с достойным и лишь тогда, когда это действительно требовалось. Так что самураи – не просто убийцы, они многое таят внутри.

На основе таких представлений возникла школа фехтования Дзигэн-рю – можно сказать, мистическая, пронизанная идеями дзен-буддизма. Последователи этого направления, например, ставили деревянный шест и били по нему деревянным мечом, причем предполагалось, что за день это упражнение нужно проделать несколько тысяч раз. Типичный буддийский вариант вроде бы бессмысленного действия, в процессе которого, однако, на человека снисходит озарение. Сторонники этой школы следуют принципу «Второго удара не требуется», придавая большое значение первому удару, быстрому и мощному. По их убеждению, меч создан для того, чтобы уничтожать противника, а не для самозащиты. Они придерживаются мнения, что всегда надо наступать, но при этом никогда не тренируются на людях. Почему? Может быть, чтобы не выдать какие-то секреты. Или, возможно, потому, что тренировка подобна медитации. Конечно, не все самураи действовали так, но в каждом из них воспитывали священное преклонение перед мечом, необходимость самоуглубления и выдержки.

И всё это не противоречит тому, что идея ритуального самоубийства невероятно укоренилась в философии самураев. В общем-то, она жива до сих пор, хотя самураев формально уже нет. Григорий Чхартишвили в своей поразительной книге «Писатель и самоубийство» (на мой взгляд, лучшей из написанных им) рассуждает о высоком уровне самоубийств в Японии и о непонятном для нас, по-прежнему уважительном отношении к тем, кто добровольно уходит из жизни. Если в европейской культуре самоубийство считается признаком слабости, смертным грехом, то в Японии представления совсем иные. Для самурая сэппуку – благородный способ умереть. Вспомним сорок семь ронинов: они уговаривали своего врага совершить сэппуку, уйти из жизни с достоинством; и когда им самим вместо казни разрешили покончить с собой – им таким образом оказали уважение.

Все мы знаем о традиционном способе: самурай вспарывает себе живот, и ему, возможно, отрубают при этом голову. Женщина самурайского рода кинжалом разрезает себе горло. Одновременно с этим существовало множество других удивительных вариантов. Когда сторонники Тайра массово бросались в море, поняв, что сражение проиграно, – это тоже сэппуку, хотя живот никто не вскрывал. Как я уже рассказывала, предсмертное стихотворение считалось очень важной частью ритуала сэппуку, и один самурай как-то написал его своей кровью на стене. Есть история о самурае, который, осознавая, что проигрывает и не успевает ни помедитировать, ни записать стихотворение, просто поставил свой меч на землю и прыгнул на него с коня. Ну, и совсем уж жуткий рассказ есть о том, как некий самурай, не сумевший выполнить приказание своего господина – взять крепость, – велел закопать себя живым в землю, причем сидящим верхом на коне. И его закопали, вырыв огромную яму, обращенным лицом в сторону невзятой крепости. Хочется надеяться, что эта история выдумана, хотя она говорит о многом.

Сэппуку могли использовать как замену казни. Бывало, что две враждующие стороны заключали мирный договор и в нем оговаривали, кто из воинов проигравшей стороны совершит сэппуку. Таким образом убирали самых опасных, могущественных воинов.

Порой самоубийство совершалось в знак протеста, и это встречается в разных культурах, хотя в Японии сильно ритуализировано. Знаменитый самурай Ода Нобунага, один из великих объединителей Японии в XVI веке, в молодости вел себя недостаточно серьезно. Он унаследовал власть от отца, став во главе клана, но в нем не видели достойного руководителя (например, на похоронах отца он швырнул благовония на алтарь, вместо того чтобы аккуратно положить, не желал заниматься своими землями). И тогда один из его вассалов, очень уважаемый человек, покончил с собой, оставив письмо, в котором объяснял, насколько плохо поступает Нобунага, – и тот, конечно, сразу изменил свое поведение, ведь на это ему указали ценой человеческой жизни.

Существовало также дзюнси («самоубийство вслед»), когда слуга или даже всё окружение кончали с жизнью, если умирал их господин. Относились к этому по-разному, и уже с XVII века начали запрещать (как излишнее расходование жизней). Но, несмотря на запреты, некоторые всё равно это делали, а потому были введены очень строгие наказания. Так, из-за подобного самоубийства одного самурая казнили кучу его родственников – в назидание другим. Знаменитый японский адмирал Ноги в начале XX века (хотя считается, что с XIX века сословия самураев нет) хотел покончить с собой, потому что Русско-японская война проходила не так, как ему хотелось, а его сыновья погибли. Однако император запретил ему это, и он, естественно, подчинился. Когда же император умер, то и адмирал, и его жена все-таки покончили с собой, уйдя за господином.

Что уж говорить о других примерах, мало понятных нам. Один самурай по политическим соображениям приказал убить своих младших братьев, и воспитатель этих братьев тут же совершил сэппуку, уйдя за своими учениками (точнее, там было четверо воспитателей: двое совершили сэппуку, а двое других убили друг друга). Ну, и чтобы закончить этот жуткий перечень, вспомним еще одну историю. Когда проигрывало войско одного самурая и ему следовало покончить с собой, вассалам показалось, будто он медлит и не решается. Тогда из них вызвался смельчак, который попросил господина – с соблюдением всех приличий, естественно, – зайти с ним в комнату. Самурай последовал за своим вассалом, и тот совершил сэппуку – показав таким образом, что ничего страшного в этом нет. И в знак уважения господин, конечно же, снес вассалу голову, а затем покончил с собой.

Перепрыгивая из XIII века в XVIII и даже в XX, я хочу показать, что некоторые вещи, сформировавшиеся давно, укреплялись, сохранялись и передавались из поколения в поколение, хотя образ жизни самураев, конечно, менялся. После борьбы Минамото и Тайра в XII веке значение самурайских отрядов, служащих своему даймё, было еще очень велико, но со временем многое преобразилось.

К XV веку произошли существенные перемены. Армии у разных даймё становились всё больше: если прежде они представляли собой самурайские отряды, то теперь туда набирали людей из простонародья. Естественно, сражались они хуже, но количеством превосходили – и это важный момент, который сыграет свою роль в период беспрерывных гражданских войн. Кроме того, в начале XVI века в Японию проникло огнестрельное оружие. Сначала очень примитивное китайское – что-то вроде простых огнеметов, слабо стреляющих (да, китайцы использовали порох не только для фейерверков). А затем, в 1543 году, у побережья Японии потерпел крушение португальский корабль, на котором оказались аркебузы, – и тогда японцы познакомились с ружьями. Легко обучаемые японцы очень быстро освоили аркебузы и стали активно использовать их. При этом отношение к огнестрельному оружию здесь сложилось примерно такое же, как в Европе: европейский рыцарь считал не только ружья, но даже луки оружием простонародья, так как любой человек, не обученный всему комплексу доблестных наук, мог легко убить благородного воина, а это неправильно. Это показано в фильмах Куросавы, многие из которых связаны с самураями: скажем, в «Семи самураях» огнестрельное оружие мы видим только у бандитов, а самураи стрелять не могут (за исключением одного героя, Мифунэ, но он ненастоящий самурай). И в фильме «Тень воина», основанном на событиях XVI века (хотя, конечно, существенно переосмысленных), основное самурайское войско не использует огнестрельное оружие и поэтому погибает от пуль.

Почему же столько фильмов, книг и историй связаны именно с XVI веком? XVI век – пик самурайской доблести и самурайских войн. Япония была раздроблена на множество владений разных даймё. Император, чья власть священна, не обладал никакой политической силой, и потому разные кланы вели за нее ожесточенную борьбу. Эти гражданские войны продолжались около полутора веков, и казалось, что конца им не будет. Однако появились люди, которые задумались не о том, чтобы просто разгромить соседа и что-нибудь отнять у него, а о том, чтобы подчинить себе всех, объединив страну. И они сделали это – с невероятной жестокостью. Первым, кто подчинил себе почти всю Японию, стал Ода Нобунага. Я уже упоминала о нем: он сперва возглавил небольшой клан (и управлял им неправильно, пока самоубийство вассала не изменило ситуацию), а затем начал бороться за власть. Он вступил в конфронтацию со своим младшим братом, которого клан предпочитал видеть в роли вождя, убил его и завладел его землями. Затем одержал верх над двоюродным братом и получил власть над целой провинцией. Далее он принялся захватывать земли соседей – с жестокостью, необычной даже для того мира, в котором человеческая жизнь значила немного. Нобунага зверски расправлялся со своими соперниками, вырезал, выжигал, уничтожал целые города и провинции. Одновременно с этим он понимал некоторые очень важные вещи. Он одним из первых стал формировать большие армии из простонародья, благодаря чему, кстати, в его войске со временем поднимется еще один выдающийся человек, Тоётоми Хидэёси, сделавший головокружительную карьеру (от крестьянина и простого солдата – к самураю). Нобунага также быстро осознал силу огнестрельного оружия и довольно рано начал использовать аркебузы. Он понимал, что подчинить себе всю Японию сможет, только если победит разных даймё и сломит те силы, которые ему противостоят. И одна из таких сил – многочисленные монахи-воины, прекрасно владевшие боевыми искусствами. Во главе их стояла буддийская секта Икко-икки, имевшая целую сеть монастырей. Нобунага объявил им войну и принялся громить монастыри, осадил главную обитель секты – монастырь Энрякудзи, занимавший важное стратегическое положение над Киото; а захватив его, вырезал всех монахов.

Параллельно он сражался с другими крупными даймё. Сюжет из той эпохи Акира Куросава использовал как раз в «Тени война»: сильный землевладелец Такэда Сингэн, умирая, завещал скрывать свою смерть в течение трех лет, дабы никто не узнал, что их клан ослабел. Но Куросава ввел в эту историю двойника умершего главы клана. Сын его не выдержал три года и пошел сражаться – имея большое войско и большие шансы на успех. Сразился он с тогда еще никому не известным союзником Нобунаги, будущим великим сёгуном Токугавой Иэясу. Войско Такэды Кацуёри значительно превышало войско Токугавы и Нобунаги, но у тех были аркебузы. Те аркебузы требовали сложной перезарядки. Это не как в кино, когда палят без остановки, – после каждого выстрела следовало ждать, пока ружье остынет, чтобы снова его зарядить. И потому они придумали хитрость: во-первых, поставили заграждения, которые войску клана Такэда, известному быстрым передвижением, пришлось обходить; а во-вторых, к каждому отряду аркебузиров приставили по несколько лучников: аркебузиры давали огнестрельный залп, сбивая врагов с лошадей, пробивая доспехи, а затем, пока они перезаряжали ружья, в дело вступали лучники. То есть стрельба шла всё время – то из аркебуз, то из луков. Применение огнестрельного оружия совершенно изменило принципы ведения боя в конце XVI века. Самураи поняли: доблесть – это хорошо, священные мечи – прекрасно, но огнестрельное оружие приносит победу. И в результате Ода Нобунага победил монахов-воинов и всех крупных даймё.

Большую проблему в течение довольно долгого времени для него представляли жители провинции Ига: считается, что именно там были самые непобедимые ниндзя, странные, загадочные шпионы-убийцы, бесшумные и невидимые. И действительно, в этой лесной провинции жили люди (не только самураи), умевшие вести партизанскую войну, и их никак не удавалось одолеть. Однако Нобунагу ничто не останавливало, он проводил политику выжженной земли. В конце концов пять его армий пошли с пяти сторон на жителей Ига и всю провинцию просто выжгли, вытоптали, стерли с лица земли. Мужчин, женщин, стариков, детей Нобунага уничтожил или подчинил и в итоге распространил свою власть почти над всей Японией. Символом его величия стал выстроенный им семиэтажный замок Азучи; каждый этаж в нем был расписан изображениями разных божеств, и чем выше – тем более могущественные божества украшали стены. На верхнем же этаже, где располагались комнаты самого Нобунаги, росписи отсутствовали, имелось только зеркало – то есть Нобунага мнил себя наиглавнейшим божеством.

Ему оставалось сделать совсем немного, чтобы стать правителем всей Японии, но этот славный путь прервал его же союзник и вассал Акэти Мицухидэ. Он был очень верующим буддистом, и его, очевидно, шокировала та жестокость, с которой Нобунага обошелся с монахами. Совершенно неожиданно для Нобунаги он ворвался и напал на него. Нобунага, однако, успел совершить сэппуку. Мицухидэ провозгласил себя правителем, сёгуном, но пробыл у власти лишь тринадцать дней. Потом его так и называли – «Сёгун тринадцати дней». Другой полководец Нобунаги, Тоётоми Хидэёси – тот самый, который прошел путь от крестьянина до самурая, – примчался мстить за своего господина, разгромил «Сёгуна тринадцати дней» и сам стал правителем Японии.

Хидэёси сумел подчинить север Японии. Прекрасный воин, он усвоил уроки Нобунаги, но одновременно с этим умел вести переговоры. Он знал, что северные даймё не желают ему подчиняться, поэтому пришел на север с большим войском, осадил крепость и велел всем местным даймё явиться к нему. Когда же к нему пришел и подчинился его власти самый знаменитый северный правитель, Датэ Масамунэ («Одноглазый дракон»), стало ясно, что вся Япония легла к его ногам. Совершил он и другую важную вещь: договорился с крупным военачальником того времени – Токугавой Иэясу – об обмене заложниками. Токугава отдал в заложники Хидэёси своего сына, а Хидэёси ему – свою горячо любимую мать. Такая процедура была делом довольно распространенным, но в данном случае – в ситуации, когда более ста лет все воевали против всех и никто никому не верил, – она символизировала взаимное доверие.

И с тех пор они стали действовать вместе. Токугава признал главенство Хидэёси. Хидэёси же мечтал быть сёгуном, но происхождение не позволяло: все знали о его крестьянских корнях. Тогда он вынудил императора и придворных вельмож признать его благородное происхождение, и вдруг нашлись документы, доказывающие, что он выходец из аристократического рода Фудзивара. Таким образом Хидэёси получил разнообразные почетные звания, стал правителем – правда, не сёгуном, а главой правительства. Он построил в Осаке для себя замок, еще более впечатляющий, чем был у Нобунаги, – площадью в квадратный километр, с мощными укреплениями, могучими пушками.

На своем посту Хидэёси произвел несколько важных реформ и принял законы, совершенно изменившие положение самураев. Во-первых, он объявил, что владеть мечом теперь может только самурай (впоследствии это назвали «охотой на мечи»). Надо сказать, что за долгий период войн оружие было практически у каждого жителя, и по решению Хидэёси всех (за исключением самураев) вынудили его сдать. Таким образом, правительство изъяло множество мечей, и в дальнейшем носить их запретили кому бы то ни было, кроме самураев. Во-вторых, законодательно четко разделили занятия разных групп населения. Самураям полагалось только воевать, они не могли ни торговать, ни заниматься земледелием, и под страхом смерти одной группе не разрешалось брать на себя функции другой. Благодаря этому было зафиксировано положение самураев как военного сословия, абсолютно отделенного от остальных.

Кроме того, никакой даймё, даже самый знатный, не мог объявлять войну без одобрения Хидэёси. То есть отныне только он решал, идти против кого-то войной или нет. И в связи с этим возникла довольно странная ситуация: военное сословие – единственное, которому позволялось носить оружие, – существовало, но воевать ему запрещали.

Даймё не могли брать к себе на службу людей, пришедших непонятно откуда, требовалось сначала выяснить, почему человек стал ронином, где его господин, что с ним произошло, действительно ли он самурай. Тем не менее самураи всё-таки пытались устраиваться к новым господам. Более того, в это время самураев нанимали испанцы и голландцы, которые осваивали тихоокеанский регион (например, на Филиппинах), хотя побаивались их и не очень понимали. Существует замечательная история о том, как самураи служили королю Сиама (ныне Таиланд), зарекомендовали себя прекрасными воинами, но какой-то злобный министр их оклеветал. Король приказал всех уничтожить, однако самураи отбились, сели на корабль и уплыли в Японию. Правда, восемь человек в это время отсутствовали – отправились в паломничество по каким-то буддийским местам. Вернувшись, они поняли, что им грозит неминуемая смерть. Король же к этому моменту осознал, что без самураев ему плохо: разные враги узнали, что он их выгнал, и пошли на него войной. Так что он помирился с этими восемью самураями и попросил о помощи. Они согласились и придумали хитрость: предложили королю одеть его войско, состоящее примерно из 500 солдат, в самурайские доспехи. И когда многочисленные враги увидели такую армию самураев, да еще с боевыми слонами, они сразу сбежали – столь славились самураи своим военным искусством. Но всё-таки самураи-наемники – это, скорее, исключение. А в Японии воевать им было не с кем, там наступил мир.

Однако Хидэёси вскоре решил начать войну с Китаем. Сложно понять, хотел ли он просто занять своих самураев или же, как Нобунага, возомнил, будто достиг невероятных высот. Китай в этом регионе был главным государством, обладающим огромной мощью и влиянием. Правила им династия Мин. Кроме того, чтобы добраться до Китая, требовалось пройти через Корею. Японцы попросили у корейцев разрешения пройти, корейцы отказали, и там развязалась жуткая и бессмысленная война. В Корею отправились тысячи самураев, но корейцы дали им неожиданный отпор. Японцы вели себя столь жестоко, что на борьбу поднялось всё население. Началась партизанская война, и самураи застряли в Корее. Стареющий Хидэёси сидел в своем замке в Осаке, уверенный, что Япония побеждает: вассалы так боялись его, что не осмеливались сказать правду.

Кроме того, у него возникли ужасные проблемы с наследником. Он стал господином Японии, которая вот-вот победит Китай, а передавать власть было некому. В конце концов одна из его любимых наложниц, Леди Чача, произвела на свет сына. Однако счастье длилось недолго: ребёнок умер, и Хидэёси потерял надежду стать основателем династии. Скрепя сердце, он сделал своим наследником племянника. Но вдруг его жена родила еще одного сына. Тогда он решил избавиться от племянника. Старый, тяжело переживший смерть первого сына правитель, которого все боялись, к этому моменту, кажется, уже совершенно обезумел. Он приказал не просто убить племянника, а вырезать весь его род, то есть и своих родственников – женщин, детей.

Пребывая в неведении относительно военных действий, Хидэёси предложил китайскому императору начать переговоры. Китайский император, однако, знал, что японцев разбили в Корее, и прислал своих послов, которые вручили Хидэёси китайскую одежду. Тот же, неадекватно воспринимая ситуацию, расценил это как знак подчинения Китая и надел поднесенное платье. В действительности это значило другое: китайский император признавал его правителем Японии и своим вассалом. Когда всё выяснилось (послы отказались кланяться первыми вассалу их императора), переговоры провалились. Японцы, как и корейское население, продолжали нести ужасающие потери в Корее.

И в этой ситуации в 1598 году Тоётоми Хидэёси умер, оставив маленького сына. Понимая это, перед смертью он разработал хитрый план: выбрал пятерых крупнейших даймё Японии (предпочтя тех, кто враждовал друг с другом, чтобы они никак не могли сговориться) и назначил их регентами при своем сыне до тех пор, пока тот не вырастет. Сложилась очень интересная ситуация. Власть принадлежала сыну Хидэёси – Хидэёри, но за него должны были править пятеро регентов. И они, конечно, сразу после смерти Тоётоми Хидэёси начали думать, кто станет главным. Двое из них обладали наибольшим влиянием: Маэда Тосииэ, которому Тоётоми поручил воспитание наследника, и Токугава Иэясу, главный полководец при бывшем императоре. Старый Маэда довольно быстро умер, Токугава тут же переехал в Осаку, и наследник оказался в его руках. Но в этот момент появился другой полководец, Исида Мицунари, невероятно преданный роду Хидэёси и желающий спасти наследника и разбить Токугаву. С огромным войском он пошел против регента.

Друг Токугавы с небольшим гарнизоном встал на защиту его крепости. Они держали оборону несколько дней, пока не осталось всего десять защитников, которые в итоге совершили сэппуку. Однако им таким образом удалось задержать войско, и Токугава смог собрать довольно большую армию, способную дать достойный отпор. В узком ущелье рядом с местом под названием Сэкигахара произошла битва между Токугавой и его противником (ставшая самым масштабным сражением за всю историю Японии). Мицунари занял очень выгодное положение: он блокировал ущелье, его войска и силы его союзников стояли на склонах горы, откуда могли легко атаковать подходившего Токугаву, имевшего к тому же меньшее войско. Однако союзник Мицунари предал его, изменил самурайским принципам: его люди, бросившись с горы в атаку, пошли не против Токугавы, а против войск Мицунари. Токугава в итоге победил.

В 1603 году он стал сёгуном и почему-то сохранил жизнь Хидэёри – сыну своего бывшего господина. Будучи мальчиком, тот не представлял угрозы. Однако, повзрослев, возжелал власти, к чему его подталкивала мать и все недовольные Токугавой. Оппозиционеры сконцентрировались в его замке в Осаке, и он попытался поднять восстание. В 1615 году войско Токугавы, которое использовало огнестрельное оружие и пушки, захватило замок в Осаке, казавшийся неприступным. Естественно, Хидэёри и его мать совершили сэппуку. И на этом череда войн в средневековой Японии завершилась. Если не считать еще одно небольшое восстание, которое будет подавлено, то можно сказать: сёгуны из рода Токугавы обеспечили стране два с лишним столетия мирной жизни – с начала XVII до середины XIX века.

В 1639 году издан приказ о закрытии страны: в Японию перестали впускать европейских торговцев и миссионеров, ограничившись торговыми отношениями с Китаем и Кореей, и такое положение сохранялось до середины XIX века. Самураи же, оставаясь военным сословием, больше не воевали. Они беспрерывно тренировались в военном искусстве, достигали удивительных успехов, однако в реальных войнах не участвовали (что было хорошо для страны, но плохо для них самих). Они обратили внимание на другие искусства: начали писать стихи, занялись философией и тому подобным, сохраняя при этом воинские умения, но одновременно поднимая свое сословие до интеллектуальных высот. Конечно, ходили слухи и о подлых самураях, которые, например, закладывали собственные мечи, чтобы выручить деньги, или даже занимались подпольной торговлей. Да, такое наверняка было – да и как еще могли выживать те, кто не имел земель?

До середины XIX века Япония вела средневековый образ жизни – со всеми его достоинствами и недостатками. В стране сохранялось представление о самурайской доблести. До тех пор, пока в 1854 году у побережья вдруг не появились американские корабли под командованием коммодора Перри, с современным для того времени вооружением. Незваные гости вынудили сёгуна подписать торговый договор с Америкой и допустить желтоволосых варваров в Японию. Это шокировало страну. Японцы поняли: если они хотят сохранить свою независимость и прежний образ жизни, то придется модернизироваться.

Всё это подтолкнуло к реформам молодого императора Муцухито, вступившего на престол в 1867 году, в четырнадцатилетнем возрасте. Известный как император Мэйдзи, Муцухито придумал всё не сам: его окружали сторонники реформ, последовательно проводившие политику европеизации, изменений в стране. И для самураев в этот момент рухнул их старый мир.

Интересно, что примерно тогда же (чуть пораньше) на другом конце Азии османские султаны тоже поняли: то самое войско, которое прежде обеспечивало их величие, – войско янычар – давно стало тормозом развития государства. В конце концов янычар перебили, и началась модернизация Османской империи. В Японии шли похожие процессы: в течение нескольких лет велась борьба между сторонниками сёгуна и сторонниками молодого императора, но сёгун (последний сёгун из рода Токугавы) довольно быстро ушел в отставку, сёгунат пал, и император, что неожиданно, взял власть в свои руки. Вокруг правителя собрались его единомышленники и противники сёгуна, но при этом далеко не все приверженцы императора поддерживали модернизацию. Многие выдвигали лозунг «Да здравствует император! Долой варваров!» – то есть европейцев и американцев.

Эта запутанная борьба разных группировок привела к гражданской войне между сторонниками сёгуна и сторонниками императора. Император вроде бы победил, начались реформы. Но в этот момент среди тех, кто выступал за императора и против сёгуна, подняли головы враги модернизации. При этом выступающие против реформ подчеркивали свою верность самурайским доблестям. Казалось бы, подобного не могло происходить в XIX веке, и всё же… Во главе противников модернизации стоял мощный клан Айдзу, который поднял восстание. На борьбу встали вассалы клана – люди разного возраста. Они объединялись в отряды, которым давали красивые названия, в частности, юноши 16–17 лет образовали «Отряд Белого Тигра». Когда замок Айдзу – центр сопротивления – осадили правительственные войска, «тигры» вышли навстречу противнику, а отойдя от замка, обернулись и увидели, что замок горит. Они решили, что замок взят (это была ошибка, на тот момент их сторонники еще успешно сопротивлялись), и двадцать юных воинов совершили сэппуку. Девятнадцать из них погибли. Двадцатого подобрали живым, он дожил до 30 лет, а после смерти его похоронили вместе с отрядом «тигров», к которым в Японии до сих пор относятся с почтением. Замок пал лишь через несколько дней, и после этого более двухсот мирных жителей (женщины, старики, подростки) тоже совершили сэппуку, чтобы уйти вслед за своими господами.

Примерно в те же годы произошло восстание, организованное Сайго Такамори – приближенным императора Мэйдзи. Такамори поддерживал императорскую власть, выступал против сёгуна, но, не желая модернизации, отошел от двора. В своих владениях он создал частные школы – по сути, военные училища, – в которых формировал свою самурайскую армию. С этой армией он позже и отправился на штурм очередного замка. Интересно, что рассказы о том восстании во многом повторяют старинные сказания о самураях. Вышли они во время сильной метели – так и сорок семь ронинов отправились мстить, когда мела метель. Перед последней битвой Сайго Такамори – человек XIX столетия – вел себя как полагалось самураю: исполнял ритуальный танец, играл на лютне, пил саке со своими собратьями, то есть совершал ритуальные действия, словно полководец XVI века. Естественно, когда его войско проиграло, он совершил сэппуку.

Япония стала проводить очень быструю и удачную политику модернизации и европеизации. В течение первых лет правления императора Мэйдзи сословие самураев было упразднено. В конце XIX – начале XX века самураев несколько подзабыли, но в 1930-е годы, с усилением милитаризации страны (когда Япония в очередной раз начала покушаться на Корею и Китай), самурайское наследие – правда, в его худшем виде, – снова оказалось востребованным. Тем самым «белым тиграм» – мальчикам, покончившим с собой, – установили памятник на холме Иимори, где находятся их могилы. Муссолини, заключивший союз с Японией, пожертвовал для этого колонну из Помпеи, увенчанную римским орлом.

Самурайский культ постепенно начал возрождаться. После поражения Японии во Второй мировой войне жизнь людей существенно изменилась. И сегодня самураи с их кодексом, мечами, прекрасными стихами, доблестями – это, с одной стороны, часть поп-культуры (красивые, увлекательные, романтичные истории, которые хорошо продаются в виде фильмов, книг, игр и т. п.), а с другой – важная составляющая японского наследия, которую пытаются возродить консервативные милитаристические круги.

Удивительная попытка воскресить самурайские доблести – история выдающегося японского писателя Юкио Мисимы. Наверное, никто не рассказал о его странной жизни (и смерти) лучше, чем Григорий Чхартишвили, и потому мы закончим эту главу цитатами из его книги «Писатель и самоубийство»:

«Пьесы Мисима писал следующим образом: сначала – финальную реплику, потом весь текст, начиная с первого действия, без единого исправления. Так же поступил он и с пьесой собственной жизни. Когда финальный эпизод был придуман, остальное выстроилось само собой.

Вспарывать мечом хилое, жалкое тело, доставшееся Мисиме от природы, было бы надругательством над эстетикой смерти. Поэтому писатель пятнадцать лет превращал себя в античную статую, ежедневно по много часов проводя в гимнастическом зале. Добился невозможного – стал истинным Гераклом. Выпустил фотоальбом, позируя обнаженным в разных позах: пусть потомки видят, какой прекрасный храм был разрушен». (Слово «храм» здесь использовано не случайно, ведь знаменитая книга Мисимы – переведенная, кстати, Чхартишвили – «Золотой Храм» повествует о том, как был сожжен прекрасный буддийский храм.)

«Другое препятствие: харакири во второй половине XX века выглядело анахронизмом. Могли счесть сумасшедшим, а то и высмеять. Красота не терпит смеха, она возвышенна и трагична. И Мисима решил эту проблему с присущей ему обстоятельностью. Западник, светский лев и нигилист, он в последние пять лет жизни внезапно поменял убеждения: стал ревнителем национальных традиций, ультраправым идеологом, отчаянным монархистом. Задуманный финал предполагал массовку, роль которой была отведена членам “Общества щита”, студенческой военизированной организации, содержавшейся за счет писателя.

Оставалось только закончить главный труд – тетралогию “Море изобилия”. В день, когда Мисима поставил последнюю точку в четвертой части, он поставил точку и в своей жизни. Куда уж символичней». (В этот день Мисима попытался произвести военный переворот, который, конечно, был обречен на провал.)

«Спектакль получился дорогостоящий, со сценическими эффектами и огромным количеством зрителей. Без огнестрельного оружия, с одним только самурайским мечом, Мисима и четверо его юных помощников взяли в заложники коменданта одной из столичных военных баз. Потребовали собрать солдат, и писатель, писаный красавец в элегантном мундире и белых перчатках, подбоченясь, призвал воинов идти на штурм парламента. Над базой гудели полицейские вертолеты, за забором метались журналисты. Военные, разумеется, ни на какой штурм не пошли – и слава богу, потому что тогда Мисима просто не знал бы, как быть дальше.

Вполне удовлетворенный, писатель проклял утративших самурайский дух солдат, удалился во внутреннее помещение и взрезал себе живот. Всё было продумано до мелочей: мундир надет на голое тело, в задний проход вставлена ватная пробка [это тоже часть сэппуку, чтобы никакие газы не испортили ритуал], секундант стоял с мечом наготове. Правда, голова с плеч слетела лишь после четвертого удара, но в этом Мисима не виноват. Он сделал всё, что мог. И его рука, в отличие от руки бедного секунданта, не дрогнула – разрез на животе получился длинным и глубоким.

С того дня началась большая слава Мисимы. Он стал и, наверное, останется для мира Главным Японским Писателем».

Эта жуткая история гибели замечательного писателя Юкио Мисимы, с одной стороны, наверное, представляет собой странный спектакль, который мог прийти в голову лишь изысканному богемному литератору; но, с другой стороны, она свидетельствует о том, что наследие самураев продолжает жить. Может быть, в тех формах, которые вызывают у нас ужас, а не восторг (который мы испытываем, когда смотрим фильм о событиях XVI века). И, наверное, эту часть японской культуры всегда следует учитывать, когда мы размышляем о Японии.

Что мы представляем, когда говорим о викингах? Огромный корабль – драккар – со страшной головой дракона, закрепленной на носу. На нем – злобные гиганты в рогатых шлемах, которые вот-вот высадятся на берег и начнут крушить всё на своем пути.

Однако эта картинка, скажем прямо, не совсем соответствует действительности. Во-первых, уже, наверное, общеизвестно, что рогатых шлемов у викингов не было: так их изображали романтически настроенные художники XIX века, и с тех пор подобный образ закрепился. Шлемы, кстати, они иногда носили войлочные, а не металлические – такие толстые шапки, которые тоже защищали голову. Во-вторых, рост. Сегодня жители Скандинавии и правда довольно высокие. Но так ли было во времена викингов, в период с VIII по XI век? Оказывается, нет. Когда-то я со своими учениками добралась на байдарках до Старой Ладоги – древнего перевалочного пункта на пути из варяг в греки. И археолог, который водил нас, спросил: «Знаете, какой средний рост человека, найденного здесь в захоронениях?» Конечно, все начали выкрикивать: «Два метра! Метр девяносто!» А он ответил: «Метр сорок четыре». Настоящий гном – Гимли, сын Глоина из «Властелина колец».

Это, конечно, странная цифра, с тех пор я ее нигде не встречала. Считается, что средний рост викинга – метр семьдесят. Тоже не гигант по сегодняшним представлениям. Очевидно, они отличались очень широкими плечами – логичное предположение, если вспомнить, что боевой топор являлся тогда основным оружием.

Когда-то один мой норвежский коллега, тоже учитель истории, рассказывал мне и другому коллеге о викингах. Он приготовил для нас список вопросов, и мы благополучно сели в лужу, потому что в ответах воспроизвели все стереотипы. В частности, он спросил, какую пищу предпочитали викинги. Я, конечно, ответила, что мясо, сразу представив жаренную на костре здоровенную ногу барана. А он сказал: «Ничего подобного. Главной едой у них была каша». Это поразило меня: как могли наесться кашей здоровые мужчины, которые плавали на кораблях и сражались? Думаю, они добавляли туда всякие жиры и, вероятно, брали с собой вяленое мясо. Но всё же это существенно отличается от наших представлений.

Мы не очень хорошо понимаем, откуда взялось слово «викинг». Викинг – это и человек, и сам морской поход, в основном грабительского характера. Говорили: «Ушел в викинг», – и тот, кто ушел в викинг, назывался викингом.

Насчет происхождения слова ученые выдвигают разные версии. Возможно, оно возникло от корня – вик-, который на разных скандинавских языках означает бухту или залив (отсюда, например, название города Рейкьявик). Есть мнение, что слово «викинг» образовалось от глагола, который означал «отклоняться, уходить в сторону», то есть это человек, ушедший от обычной жизни, уплывший куда-то на корабле.

В любом случае та эпоха у нас ассоциируется прежде всего с морем, с морскими походами. Но при этом надо понимать, что важнейшей частью жизни скандинавов (для которых море значило невероятно много) был тот участок земли, который они сумели захватить и освоить. Да, земля в Скандинавии не слишком плодородная. И, казалось бы, зачем так держаться за нее, что она принесет? И всё же это часть человека, его мир. Арон Яковлевич Гуревич, замечательный специалист по средневековой Скандинавии, в своей прекрасной книге «Походы викингов» пишет: «Человек и усадьба были неразрывно связаны между собой. Эта связь считалась священной».

Такое положение отражено и в мифах. Мир в представлении скандинавов делился на три части. Тот мир, где жили люди, – Мидгард (срединный), но буквально это значит «мир внутри изгороди». То есть огромная усадьба. А вот тот мир, где обитали всякие чудища, располагался на окраине, за изгородью. Неслучайно действие саг часто разворачивается на кораблях, во время путешествий.

Хутора находились на значительном отдалении друг от друга. Селиться деревнями было практически невозможно – для этого не хватало земли. Холмистый рельеф Скандинавии разобщал людей, вынуждая их расселяться по разным долинам, довольно далеко друг от друга. На хуторе жила большая семья: хозяин, его жена, его дети (возможно, взрослые дети – тоже с женами), другие домочадцы, слуги. Они обрабатывали землю и с этого кормились. Такая жизнь сильно развивала самостоятельность. Человек – сам хозяин в своей усадьбе, никакие соседи ему не указ. Жители одной местности, конечно, собирались на тинг (народное собрание), чтобы решать насущные вопросы. Случались у них и альтинги – общие собрания всей земли, всей страны. Но все-таки большую часть времени владелец усадьбы был сам по себе, и это во многом определяло независимость человека и его семейства.

Когда скандинавы начали осваивать Исландию – это произошло где-то в конце X века, – остров пустовал. И, согласно правилу, каждый человек мог взять себе такой надел, который сумел бы обойти за день с горящим факелом в руке, разводя на границах участка костры. Либо площадь, которую обойдет женщина, ведущая за собой корову. То есть довольно приличную территорию.

Так как места поначалу было довольно много, то, отправляясь в путешествие, брали с собой столбики от кресла хозяина. В больших семьях все сидели на скамьях, а хозяин – на стуле с подлокотниками, возможно, даже с балдахином. И брали резные столбики, на которых покоился балдахин. Сиденье главы семьи – место священное, символ его власти. Когда отец умирал, наследник садился на его место, и это являлось символическим моментом его вступления в права. Подплывая к суше (скажем, к той же Исландии или Фарерским либо Оркнейским островам), столбики бросали в воду. Куда волна их прибивала, там и следовало селиться – по указанию богов. Есть легенда, что один человек, умерший в пути, завещал бросить его гроб в море и сыну велел поселиться там, где его прибьет.

К сожалению, жизнь в этих северных краях была жесткая, люди часто голодали. Поэтому, например, долго существовал обычай (дошедший даже до христианских времен), когда новорожденных детей – наверное, в основном девочек – оставляли в пустынном месте на погибель. Если отец брал новорожденного на руки – значит, он его признавал. Но порой и не брал, а велел отнести подальше. Теоретически малыша кто-то мог подобрать, но чаще всего он погибал.

В начале XI века норвежский король стал давить на исландцев – по большей части язычников, – вынуждая их принять христианство. Они собрались на альтинг, судили и рядили, не зная, как поступить, и наконец выбрали самого уважаемого человека – что характерно, язычника – и поручили решать ему. Он ушел в шатер, попросил ему не мешать, лег там и думал целый день. А потом вышел и объявил: «Будем христианами». Очевидно, он понял, что с норвежским королем лучше не связываться. И они приняли христианство, хотя оговорили право сохранить некоторые обычаи – в частности, обычай бросать детей (вероятно, важный для них).

Придерживались они и других жутких традиций. Надо заметить, что скандинавы имели рабов – не таких, как в Риме, но всё же людей, которых покупали, продавали, использовали для работы. Были среди них и вольноотпущенники, которые, однако, сохраняли некие связи с бывшим господином. И вольноотпущенник, не способный прокормить своих детей, должен был вырыть яму и посадить их туда. А его бывший хозяин, который всё еще нес за него ответственность, мог выбрать из этой ямы самого крепкого (словно котенка или щенка) и забрать на воспитание.

В голодные зимы в Исландии порой убивали стариков – так и они не мучились, и лишние рты кормить не приходилось.

Общались люди прежде всего посредством моря. Как замечательно пишет Гуревич: «Если горы разъединяли, то море часто соединяло жителей Скандинавии». Вспомним береговую линию Норвегии и Швеции, всю испещренную фьордами – маленькими и большими, – где швартовались корабли. Такое побережье удобно для мореплавания (то же можно сказать и о Балтийском море). Так что с древнейших времен население передвигалось на лодках и кораблях – как по морю, так и по рекам. Время появления первых лодок нам не известно. Одно из самых древних дошедших до нас изображений относится примерно к III–IV векам нашей эры: на нем мы видим небольшое судно – скорее всего, однодеревку, выдолбленную из ствола дуба, – в котором сидят гребцы с веслами.

Спустя несколько веков корабли изменились принципиально – тем самым существенно преобразовав жизнь скандинавов. Археологии нашли погребения знатных людей, которых хоронили в кораблях, и видно, что к V–VI векам произошли значительные перемены. Во-первых, у судна появился большой киль, который обеспечивал ему хорошую остойчивость, позволяя уверенно ходить по морю, а не только по рекам. При этом корабли оставались плоскодонными, чтобы передвигаться по неглубоким водам. Благодаря конструкции, они могли подходить к берегу носом или кормой, там и там они имели острые окончания – впоследствии преобразованные в штевни (форштевень, ахтерштевень), – покрытые резьбой. Корабль мог уткнуться носом в берег, а потом – отойти и поплыть вперед кормой, не разворачиваясь, что тоже существенно облегчало процесс. Кстати, во время боя на носу стояли самые мощные воины.

Все народы, жившие у моря, в какой-то момент понимали, что штука, которая будет ловить ветер, сильно облегчила бы передвижение на судне. И где-то между III и V веками кто-то придумал воткнуть в дно корабля мачту, а на ней укрепить и поднять парус. Роскошные викингские паруса – шерстяные, обычно полосатые (красно-белые, или сине-белые, или синие) – увеличили скорость и маневренность кораблей. Можно было сидеть на веслах (на длинных кораблях насчитывалось до 30 пар весел), можно было поднимать парус. При этом во время битвы (очевидно, чтобы облегчить мобильность и заодно сохранить ценное оборудование) парус и мачту снимали и клали на дно.

Борта делались из достаточно тонких досок. Планки укладывали внахлест и присоединяли к остову, поэтому корабль получался гибким, эластичным и мог переносить довольно сильные шторма. Всё вышеперечисленное, конечно, открыло невероятные возможности для путешествий. И в какой-то момент скандинавы, прежде ходившие по своим рекам и по морю вдоль побережья, вышли на морские просторы.

По мнению исследователей, эпоха викингов условно началась в 793 году, когда скандинавы напали на Линдисфарн. Линдисфарн – это маленький приливный остров у побережья Англии. Во время отлива до него можно дойти по земле. В VII веке там образовался христианский монастырь. Монахи жили более или менее уединенно и занимались своими монашескими делами – пока на горизонте не возникли страшные корабли с полосатыми парусами. Мореплаватели подплыли и высадились на острове, разграбили монастырь, поубивали большую часть его обитателей, захватили ценности и уплыли. Тогда еще никто не понимал, что это за жуткие люди. Но именно с этого начались викингские походы – грабительские экспедиции, во время которых разбойники налетали на поселения, забирали все ценности, разрушали и жгли то, что не могли унести, кого-то уводили в плен. Двигались они в разных направлениях. Прежде всего норвежцы осваивали острова в Атлантическом океане, к югу от Норвегии, – Фарерские, Шетландские, Оркнейские, Гебридские, – постепенно сдвигаясь всё южнее. Спустя время от них всё чаще страдало побережье Англии, Шотландии, Ирландии.

Викингов особенно привлекали монастыри и церкви с их сокровищами. Ирландские монахи довольно быстро поняли, что любой их монастырь – приманка для налетчиков, и начали возводить высокие круглые башни, в которые прятались, увидев на горизонте корабли. Проникнуть в такую каменную башню викингам не удавалось, а сидеть возле нее в осаде не было смысла, так что они грабили монастырь и уходили. Монахам же приходилось отстраивать всё заново.

Подобное творилось в течение довольно долгого времени. Викинги существенно разграбили побережье европейских стран – Франции, Италии. Вся Европа молилась о спасении от этого «норманнского ужаса», приходящего с севера.

В тот период на территории Скандинавии только начинали складываться государства. Там уже было достаточно знатных людей: конунги (вожди), малые конунги, которые владели небольшими земельными наделами, ярлы (на ступеньку ниже – как наши князья). Любой вождь мог собрать отряд и отправиться в военный поход – куда-нибудь, скажем, в Ирландию, на поиски богатств. За Ирландию в IX веке бились разные отряды норвежских и датских конунгов: то норвежцы там укреплялись, то датчане их выгоняли. В какой-то момент датчане разбили норвежцев и часть награбленного пожертвовали церкви. И ирландский хронист отметил, что датчане – это люди, не лишенные благочестия.

В своих грабительских походах викинги добирались до удивительных мест. В сагах есть упоминания о хождениях в землю сарацинов – очевидно, в Арабский халифат. На мраморном льве, привезенном в Венецию из греческого города Пирей (там лев прежде стоял в гавани), какие-то викинги нацарапали руны. Что именно там написано – непонятно, но я так себе и представляю, как они мечом высекли: «Хальвдан и Харальд были здесь» (это желание увековечить свое присутствие возникало у людей всегда).

Со временем викинги начали потихоньку подниматься по рекам в глубь стран. Так они добрались, например, до английского Йорка, который впоследствии стал важнейшим викингским центром, именуемым Йорвик. Во Франции пробирались по Сене, и один знаменитый викинг, Рагнар Кожаные Штаны (герой многих саг, победивший жуткого змея, который не мог его укусить из-за толстых штанов), добрался до Парижа, устроил там разгром и повесил 111 пленных – в жертву Одину. Потом по Сене вернулся к океану и, очевидно, благополучно попал домой. Считается, что жизнь Рагнара закончилась не очень хорошо. Как рассказывают саги, его сыновья начали совершать невероятные подвиги, но ему не понравилось, что их слава превзошла его собственную, и он решил завоевать всю Англию всего на двух кораблях. Однако не вышло: его разбили, взяли в плен. Один из английских королей якобы бросил его в яму со змеями, и там никакие кожаные штаны ему не помогли – он принял мучительную смерть. Хотя, возможно, это сказка.

Проникая в глубь материков, викинги оставляли свои базы – как это произошло в Йорвике. Укрепились они и в Нормандии. Так, в начале X века знаменитый викинг Ролло́ (или Ро́лло, а может, Рольф) получил Нормандию в управление от французского короля и стал, таким образом, его вассалом. Король, правда, дрожал от ужаса и понимал, что этот вассал вряд ли будет ему подчиняться. Как гласит легенда, в знак поклонения вассалу следовало поцеловать королю ногу. Ролло поручил это подчиненному, а тот нагнулся, но схватил короля за ногу и поднял. Монарх упал, все засмеялись. Можно себе представить, что он при этом чувствовал.

Постепенно грабительские походы по побережью переросли в походы на материк, где викинги начали оседать. Но к концу IX века им все-таки уже оказывали сопротивление. О них уже более-менее знали и понимали, как они сражаются. Самый знаменитый человек, который вступил в борьбу с викингами (датчанами в данном случае), – это английский король Альфред Великий, правитель Уэссекса, сильнейшего на тот момент королевства. Он взошел на трон, когда Англия находилась в совершенно отчаянном положении: датчане приходили снова и снова, разоряли поселения, занимали территории – и уже захватили те, что потом будут названы Dane Law (или Данелаг) и станут жить по датским законам.

Альфред был удивительным человеком. Рассказывают, что во взрослом возрасте он увлекся самообразованием и чтением, приказывал переписывать книги. Согласно легенде, однажды он по непонятной причине долго не начинал битву, а потом выяснилось, что правитель просто дочитывал интересную книгу. Сохранилась даже палочка, которой он, вероятно, водил по строчкам. И этот книжник, тихоня проявил себя искусным воином, опытным и мужественным. Хотя удача не сразу ему улыбнулась. В любой детской книжке по истории Англии можно встретить упоминание о том, как Альфред скрывался от врагов на болотах. Какая-то крестьянка приютила его и, не зная, кто он такой, поручила ему печь лепешки, а сама ушла. Он же, задумавшись о военных делах, сжег эти лепешки и получил нагоняй от хозяйки.

В конце концов он справился с датчанами. Победил их и даже вступил с ними в переговоры, поступив очень мудро – направив к ним миссионеров. Датчане постепенно принимали христианство, и договариваться становилось проще. В итоге они достигли некоторого компромисса: часть территорий осталась у захватчиков, но остальные земли Альфред уберег и таким образом сумел сохранить свое государство.

Подобное происходило в разных местах. Датчане добрались даже до арабской Испании, но туда пришел большой флот. Как написал один арабский хронист: «Море, казалось, заполнили темные птицы, сердца же наполнились страхом и мукою». Арабы викингов разгромили. В Севилье на пальмах повесили огромное количество захваченных в плен, 200 отрубленных голов отправили в Северную Африку, чтобы показать, какие враги к ним приходили.

И тем не менее не везде удавалось остановить нападения северян. Захватчики двигались всё дальше и дальше: датские земли образовались в Англии, затем шведские – в Нормандии; на юге Италии, на Сицилии, возникло Нормандское королевство. Вскоре началось движение на Запад.

Скандинавский мореплаватель Эрик Рыжий, чей отец из-за убийства своего отца покинул Норвегию и переселился в Исландию, очевидно, унаследовал от родителя буйный нрав. Изгнанный около 980 года из Исландии, он отправился дальше на Запад и добрался до острова, который трогательно назвал Гренландией («Зеленой страной»). Он объяснял, что такое название всем понравится и люди поедут туда, думая, что там лежат прекрасные плодородные земли. В те времена, правда, Гренландия не была настолько покрыта льдом, как сегодня, – из-за более теплого климата. Эрик поселился там, а его сын Лейф Счастливый отправился еще западнее: некий Бьярни рассказал ему, что ходил по океану дальше на Запад и видел там какую-то землю.

Как рассказывает нам сага, Лейф обнаружил три страны. Одной из них он дал имя Хеллуланд («Страна плоских камней») – предположительно, это Баффинова Земля. Потом он обнаружил Маркланд («Лесную землю»). И наконец, Винланд – скорее всего, это остров Ньюфаундленд. Таким образом викинги добрались до Америки.

Параллельно с наглыми грабежами они, однако, занимались и совершенно другими делами. Арон Яковлевич Гуревич пишет: «Наряду с викингом, захватывавшим торговые корабли и чужие богатства, всё более отчетливо вырисовывается фигура купца, занимавшегося регулярной торговлей». Разумеется, торговля и пиратство во все времена ходили рядом – что у древних греков, что у северян. Торговец мог захватить чей-то корабль, а пират мог поторговать. Но все-таки викинги создали очень четкие, протяженные, приносившие невероятный доход торговые пути, по которым постоянно передвигались.

Все слышали о пути из варяг в греки – в IX–X веках самом богатом торговом маршруте Европы. На Западе торговля особо не велась, а на дороге, пролегающей от Балтийского моря через Восточную Европу в Визанию, товарооборот был огромный, ведь в конце располагался манящий всех Константинополь. И в IX–X веках здесь стали появляться крупные торговые центры, города. Численность их населения доходила до тысячи, а то и до двух тысяч человек – немалые цифры для Скандинавии того времени.

В Ютландии торговой Меккой викингов был датский город Хедебю. В эпоху Карла Великого (в начале IX века) датчане опасались угроз со стороны государства франков и потому начали возводить целую систему укреплений из земли, глины, дерева, которые впоследствии образовали мощный датский вал. Кроме того, Ютландия обеспечивала удобный проход для торговцев. Путь из Балтийского моря в Северное пролегал через сложные и опасные (из-за пиратов) проливы Каттегат и Скагеррак. Но имелся и другой вариант, более надежный: до Хедебю дойти по реке, там поторговать и сделать запасы, потом около 18 километров протащить корабли волоком (не исключено, что на специальных повозках) и дальше по другой реке выйти в Северное море. Благодаря этому город вскоре расцвел, в него стекались товары со всех концов Европы и из Азии. Правда, в 1050 году его разорил и сжег дотла знаменитый король Норвегии Харальд Суровый (Харальд Хардрада).

У шведских викингов был город Бирка, расположенный на острове Бьёрке, – конечный пункт торгового пути, связывавшего Скандинавию с Арабским халифатом. Об этой его роли свидетельствуют совершенно фантастические археологические находки: византийские товары, китайский шелк, десятки тысяч арабских, английских, немецких монет, керамика, ткани – невероятные богатства. Там обнаружено множество погребений знатных людей, в том числе купцов, захороненных с оружием, украшениями и разнообразными привозными вещами.

В конце Х века Бирка потеряла свое значение, и насчет причин существуют разные мнения. Возможно, город кто-то разграбил, или обмелели водоемы вокруг – и к Бирке стало неудобно подходить кораблям. Согласно одной интересной версии, это произошло из-за киевского князя Святослава. Как мы знаем, во второй половине X века он совершал походы на Волгу, разграбил город Булгар и Хазарский каганат. И, таким образом, помешал торговле на волжском пути, которая тоже замыкалась на Бирке. Удивительно, насколько тесно на самом деле были связаны хазары, арабы, шведы и Киевская Русь.

С упадком Бирки поднялся другой центр – остров Готланд. Расположенный ближе к маршруту Хедебю – Старая Ладога, он вел активную торговлю через Новгород.

Таким образом, понятие «викинг» следует воспринимать шире, чем просто грабительскую вылазку: викинги нередко совершали торговые походы, а также путешествовали в поисках новых, необжитых земель. Кроме того, они нанимались на службу в другие государства – скажем, в войсках князя Владимира и Ярослава Мудрого состояло немало викингов.

Тот же самый Харальд Хардрада сначала служил у Ярослава Мудрого и был влюблен в его дочь, а потом отправился в Константинополь. Знаменитая варангская (варяжская) гвардия византийских императоров сыграла важную роль в истории Византии. До сих пор на мраморном парапете верхнего этажа Святой Софии в Стамбуле можно увидеть руны, которые выцарапал в IX веке, очевидно, скучавший на церковном богослужении викинг. Теперь надпись «Хальвдан был тут» является замечательным памятником той эпохи.

Все эти путешествия – связанные с грабежами, переселением, торговлей, – конечно, значительно отразились на жизни Западной и Восточной Европы. Возникали новые силы, складывалась новая политическая обстановка, тут и там разгорались войны. И, безусловно, это сильно повлияло на развитие самой Скандинавии, куда стекались богатства, где усиливалась знать.

Давайте представим себе вождя – скажем, ярла или даже кого-то помельче. Ему подчиняется определенная территория, на которой он считает себя совершенно независимым. Да, над ним стоит конунг, но здесь он главный, и его в какой-то мере содержат люди, населяющие эту местность. Они привозят продукты в его усадьбу, чтобы он мог устраивать пиры (какой он вождь без пиров?). Пир – это не просто угощение воинов, это братание, общение, возможность поделиться своей удачей, чему викинги придавали большое значение. Кроме того, люди, живущие под началом вождя, снаряжали его корабль. А кто-то из них отправлялся с ним в походы.

Мне очень нравится одна история о викинге, который ничего не боялся и чувствовал себя полностью свободным от чужой воли. В ирландской «Саге об Эрике Рыжем» рассказывается о гибели Бьярни, сына Гримольфа, который плавал к берегам Америки: «Когда корабль стал тонуть, Бьярни приказал своим людям перейти в лодку. Лодка, однако, не могла поднять всех, и тогда решили бросить жребий, кому садиться. По жребию вышло, что садиться в лодку должен был Бьярни и с ним почти половина людей. И вот все, кому выпал жребий, сели в лодку. Когда они уже были в лодке, один молодой исландец, спутник Бьярни, сказал: “Неужели ты бросишь меня здесь, Бьярни?” Бьярни отвечает: “Так выходит”. Исландец говорит: “Другое ты обещал мне, когда я покидал отцовский дом в Исландии, чтобы ехать с тобой!” – “Я не вижу другого выхода, – говорит Бьярни. – Что ты предлагаешь?” – “Я предлагаю, чтобы мы поменялись местами, ты пойдешь сюда, а я туда”. Бьярни отвечает: “Что ж, пусть будет так. Я вижу, что ты во что бы то ни стало хочешь жить и очень боишься умереть”. И они поменялись местами. Молодой исландец сел в лодку, а Бьярни перешел на корабль, и говорят, что Бьярни и все, кто остался с ним на корабле, погибли в червивом море.

А те, кто был в лодке, поплыли своей дорогой и достигли берега, и рассказали об этом случае»[1].

Характерно, что автор саги назвал имя Бьярни, а имя парня, который струсил и потребовал обмена, не упомянул. Потому что для скандинава трусость – качество очень позорное. Позорнее – только вернуться из боя, в котором погиб твой вождь.

Таковы викинги, воинственные суровые люди, для которых война – главное в жизни, для которых их мечи – живые существа, как и их корабли. Мы знаем, что и тем и другим они давали имена. Например, у Беовульфа, героя англосаксонского эпоса, один меч назывался «Нэглинг» (то есть «Режущий»), а другой – «Хрунтинг» («Пронзающий»). Вот откуда Толкин взял все свои названия мечей. У других героев саг есть меч Фотбит («Ногорез»), Фьяревавнир («Усыпитель жизни»), «Серый клинок», «Пламя битвы», Брюньюбитр («Прокушу броню»), «Бронерез», «Негодяй» и почему-то даже «Котенок», которого передавали из рук в руки. Такие независимые, буйные…

Мне нравится, как в исландской «Саге о Ньяле» описана ссора, происходящая на тинге. Автор говорит: «Гуннар был так спокоен, что его держал всего один человек». И мы можем лишь представить, какие страсти за всем этим пылают. Конечно, они никому не хотели подчиняться.

Есть история о том, как некий лагман (важный человек, который знает законы, зачитывает их на тинге и следит за их исполнением) отказался служить шведскому конунгу. Объяснил он это замечательно: «Не меньше чести, чем у ярла [то есть у знатного князя], быть бондом [независимым воином] и свободно говорить, что вам захочется, даже при конунге». Это для них очень важно. Так они представляли себе независимую военную, вольную жизнь.

Удивительное дело: из того, что я говорю, складывается образ жутких пиратов, разбойников, которые всё громили своими мечами и секирами, зацепляли крюками вражеские корабли и всех там убивали. И одновременно эта кровавая, жестокая эпоха породила поэзию скальдов – настолько утонченную, что сегодня требуются невероятные усилия, дабы в ней разобраться. Их стихи содержат целые цепочки сравнений, нанизанных одно на другое, и больше походят больше на магические заклинания. Викинги их, очевидно, слушали – иначе зачем бы они брали скальдов с собой в походы и щедро одаривали их. Для них было важно, какими они останутся в истории.

Кроме того, известно, что викинги любили играть в настольные игры. Об этом свидетельствуют, например, дивной красоты резные шахматные фигуры с острова Льюис, принадлежавшие, вероятно, знатному человеку. Играли они и во что-то наподобие костей, нардов.

Посмотрим на замечательные примеры скальдского творчества. Кто такой «расточитель янтаря холодной земли кабана-великана»? Начинаешь расшифровывать – и всё оказывается очень просто: «кабан-великан» – это кит, «холодная земля кабана-великана» – море, естественно, «янтарь холодной земли кабана-великана», то есть янтарь моря – это золото, а расточитель золота – человек, причем уважаемый. Скальд восхваляет конунга – расточителя золота, который ломает золотые браслеты и дарит своим.

Или еще одна длинная нитка бусин: «метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев». Какого коня ставят на зиму в корабельный сарай? Понятно, речь идет о корабле; сравнение корабля с конем вообще очень распространено. «Луна коня корабельных сараев», то есть луна корабля – это щит, щиты вешали на борта. «Ведьма луны коня корабельных сараев» – ведьма щита или то, что причиняет щиту вред: топор, секира. «Вьюга ведьмы луны корабельных сараев» – вьюга секир. Битва! «Огонь битвы» – меч. А «метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев» – человек.

Самый знаменитый поэт среди викингов (по крайней мере, в Новой истории) – всё тот же норвежский конунг Харальд Хардрада, за которого Ярослав Мудрый долго отказывался выдавать свою дочь. Оскорбленный Харальд уехал в Константинополь, совершал там подвиги, зарабатывал и писал стихи. Он описывал битвы и каждый куплет заканчивал словами: «А дева в Гардарике [то есть на Руси] знать меня не хочет». Или в переводе Батюшкова: «А дева русская Гаральда презирает». Позже Елизавету Ярославну все-таки выдали за него.

Странными людьми были эти викинги.

Существует удивительная легенда, которая вызывает у ученых большие споры. Некоторые считают ее сказкой, другие же склонны усматривать в ней долю истины.

Саги рассказывают о странном городе Йомсборге, расположенном, вероятно, где-то на побережье Балтийского моря. Круглая, окруженная стенами крепость, видимо, являлась чем-то вроде Запорожской Сечи. Гавань ее вмещала 360 кораблей – фантастическая цифра. Жили в Йомсборге только викинги, воины старше 18 и моложе 50 лет, других (включая женщин) туда не пускали. Там соблюдалась строжайшая дисциплина: запрещалось отлучаться больше чем на три дня, добыча делилась поровну, любые конфликты между викингами пресекались, а нарушители порядка изгонялись из общины. В этом удивительном городе обитали и совершали подвиги многие великие витязи.

Считается, что в конце концов Йомсборг разгромил один из норвежских королей. Следов этой крепости не обнаружено, и потому ее существование вызывает сомнения. Правда, археологи нашли остатки нескольких абсолютно круглых крепостей, и самая знаменитая из них – Треллеборг (в переводе, вероятно, «крепость рабов» – видимо, ее строили рабы). В этих необычных рингфортах, круглых крепостях (действительно совершенно круглых, с невероятной точностью выверенных по сторонам света), бо́льшая часть захоронений – скелеты молодых мужчин. Находят, правда, и некоторое количество женских и детских скелетов. То есть воины явно нарушали запреты (если они и были). Хотя видно, что женское поселение располагалось в стороне, у стены, и основными обитателями крепостей всё же являлись молодые мужчины.

При этом круглые форты Ирландии – это большая загадка, потому что больше нигде в Европе подобных построек нет. Бывали круглые укрепления, но нигде они не обладали столь идеальными пропорциями. Есть предположения, что возводили их византийские или арабские инженеры. Правда, неясно, откуда они взялись и зачем такое строили. Все размеры этих фортов соотносятся с древнеримской мерой длины – с так называемым римским футом, равным примерно 29 сантиметрам. Вообще, скандинавы поддерживали контакты с древними римлянами. Однако форты относятся к X веку – Древнего Рима уже давно не существовало. Да и римские постройки (например, лагерь римского легиона) – обычно прямоугольные. Здесь же круг. Поэтому вопрос с римским футом остается нерешенным.

Ясно лишь одно: в каждой такой мощной крепости обитали от тысячи до полутора тысяч воинов. Это свидетельствует о начале важных перемен: Скандинавия уже не распадалась на маленькие владения конунгов и ярлов, в ней постепенно укреплялась королевская власть. Ведь огромные крепости с большими войсками, скорее всего, мог содержать только король.

По захоронениям хорошо видно, как богатела знать. Например, мы можем вспомнить о дубовом, покрытом резьбой корабле из Осеберге, который относится, судя по всему, к IX веку. В нем были похоронены две женщины, одна из них, предположительно, знатная – возможно, королева из шведского рода Инглингов. Другая – наверное, ее служанка, но это лишь версия. Одеты они в тонкие шерстяные платья, что уже являлось признаком богатства. С ними погребено множество вещей, потрясающая колесница, 14 лошадей, 3 собаки. Судя по зубам одной из женщин, она пользовалась при жизни железной зубочисткой, что в то время могли себе позволить немногие. (Эта Осебергская ладья сегодня хранится в Осло, в Музее кораблей викингов.)

Королевская власть начала выкристаллизовываться примерно к X веку – где-то раньше, где-то позже. С большими сложностями, в кровавых битвах, конфликтах поднимались короли в Норвегии, в Дании, в Швеции. Прежде там был конгломерат знатных людей, более или менее сильных вождей, а к X веку стали возвышаться конунги.

Вскоре они пришли к мысли, что для их власти нужно единобожие, и принялись постепенно отходить от язычества. Хотя, конечно, представление о старых богах сохранялось еще очень долго. Мы знаем истории о том, как викинги по много раз крестились, потому что монахи выдавали им в награду белую рубаху. Как, умирая, жертвовали богатства в монастырь и одновременно приказывали принести жертву Одину.

Укреплявшиеся на троне монархи постепенно начали бороться с аристократией, а именно с викингами. Эти независимые полевые командиры (как мы назвали бы их сегодня), с одной стороны, служили королю, помогали ему решать воинские задачи, но с другой – оставались слишком уж самостоятельными.

В Норвегии, во второй половине IX века, король Харальд Прекрасноволосый последовательно прижимал знать и усиливал свою власть посредством бесконечных и кровавых усобиц. Его сын Эрик Кровавая Секира получил свое замечательное прозвище потому, что перебил почти всех своих братьев, чтобы не составляли ему конкуренции. Один из этих братьев, Хакон, воспитывался у английского короля и потому выжил, а после гибели Эрика стал королем – Хаконом Добрым. Приняв в Англии христианство, он пытался распространить его и в Норвегии, что совершенно не нравилось местным ярлам. Монарху в итоге даже пришлось скрывать свою веру, так как подданные возмущались: кто будет приносить жертвы правильным богам, если правитель молится непонятно кому? Иногда, правда, бывало и по-другому: люди предлагали молиться и старым богам, и новому, рассуждая, что лишний бог не помешает. В любом случае попытки Хакона распространять христианство особым успехом не увенчались.

Спустя некоторое время, уже в конце IX века, конунг Олаф Трюггвасон, проникнутый христианскими чувствами, даже перерезал половину знати. Всех тех, кто не хотел стать христианином, он просто казнил. В какой-то момент знать сказала ему, что необходимо приносить жертвы Одину, иначе ничего хорошего не будет. Он согласился: «Хорошо. Но знаете, кого я принесу в жертву? Самых знатных из вас». Он захватил двенадцать бондов и объявил: «Либо я вас принесу в жертву, либо обращайтесь в христианство». И они, понятно, быстренько покрестились.

Король Олаф Святой продолжил идти по этому пути, с большим трудом укрепляя христианство. В XIII веке норвежцы и исландцы уже вполне были христианами, однако саги, записанные монахами, сохранили огромное количество историй о языческих правителях и языческих богах.

Похожие процессы проходили и в соседней Дании, которой правил замечательный король Харальд Синезубый. Он тоже много воевал – и со своими ярлами, и со шведским королем, и даже со своим сыном. При этом считается, что именно Харальд Синезубый начал объединение страны. При нем, кстати, развернулось мощное строительство рингфортов, мостов. Его отец воздвиг в честь богов огромный камень, покрытый рунами. А Харальд поставил второй камень – Еллингский – и посвятил его своим отцу и матери. То есть совершил абсолютно языческий поступок. Через некоторое время он принял христианство. И своих родителей, несмотря на то что они были язычниками, перезахоронил в церкви под алтарем.

Мне нравится история о том, что всем нам известный стандарт беспроводной связи под названием Bluetooth (с англ. «синий зуб»), оказывается, назван в честь короля Харальда Синезубого. Логотип Bluetooth состоит из двух рун, которые являются инициалами этого короля.

Несмотря на великое, удивительное правление Харальда Синезубого, датской королевской власти пришлось пережить множество разных испытаний. Сам Харальд, возможно, погиб в битве с собственным сыном, Свеном Вилобородым, и в связи с этим возникает вопрос: действительно ли Харальд Синезубый почитал христианские ценности так, как нам рассказывают?

В XIX веке на территории Померании находилась некая старая церковь, на месте которой планировали построить новую. Ее долго разбирали, и однажды дети, игравшие на руинах, нашли викингский клад. Клад этот, очевидно, разделили, и часть его исчезла. Что-то забрал священник, руководивший работами, что-то – мальчик, обнаруживший сокровища, а также родители других детей. Однако кое-что всё же осталось в развалинах. Спустя век, в мае 1945 года, когда Померания стала частью Польши, на это место пришли два брата. Один из них, видимо, провел войну в Померании, а другой, наверное, воевал в советской армии, потому что в послевоенной Польше занял какой-то административный пост. На развалинах этой церкви братья обнаружили остатки того клада, и среди них – маленький металлический диск. Кругляш долгое время пролежал в коробке с пуговицами у одного из братьев. Еще через полвека потомки этого мужчины уже жили в Швеции, и его одиннадцатилетняя правнучка, разбирая пуговицы, нашла странную штучку, покрытую рунами, и принесла ее своему учителю истории. Тот сказал, что это древняя вещь, и семья обратилась к ученым. На диске, который оказался золотым, обнаружились руны, связанные с Харальдом Синезубым, а также изображение креста, что подтверждает факт принятия королем христианства. Сегодня эта вещь, на самом деле бесценная, стоит куда больше, чем золото, которое пошло на ее изготовление. Диск застрахован на 3,5 миллиона долларов и хранится в шведском банке; принадлежит он какой-то компании – наверное, связанной с этой семьей.

«Финн выстрелил, и стрела попала в середину лука Эйнара в то мгновение, когда тот натягивал свой лук в третий раз. Лук с треском разломился надвое. Тогда Олав конунг спросил: “Что это лопнуло с таким треском?” Эйнар отвечает: “Лопнуло дело твое в Норвегии, конунг”».

И действительно, король был разбит, и куда делся – неизвестно, вероятно, утонул. Но есть версия, что он прыгнул в доспехах в воду, чтобы не попасть в плен, не погибнуть с позором. Впоследствии еще долго ходили легенды о том, что на самом деле он доплыл до берега и когда-нибудь вернется.

В таких страшных, невероятных сражениях, кровавых конфликтах с аристократией, когда монарх сжигал, резал всех, кто выступал против него, укреплялась королевская власть Норвегии, Швеции и Дании. А эпоха викингов постепенно сходила на нет – независимых походов становилось всё меньше.

Так же, как условным началом эпохи викингов принято считать их нападение на Линдисфарн, условным концом называют гибель короля Харальда Хардрада в Англии. Этот удивительный человек прожил бурную, невероятную жизнь: бежал от врагов на Русь, служил Ярославу Мудрому, влюбился в Елизавету Ярославну, уехал в Константинополь, где тоже воевал, после осаждал Сицилию, участвовал в разных интригах, затем, разбогатев и прославившись, вернулся на Русь и получил в жены Елизавету Ярославну, а вскоре был избран норвежским королем и стал править Норвегией.

В 1066 году, когда умер англосаксонский король Эдуард Исповедник, не оставивший прямого наследника, на английский престол претендовали сразу несколько его родственников – и в частности Харальд. Он прибыл туда со своим войском, но английский король Гарольд Годвинсон разбил его в бою. Харальд погиб, и на этом прекратились попытки норвежского завоевания Англии. Однако спустя всего несколько недель из Нормандии приплыл другой потомок викингов – Вильгельм Завоеватель. Он разгромил английского Гарольда, и с этого момента в Англии началось нормандское правление.

На этом эпоха викингов формально завершилась. Но остались потрясающие корабли, остались камни с рунами, остались поэзия скальдов и удивительные саги.

Чтобы полнее передать странный, терпкий аромат тех времен, я хочу привести фрагмент из знаменитой исландской «Саги о Ньяле».

«Мудрый старый Ньяль жил с женой и сыновьями. Однажды чужаки, враждовавшие с его сыновьями, осадили их дом. В этот самый вечер Бергтора [жена Ньяля] сказала своим домочадцам: “Выбирайте все, что каждому по вкусу, потому что сегодня вечером я последний раз подаю вам еду”. “Этого не может быть”, – сказали те, кто был при этом. “Однако это так, – сказала она. – И я могла бы еще многое сказать, если бы хотела…”

В конце концов враги решили сжечь их дом. Коль, сын Торстейна, сказал Флоси [одному из осаждающих]: “Вот что я придумал: я видел каморку над поперечной балкой в главном доме. Надо, чтобы она загорелась, а для этого надо поджечь стог сена, который стоит рядом с домом”. И они подожгли этот стог сена. Те, кто был внутри, заметили это, когда весь дом уже был в пламени… Тогда Ньяль подошел к дверям и сказал: “Здесь ли Флоси? Слышит ли он меня?” Флоси сказал, что слышит. Ньяль продолжал: “Может быть, ты помиришься с моими сыновьями или позволишь некоторым людям выйти?” Флоси отвечает: “Я не намерен мириться с твоими сыновьями. Мы рассчитаемся с ними до конца и не отступим, пока они все не умрут. Но пусть выйдут из дома женщины, дети и домочадцы”. Тогда Ньяль вошел в дом и сказал: “Пусть выйдут все, кому позволено выйти…”

Женщины и дети вышли. Причем одна из них попыталась вывести своего мужа, сына Ньяля, переодев его в женскую одежду. Осаждающие поняли, что это мужчина. Он вступил с ними в бой и погиб. Затем он [Флоси] подошел к дверям и сказал, что хочет говорить с Ньялем и Бергторой. Ньяль вышел, и Флоси сказал: “Я хочу предложить тебе, чтобы ты вышел из дома, потому что ты погибнешь в огне безвинный”. Ньяль сказал: “Я не выйду, потому что я человек старый и едва ли смогу отомстить за своих сыновей, а жить с позором я не хочу”. Тогда Флоси сказал Бергторе: “Выходи, хозяйка! Потому что я совсем не хочу, чтобы ты погибла в огне”. Бергтора сказала: “Молодой я была дана Ньялю, и я обещала ему, что у нас с ним будет одна судьба”. И они оба вернулись в дом».

Удивительная сцена! Всем понятно: сейчас они погибнут, дом уже горит. И люди отказываются покидать его.

«Бергтора сказала: “Что нам нужно теперь делать?” “Мы пойдем и ляжем в нашу постель”, – сказал Ньяль. Тогда она сказала маленькому Торду, сыну Кари [то есть своему внуку]: “Тебя вынесут из дома, и ты не сгоришь”. “Но ведь ты обещала мне, бабушка, – сказал мальчик, – что мы никогда не расстанемся. Пусть так и будет. Лучше я умру с вами, чем останусь в живых”. Тогда она отнесла мальчика в постель, а Ньяль сказал своему управителю: “Смотри, где мы ляжем и как мы расположимся в постели, потому что я не собираюсь двигаться с места, как бы меня ни беспокоил дым или огонь. Заметь хорошенько, где надо будет искать наши кости”. Тот сказал, что так и сделает.

Скарпхедин [тоже сын] видел, как его отец улегся в постель, и сказал: “Рано наш отец ложится спать, но это неудивительно, ведь он человек старый”».

То есть они еще острили перед смертью.

«Потом Скарпхедин, Кари и Грим стали подхватывать падавшие сверху головни и метать их в людей Флоси. Это продолжалось некоторое время. А люди Флоси стали метать в них копья, но те подхватывали все копья в воздухе и метали их обратно. Тогда Флоси велел своим людям прекратить эту перестрелку. “Всякая схватка с ними будет теперь для нас невыгодна, – сказал он. – Подождите, пока огонь одолеет их”.

Они так и сделали. С крыши стали падать балки. Скарпхедин сказал: “Наверно, моего отца уже нет в живых, а не было слышно, чтобы он стонал или кашлял”. Они пошли в конец главного дома. Там свалилась поперечная балка, которая сильно обгорела в середине. Кари сказал Скарпхедину: “Взбеги по ней, а я помогу тебе и потом взбегу вслед за тобой, и тогда мы оба спасемся, потому что весь дым относит в эту сторону”. Скарпхедин сказал: “Беги ты первый, а я побегу сразу же за тобой”. “Это не годится, – говорит Кари, – потому что я могу выбраться из дома и в другом месте, если здесь не выйдет”. “Я не согласен, – говорит Скарпхедин. – Беги ты первым, а я побегу за тобой”.

Кари сказал: “Каждый человек должен стараться спасти свою жизнь, если это возможно. Так сделаю и я. Но нам с тобой больше не придется увидеться, потому что, если я выберусь из огня, у меня не хватит духа броситься назад к тебе в пламя, и каждый из нас пойдет тогда своим путем”. “Меня веселит мысль, – говорит Скарпхедин, – что если ты спасешься, зять, то ты отомстишь за нас”».

Дальше Кари убежал, а все остальные погибли. Спустя время приехали родственники.

«Хьяльти спросил Кари, где мог бы лежать Ньяль, и Кари указал им место. Там надо было убрать очень много пепла. Они нашли шкуру, и она вся словно съежилась от огня. Они подняли шкуру, и оба – Ньяль и Бергтора – оказались несгоревшими. Все возблагодарили бога и сочли это большим чудом. Затем вынули мальчика, который лежал между ними, и у него оказался обгоревшим палец, который он высунул из-под кожи. Вынесли Ньяля, а потом Бергтору. Затем все подошли посмотреть на их тела… Затем они принялись искать Скарпхедина. Те, кому было позволено выйти из горящего дома, показали место…»[2] Они нашли его стоящим у стены, ибо тот не хотел погибнуть лежа.

Вот такие истории любили рассказывать друг другу люди в эпоху викингов. А потом их записали.

Крестовые походы. Об этом понятии и о той эпохе каждый имеет свое представление. Я прежде всего вспоминаю свой любимый роман Вальтера Скотта «Айвенго». Сами крестовые походы в нем не описываются, но по сюжету из Третьего крестового похода возвращаются его герои: рыцарь Айвенго, Ричард Львиное Сердце и тамплиер, храмовник Бриан де Буагильбер. В книге (изданной еще в 1930-е годы), которую я читала и перечитывала в детстве, были замечательные иллюстрации Гюстава Доре. Изображенные художником рыцари в великолепных доспехах с крестами и сформировали мое первое впечатление о крестовых походах. У кого-то, возможно, сложился совсем иной образ, связанный с культом прекрасной дамы, с трубадурами и их песнями – как у Пушкина в стихотворении о рыцаре бедном: «Между тем как паладины ввстречу трепетным врагам по равнинам Палестины мчались, именуя дам…». Сегодня, правда, читая о всей грязи, крови, жаре, пыли, окружавших крестовые походы, трудно представить себе эту романтическую картину.

Конечно, это идеализированный взгляд на крестовые походы, на рыцарей, отдающих жизнь за веру или за даму. Я же хотела бы коснуться суровой реальности: страшных жестокостей, совершавшихся крестоносцами, и экономических факторов, стоявших за крестовыми походами. Я сегодня вижу в этом явлении странное, удивительное сочетание идеализма, доведенного до предела, и жадности, мерзости, зверств, творимых воинами Христа. Это, наверное, и есть отличительная черта крестовых походов. Однако подобный парадокс мы можем углядеть и в современности: идеализм революционеров, фанатиков, террористов тоже смешан с кровью, грязью, бесчеловечными поступками. И механизм, лежащий в основе этих массовых безумств, опирающихся на миражи, верования, суеверия, вероятно, один и тот же – что в Средние века, что сегодня.

Для начала предлагаю разобраться, что же это такое – крестовый поход. Очевидный ответ: военная экспедиция в Святую землю с целью отвоевать у мусульман, еретиков и язычников христианские святыни (в первую очередь Иерусалим с Гробом Господним). Но как понимать крестовые походы в Прибалтику, которые совершал Тевтонский орден и хорошо нам известные меченосцы? Или крестовые походы в Испании (часть реконкисты)? Опять же, крестовый поход – это военная экспедиция с участием рыцарей. А что насчет Крестьянского крестового похода – странной толпы простонародья, отправившейся за Петром Пустынником? Или Крестового похода детей? То есть это очень широкое понятие, которое включает в себя самые разные явления. Споры ведутся даже по поводу датировки. Если говорить о периоде с 1095 года, когда папа Урбан II призвал рыцарей отправиться в крестовый поход, и до 1291 года, когда пала Акра (последний оплот крестоносцев в Святой земле), либо даже до XVI века, то сколько всего состоялось этих крестовых походов? Одни историки утверждают, что три, другие настаивают на пяти и даже восьми, а всё потому, что разные специалисты какие-то походы причисляют к крестовым, а какие-то – нет. Проблемы возникают уже на этом этапе, с довольно простыми, казалось бы, параметрами. Но это, в конце концов, довольно формальный спор, связанный с нашим пониманием термина «крестовый поход». Посмотрим же, как всё начиналось.

XI век – важное время в истории Европы. Великий французский историк Жак ле Гофф в своей замечательной книге «Цивилизация средневековой Европы» называет этот период «становлением христианского мира». То, что мы именуем зрелым Средневековьем, сложилось как раз в XI веке. До этого были темные века, Европа лежала в руинах после крушения Римской империи и претерпевала многочисленные нашествия: с востока вторгались авары, потом – венгры, с севера приходили викинги. Христианский мир только формировался, он всё еще испытывал невероятное влияние язычества, а церковь была довольно слабой. К XI веку многое изменилось. Во-первых, начали развиваться сильные государства – Англия, Франция, – их короли пока сильно зависели от знати, но процесс пошел. Кроме того, это век фантастического возвышения католической церкви. Ее укрепление пришлось как раз на те века, когда государственная власть еще была слаба. Церковь же воплощала единство всей христианской Европы, на нее смотрели с надеждой, ее уважали, перед ней преклонялись. В XI веке она – один из сильнейших и богатейших институтов в Европе. К тому же это время великих, могущественных пап, которые боролись за наведение порядка в церкви, вводили более строгие уставы (например, окончательно утвердили целибат – безбрачие священников, – который, с их точки зрения, помогал человеку не отвлекаться на семейную жизнь, не думать о содержании детей, а служить церкви). Помимо этого, велась ожесточенная битва за влияние – в частности, между Западной и Восточной церквями. Датой распада церкви на Западную и Восточную называют 1054 год, однако это условная цифра. Действительно, в 1054 году посланец папы римского положил на алтарь в соборе Святой Софии в Константинополе анафему, отправленную константинопольскому патриарху. Тот в ответ проклял папу римского – и с этого якобы началась вражда. Но на самом деле она возникла раньше. В дальнейшем они будут сближаться и отдаляться, но разногласия, носившие политический, культурный, богословский и обрядовый характер, сохранятся.

Другая значимая тенденция XI–XIII веков – это борьба римских пап за светскую власть, за инвеституру, которая началась еще до крестовых походов и продолжится после. Инвеститура – это посвящение епископов. Епископ – важный человек, он возглавляет церковь в своей епархии, то есть пользуется авторитетом на большой территории. Кто выбирал епископа? Логично предположить, что папа римский, ведь епископ – это духовный сан. Однако короли, чья власть тоже укреплялась, думали иначе – потому что епископ обладал землями. То есть он был частью феодальной иерархии, являлся чьим-то вассалом, кому-то приносил присягу.

Как раз незадолго до Первого крестового похода христианский мир буквально сотрясло противостояние очень талантливого, яркого и властного папы римского Григория VII и молодого германского короля, императора Священной Римской империи Генриха IV. Каждый из них претендовал на вселенскую власть, каждый мнил себя правителем христианского мира. Генрих IV считал, что епископы, владевшие землями и замками, должны приносить вассальную присягу ему, а Григорий VII не мог с этим смириться. В результате он отлучил короля от церкви и подтолкнул всех его вассалов к бунту. Генрих понял, что переоценил свои силы, и отправился к папе просить прощения. Он тайком переправился через Альпы и добрался до замка Каносса, где папа римский прятался от сторонников монарха. Три дня в одежде кающегося грешника Генрих молил папу вернуть его в лоно церкви. Правда, получив прощение, он спустя время снова пошел против папы. В итоге в разгар конфликта Григорий VII скончался. А эта борьба между церковной и светской властью сильно повлияла на всю Европу.

Сказался на истории крестовых походов и рост городов, который начался как раз в X–XI веках. На фоне бурных событий распада Римской империи и великого переселения народов какие-то города были разрушены до основания, какие-то уменьшились до крошечных размеров, торговля почти не велась. Но с X века города стали разрастаться, богатеть, бороться за свои права, оказывать поддержку королям. Развивались светская культура и торговля, укреплялись денежные отношения, и лик средневековой Европы постепенно менялся.

Всё это – возвышение церкви, упрочение королевской власти, расцвет рыцарства, рост городов – явления, связанные между собой, но при этом и противоречащие друг другу. В такой обстановке и проходили первые крестовые походы.

В 1095 году в итальянском городе Пьяченца, где собирался церковный собор, папа римский Урбан II получил послание от византийского императора Алексея Комнина: тот просил помочь ему в противостоянии с турками. Византия в XI веке не поднималась вместе со всей средневековой Европой, ее золотой век остался позади, в шестом столетии, когда правил Юстиниан. Она переживала подъемы и спады, прекрасные и очень тяжелые периоды, но прежнего величия уже никогда не достигала.

Всё новые и новые силы, главным образом внешние, лишали Византию ее владений и мощи. В VII веке арабы отобрали немало ценных земель, в частности территории Ближнего Востока и Египта. При этом арабское наступление породило совершенно новые тенденции внутри государства: во многом под влиянием ислама там началось иконоборчество, и долгое время страну сотрясали битвы между иконоборцами и иконопочитателями. В итоге Византия вышла из этого кризиса, однако пережила еще схватки с болгарами, проблемы с викингами. В XI веке появились новые завоеватели – тюрки-сельджуки, азиатские могучие кочевники. К этому моменту Арабский халифат был уже раздроблен, ослаблен, и тюрки довольно быстро захватили территории Малой Азии, приблизившись к границам Византии. В 1071 году византийский император Роман Диоген вывел огромное войско на войну с наглыми завоевателями, однако в битве при Манцикерте потерпел сокрушительное поражение и к тому же попал в плен, то есть пережил страшное унижение.

Рассказывают, что султан Алп-Арслан ногой попрал поверженного Романа, однако неизвестно, было ли это в действительности. Историки сохранили для нас их диалог. Арп-Арслан спросил пленника: «Что ты сделал бы, если бы я попал к тебе в плен?» – подразумевая, что ответ очевиден: казнил бы. И Роман подтвердил его мысль. «А я тебя отпускаю», – сказал султан. Но отпустил он его, конечно, не просто так, а в обмен на земли. Несчастного Романа, обязанного заплатить огромный выкуп, вскоре после возвращения свергли и убили. И в дальнейшем Византия во второй половине XI века, с одной стороны, страдала от бесконечных внутренних раздоров, борьбы за власть, а с другой – претерпевала всё большее давление со стороны сельджуков.

Прося папу Урбана II о помощи, император Алексей Комнин не предполагал, что тем самым положит начало эпохе крестовых походов. В Византии регулярно служили западные наемники, рыцари, которым императоры хорошо платили. В течение долгого времени в византийскую армию входила варяжская (варангская, как говорили) гвардия, состоявшая из викингов. Очевидно, Алексей Комнин надеялся, что папа римский договорится с какими-то феодалами, может быть, с королями, и те отправят к нему своих людей для борьбы с турками. Но Урбан II сделал совершенно другой вывод.

Конечно, папа преследовал собственные интересы. Он тоже находился в сложном положении: христианский мир был расколот, в Риме находился антипапа – другой претендент на папский престол. Урбана принимали далеко не все. Получив письмо, он совершил поездку по северной Италии, по Франции, подыскивая сторонников и обсуждая с разными духовными и светскими владетелями возможность организовать поход на восток. Во французском городе Клермон папа тоже выступил с проповедью и призывом к походу. Речь его захотели послушать так много людей, что их не вместила никакая церковь, и потому они собрались в чистом поле за городом. Это, кстати, заставляет задуматься о силе массового сознания, ведь ясно, что сотни человек, собравшиеся под открытым небом, не могли услышать всю речь папы. Между тем есть описание того, какое невероятное воздействие она произвела на публику: люди с рыданиями и криками принялись давать обет тут же отправиться в крестовый поход. Как это понять? Папа обладал исключительно громким голосом? Об этом никто не упоминает. Они заранее знали, что он будет говорить? Кто-то знал, конечно, но не все. В любом случае папа произнес свою речь, а затем один из епископов принял из его рук крест, и это стало символом начала крестовых походов. После людям, которые дали обет, раздали кресты из ткани, они нашили их на свою одежду и не снимали до тех пор, пока не выполнили обет. Вероятно, на эту проповедь пришли те, кто уже был готов к ней и находился в состоянии некоего религиозного экстаза. И, наверное, их возбуждение передавалось другим. Я могу представить себе, что стоявшие в задних рядах не сразу понимали, что происходило, но, слыша крики «Креста! Креста!», тоже были захвачены, вдохновлены призывом. Думаю, здесь сработала и психология толпы, и средневековая психология в целом. Мы знаем, что средневековые люди были значительно эмоциональнее нас, это неоднократно отмечали историки: по крайней мере, судя по документам, рыцари редко говорили что-нибудь – они восклицали, вскрикивали, всегда находились в состоянии напряжения. В огромном количестве текстов описывается, как плачет суровый воин. В некоторых культурах лить слезы – позорно для воина, а рыцари рыдали в голос, совершенно не смущаясь этого. Стоит, конечно, сделать поправку на то, что хронист-современник мог фантазировать, но эта фантазия встречается достаточно часто – и значит, не связана с чем-то постыдным.

Эпоха, вероятно, и правда была нервной, эмоциональной. Рационализм еще только зарождался. Прибавим к этому чисто физиологические вещи: люди очень редко мылись, их осаждали насекомые. Ясно, что они не замечали состояния антисанитарии, которое сразу бросилось бы в глаза нам, но грязь и насекомые, очевидно, вызывали зуд и раздражение, действуя на нервы.

Историки обратили внимание и на другой момент: в голодные годы XI и XII веков населению (особенно во Франции) приходилось есть хлеб, зараженный спорыньей. Спорынья – это гриб, паразитирующий на злаках, способный при попадании в пищу вызвать отравление, сопровождаемое судорогами, кожными раздражениями, галлюцинациями. Всё это тоже существенно влияло на эмоциональный фон.

Но к чему, собственно, Урбан II призывал паству? Как нам передали хронисты, он описывал ужасающее положение восточных христиан (забыв, кстати, о вражде с ними, хотя с момента раскола прошло меньше полувека) и подчеркивал, что христиане – братья, а турки не просто отнимали у них земли, но и оскверняли их веру. Он говорил: «Они опрокидывают алтари, оскверняя их своими испражнениями, обрезают христиан и обрезанные части кидают в алтари или крещальни» – то есть они громили церкви и кощунствовали. Надо сказать, что это было сильным преувеличением. Естественно, во времена военных действий совершались разные жестокости и рушились разные здания, в том числе церковные. Однако туркам не приходило в голову специально разорять церкви, их конфликт с Византией не носил религиозного характера. Например, сельджуки спокойно пропускали в Иерусалим паломников, которые толпами шли к святыням из Европы. Урбан II, безусловно, сильно драматизировал, он говорил о страданиях христиан, о том, что Иерусалим и Гроб Господень находятся в руках неверных, и призывал спасать их – то есть намеренно «разжигал» религиозный экстаз. И понятно, почему потом у участников похода было столько видений по дороге, почему им являлись Богоматерь и святые.

Например, при осаде Антиохии некоему священнику, который шел вместе с крестоносцами, явился Святой Андрей, который сказал, что копье, пронзившее тело Христа, находится в одной из церквей Антиохии. Священнику сперва не поверили, однако после отвоевали это место и нашли копье. Любопытно, что и после этого остались сомневающиеся, и чтобы убедить их, священник пошел на суд Божий: в легком одеянии и с копьем в руках он ступил в костер и, пройдя через пламя, вышел живым. Правда, известно, что священник все же умер, пострадав не только от ожогов, но и от толпы: сочтя его святым чудом, к нему ринулись крестоносцы и паломники, желавшие прикоснуться, оторвать кусочек одежды. Зажатый в толпе и измученный толчками, он вскоре скончался.

Тем, кто пойдет в поход, папа римский обещал отпущение грехов. Правда, долгое время церковники не понимали, какие именно грехи и как следовало отпускать: если, например, рыцарь умирал по дороге, не дойдя до Иерусалима, не выполнив свой обет, – заслуживал он отпущение или нет? В конце концов пришли к выводу, что заслуживал, но в дальнейшем это обещание индульгенции менялось. Однажды крестоносцы три дня не начинали сражение, проводили религиозные процессии, ходили от церкви к церкви босиком и со свечами. То есть религиозная составляющая являлась неотъемлемой частью крестовых походов. По сути, это движение религиозных фанатиков, подстрекаемых папой римским и действующих в соответствии со своими религиозными целями.

Однако направляли людей в поход и другие факторы. В той же своей речи Урбан II призывал будущих крестоносцев: «Ваша страна со всех сторон окружена морями и горами и не может содержать большое количество людей… Так что отберите землю у нечестивой расы и заберите ее себе – эта земля истекает млеком и медом…» Из этих слов видно, что цели ставились не только религиозные, но и захватнические. Папа говорил, что людям не хватает земли – правда, речь шла не о людях в целом, а о рыцарях, которым недоставало наделов в качестве владений. Условия жизни в Европе X–XI веков как раз были вполне благополучными – по крайней мере по сравнению с прошлыми временами: закончились нападения извне (после того как в середине X века остановили венгров, страшных вторжений не случалось), развивались сельское хозяйство и города, природа и климат не подводили (не считая засухи в конце XI века). Население росло, люди жили довольно сытно. Так что папа сознательно подстрекал подданных к грабежам. История сохранила страшные описания того, что творили крестоносцы в Европе: они предполагали, что жители мест, по которым они проходили, будут их кормить – ведь они шли на святое дело, однако население так не считало, и это провоцировало разбои. Не говоря уже о том, что происходило на территориях, занятых тюрками.

Действительно, крестоносцы награбили невероятно много – мы наслышаны о богатствах рыцарских орденов. Более того, когда в Первом крестовом походе захватили Иерусалим, часть крестоносцев не вернулась в Европу, оставшись на завоеванных землях.

Участники крестовых походов, помимо отпущения грехов, получали разные другие привилегии. Например, нельзя было отнять землю до возвращения ее владельца из крестового похода, и все земельные споры на это время замораживались. Семья крестоносца находилась под охраной церкви: никто не мог их обидеть, никто не мог призвать их в суд, они освобождались почти от всех налогов. То есть участвовать в походе было выгодно, поэтому воевали не только за правое дело, но и за материальные ценности.

XI век в Европе – это время бесконечных феодальных раздоров, междоусобных войн и столкновений. Рыцарь-грабитель – характерный для того периода персонаж. Он сидел в своем замке и в лучшем случае брал пошлину с тех, кто проходил по его землям, а в худшем – грабил их. Когда в XIII веке французский король Людовик IX (будущий Людовик Святой) повел свое огромное войско в крестовый поход, часть его людей захватил рыцарь, владения которого они проходили.

Церковь прикладывала большие усилия, чтобы справиться с таким поведением рыцарей, всячески пыталась мирить феодалов, усмирять их. Тогда стало расцветать понятие Мира Божьего: в дни церковных праздников устраивались перемирия, на какой-то срок прекращались сражения. Но потом церковь, кажется, поняла, что буйному характеру воинственных рыцарей всё равно требуется выход. И было решено направить эту энергию в удобное для всех русло: раз они неспособны перестать воевать, то пускай сражаются не друг с другом, не с христианами, а с неверными.

Идея оказалась неожиданной. Ведь прежде представлялось, что Богу служит духовенство, кто-то пашет землю, кто-то воюет, а кто-то молится. И те, кто молится, служат богу за всех остальных. Участие же в крестовом походе позволяло, не уходя в монастырь, не принимая сан, совершать богоугодные дела. Странно, правда, что эти богоугодные дела были связаны с войной. Более того, когда крестоносцам посулили прощение всех былых прегрешений, в Святую землю устремилось множество преступников: они отправлялись якобы искупать свой грех, но, естественно, все свои преступные привычки приносили с собой.

Как мы видим, крестовый поход – это странное, сложное, запутанное явление, порожденное переплетением совершенно противоречивых факторов. Здесь и религиозный подъем, и жажда наживы, и потребность реализовать свои воинственные инстинкты (избежав при этом наказания), и желание получить отпущение грехов либо совершить что-то благое, как-то прославиться. Один хронист того времени писал: «…иные признавались, что были призваны к Земле Обетованной какими-то недавно появившимися пророками [а пророков тогда развелось невероятное количество] либо знаками небесными и откровениями [о знаках говорили постоянно: то кровавый дождь прошел, то какие-то тела на небе]; другие были побуждаемы к таким обетам всякими неудобствами жизни» – то есть бедностью, нехваткой земли или, может быть, совершённым преступлением. И, конечно, ни византийский император, ни папа римский не могли себе представить, какую волну – истинное цунами – они поднимут.

Папа предполагал, что всё будет происходить очень организованно. Он сказал, что монахам идти в Святую землю не надо, им следует молиться, священники должны получить благословение у старших – скажем, у епископов, а рыцарям, прежде чем отправиться, необходимо устроить все свои домашние дела, молодым – получить разрешение у своих жен. Папа выделил время на подготовку, и было решено, что войско выдвинется в путь в августе следующего года, в день Успения Богоматери. Все разошлись, вдохновленные, по своим замкам и владениям и стали готовиться. Для сборов прежде всего требовались деньги, которых большинство не имело. Надо сказать, что денежные отношения были развиты еще достаточно слабо, и многие рыцари получали оброк от своих крестьян в натуральном виде, а часть их потребностей удовлетворяли жившие у них ремесленники. Но собрать и содержать войско – покупать вооружение, снаряжение – без средств не представлялось возможным. И начало твориться что-то безумное: люди продавали свои имения, закладывали их часто за бесценок, правдами и неправдами брали денежные займы. Рассказывали, будто какой-то монах выжег на своем лбу крест и убеждал всех, что это сделал ангел. Ему верили и жертвовали деньги, да так много, что он смог собрать отряд и пойти в поход.

А пока одни тщательно собирались, другие отправились в неорганизованный поход (его принято называть Крестовым походом бедноты). Сразу после Клермонского собора появилось огромное количество разных «народных» проповедников, самый знаменитый из которых – Пётр Амьенский (Пётр Отшельник, Пётр Пустынник). Был еще Готье Нищий, были какие-то рыцари. Они читали пламенные проповеди и увлекали всех желающих идти за собой, причем немедленно. И несмотря на все слова папы о необходимости подготовки, уже через несколько месяцев после Клермонского собора толпы пустились в путь за этими проповедниками.

Любопытный факт: чем менее организованным выглядело мероприятие, тем более эмоциональные и иррациональные причины толкали людей к нему присоединиться. Кто-то бросал свое хозяйство, кто-то вез с собой на телегах жен и детей. С негодованием один хронист писал, что ребенок, показывая на каждый встреченный город, спрашивал: «А это Иерусалим?» То есть они вообще не понимали, куда шли и где находились. Чем более иррациональной была основа, на которой строился поход, тем ужаснее вели себя его участники. Крестовый поход бедноты сопровождался жуткими грабежами, кошмарными столкновениями с местными жителями, начались невероятные по своей жестокости еврейские погромы. Люди рассуждали так: мы идем сражаться с неверными, но прежде чем дойдем до каких-то загадочных турок, разберемся со своими. Надо заметить, что до крестовых походов евреи в средневековой Европе жили спокойно. Бывали, естественно, какие-то столкновения, но не происходило ничего подобного тому, что творилось при Крестовом походе бедноты: несчастных пытали, мучили, заодно стараясь получить от них деньги. От еврейских общин в городах требовали, чтобы они целиком обращались в христианство, притом церковь запрещала насильственное обращение, и даже епископы вставали на защиту евреев.

В Византии, в Константинополе, пришедшие совершенно потеряли голову: они (в том числе и рыцари) не представляли, что город может быть таким огромным и богатым, и начали буквально разносить его по бревнышку, по камушку, разбирая даже крыши. Так что император поспешил переправить пришлых через Босфор. Войско это в итоге было разгромлено и рассеяно, домой из похода вернулись немногие.

В августе 1096 года в путь отправился подготовленный, организованный поход под предводительством нескольких очень уважаемых знатных людей – в частности, герцога Готфрида Бульонского и князя Боэмунда Тарентского. Конечно, между ними сразу началось соперничество за власть, и это очень характерно для того времени, когда люди жили в условиях четкой иерархии. Был сеньор, были его подчиненные, а у них – свои вассалы. В походе же всё смешалось, и определить главного среди добровольцев не удавалось. Если судить по знатности – как понять, кто знатнее? Уступать другому не позволяло самолюбие.

В Первом крестовом походе хорошо просматривался его противоречивый характер. Например, когда крестоносцы с большими трудностями пересекли Балканы, добрались до Константинополя и перешли на мусульманскую территорию, они не ринулись тут же к Иерусалиму, а принялись осаждать Антиохию. Оказалось, что византийский император ожидал от них вовсе не такой помощи. Он предполагал, что европейские воины придут к нему на службу, и велел их вождям присягнуть ему в верности. Большая часть из них отказалась – мол, «наш сеньор – Христос, а ты кто такой?». Крестоносцы, с одной стороны, были заинтересованы в его поддержке, в обеспечении, которое он мог им предоставить, а с другой – дружелюбия не проявляли. И император быстро переправил их дальше, поняв, что расчеты его не оправдались и завоеванного они ему не отдадут. Так и получилось, что главным событием первого похода стала долгая осада Антиохии. Осаждали ее полтора года, знать конфликтовала между собой, желая получить город и власть над ним, а простые рыцари иногда просто хватали своих командиров и требовали идти к Иерусалиму.

Это кажется довольно странным, ведь люди перенесли тяжелейшие мучения в пути, они были не готовы к особенностям климата – тем более в своих доспехах, они не понимали, как им кормиться и обеспечивать свои отряды. Чем дальше от христианских территорий они уходили, тем сложнее становилось. В итоге до Иерусалима они добрались только в 1099 году и снова впали в какой-то безумный религиозный экстаз: рухнули на колени, молились, рыдали. И при этом, захватив город, устроили кошмарную резню, уничтожив практически всё мусульманское и еврейское население.

Потом снова помолились и босиком, со свечами, пошли к храму Гроба Господня. Готфрид Бульонский, которого хотели сделать королем иерусалимским, сказал, что не готов принять такой титул, ибо он лишь слуга Господень, однако от управления новыми территориями не отказался. На этом вроде бы всё должно было закончиться: крестоносцы заняли Иерусалим, получили Гроб Господень, часть людей вернулась домой, а оставшиеся создали Иерусалимское королевство и еще несколько государств и попытались построить там феодальные отношения, перенесенные из Европы. Получалось у них не очень хорошо. Однако, судя по возведенным крестоносцами на Святой земле замкам, ресурсами они обладали достаточными: им жертвовали много денег, и они имели возможность заставлять местное население работать в тяжелых условиях.

Что же произошло дальше? В первой половине XI века стали возникать рыцарские ордена. Рыцари, которые после Первого крестового похода остались на Святой земле и желали продолжать свою службу – одновременно военную и религиозную, – нашли возможность соединить эти вроде бы несоединимые вещи. Они образовали орден тамплиеров и орден госпитальеров (иоаннитов), члены этих орденов давали монашеские обеты (безбрачия, послушания, бедности), но при этом вели боевые действия. Изначально предполагалось, что госпитальеры будут охранять паломников, однако на самом деле все они участвовали в военных кампаниях и нередко добивались успеха. Тамплиеры и госпитальеры со временем стали профессиональными, прекрасно подготовленными военными с хорошей дисциплиной и с огромными ресурсами.

Мусульманский восток, на который пришли крестоносцы, был в то время значительно раздроблен. Арабский халифат давно рассыпался на части, при этом его жителей раздирали религиозные противоречия. В Багдаде сидел халиф, исповедовавший ислам суннийского толка (и он уже не являлся великим правителем огромных земель), в Египте правила династия Фатимидов (шиитов) со своим халифом. Помимо них, существовали сельджуки: сперва они пытались создать единое государство, но вскоре их завоевание развалилось на маленькие княжества, которые враждовали между собой. Эти вражда и разрозненность противника сыграли крестоносцам на руку. Однако появившиеся здесь неверные стали подталкивать мусульман к объединению против европейских захватчиков, всё чаще раздавались призывы к джихаду, к Священной войне. Спустя несколько десятилетий, к началу 1140-х годов, на Ближнем Востоке возвысился один из сельджукских правителей – Имад ад-Дин Зенги (или Занги; с него началась династия Зенгидов, или Зангидов). Невероятно жестокий, он творил злодеяния даже в отношении своих людей: например, приказал оскопить нескольких своих сыновей за дурное поведение, а жену, разгневавшись, отдал на забаву конюхам. С врагами же он обращался еще хуже. При этом Зенги был выдающимся воином, захватил немало земель, в частности очень важный для христиан на востоке город Эдессу – богатый, сильный и стратегически расположенный на пути к Иерусалимскому королевству. Устроив в Эдессе резню, его воины постарались не трогать армян, коренных жителей города, с которыми у сельджуков установились хорошие отношения, а вот франков уничтожали поголовно. В результате Эдесса перешла в руки мусульман. А папа римский начал призывать ко Второму крестовому походу.

Главным его проповедником стал один из величайших церковных деятелей XII века – Бернар Клервоский. С ним произошла интересная история. Проповедуя поход перед французским королем Людовиком VII и его двором во французском городе Везле, он довел слушателей до небывалого энтузиазма. Вдохновленные, они кинулись к нему с криками «Креста! Креста!», и он очень быстро раздал все тканевые кресты, которые взял с собой. Надо заметить, что если человек давал обет, то отказаться от него он уже не мог. Отказавшийся вызывал всеобщее презрение, его лишали наследства, отлучали от церкви. Тот же, кто дал обет, либо погибал, либо, вернувшись, должен был доказать, что дошел до места, а не просто ходил погулять. Например, он мог привезти пальмовую ветвь из Иерихона. Потом возникло правило, что участник похода обязан представить письмо за подписью иерусалимского короля, либо патриарха, либо Великого магистра из ордена тамплиеров или госпитальеров. То есть, давая обет, следовало хорошенько подумать. Бернар Клервоский так воодушевил публику, что крестов на всех не хватило, и он начал рвать свою одежду и делать кресты из нее.

В задачи этого похода входило спасение Эдессы. Имад ад-Дин Зенги к тому времени погиб от руки собственного слуги, а его владение унаследовал сын Нур ад-Дин Махмуд, тоже выдающийся воин и очень жестокий человек. Узнав о гибели Имада ад-Дина, Эдесса попыталась восстать, но в ответ ее сровняли с землей, а всё христианское население уничтожили или продали в рабство. И когда крестоносцы добрались до Эдессы, оказалось, что спасать там некого: христиан не осталось, город лежал в руинах.

Возглавлял поход Людовик VII Французский, его сопровождали двор и супруга Алиенора Аквитанская (будущая жена английского короля Генриха II). Также с крестоносцами шел германский король Конрад III и многие другие знатные феодалы. Они, естественно, сразу стали выяснять, кто среди них главный, и поэтому немцы быстро отделились от французов. Армия следовала тем же непростым маршрутом, по которому пролегал путь первого похода, – через Балканы (и жители этих территорий не были им рады). А кто-то и вовсе решил двигаться на кораблях. Первыми до Константинополя добрались немцы. Правящий там император Мануил, запуганный этими дикими крестоносцами, на какое-то время даже заключил союз с турками, чтобы защищаться от тех, кто якобы пришел его спасать. Германское войско последовало дальше. При этом они не понимали, куда идут, а советов европейцев (франков, как их называли), которые давно жили там, слушать не хотели, полагая, что сами всё знают. Из-за плохой подготовки воды и еды не хватало, и кони вскоре начали умирать от голода. Из-за этого приходилось бросать вещи – без лошадей нести их было некому. Шедшие с ними тамплиеры предпочитали голодать, но кормить животных. В результате немецкое войско, сильно поистрепавшееся, практически всё погибло.

Французы проходили по Малой Азии, по дорогам, вдоль которых лежали трупы немецких рыцарей. Они тоже претерпевали немало трудностей, иногда сражались. Пройдя Малую Азию, сели на корабли, добрались до Святой земли и предложили иерусалимскому королю помощь в спасении Эдессы. Он же, объяснив, что спасать уже некого, дал им другое задание, совершенно неожиданное: отбить у мусульман Дамаск. Дамаском тогда владел Нур ад-Дин, который мешал крестоносцам, осевшим в Иерусалиме. Он уже контролировал большую часть Сирии, и они боялись, что тюркский монарх сговорится с Египтом – и тогда им придется совсем трудно. В результате крестоносцы пошли на Дамаск, хотя христиан там не обижали и причин для захвата вроде бы не имелось. Предполагалось, что Дамаск с его слабыми укреплениями захватить легко – его окружал лишь пояс обширных садов. Но когда войско подошло к городу, оказалось, что пройти через сады можно только по узким тропинкам. Крестоносцы двигались цепочкой, друг за другом, а защитники Дамаска прятались за деревьями, выскакивали из чащи, обстреливали пришлых. Несколько дней войско прорывалось сквозь сады, но в конце концов подошло к городу. Убежденные, что он рухнет сразу, крестоносцы не взяли с собой осадные орудия, впрочем, они и не протащили бы их по садовым тропинкам. Однако город не сдавался. Мало того, на помощь ему выдвинулось большое мусульманское войско. Тогда было решено оставить занятые земли к востоку от Дамаска, обойти его и напасть с другой стороны, где стены казались менее прочными. С потерями армия обошла город, но стены им снова не поддались. К тому же там не было садов, а пропитание европейцев состояло в основном из фруктов, ведь никакого обоза они с собой не захватили. В итоге, поняв, что быстро они Дамаск не возьмут, да и с большим войском мусульман не справятся, крестоносцы просто ушли. Таким образом Второй крестовый поход завершился с позором. В Европе в этот момент уже начали задумываться о правильности подобных действий, и впоследствии сомнения только усиливались.

Между тем мусульмане с каждым десятилетием укрепляли свое могущество. Нур ад-Дин с большим интересом смотрел на Египет (которым правил визирь Шавар), желая его подчинить. Военачальник Нур ад-Дина, курд Ширкух – толстый, одноглазый и очень хитрый, – постоянно пытался проникнуть с войском в Египет, но ему это не удавалось. Тем временем франки, которые жили в Иерусалиме и подчинялись иерусалимскому королю, решили изгнать мусульман из Египта.

К началу 1180-х годов на Ближнем Востоке сформировалась важнейшая политическая военная сила – визирь, а затем и султан Египта Саладин (Салах ад-Дин). В первые годы правления он укреплял свою власть, расправляясь с соперниками в исламском мире. Затем он пошел против крестоносцев, и если сначала потерпел поражение, то затем стал одерживать одну победу за другой. Иерусалимское королевство тем временем постепенно ослабевало, раздираемое внутренними распрями. Король Балдуин IV умер молодым от проказы, не оставив наследников, и тогда наследником было решено провозгласить сына его сестры Сибиллы (будущего короля Балдуина V). Однако мальчику на тот момент исполнилось лишь пять лет, и разные группировки вели борьбу за регентство при малолетнем монархе. В конце концов Сибилла добилась того, чтобы соправителем (а после смерти ребенка – и правителем) стал ее муж Ги де Лузиньян. Одна из группировок согласилась признать Балдуина V королем и даже короновать Сибиллу, если та разведется с мужем. Она приняла условие, но после коронации изобразила удивление и лично возложила корону на голову супруга. Ги де Лузиньяна формально признали королем, но вражда кланов не стихала, существенно ослабляя государство.

В 1187 году, в знойном и засушливом июле, войско Иерусалимского королевства крестоносцев вышло навстречу армии Саладина, и произошла знаменитая битва при горе Хаттин. Крестоносцы, с трудом прошедшие по выжженной солнцем земле, не успели к закату дойти до воды. Саладин сумел встать так, чтобы прижать их к горе и перекрыть доступ к единственному источнику – Тивериадскому озеру. Причем они находились совсем близко. Как написал один хронист, даже кошка, пробежавшая по лагерю христиан, не осталась бы не замеченной мусульманами. По приказу Саладина его воины лили воду на глазах умиравших от жажды европейцев. Кроме того, он велел поджечь кустарник, и измученных воинов Христа окутал едкий дым. В результате они, обезумевшие, кинулись в бой, и ни к чему хорошему это не привело.

На горе стоял ярко-красный шатер Ги де Лузиньяна. Каждый раз, когда войска Саладина прорывались вперед, сын его кричал: «Мы победили!» А отец говорил: «Пока этот шатер возвышается на горе, мы не можем быть уверены в победе». И вскоре шатер рухнул. В битве при Хаттине погибло огромное количество людей: кто-то пал на поле боя, множество попали в плен – и в их числе Ги де Лузиньян. Саладин милостиво поговорил с ним и поднес ему чашу с водой, а по восточным представлениям нельзя причинить вред человеку, которого ты угостил у себя дома. Когда же Ги де Лузиньян протянул чашу с водой другому знатному рыцарю, Рено де Шатильону (давнему врагу Саладина, который, в частности, пытался вторгнуться на Аравийский полуостров и хвастался, что дойдет до Мекки и Медины и вытащит из могилы тело пророка Мухаммеда), Саладин сказал: «А этому – нет». И казнил Рено де Шатильона вместе со многими другими рыцарями. Оставшимся пришлось заплатить за свободу огромный выкуп.

В битве при Хаттине крестоносное рыцарство было обезглавлено – в прямом и в переносном смысле. Но куда более страшными оказались последствия: защищать Иерусалим стало некому, и город сдался Саладину. В Европе все испытали потрясение, и не только из-за поражения и гибели людей. В головах европейцев просто не укладывалось, как это могло произойти: ведь крестоносцы выполняли волю Божью, вернули Иерусалим христианам, а теперь снова потеряли. В чем же воля Божья? Сомнения, посеянные раньше, зазвучали громче, как и разные еретические разговоры и критика в адрес церкви: если Господь лишил христиан Иерусалима – значит, они делают что-то не то. Папа римский тут же объявил о сборе нового налога, названного «саладиновой десятиной», выплачивать который обязал всех: даже духовенство отдавало довольно большой процент своих доходов на организацию нового крестового похода.

В знаменитом Третьем крестовом походе приняли участие трое могущественных европейских монархов конца XII века: германский император Фридрих Барбаросса, прославленный в романах, фильмах и в истории английский король Ричард Львиное Сердце, только что вступивший на престол после смерти отца, и французский король Филипп Август. То есть всё предвещало грандиозный успех предприятия. Однако вышло иначе. Семидесятилетний Фридрих Барбаросса побоялся плыть по морю – ему предсказали, что он погибнет от воды, – и пошел по суше, в отличие от Ричарда и Филиппа Августа. Он добрался до Малой Азии, но при переправе через довольно мелкую речку упал в воду (очевидно, сраженный инсультом) и утонул в доспехах, прежде чем его успели вытащить. Так что предсказание сбылось.

Ричард и Филипп Август приняли неординарное решение – двигаться новым путем, по морю, – и первую остановку сделали на Кипре. Там Ричард ввязался в политическую борьбу и захватил правителя Кипра. Он пообещал, что не станет заковывать его в железо, и приказал заменить цепи на серебряные. Сделав Кипр своей базой, Ричард передал правление в руки династии Лузиньянов и отправился дальше.

Следует упомянуть, что Ричард и Филипп знали друг друга с детства. Мать Ричарда, та самая Алиенора Аквитанская, которая ходила со своим первым супругом Людовиком VII во Второй крестовый поход, после развода вышла замуж за Генриха Анжуйского, короля Генриха II Английского, и произвела на свет нескольких интересных людей – в частности, Ричарда Львиное Сердце. А Филипп Август – сын Людовика VII от третьего брака. Родством эти отношения назвать нельзя, но мальчики были хорошо знакомы, периодически мерились амбициями и выясняли, кто главный. Кроме того, Ричарду давно прочили в жены сестру Филиппа Августа, которую еще девочкой отправили в Англию. Она жила при дворе Генриха II и, повзрослев, стала его любовницей (эта история прекрасно показана в замечательном британском фильме «Лев зимой»). В крестовом походе Ричард почему-то сообщил Филиппу, что не собирается жениться на его сестре, и это осложнило их отношения. К моменту, когда они добрались до Святой земли, сотрудничать им стало тяжело, однако пришлось вместе отбивать Акру (сейчас это израильский город Акко) – важный порт, занятый Саладином.

Осада Акры началась до их прихода: сперва туда пришло небольшое христианское войско, потом прибывали всё новые люди из Европы, и когда наконец подтянулась огромная армия крестоносцев, осаждающие смогли окружить город. (Те, кто бывал там, видели, конечно, построенную еще итальянцами пристань и подземный ход, лилии французских королей и многие другие следы, сохранившиеся с того времени.) Ричард и Филипп довольно успешно вели осаду, но, по сути, сами были окружены, потому что в отдалении, на холмах, стояло огромное войско Саладина, которое регулярно вступало с ними в стычки. В какой-то момент, когда началась битва между франками и Саладином, из города незаметно вышла часть людей и присоединилась к Саладину. В итоге крестоносцы не смогли отбиться от Саладина, но и тот не сумел их отогнать. У осаждавших было довольно много требушетов – осадных орудий, которыми они бомбардировали стены. Паломники скинулись на постройку еще одного такого же мощного орудия, которое назвали «Божьим камнеметом», и в конце концов Саладину пришлось согласиться на сдачу Акры. Ричард настоял еще на огромной выплате и потребовал вернуть Честной Животворящий Крест (на котором распяли Христа) – он, как считалось, хранился в Иерусалиме, захваченный Саладином.

Как ни странно, у Ричарда с Саладином сложились более-менее дружеские отношения. Когда Ричард заболел (а там все ужасно страдали от цинги) и его на носилках вынесли под стены Акры, Саладин прислал ему свежие фрукты. В результате договоренностей Акра перешла в руки крестоносцев, Саладин отошел от нее. Выкуп, однако, он заплатил лишь частично и крест не отдал, а потому Ричард приказал обезглавить около полутора тысяч пленных и двинулся дальше по берегу моря – отвоевывать у Саладина другие города.

Главной своей целью Ричард считал крепость Аскалон, которую Саладин покинул, приказав сжечь дотла. Там тоже погибло довольно много пленных. И всё же после ряда сражений они заключили перемирие, согласно которому Иерусалим оставался в руках Саладина, но христиане получали возможность спокойно посещать город.

Филипп Август после взятия Акры вернулся домой. Отправился назад, в Европу, и Ричард, хотя мы знаем, что возвращение его было непростым: он попал в плен, но это уже другая история. Третий крестовый поход закончился как-то непонятно, добились крестоносцы немногого.

В начале XIII века в Европе начали происходить значительные перемены. На римский престол поднялся очень умный, властный и сильный папа Иннокентий II, который совершенно изменил концепцию крестовых походов. Он взял в свои руки их организацию, создал целую систему подготовки, настоящий церковный институт, который занялся проповедями, сбором денег, финансированием. Одновременно он переписал некоторые правила, и теперь человек мог перенаправить свой обет в другое русло: пойти, например, не в Святую землю, а в Прибалтику – воевать с язычниками, обитателями балтийского побережья, либо в Испанию – биться с маврами. Обет теперь можно было выкупить, и это тоже засчитывалось как участие в Божьем деле. Индульгенции стали давать не только тем, кто шел в поход, но и тем, кто помогал собираться, кто давал деньги; всё чаще в крестовые походы уходили наемники. То есть Иннокентий III сумел направить крестовые походы на интересы церкви, которая обрела при нем невероятную силу и мощь.

Прежде римские папы быстро теряли контроль над передвижением армии: когда Урбан призвал к первому походу, люди немедленно собрались и пошли. Иннокентий же распорядился готовиться вдумчиво и аккуратно. Правда, как ни пытался папа всё продумать, в Четвертом походе крестоносцы снова посамовольничали. Они не захотели идти по суше, но при этом не имели денег, чтобы заплатить Венеции за переправу по морю. И тогда девяностолетний слепой венецианский дож Энрико Дандоло, давний враг Византии (по слухам, именно там его в молодости лишили зрения), сказал: «Хорошо, я вам помогу, а вы отработаете ту часть денег, которую не можете заплатить, – захватите для Венеции город Задар» (сегодня он принадлежит Хорватии, а тогда являлся крупным портом и торговым центром Далмации, составляя значительную конкуренцию Венеции). И, несмотря на запрет папы римского поднимать оружие против христиан, крестоносцы отправились туда, осадили и захватили город. За это венецианцы перевезли их через море.

Дальше Христово войско вмешалось в сложнейшую борьбу за власть, которую в Константинополе вели родственные кланы. Европейцы помогли представителям одной из партий добиться трона – конечно, небескорыстно, – однако им за это не заплатили, и тогда они захватили и разгромили Константинополь, не просто христианский город, а великую святыню, второй Рим. Папа римский пришел в ярость, пригрозил всем отлучением от церкви, а потом подумал и смягчился: на Босфоре образовалась Латинская империя, и это было выгодно папству.

Впоследствии Иннокентий III и следующие папы постоянно усиливали контроль над крестовыми походами. В частности, на деньги, собранные для них, папа отправил армию на юг Франции, где процветала ересь катаров. Знаменитые крестовые походы против альбигойцев (или Альбигойские войны) крестовыми походами не являлись, хотя их и сопровождал папский легат, они оплачивались из папской казны, за них давались индульгенции. Эта борьба с еретиками совершенно разорила юг Франции – в интересах не только церкви, но и северных феодалов и французского короля.

То же самое можно сказать и о походах на север Прибалтики. То есть стал меняться сам характер походов, и, наверное, не случайно в это время пошатнулось и отношение народа к церкви. С одной стороны, XIII век – это, как сказал один историк, Золотой век крестовых походов, организованных с размахом, в невероятном масштабе. А с другой стороны, это период расцвета ереси. Еретики постоянно обрушивались с критикой на папский престол: он владел огромными богатствами, растрачиваемыми непонятно на что, папы римские жили во дворцах. И одновременно появились нищенствующие монашеские ордена, самый знаменитый среди которых – орден францисканцев. Забавно, кстати, что Франциска Ассизского чуть не записали в еретики – за критику в адрес богатой церкви, – но всё-таки этого не произошло, и Римский престол дал ему разрешение на создание ордена.

Несмотря на перемирие, заключенное Ричардом Львиное Сердце с Саладином, главной задачей церкви оставался Иерусалим. О его возвращении постоянно думали, мечтали, молились. Но это казалось совершенно невозможным. И, считая эту цель очень далекой, крестоносцы пробовали заходить с другой стороны – через Египет. Ведь Египет – центр новой династии, созданной Саладином. Римские папы один за другим пытались убедить Фридриха II Штауфена – германского императора и короля Сицилии, – что ему немедленно следовало отправиться в поход. Фридрих II был выдающимся монархом, необычным для XIII века. В его владениях на Сицилии мирно уживались христиане, мусульмане, евреи. О нем говорили, что ему нравится жить на сарацинский манер, он был предвестником возрожденческих правителей: блестящих, роскошных, циничных и просвещенных. Он не хотел идти в крестовый поход и оттягивал это. Однажды даже поднялся на корабль, но потом сказал, что заболел.

Тем временем крестоносное войско собралось и решило двигаться через Египет. Чтобы захватить Египет, они сперва нацелились на Дамьетту – богатейший город, расположенный в дельте Нила, важный порт, окруженный плодородными землями. Крестоносцы осадили Дамьетту, долго вели изнурительные бои, в том числе с воды, подплывая на кораблях. В конце концов Дамьетта сдалась. Султан Аль Камиль, который ее защищал, отошел, и крестоносцы решили двигаться за ним, совершенно не понимая, где находятся. И когда войско пошло вперед, разлился Нил (вероятно, там еще и шлюзы открыли), и воины оказались на небольшом островке, окруженные со всех сторон водой. К тому же без припасов, которые унесла река.

Надо сказать, что Аль Камиль несколько раз перед этим предлагал им перемирие, даже готов был вернуть Иерусалим, однако они отказывались – хотели взять Дамьетту и Египет. Теперь же, в таком трагическом положении, оставался единственный выход – всё отдать и уйти с позором.

Тем временем Фридрих II женился на юной дочери иерусалимского короля, который вскоре умер. Она, наследница, тоже умерла, оставив маленького сына, и Фридрих от его имени начал претендовать на иерусалимский трон. Он все-таки прибыл в Святую землю, где его встретили с восторгом и преклонением, возлагая огромные надежды. Он поднял было войска, но потом вступил в переговоры с султаном Аль Камилем. Фридрих, правитель новой формации, понимал, что Аль Камиль тоже заинтересован в перемирии: султан боролся за власть со своими родственниками, ему было не до войн. Они заключили договор о том, что мусульмане мирно, безо всяких сражений уступят Иерусалим. Останется один мусульманский квартал вокруг Храмовой горы, а всё остальное – Гроб Господень и прочие святыни – без кровопролитий будет передано христианам. О чем еще можно мечтать?

Казалось бы, всему христианскому миру следовало рукоплескать Фридриху, но ничего подобного не произошло. Все пришли в ярость. Знать Иерусалимского королевства возмутилась – ведь Фридрих, очень властный человек, тут же объявил себя королем Иерусалима. Папа римский отлучил его от церкви и прощать не собирался: мол, что это за договоры с неверными, как можно пойти на такое? Окружение Аль Камиля тоже не поняло и не поддержало правителя.

Фридриха же всё это не смущало. Он прибыл в Иерусалим, зашел в храм Гроба Господня и сам себя короновал – потому что ни один священник не решился короновать отлученного от церкви. Однако спустя некоторое время в его европейских владениях начались проблемы: войска папы римского вторглись на территорию сицилийского королевства, в Германии взбунтовались вассалы, и Фридриху пришлось уехать. Если верить одному из современников, когда Фридрих уезжал, мясники и старики на улицах якобы бежали за ним и бросали в него потроха и куски мяса. Эта история кажется мне очень сомнительной: во-первых, вряд ли они могли разбрасывать мясо, а во-вторых, Фридрих был не тем человеком, который позволил бы себя оскорблять.

А настоящие крестовые походы на этом, в общем-то, закончились. Хотя, как я уже упоминала, многие историки причисляют к ним и войны крестоносцев в Прибалтике, и движения в Польшу и Литву, которые прекратились только в начале XV века после Грюнвальдской битвы. Другие говорят о крестоносной династии в Греции и о правлении Лузиньянов на Кипре. Были еще походы против турок-османов в конце XV и в XVI веке. И, конечно, нельзя забывать об испанской Реконкисте, продлившейся до 1492 года. Но борьба за Святую землю завершилась в 1291 году. За этот период – с 1095 по 1291 год – произошло очень многое, далеко не обо всех событиях я рассказала. Хочу, однако, поднять вопрос, на который историки тоже не могут ответить однозначно: какое влияние крестовые походы оказали на Восток и на Запад?

В период крестовых походов Восток и Запад не просто сходились и расходились в битвах, а довольно долго находились в контакте. И с университетских времен у меня сохранилось представление о том, что крестовые походы существенно отразились на их отношениях. Насчет Востока в общих чертах понятно: их грабили, убивали, потом они были вынуждены объединиться против европейских захватчиков, образовав новые политические силы. А что с Западом? Крестоносцы, возвращаясь домой, приносили с собой представление о другом мире, о других обычаях и нравах. Они повидали восточную роскошь – великолепие одежд, посуды, пиров, украшений, получили вкус к ней. В их замках ничего подобного не было – лишь холодные стены да в лучшем случае медвежья шкура на полу. Но на роскошь нужны деньги, а где их взять? С крестьян требовать бессмысленно, они и так уже платили оброк, еще и церковь собирала «саладинову десятину». К тому же вслед за крестоносцами в Европу приходили генуэзские и венецианские купцы, начала развиваться торговля с Востоком, пошли финансовые потоки. Так что эпоха крестовых походов – это время, когда в Европе прибавилось денег. Это не значит, что все разбогатели, но денег стало больше – в городах, у церкви, у феодалов. Экономические отношения начали менять средневековый мир, и это очень важно.

Пришла в Европу и восточная культура. Анна Комнина, дочь византийского императора Алексея Комнина, написала книгу о своем отце, где, в частности, обрисовала тот ужас, который Восток испытал при Первом крестовом походе, когда к ним пришли неграмотные, грубые, вонючие, мерзкие крестоносцы – поистине звери. Однако не все крестоносцы были неотесанными и невоспитанными – приезжали и священники, и люди, которые потом писали хроники, философские книги. Как раз в это время через Восток в Европу попадали многочисленные арабские труды – в частности, у арабов тогда было много античных сочинений, и Европа познакомилась, например, с Аристотелем, который изменил представления европейцев о мире. Я совершенно убеждена, что и потрясающий синий цвет средневековых витражей во многом появился под влиянием восточного искусства. Наверное, можно назвать еще многое. Часто приводится в пример арабский писатель и полководец Усама ибн Мункыз, рассказывавший о своей дружбе с тамплиерами: они позволили ему молиться в мечети Аль-Акса, которую превратили на тот момент в свою штаб-квартиру, и когда какой-то франк возмутился его присутствием, тамплиеры этого франка выкинули. Но это все-таки единичный случай.

Некоторые историки утверждают, что не было никакого настоящего общения – всё ограничивалось враждой и противостоянием, ни Восток ничего не получил от Запада, ни Запад от Востока. Великий историк Жак ле Гофф высказал мысль, которую потом повторяли на все лады: по его мнению, единственной пользой от крестовых походов стало знакомство европейцев с абрикосом. Я очень люблю ле Гоффа, но все-таки мне трудно с этим согласиться. Во-первых, многие крестоносцы попадали в плен к восточным правителям, и они не сидели там в земляных ямах, а общались. Общались Ричард и Саладин, Фридрих и Аль Камиль. Даже появление тамплиеров и госпитальеров, чье влияние видно по всей Европе, я причисляю к последствиям крестовых походов.

Но и это, наверное, не самое главное. Мне всегда было интересно разобраться, что происходило в головах у тех людей, которые отправлялись в походы. Ведь когда крестоносцы начали терпеть поражения и терять свои земли, зазвучала критика в адрес церкви (мол, поражения посланы за грехи, за то, что папы римские живут слишком роскошно, а церковь вмешивается в политику), в последующие века это поспособствовало отторжению общества от церкви. Но при этом и в XIII, и в XIV веках снова поднимались народные волны – вроде Крестового похода бедноты, Крестового похода детей, – и всё на безумном энтузиазме, сопровождающемся жестокостями, еврейскими погромами, столкновениями с местными жителями. Согласно легенде, люди были уверены, что их ведет Бог, что море расступится перед ними и они дойдут до Иерусалима, стены которого тут же падут. Их посадили на стоявшие в порту корабли (корабли работорговцев), увезли и продали в рабство. Не исключено, правда, что это сказка. Впоследствии еще были «крестовые походы пастушков», названные так потому, что предводители их – полубезумные проповедники – считали себя пастырями божьими: они уверяли, что отвоевать Гроб Господень смогут только чистые душой. Люди шли за ними и тоже грабили и громили поселения. Как это всё укладывалось в их головах? Мне это кажется невероятно интересным.

И всё равно я по-прежнему убеждена: ничего лучше, чем роман «Айвенго», о крестоносцах не написано.

Тамплиеры – несчастные жертвы или злобные колдуны?

О тамплиерах я – наверное, как и многие, – впервые узнала из романа Вальтера Скотта «Айвенго». Первым тамплиером, с которым я познакомилась посредством литературы, был несчастный, гордый и жестокий рыцарь Бриан де Буагильбер, безответно влюбленный в красавицу еврейку Ребекку.

Конечно, это романтический образ, но Вальтер Скотт хорошо знал историю и потому сумел очень точно изобразить храмовника, тамплиера, который абсолютно уверен в себе и в своем всемогуществе. Эпитет, который в отношении него постоянно использует Вальтер Скотт, – «гордый храмовник». Бриан де Буагильбер давал монашеские обеты, но, влюбившись, полагал, что любое его желание – закон и его чувствам не помешают никакие преграды. В какой-то момент он даже предложил Ребекке, которую преследовали как ведьму, спрятаться в землях его ордена, где ее никто не нашел бы, – настолько рыцарь в конце XII века был убежден в мощи тамплиеров (вернее, в этом был убежден автор начала XIX века). Однако она отказалась.

Кто же такие тамплиеры, рыцари храма?

На рубеже XI–XII веков в Святую землю пришел Первый крестовый поход, в ходе которого крестоносцы отбили у турок Иерусалим и создали там свои государства, в частности – Иерусалимское королевство. Примерно в 1118 году туда приехал рыцарь Гуго де Пейн (иногда его называют Хьюго или Хью де Пейен). Как и многие другие рыцари со всей Европы, Гуго возложил на себя крест и отправился в Святую землю совершать подвиги благочестия, бороться с неверными за христианскую веру. Хотя на тот момент они вроде бы уже добились цели: отбили Гроб Господень (вырезав половину жителей Иерусалима), создали там свои государства. Турки, правда, всеми силами пытались вернуть земли и продолжали вести сражения, устраивать столкновения. Спустя время поднялся Египет, где правили мамлюкские султаны – потомки бывших рабов, ставшие великими воинами.

Гуго де Пейн стремился защищать Гроб Господень, служить христианской вере, оставаясь рыцарем. В этом желании как раз проявилась основная черта крестовых походов – характерная для них смесь воинственности, жестокости и одновременно невероятной религиозности. Человек, мечтавший служить Богу, мог уйти в монастырь, однако рыцари хотели служить иначе. Именно в эпоху крестовых походов родилась идея рыцарских орденов, члены которых давали практически монашеские обеты: безбрачия, бедности, послушания. При этом они не сидели в закрытых монастырях, а продолжали нести военную службу, преследующую религиозные цели.

Чуть раньше возник орден госпитальеров, в чьи задачи сначала входила охрана паломников, идущих в Святую землю. Постепенно госпитальеры стали создавать дома, где паломники могли остановиться и переночевать. Вскоре они уже давали приют ослабленным, больным и бедным людям. Сегодня такой пример христианского милосердия в сочетании с военным делом может показаться довольно странным, но в эпоху крестовых походов это было абсолютно нормальным.

Гуго де Пейн задумался о том, чтобы основать еще один орден. И в 1120 году группа рыцарей (от 9 до 30 человек, точная цифра неизвестна) создала некое объединение, а иерусалимский король Балдуин предоставил для их штаб-квартиры очень интересное место – в самом центре Иерусалима, прямо на Храмовой горе. Иерусалим, как известно, всегда был святым городом для людей разных религий – и для христиан, и для иудеев, и для мусульман. А Храмовая гора – это участок земли, на котором царь Соломон построил когда-то Иерусалимский храм. После разрушения Первого храма здесь возвели Второй. Затем Ирод Великий его перестроил, превратив в потрясающий гигантский комплекс. Однако в I веке нашей эры его снесли римляне. То, что мы сегодня называем Храмовой горой, – просто платформа, на которой стоял храм. Уцелевшая часть древней стены с западной стороны – Стена Плача – является величайшей святыней иудаизма.

Кроме того, евреи и христиане считают, что именно в этом месте лежит огромный камень, на который праотец Авраам положил Исаака, чтобы принести его в жертву, прежде чем ангел остановил его. Мусульмане же верят, что пророк Мухаммед однажды ночью перенесся из Мекки в Иерусалим, оттолкнулся от этого камня ногой и взлетел на небеса, чтобы Аллах продиктовал ему суры Корана. Согласно одной версии, на камне остался след ноги пророка Мухаммеда, а согласно другой – камень хотел полететь за пророком, но архангел Гавриил прихлопнул его рукой, и теперь на нем виден огромный след ладони архангела.

Именно в Храмовом комплексе, окруженном невероятной святостью, будущие тамплиеры получили разрешение устроить свою штаб-квартиру. Расположились они в мечети Аль-Акса, которую тогда не использовали как мечеть, потому что городом управляли христиане.

Один из путешественников оставил для нас описание этого дома тамплиеров: «Вытянут он, подобно церкви, и поддерживается колоннами, и имеет купол, большой и круглый, тоже как в церкви. Этот и все соседние дома перешли во владение воинов-тамплиеров, и они живут там. У них запасено оружие, одежда и провиант, и потому они всегда готовы защищать свои владения. Под землей есть конюшни, построенные еще царем Соломоном. Они находятся рядом с дворцом, и устройство их удивительно… Если выстрелить из арбалета, то стрела не долетит от одной стены до другой, ни вдоль, ни поперек.

На земле над ними много всего построено, и много дворов, мест для собраний и хранилищ для воды. Ниже устроены купальни и хранилища для зерна, дров и прочего.

На западной стороне тамплиеры построили новый дом, и его размеры, и вид, и подвалы, и трапезные, и лестница, и крыша не похожи на то, как строят другие дома по обычаям этой земли. Крыша его так высока, что, если б я захотел кому рассказать, какая она, никто не поверил бы мне… Там же, у края наружного двора, они основали новую церковь великих размеров и дивного мастерства».

Конечно, это описание сделано спустя некоторое время после того, как там поселились первые рыцари.

В 1120 году папа римский дал разрешение на официальное создание ордена. Был разработан устав, в который вошли, среди прочего, положения о тамплиерской бедности. На печати тамплиеров появилось знаменитое изображение двух рыцарей, сидящих на одном коне, – символ тех лишений, на которые они себя обрекали.

На самом деле вдвоем на одной лошади тамплиеры, конечно, не ездили. Устав разрешал каждому рыцарю владеть тремя лошадьми и одним оруженосцем. Причем оруженосца запрещалось бить, то есть к нему следовало проявлять христианское милосердие. И очевидно, что три лошади для постоянно воюющего рыцаря – это не так уж много.

Тамплиерам полагалось носить плащи белого цвета, но под запрет попала модная одежда, в частности, обувь, с острыми носами.

Рыцарям надлежало поститься, придерживаясь в еде очень строгих ограничений. И с этим возникла проблема. В монастыре поститься легко, а как быть во время боевых операций? Поэтому рыцарям, которые непосредственно участвовали в сражениях, разрешили трижды в неделю есть мясо, дабы они не ослабели. Во время трапезы им, как и монахам, предписывалось соблюдать молчание и общаться только жестами. И, конечно, они много молились. Нарушение правил влекло за собой многочисленные монашеские наказания. В зависимости от проступка требовалось либо какое-то количество раз читать молитву, либо сколько-то дней соблюдать суровый пост.

Любимое развлечение рыцарей разных времен – соколиная охота – стало им недоступно. Охотиться дозволялось только на горных львов (возможно, потому, что этот мощный зверь – достойный противник).

Вскоре о тамплиерах, рыцарях Храма, которые прославились религиозностью, дисциплинированностью и воинскими успехами, узнали не только в Святой земле, но и в Европе. У них появилось много покровителей, и в том числе очень важный человек – Бернар Клервоский, будущий Святой Бернар, великий проповедник, церковный деятель, глава ордена цистерцианцев, сыгравший огромную роль в монашеской жизни XII века и в организации новых крестовых походов.

Белый цвет тамплиеров был любимым у Бернара Клервоского. Замечательный французский историк Мишель Пастуро в своей интересной работе о символике цвета в Средние века (она переведена на русский язык) рассуждает о том, что Святой Бернар ненавидел разноцветье, называя его языческой нарядностью. Поэтому цистерцианцы всегда носили белые одеяния, а тамплиеры, очевидно, переняли приверженность белому у своего покровителя. Однако в белых одеждах ходили только рыцари. Они давали обет на всю жизнь, как монахи, воевали и несли полноценную службу. Но можно было записаться в орден лишь на определенный срок и состоять при рыцаре оруженосцем, помощником. Такие люди носили черное, серое или коричневое платье.

Тамплиеры пользовались большим уважением и в течение XII века получили от разных римских пап много прав. Более того, папы часто брали себе в советники представителей именно этого ордена.

Орден являлся практически независимым государством. Возглавлял его Великий магистр, которому тамплиеры безоговорочно подчинялись. Никто другой им был не указ, кроме папы римского. Ни церковные иерархи, ни государи других стран не имели никакого влияния на членов ордена.

Надо заметить, что римские папы активно пользовались своим великим оружием – отлучением от церкви. Они могли отлучить от церкви какого-нибудь непокорного монарха (что делали неоднократно), а могли наложить интердикт на страну, на город, на район, которые вступили в конфликт с папским престолом. Это влекло за собой страшные последствия: закрывались церкви, прекращались службы, а значит, не крестили детей, не венчали желающих вступить в брак, не отпускали грехи, не причащали, не давали отпущения грехов умирающим. По сути, жизнь останавливалась.

Однако тамплиеры имели право в определенные дни (не всегда, не регулярно) открывать церкви и проводить службу даже в тех местах, на которые был наложен интердикт. Это производило на всех невероятное впечатление: какой огромной властью наделены эти рыцари-монахи, каким авторитетом они пользуются!

Сначала тамплиеры вели свою деятельность в Святой земле. Но со временем их военные подвиги и благочестие получили широкую огласку, и к ним начали стекаться пожертвования, причем отовсюду. Бедный человек мог дать монетку или прийти в ближайшее представительство тамплиеров и принести, например, кусок ткани либо меч, выкованный кузнецом. Люд побогаче давал больше денег. Также им жертвовали земли, и вскоре тамплиеры стали владеть огромными территориями во Франции, в Испании, в Англии – по всей Европе.

В 1134 году умер король Арагона Альфонсо I Воитель, который положил свою жизнь на борьбу с мавританскими правителями Испании, на Реконкисту. Неслучайно его прозвали Воителем – он сражался в 29 битвах. И есть версия, что умер он от огорчения после одного из поражений. Альфонсо не оставил прямых наследников и перед смертью поделил свои земли между разными религиозными организациями, в частности большую часть королевства отдал тамплиерам. Им не удалось удержать все эти владения в своих руках: нашлись другие желающие, и монахам-рыцарям пришлось договариваться, что-то уступить, а что-то выкупить. Но всё же им достались очень большие территории.

Позже, в XII веке, правитель испанского королевства Леон подарил им замок Понферрада, впоследствии превратившийся в крепость тамплиеров. Очевидно, на этом месте раньше было какое-то укрепление, но спустя полвека, в XIII столетии, там выросло совершенно невероятное сооружение. Даже то, что сохранилось до наших дней, производит фантастическое впечатление. Замок занимал около 16 тысяч квадратных метров, на которых разместились стены, башни, укрепления, демонстрирующие удивительную мощь тамплиеров.

Орден очень быстро богател, к тому же тамплиеры прекрасно умели обращаться со своими деньгами. Считается, что они одними из первых в Европе освоили двойную бухгалтерию; они проводили множество финансовых операций, в том числе со средствами римских пап, а многие короли отдавали им на хранение часть своей казны.

В конце XII века великий английский король Генрих II вступил в конфликт со своим когда-то приближенным, а потом смертельным врагом архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом. После того как четыре рыцаря убили Томаса Бекета прямо в соборе Кентербери, на короля обрушилось возмущение и негодование всего христианского мира. Он, конечно, доказывал, что не имеет к этому отношения. Просто незадолго до этого воскликнул: «Кто же избавит меня от этого буйного монаха?» – и тамплиеры всё решили сами. Папа римский, однако, не принял этих объяснений и отлучил Генриха от церкви, затем все его вассалы пошли на него войной. Чтобы заслужить прощение, он подвергал себя бичеванию, каялся и даже обещал отправиться в крестовый поход. Тамплиеры как раз давно уговаривали папу римского объявить новый крестовый поход, и Генрих стал готовиться. Он собрал огромную сумму и передал ее в орден на хранение. Однако воспользоваться деньгами не успел – умер до начала Третьего крестового похода, и туда пошел его сын, знаменитый Ричард Львиное Сердце.

Тамплиеры активно применяли то, что мы сегодня называем банковскими переводами. Они имели свои представительства во Франции, в Англии, в Шотландии, в Испании и, естественно, в Иерусалиме. И любой торговец или рыцарь, которому требовалось перебросить большую сумму денег, например, из Франции в Святую землю, мог не тащить с собой мешок с золотом (не отправлять доверенное лицо), опасаясь грабителей, а просто просил тамплиеров. Эту же схему использовали ломбардские банкиры: они получали деньги где-нибудь в Ломбардии, выписывали вексель, а потом по этому векселю его держатель получал положенную сумму, скажем, в Париже.

Тамплиеры стали одними из хранителей регалий Иерусалимского королевства, которые были спрятаны в Иерусалиме, в ларце, запертом тремя ключами. Ключи находились у трех разных людей, в том числе у магистра тамплиеров. То есть открыть и получить королевские регалии, символ власти короля Иерусалима, без него было нельзя.

Тамплиеры, хранившие свои богатства в Европе, любили строить там церкви, напоминающие об иерусалимских храмах. Например, в Лондоне сохранилась потрясающая по своей красоте церковь Темпл. (Сегодня Темпл – это район юристов, расположенный рядом с Флит-стрит; в Средние века там находились юридические школы, а сегодня – роскошные юридические конторы.) Круглая часть церкви Темпл воспроизводит такую же часть храма Гроба Господня. Внутри нее – совершенно фантастические надгробия тамплиеров (правда, сейчас это копии, подлинники – в Британском музее). Здесь же когда-то хранилась огромная казна английской ветви ордена тамплиеров – деньги, собранные на крестовые походы. Неслучайно вокруг церкви Темпл клубятся разные легенды и мифы, в частности, зафиксированные в романе Дэна Брауна «Код да Винчи».

Тамплиеры никогда не платили никаких налогов, однако со временем стали их собирать. Когда в XII веке главный враг крестоносцев, великий египетский султан Саладин вытеснил их из Иерусалима и из многих других мест, тамплиеры принялись собирать по всей Европе «саладинову десятину» – на новый крестовый поход.

Французский король Людовик VII перед организацией Второго крестового похода получил от тамплиеров огромные деньги. И они отправились в путь вместе с ним. При этом рыцари ордена, конечно, существенно отличались от остальных. Во-первых, они прекрасно знали обстановку в Святой земле: к тому времени многие тамплиеры осели на тех территориях, построили замки. Так что они имели четкое представление о своем противнике. Во-вторых, они неотступно соблюдали дисциплину. По уставу тамплиеров ни один рыцарь не мог покинуть поле боя, пока на нем оставалось их знаменитое черно-белое знамя Босеан.

Непонятно, откуда произошло название боевого флага, но оно использовалось также в боевом кличе «Босеан! За Храм!». Есть предположение, что слово «босан» на старофранцузском языке означало пегую лошадь. Позже его произношение приблизилось к французскому bien-séant – «нарядный, приличный». Черный цвет знамени, по свидетельству современников, символизировал непримиримость к врагам, а белый – доброжелательность к друзьям. На поле флаг всегда охраняли несколько рыцарей.

Участников Второго крестового похода временно приняли в орден тамплиеров, чтобы Великий магистр мог ими командовать. Поход оказался ужасно неудачным, христианское войско ничего не добилось. Рыцари и их кони страдали от страшного голода. Тамплиеры же понимали, что сражаться лучше верхом, и старались сохранить лошадей, отдавая им свою пищу и воду. И поэтому, конечно, они дольше всех оставались боеспособными.

О том, как тамплиеры вели себя в сражениях, осталось немало удивительных историй. Например, в середине XII века крестоносцы в течение нескольких месяцев осаждали крепость Аскалон. Когда, наконец, удалось пробить крепостную стену, в проем ринулись 40 тамплиеров во главе с Великим магистром. Этому имеются разные объяснения: в частности, некоторые злопыхатели писали, что рыцари просто хотели разграбить город быстрее остальных, но согласно другой версии, они бросились вперед, полагая, что за ними пойдут остальные. Те, однако, сплоховали. Тамплиеры же, оказавшись внутри городских стен, отступить уже не могли. И весь отряд погиб.

Уже в более позднее время мамлюкский султан Бейбарс, притесняя крестоносцев, осадил в Святой земле один из замков, принадлежавший тамплиерам. И один из храмовников отправился якобы на переговоры. В действительности же он, испугавшись Бейбарса, с которым шутки были плохи (захватив замок, он всех просто перерезал бы), договорился о капитуляции и передал султану ключи от замка. Остальные тамплиеры, ни о чем не подозревая, обедали. Когда же им сообщили, что ключи сданы и мамлюки вот-вот займут замок, они бросили трапезу и разбежались. Узнав, что рыцари сдали владения, не защищая их до последнего, орден присудил им наказание: в течение года и одного дня всем, сбежавшим из замка, надлежало есть на полу вместе с собаками. Унизительная кара, которая демонстрировала презрение к трусливому поведению.

Тамплиеры вызывали уважение, восхищение, страх – и одновременно подозрения. Уже тот факт, что их штаб-квартира находилась на месте Храма царя Соломона (колдуна, мага), многих смущал. Мало ли что они узнали в этой Святой земле. Да, они воевали против неверных, но и общались с ними.

Арабский историк и писатель Усама ибн Мункыз в эпоху крестовых походов много путешествовал по Ближнему Востоку и, в частности, бывал в землях, занятых крестоносцами. Он описывал их как жлобов и жестоких грубиянов. Это можно понять: утонченному арабскому ученому полуграмотные франкские рыцари казались жуткими созданиями. Однако с тамплиерами – образованными и мудрыми воинами – у него сложились дружеские отношения. Причем настолько, что в ту эпоху религиозной нетерпимости они разрешили ему молиться в своей штаб-квартире (в мечети Аль-Акса), да еще и выходили оттуда на это время. Когда же некий грубый франк возмутился присутствием в здании неверного, тамплиеры его быстро приструнили. Это удивляет нас сегодня и шокировало многих тогда.

Огромная власть тамплиеров и слухи об их несметных богатствах буквально поражали современников. Тамплиеры стали восприниматься как люди сильные и независимые, обладающие бесценными сокровищами и тайными знаниями. А таких обычно не любят. Но и обойтись без них не могли. Когда французский король Людовик IX попал в плен, за него потребовали гигантский выкуп, который французам был не по карману. Тамплиеры же, сопровождавшие монарха в том крестовом походе, такими средствами обладали. Представители короля обратились к ним за помощью, а тамплиеры возразили: мол, они обещали тем, кто жертвовал деньги, пустить их только на крестовый поход. И добавили: «Мы не вправе нарушить слово. Но если у нас эти деньги заберут силой, то ничего поделать не сможем». То есть они притворились, будто деньги у них отняли. А не было бы тамплиеров – знаменитый Людовик IX Святой так и сгинул бы в плену у турок. Они спасли его – как и многих других.

Но уже в XIII веке ситуация начала меняться. Яркий, сильный, интересный правитель Фридрих II Штауфен беспрерывно конфликтовал с папами римскими. Он долго не хотел идти в крестовый поход, отговаривался болезнями и прочими причинами. Но когда в конце концов приехал в Святую землю, то заключил договор с египетским султаном Аль-Камилем. Аль-Камиль мирно, без всякой битвы, позволил христианам-паломникам приходить в Иерусалим и даже разрешил стоять там отрядам – при условии, что все мусульманские места останутся нетронутыми. То есть, по сути, он передал город Фридриху. Это вызвало невероятную ярость у церкви и, кстати, у тех же тамплиеров, которые пытались погубить Фридриха. Не зная о его союзе с Аль-Камилем, они пробовали сдать его султану, но тот, в свою очередь, выдал их Фридриху. Тамплиеры не могли поддерживать с Фридрихом отношения, потому что папа отлучил его от церкви. Фридриху же не понравились их интриги и независимое поведение; он уехал домой, совершенно с ними рассорившись, и выгнал тамплиеров из своего Сицилийского королевства. Это был первый выпад, направленный против ордена, который на тот момент (в первой половине XIII века) еще пользовался огромной поддержкой европейских государей и римских пап.

Однако за следующие полвека претензии к тамплиерам накопились уже у многих. И главным их врагом, который их в итоге погубит, стал великий французский король Филипп IV Красивый, правивший в конце XIII – начале XIV века. Этот монарх очень много сделал для собственного укрепления на троне, для ослабления феодалов, для усиления центральной власти во Франции. Он созвал Генеральные штаты – во многом опираясь на горожан, на незнатных людей, чтобы прижать аристократию. Он расширял в стране государственный аппарат – опять же для своего возвышения.

И на всё это ему требовались средства. Начал Филипп IV с того, что отнял деньги у евреев, которых выгнал из Франции. Этого не хватило, и он решил воспользоваться накоплениями тамплиеров. Сперва он задумал действовать миром и вступить в орден. Но тамплиеры сразу поняли его мысль: король, став членом ордена, наверняка захочет прибрать его к рукам – например, попытается стать Великим магистром. И отказали. Тогда Филипп IV попросил у них взаймы. Однако Великий магистр Жак де Моле якобы бросил королевское письмо в огонь. Я сомневаюсь в истинности этой истории: уж больно хамское поведение. Хотя тамплиеры считали себя никому не подвластными.

Филипп же, не терпевший никакой независимой власти, таких вещей не прощал. За несколько лет до этого он вступил в конфликт с папой римским. Когда однажды его люди ворвались в папский дворец (в итальянском городе Ананьи), Бонифаций VIII попытался устыдить их своим величием и остался сидеть на троне, но один из представителей короля подошел к нему и влепил пощечину. После этого папа три дня провел в плену у французов. Горожане отбили его, но Бонифаций VIII, очевидно, ничего не ел в плену – из страха, что его отравят, – и вскоре умер (ослабленный, вероятно, голодом и потрясением).

А Филипп, желая наложить руку и на папский престол, заставил папу римского переехать поближе: из Рима – к нему под бок, в Авиньон.

И, конечно же, он мечтал расквитаться с тамплиерами и начал интриговать. Прежде всего, он приказал собрать на этих монахов-рыцарей компромат, выяснить, что творится в их крепостях, в их приоратах, за закрытыми дверями в их общинах. Помогали в этом королю его советники Гийом де Ногаре и Ангерран де Мариньи (эти исторические персоны действуют в серии романов Мориса Дрюона «Проклятые короли»), поддержавшие Филиппа также в борьбе с папами римскими.

В это время – в начале XIV века – дела крестоносцев шли очень плохо. Их выдавили из Святой земли, и они совершенно не понимали, как действовать дальше. Тогда возникла идея объединить все рыцарские ордена в один (это прежде всего касалось двух главных орденов – тамплиеров и госпитальеров) и отправить их в огромный крестовый поход. Тамплиерам, однако, этого совершенно не хотелось. Главный центр их тогда размещался на Кипре. Их Великий магистр Жак де Моле выехал оттуда, чтобы попытаться убедить и папу римского, и монархов отказаться от этой идеи. Он приводил аргументы: пока ордена соперничали, пока тамплиеры хотели казаться лучше госпитальеров, а госпитальеры – лучше тамплиеров, выигрывал весь христианский мир. Он утверждал, что нужно не сливать ордена, а организовать один мощный крестовый поход, куда снова, как в былые времена, пойдет вся Европа: все рыцари, ордена и государи. Это обеспечит победу.

Жак де Моле, судя по всему, совершенно не подозревал о надвигающейся на него опасности, потому что еще за несколько дней до крушения ордена участвовал в похоронах некой знатной дамы в Париже. Но 13 октября 1307 года (любители ужасных совпадений любят подчеркивать, что это была пятница, 13-е) по тайному приказу короля Жака де Моле и всю верхушку ордена взяли под арест. А вслед за ними – огромное количество тамплиеров по всей Франции.

Начались допросы и следствие. Пытки тогда не просто считались допустимыми, а были нормой – иначе как добиваться признаний? Тамплиеров жестоко пытали. Кто-то из них вел себя мужественно, кто-то очень быстро ломался. Всё это длилось семь лет, и в конце концов они дали совершенно ужасающие признания: в том, что на самом деле служили дьяволу, что при вступлении в орден от них требовали совершения разных кощунственных действий, что они поклонялись какому-то дьявольскому чудищу Бафомету и участвовали в оргиях. Их, конечно же, обвинили в содомии, аргументируя тем, что при вступлении в орден нового рыцаря приветствовали поцелуем – да не в уста, а в копчик. В общем, один кошмар накручивался на другой, и за семь лет набралось много интересных сведений, которыми Филипп IV, естественно, делился с папой – желая, чтобы понтифик призвал христианский мир к преследованию тамплиеров.

Король обратился к подданным: «Слуха нашего достигло известие, поразившее и ужаснувшее нас, из достоверных источников пришла к нам горькая, прискорбная и страшная весть о чудовищном преступлении, о мерзких и богопротивных деяниях, недостойных рода человеческого и противных всему человеческому. Осознав всю тяжесть этого преступления, мы исполнились великой скорби, тем большей, что, без сомнений, преступление это зашло так далеко, что оскорбляет божественное величие, истинную веру и всё христианство, являет собой бесчестье для всего рода людского, опасный пример зла и невиданное прегрешение».

Папа римский Климент V не хотел ссориться с Филиппом, поскольку сильно от него зависел. Однако ему не нравилось, что король взялся судить рыцарей Храма. И он стал требовать, чтобы тамплиеров передавали папскому суду – это дало бы шанс тамплиерам. Но Филипп, естественно, воспротивился.

В разных странах ситуация складывалась по-разному. В Англии тамплиеров, например, арестовывали, но судили как-то вяло, без особых пыток – и ничего ужасного от них не узнали. На том же Кипре их не хотели даже арестовывать, но сделали это под давлением папского престола. В Испании, в Арагонском королевстве, осудили, а в Кастилии – нет. В Германии тоже осудили.

По требованию папы приезжали кардиналы, чтобы допрашивать тамплиеров. Однако если тамплиеры отрекались от своих прежних показаний и говорили кардиналам, что ни в чем не виноваты, то это считалось вторичным впадением в ересь. Человек один раз признался, покаялся в своих грехах, а потом отрекся – во все времена это причислялось к особо тяжким преступлением и грозило смертью. Многие боялись, что позже их объявят вторично впавшими в ересь, и предпочитали во всем признаваться – в надежде, что сумеют вырваться на свободу. В какой-то момент даже пошли слухи о двух тысячах сбежавших тамплиеров, которые пытались вырвать из рук тюремщиков своих братьев. Рыцарей еще не казнили, а о них уже начали слагать мифы.

В марте 1314 года Жака де Моле и еще трех руководителей ордена тамплиеров, совершенно измученных семью годами пыток и допросов, вывели на парижскую площадь, объявили виновными в жутких религиозных и сексуальных преступлениях и приговорили к пожизненному заключению в монастырской тюрьме. Им сохранили жизнь.

И вдруг двое из этих четверых – Жак де Моле и приор Нормандии Жоффруа де Шарне – отреклись от всех своих показаний и стали кричать, что невиновны. Они, конечно, понимали, чем это им грозит. Но, очевидно, решили в последний момент объявить о своей невиновности перед толпой. В результате двух других отправили в монастырскую тюрьму, а де Моле и де Шарне вечером того же дня сожгли на костре как повторно впавших в ересь.

Легенда гласит, что Жак де Моле, последний Великий магистр ордена тамплиеров, проклял короля и его потомков до тринадцатого колена. Взойдя на костер, уже окутанный клубами дыма, он якобы сказал: «Бог знает, кто не прав. И скоро несчастья постигнут всех тех, кто нас осудил». Как написал один из историков, смерть так спокойно забрала его, что все даже удивились. Очевидно, он сразу задохнулся и не мучился.

Действительно, вскоре (в этом же году) умер папа римский Климент V, который, хотя и пытался поначалу заступиться за рыцарей, в конце концов одобрил осуждение и роспуск ордена. А следом скончался и Филипп IV, немолодой, но и не такой уж старый человек. Конечно, люди сразу вспомнили страшную сказку о проклятии тамплиеров, которая сохранялась в течение веков. Точка же в ней была поставлена в 1793 году, когда якобинцы казнили Людовика XVI, дальнего-дальнего потомка Филиппа IV. Последние месяцы перед казнью, во время суда, монарх вместе с семьей провел в башне Тампль – бывшей парижской резиденции тамплиеров. А когда голова Людовика слетела с плеч под ударом ножа гильотины, какой-то человек якобы вскочил на эшафот и закричал: «Жак де Моле, ты отомщен!»

Это очень характерная история, которая, скорее, отражает особенности нашего сознания: то, как легко мы готовы поверить в легенды, теории заговора и тому подобные вещи.

Что дальше произошло с тамплиерами? Их огромные земли и богатства конфисковали. На что-то наложил руку Филипп IV, хотя получил он не так много, как планировал. Какие-то земли передали ордену госпитальеров. В испанских королевствах, где тамплиеры пользовались огромной популярностью, по сути, просто возник новый орден, куда вошли бывшие тамплиеры – хотя прежней власти они, конечно, уже не обрели. В Англии и в Шотландии им предложили отправиться на покой в какой-то монастырь либо вступить в другой орден.

Довольно быстро люди заговорили о том, что тамплиеры никуда не делись, а просто спрятались в горах, в лесах. Но по-настоящему эти мифы развернулись в XIX–XX веках. Наше время очень любит самые разные теории заговора и предпочитает верить в существование тайных организаций, уходящих корнями в Средневековье. Оказалось вдруг, что тамплиеры всему научили масонов. И масоны – как преемники тамплиеров – жаждут теперь отомстить за гибель «старших товарищей» и творят всяческие ужасные дела. Да и тамплиеры сами по себе якобы сохранились и до сих пор плетут интриги.

В Шотландии рядом с Эдинбургом есть удивительная, невероятной красоты капелла Рослин. Несколько ее владельцев из знатного рода Синклеров, графы Рослины, были тамплиерами. И это породило фантастические истории о том, что в потрясающей резьбе, покрывающей интерьер церкви, зашифрованы тайны, связанные с тамплиерами, масонами, Храмом Соломона и Святым Граалем (вспомним роман Дэна Брауна «Код да Винчи»). Правда, в какой-то момент некие исследователи, рассматривая эту резьбу, пришли к неожиданному выводу: по их мнению, странные растения, изображенные там, – всего лишь кукуруза. Но эта теория многим кажется несостоятельной. Кукурузу в Европе тогда еще не видели: церковь Рослин была построена в 1446 году, то есть почти за полвека до открытия Америки. Да и на самом деле в этих сложных орнаментах можно увидеть всё что угодно. Многочисленные легенды об этой церкви совершенно поражают воображение. Говорят, что в ее крипте спрятана мумифицированная голова Христа, что здесь похоронен Элвис Пресли, который вовсе не улетел на свою планету, откуда был родом, что Рослин – центр тайного, прятавшегося в течение веков ордена тамплиеров.

Довольно давно один мой выпускник, приехав из Америки, подарил мне книгу Bloodline Of The Holy Grail («Родословная Святого Грааля»). Ее автор еще задолго до Дэна Брауна доказывал абсолютно фантастические вещи. Например, что Христос был женат на Марии Магдалине, что у них родились дети, а их потомки – это и есть линия Святого Грааля, которую в течение многих веков берегли разные организации и разные люди, в том числе тамплиеры. Вообще, идея о том, что тамплиеры охраняли Грааль, тянется с древних времен. В Средние века писали, будто Грааль сторожат некие рыцари, известные своей чистотой, и потому в какой-то момент эту роль отвели тамплиерам – прекрасным святым людям.

Такие книги читать очень полезно: они наглядно показывают, каким образом нас дурачат «альтернативные историки». Например, по утверждению автора, библейские слова «имеющий уши да слышит» означают, что весь евангельский текст – это шифр, и в нем спрятано много неизвестной нам информации. Якобы Иисус был из семьи первосвященников, которым разрешалось выполнять свои супружеские обязанности только в определенный месяц – чтобы дети рождались в сентябре или в апреле. И Иисус родился в сентябре, а дату его рождения перенесли на декабрь, дабы всех запутать. И так далее, и тому подобное – много страниц абсолютного бреда.

Однажды моя ученица спросила, что я, как историк, думаю о романе «Код да Винчи». Мне это произведение очень нравится, в нем захватывающий сюжет и потрясающие описания произведений искусства. Только не надо относиться к этой книге всерьез, как к историческому исследованию. Это замечательный роман, автор которого искусно вплел в интригующее, напряженное повествование легенды из разных культурных слоев и великолепные изображения Лувра, Вестминстерского аббатства, церкви Темпл и Рослинской капеллы. И, кстати, привлек огромное внимание публики как к этим объектам, так и к истории Святого Грааля.

В знаменитом романе великого философа и лингвиста Умберто Эко «Маятник Фуко» тоже всё крутится вокруг загадок тамплиеров. И автор как раз делает предупреждение всем нам. Герои книги издают тексты тех, кого они сами называют одержимцами, – людей, одержимых разными безумными идеями. В их издательство приходит невероятное количество рукописей, раскрывающих сведения об этих якобы существующих тайных обществах. И приводится замечательный список (конечно, издевательский) всех этих обществ. Итак, «…абсолютисты (верят в метаморфозы), Aetherius Society в Калифорнии (телепатическая связь с Марсом), Astara из Лозанны (клятва полной сохранности великой тайны), Atlanteans в Великобритании (поиски утраченного счастья), Builders of the Adytum в Калифорнии (алхимия, Каббала, астрология), “Кружок Е. Б.” из Перпиньяна (посвященный Хатор, богине любви и хранительнице Горы Мертвых), “Кружок Элифаса Леви” из Муле, “Рыцари Союза Тамплиеров” из Тулузы, “Колледж Друидов Галлии”, “Спиритический Конвент Иерихона”, Cosmic Church of Truth во Флориде, “Традиционалистский семинар Есфпе” в Швейцарии…»[3] и так далее. Те, кто читал «Маятник Фуко», помнят, что дело там кончилось плохо, потому что главные герои заигрались в свои игры. Они стали как бы в шутку придумывать план, существовавший у тамплиеров, и доказывать, будто тамплиеры действительно существуют и передают этот тайный план из века в век. Они настолько увлеклись, что план начал воплощаться в жизни.

При этом меня неизменно поражает количество людей, которые – уж не знаю, серьезно или нет – верят в то, что тамплиеры живут среди нас, что норвежский убийца Брейвик – тамплиер и именно потому совершил преступление (а он и не возражает – напротив, заявляет, будто входит в международную возрожденную организацию тамплиеров).

Мексиканский наркобарон Энрике Планкарте (застреленный в 2014 году в Мексике морскими пехотинцами) создал в 2011 году собственную организацию рыцарей-тамплиеров – Los caballeros templarios. Занимались они вымогательством, торговлей людьми и наркотиками, убийствами. При этом издали буклет на 22 страницах под названием «Кодекс тамплиеров», вдохновленный средневековым уставом: «Наша главная миссия состоит в том, чтобы защищать жителей и священную территорию Мичоакана [это место, где картель был создан]. Новые члены принимаются в картель советом, приносят клятву верности, которую надо соблюдать даже ценой собственной жизни, и обязаны бороться со злом, которое включает материализм, несправедливость и тиранию, против разложения моральных устоев и против деструктивных элементов, которые преобладают в современном обществе. Тамплиер должен быть образцом благовоспитанности. Члены общества должны не быть жестокими, не напиваться до постыдного состояния, избегать безнравственности, трусости, лжи и злых намерений, не совершать похищения людей с целью выкупа, не употреблять наркотики и другие вещества, возбуждающие нервную систему».

Звучит замечательно, если забыть о том, что написал это наркобарон, виновный в страшных преступлениях.

Перед нами – невероятная трансформация ордена, который возник в Святой земле в XII веке для религиозных и военных целей. Ордена, который пережил несколько удивительных метаморфоз: из суровых рыцарей, давших обет бедности, тамплиеры превратились в богатейшую силу Европы, в монарших банкиров, в государство в государстве, потом стали мучениками и заплатили жизнью за эту свою власть, а затем продолжили жить в легендах, которые и поныне возбуждают воображение тысяч наших современников.

Дети моего поколения узнавали об инквизиции из книг, и одна из них – конечно, «Легенда об Уленшпигеле» бельгийского писателя Шарля де Костера, роман, в котором описана судьба фламандцев, мучимых испанской инквизицией. Сегодня, правда, я знаю, что Костер сильно романтизировал события XVI века, но, однако же, нелегко забыть нарисованные им картины – несчастную Катлину, подвергшуюся пыткам, Клааса, погибшего из-за доноса.

Другая книга – «Дочь Монтесумы» Генри Райдера Хаггарда, действие в ней происходит во времена завоевания государства ацтеков, но и здесь тоже возникает угроза инквизиции.

Инквизиции вообще бывали разные, но по сути можно выделить три основные, о которых мы и поговорим подробно. Это похожие и в то же время в чем-то различающиеся институты, именуемые современными историками средневековой инквизицией, испанской инквизицией (совершенно особое явление) и римской, или церковной, инквизицией, созданной непосредственно католической церковью. Конечно, каждое следующее поколение инквизиторов использовало предыдущий опыт, но при этом времена и обстоятельства менялись.

С тех пор как церковь вышла из катакомб, существовал и церковный суд – в том или ином виде, – но инквизиция как некое значимое явление образовалась в XIII веке. Почему именно тогда? Мы часто связываем инквизицию со Средневековьем, а ведь XIII век – это уже позднее Средневековье, в те времена начала прорастать культура Возрождения. И потому особенно интересно разобраться, что поспособствовало появлению инквизиции. Прежде всего XII–XIII века – это период многочисленных ересей, массовых, мощных еретических движений. Хотя самые разнообразные учения, которые церковь считала еретическими, существовали всегда. Например, в IV веке приняли символ веры, и тут же какие-то люди стали толковать христианство по-другому, а церковь называла их еретиками и наказывала: ссылала, отлучала от церкви и т. д.

Надо заметить, что средневековые ереси – явление городское. К ним, конечно, могли присоединяться и крестьяне, но зарождались они внутри городских стен, и именно потому их было так много в позднем Средневековье, когда расцвели и разрослись города, когда в них появились новые люди. Сильно упростив, можно сказать, что горожанин в среднем более склонен к критическому мышлению, чем обычный крестьянин. Крестьянин живет в соответствии с круговоротом природы, у него каждый год происходит одно и то же: посев, сбор урожая, время выгонять скот на пастбище, время готовить инструменты, и тому подобное – в соответствии с природными условиями. Подобный уклад порождает традиционализм, преданность заветам предков. Конечно, что-то в деревне меняется, иначе до сего дня землю пахали бы так, как это делали в древности, но перемены эти неспешные. А городская жизнь предполагает развитие, неизменный интерес к новому. В город сходятся люди из разных мест, тогда как в деревне одни поколения сменяют другие на протяжении сотен лет. Горожане – это те, кто пришел, возможно, из соседних деревень. К тому же, говоря о Западной Европе, нельзя забывать знаменитую пословицу «Городской воздух делает свободным»: бежавший в город зависимый крестьянин мог прожить там год и один день и получить полную свободу.

Торговцы из разных мест, путешественники стекались в города, которые со временем стали центрами культуры. Великий французский историк Жак ле Гоф утверждал, что главные центры культуры раннего Средневековья – это монастыри. Да, в монастыре, расположенном иногда в труднодоступном месте, изолированном от мира, окруженном стенами, монахи читали и переписывали книги. В позднем же Средневековье функцию центров культурной жизни взяли на себя университеты. Университет – это городское учреждение; студенты могли враждовать с горожанами, но всё равно были частью города. В большие университетские города приходили ученые, там издавались книги. Да и в целом городская среда способствовала размышлениям, новшествам. Основное население города – ремесленники и торговцы, которые тоже постоянно привносили что-то новое в свое дело. Кроме того, горожане меньше склонны принимать всё на веру, неслучайно в городах возникла потребность в переводе Библии с латинского на народные языки: люди хотели разобраться, что там написано, однако церковь препятствовала этому. Но это всё равно происходило. А кто-то читал и латинскую Библию, и постепенно начали возникать разнообразные новые толкования текста, далеко не всегда совпадающие с признанными церковью.

После крестовых походов, то есть как раз к XIII веку, церковь невероятно разбогатела, ей платили десятину, к ней стекались огромные пожертвования, и авторитет ее был очень велик. И когда люди начали читать Библию – слова Христа о том, что птицы небесные не сеют, не жнут, и Отец Небесный питает их, или о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное, – они задумались, почему церковь так богата и так сильна. Это породило мощнейшие еретические движения, которым следовало противостоять, и инквизиция – один из важнейших инструментов в борьбе с ересями.

Но имелись и другие причины. Нельзя сказать, что политическую раздробленность в XIII веке уже преодолели, что сформировались единые государства (этот процесс займет несколько веков), и всё же во многих странах – например, в Англии и во Франции – начал формироваться и усиливаться центральный государственный аппарат. Королевские судьи получали всё больше прав, тогда как аристократы, феодалы по решению королей постепенно этих прав лишались. Развивались судебные процедуры, и инквизиция – как ни странно, как ни дико это звучит – стала большим шагом вперед в эволюции суда и права.

Чтобы понять это, следует задуматься: как судили прежде? Наверное, всем встречалось в разных литературных произведениях понятие суда Божия: например, когда рыцарь, желая доказать свою невиновность, требовал суда Божьего – и сражался в поединке со своим обвинителем или с его представителем. Кто победил – тому Бог помог. Бог – главный судья, но это в основном касалось рыцарей. Для всех остальных – как для людей попроще, так и для знатных – существовала такая вещь, как ордалии: практически тот же суд Божий, но решение в нем выносилось в результате не поединка, а какого-то испытания. Скажем, если у человека, взявшего в руки раскаленное железо, появлялись волдыри – значит, он виновен (таким образом, в частности, выявляли и ведьм), если же всё быстро заживало – значит, Бог был на его стороне. Или, например, связанную ведьму бросали в воду, и если она не тонула, а ухитрялась плыть – значит, ей помогал дьявол, если же шла ко дну – считалась невиновной. И к этим процедурам прибегали на протяжении многих веков. Ни государственный, ни церковный аппарат в них не использовался, обвиняемый защищался самостоятельно (он сам был Бог, сам выносил себе приговор и демонстрировал его людям). Так что возникновение судов – светского (с судьями, чиновниками, законами, процедурами) и церковного (даже с применением ужасных пыток, но упорядоченных, оговоренных правилами) – это действительно шаг вперед.

Главное – появилась бюрократическая процедура, и потому многие историки пишут об инквизиции как о свидетельстве нового времени: ведь, если присмотреться, в ней (пусть и в страшной, дикой, ужасающей форме) проглядывают составляющие будущих судов, куда более нам понятных – с обвинением, адвокатом, сбором свидетельских показаний. Неслучайно от инквизиции (не средневековой, а более поздней) осталось невероятное количество документальных источников. Огромные архивы находятся, например, в Ватикане. Они долгое время были закрыты. Всё изменилось благодаря знаменитому итальянскому ученому Карло Гинзбургу, который в 1979 году написал письмо папе римскому Иоанну Павлу II. Начал он его такими словами: «Я – еврей, атеист, историк; я многие годы работал над документами инквизиции». Гинзбург объяснил, что открытие архива покажет всем: католическая церковь готова предстать перед судом истории. Папа сначала не удостоил его ответом, а Конгрегация доктрины веры (наследница инквизиции, которую возглавлял кардинал Ратцингер, будущий папа римский Бенедикт XVI) ответила на обращенное к ним письмо отказом. Как рассказывал Гинзбург, спустя 20 лет, когда он уже забыл об этом, его пригласили на пресс-конференцию, организованную по случаю открытия Центрального архива бывшей Святой Палаты, но он не мог поехать, потому что должен был читать лекции в Кембридже. Тогда ему позвонил человек, ответственный за это хранилище, и сообщил, что всё это произошло благодаря ему, благодаря его письму папе римскому.

Инквизиторы, следуя руководству, вели протоколы, записи допроса свидетелей и обвиняемого. Конечно, в них содержится немало того, что нам кажется совершенно неприемлемым. Например, обвиняемому не говорили, в чем его обвиняли (напоминает сталинские времена: мол, вы знаете, почему вас привезли сюда), ему следовало самому покаяться непонятно в чем. Обвиняемому не сообщали, кто его обвинял, – правда, предоставляли возможность дать отвод свидетелям (назвать тех, кто, по его мнению, не объективен), и тогда с его слов составлялись длинные списки с именами соседей и знакомых, которые ненавидели, завидовали, обижались на него, – таким образом от обвинения отсекалось как можно больше народу.

Положение адвоката тоже было довольно странным. Если он защищал слишком хорошо, то мог сам прослыть еретиком. Когда еретик упорствовал, адвокату следовало перестать его защищать, то есть задачей адвоката было уговорить несчастного покаяться. Главным доказательством считалось признание вины самим подсудимым, которое в римском праве называли Regina probationum – «Царица доказательств»); оно, по мнению судей, делало излишними все иные доказательства, улики и дальнейшие следственные действия. Признания, однако, добывали пытками, хотя для них в разное время вводились какие-то ограничения: оговаривалось, что применять их следует в меру, что пытать можно лишь один раз (правда, это легко обходили, называя следующую пытку продолжением предыдущей). В какой-то момент папы римские стали говорить, что для пыток требуется благословение местного епископа. К тому же, как известно, церковь не может проливать кровь, поэтому пыточные средства использовались особенные: дыба, испанский сапог, удушение, растягивание. Запрещено церкви и казнить, так что для исполнения приговора осужденного передавали светской власти.

Но как же все-таки возникла и развивалась инквизиция? Среди многих ересей XII–XIII века, о которых я упоминала, наибольшую известность получили катары (религиозное христианское движение, исповедовавшее дуалистическую концепцию о двух равных принципах мироздания – до́бром и злом). С юга Франции (Окситании), где практически всё население в XII веке принадлежало к этому движению, катары распространились в Италию, на север Испании и даже вроде бы добрались до Балкан, например до Боснии. (Сегодня в тех местах чтут этот эффектный элемент прошлого, там можно увидеть вывески «Добро пожаловать в землю катар!», хотя их, конечно, уже не осталось.)

Юг Франции был совершенно особым регионом, где смешались и переплелись самые разные культуры. Изначально эти территории испытывали древнеримское влияние, позже – восточное, мусульманское. Местный народ отличался довольно большой веротерпимостью – не то что другая Европа. Катары именовали себя «добрыми людьми» или «добрыми христианами» и своими проповедями привлекали всех: от крестьян до тулузских графов, которые им покровительствовали (в числе прочих знатных особ). Они учили очень интересным вещам. Прежде всего, как все еретики, осуждали церковь – за богатство, за торговлю церковными должностями, за распутную жизнь духовенства. Но, помимо этого, они утверждали, что в мире есть два начала. Наш материальный мир, по их мнению, полностью греховен, так как создан дьяволом. Однако есть другой мир, духовный, созданный Богом. И человеческие души, божественные творения, ожидают избавления от земной ссылки – обещанного Христом спасения, – именно в нем. Соответственно, покидать наш мир человеку не так страшно. Катары очень много постились, строго соблюдали нравственные законы, и считалось, что узнать их можно по изможденному виду.

Конечно, некоторые люди – например, Раймунд VI Тулузский – просто симпатизировали этому движению. Однако тому, кто хотел стать по-настоящему «добрым человеком», спасти свою душу и попасть в рай, следовало пройти обряд, именуемый утешением. Этот обряд мог совершить только кто-то из высших катар – так называемых Совершенных. Прошедший его тоже становился Совершенным. К сожалению, мы о катарах знаем в основном из документов инквизиции, потому что катарские книги, увы, до нас не дошли. Враждебные источники писали, будто катары специально морили людей голодом, чтобы те быстрее покидали землю. Хотя понятно, что всё было не так просто. Умирающие часто проходили обряд утешения перед смертью, и в дальнейшем, вероятно, их действительно переставали кормить (дабы не успели согрешить снова), расценивая это не как убийство, а как переход Совершенного в мир иной.

Церкви всё это очевидно не нравилось, и сперва на юг отправляли папских легатов (посланников), которые пытались увещевать людей, читали проповеди в церквях, уговаривали местных феодалов не поддерживать еретиков. Но получалось у них плохо. В конце XII века один папский легат жаловался, что люди на улицах в ответ на его проповеди показывали ему палец (можно догадаться, какой), предлагая убраться. Вразумить население пробовали самые разнообразные проповедники. Святой Доминик, основатель ордена доминиканцев, выступал в церквях, и пока он просто обличал пороки, его внимательно слушали, но когда принялся за катар, люди стали выходить из храма, и вскоре он остался один. Не привыкший к подобному, он вышел на улицу и начал проповедовать там, однако стоявшие рядом рыцари застучали оружием по щитам, и паства ничего не слышала. В начале XIII века очень энергичный и властный папа римский Иннокентий III отправил своего очередного посланника, Пьера де Кастельно, к Раймунду VI Тулузскому – увещевать его и потребовать, чтобы тот прекратил покровительствовать катарам. Граф Тулузы не хотел ссориться с папой, хотя явно симпатизировал катарам. Известно, что однажды он тяжело заболел вдалеке от своего дворца и, несмотря на запрет врачей перевозить его, потребовал, чтобы его срочно доставили в Тулузу (вероятно, желая перед смертью пройти обряд утешения). Открыто он не выражал своего отношения к катарам, вилял, обещал бороться с ними, но ничего не делал. В итоге папского посланника Кастельно нашли убитым, и это стало для церкви последней каплей – и поводом для очередного крестового похода.

Крестовый поход, инициированный в 1209 году папой Иннокентием III, был удивительным: крестоносцы отправились не в Святую землю, подняли оружие не против мусульман, а против катар. Историки называют ту военную кампанию Альбигойскими войнами (или Альбигойским крестовым походом), потому что важной вехой в ней стало взятие города Альби. В любом случае событие это было доселе невиданное: крестовый поход против своих же, христиан, которых, правда, церковь своими не считала. Альбигойские войны, страшные и кровавые, растянулись на несколько десятилетий, и дело там было, конечно, не только и не столько в религии. Север выступил против Юга и разорил, опустошил, буквально раздавил его. Известна история о том, что при осаде Безье одного из папских легатов спросили, как при взятии города отличить хорошего христианина от еретика, а тот якобы ответил: «Бейте всех, Господь узнает своих». И действительно, вырезали целые города, выжигали деревни, вытаптывали поля. Раймунд VI ушел в изгнание, потом вроде бы вернулся, но после его смерти сын, Раймунд VII, продолжал покровительствовать еретиками, и в конце концов его заставили покаяться, публично унизив.

Когда крестоносцы осаждали город Каркассон, его молодой правитель Раймунд Роже Транковель пошел на переговоры, но с ним поступили совершенно невероятно: его захватили в плен, что было нарушением рыцарской чести. В плену он прожил недолго и вроде умер от болезни, но поговаривали, будто его убили. В итоге Каркассон пал, как и многие другие города. Длилось всё это очень долго, катар постепенно вытесняли, они уходили всё дальше и дальше – ведь им надо было сохранить Совершенных (если Совершенные исчезнут, то некому будет проводить посвящение, что в конце концов и произошло в XIV веке). Катары нашли убежище в крепости Монсегюр, расположенной на практически неприступной скале. Папа римский не раз требовал от графа Тулузы осадить замок, хозяин которого укрывал у себя катар. Но в итоге катарскую цитадель осадили крестоносцы. Осажденные надеялись, что зимой захватчики уйдут, но напрасно. Монсегюр, отрезанный от внешнего мира, сопротивлялся девять месяцев, до марта 1244 года. Крестоносцы смогли подняться по практически отвесной скале до середины горы, захватили размещенный там пост осажденных, поставили катапульту и начали обстреливать замок, после чего катары поняли, что деваться некуда, и пошли на переговоры. Им дали две недели на то, чтобы сдаться, и пообещали сохранить жизнь тем, кто отречется от веры. Однако никто не отрекся, более того – многие люди, находившиеся в замке, прошли обряд утешения, став катарами в последний момент. Сегодня рядом с горой стоит крест – на том месте, где, как считается, сожгли несколько сотен катар.

Оставшиеся катары переместились в другой, огромный и тоже совершенно неприступный, замок Керибюс, который, казалось, взять было невозможно. Хозяин в замке отсутствовал, там находился управляющий, и с ним, видимо, заключили договор, потому что он просто открыл ворота и впустил крестоносцев. Какие-то спасшиеся катары еще укрывались в горах, но к XIV веку их уже не осталось. Как рассказывал автор одной книги по истории инквизиции, в его молодости ходила шутка: «Средневековая инквизиция преследовала катар, а римская инквизиция преследовала протестантов. В чем разница? – А ты когда-нибудь видел живого катара?» То есть эти преследования были действительно эффективными, хотя в данном случае, как мы видим, речь шла не о суде, а о грубой военной силе. Правда, за крестоносцами приходили инквизиторы; они проводили допросы, выискивали катар и тоже способствовали уничтожению ереси. И как раз во время Альбигойских войн, в 1231 году, папа Григорий IX официально учредил инквизицию как некий постоянный церковный орган, который сначала занимался катарами, а позже взялся и за других еретиков.

У инквизиции был свой аппарат, свои правила, регулирующие ведение допросов и пыток, а также список уловок и хитростей, помогающих «посадить в лужу» допрашиваемого. Некоторые из них знакомы нам и сегодня: например, инквизитору предлагалось перебирать бумаги на своем столе, чтобы допрашиваемый подумал, будто существует письменное доказательство его виновности, и быстро признался; либо надо было атаковать жертву множеством вопросов, либо задавать неожиданные вопросы, путая и запугивая. Так как разместить инквизитора в каждой деревне и в каждом городе было невозможно, сформировались центры инквизиции, в которых всё и происходило. В «проблемные» места – туда, где процветала ересь, – направляли экспедиции. Инквизитор приезжал в город, назначал период милосердия – время, когда человек мог покаяться, смягчив свое наказание; покаяние, правда, было связано с необходимостью выдать других. То есть в этот период инквизиторы ждали тех, кто придет с покаянием, – и всегда находились такие люди, предпочитавшие сразу отделаться легким наказанием.

Подобные расследования на местах могли длиться достаточно долго. История знает удивительный пример: в начале XIV века (катары в основном уже исчезли, оставались лишь отдельные гнезда) несгибаемый инквизитор Жак Фурнье, будущий папа римский Бенедикт XII, в течение нескольких лет допрашивал жителей крошечной деревушки Монтайю, расположенной в окситанских горах. Он провел более 500 допросов (оставив невероятное количество протоколов), вынес 25 различных приговоров: от казни через сожжение до необходимости носить санбенито – одеяние кающегося грешника. Зверства Жака Фурнье, однако, дали историкам невероятный объем материала. В первой половине XX века французский ученый Эммануэль Ле Руа Ладюри (представитель великой школы анналов, которая интересовалась сюжетами, прежде выпадавшими из сферы внимания исследователей, – обыденной жизнью, положением разных социальных слоев) изучил те документы и написал потрясающую книгу «Монтайю. Окситанская деревня». Опираясь на данные инквизиции, он сумел восстановить жизнь этой деревушки с конца XIII до начала XIV века и рассказал о ней так, будто недавно съездил туда и стал очевидцем всех событий: у одного роман, другой ушел на заработки, эта родила, а там произошел скандал… И дело, конечно, не только в документах, но и в таланте ученого, воссоздавшего по письменным источникам быт людей. Один из знаменитых персонажей этой деревни – кюре Пьер Клерк, по данным инквизиции истинный Дон Жуан, имевший как минимум двенадцать любовниц; он вел себя не так, как полагается священнику, и говорил весьма еретические вещи. Еще одна любопытная фигура – дворянка, бывшая жена местного феодала, у которой были сложные отношения с разными жителями деревни. Пастух, размышлявший о жизни; женщины и целые семьи, которые конфликтовали между собой; уклад и правила, отношения, любовная жизнь, работа – настоящий портрет средневековой деревни. А всё благодаря записям дотошного инквизитора Фурнье, собравшего фантастический объем сведений.

Средневековая инквизиция активно действовала в XIII столетии, а с XIV века ее роль постепенно угасала, потому что тогда начала усиливаться светская власть: короли занялись укреплением трона и взяли в свои руки суды. Уже в начале XIV века рыцарей ордена тамплиеров, обвиненных в ереси, в колдовстве, в службе дьяволу, судил сам король (или судьи, им назначенные).

Наверное, наиболее знаменитая жертва инквизиции XV века – это Ян Гус, чья казнь породила Гуситские войны в Чехии. Борьба с ересями продолжалась, и в этой борьбе использовались два знаменитых монашеских ордена, возникших в XIII веке: орден францисканцев и орден доминиканцев. Интересно, что это нищенствующие ордена, и таким образом у еретиков выбивался из рук важный козырь о богатстве церкви. Монахи-францисканцы ходили босиком, жили на подаяние, пользовались в народе большой популярностью и являлись неким противовесом еретикам. Доминиканцы, тоже нищенствующие монахи, заходили несколько с другой стороны: это орден интеллектуалов, и ученые, рожденные в его лоне, помогали вести с неверными обоснованные диспуты.

Но все-таки расцвет средневековой инквизиции пришелся на XIII век, а в конце XV века произошел неожиданный поворот: возникло совершенно новое явление – испанская инквизиция. Что представляла собой Испания в те времена? Территория нынешней Испании была раздроблена, и к XV веку главными двумя государствами являлись Кастилия и Арагон, отдельно существовала Португалия, а юг принадлежал мусульманам. В 1469 году был заключен брак между Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской, фактически означавший объединение испанских земель.

Фердинанда и Изабеллу называют католическими королями, они славились своей религиозностью, особенно Изабелла. Молодость ее прошла в кастильском городе Сеговия, куда ее отправил брат, правивший в тот момент в Испании, – подальше от аристократов, которые могли провозгласить ее королевой. Судя по всему, именно там, против воли короля, она и заключила союз с Фердинандом. И там же в то время находился еще никому не известный священник Томас де Торквемада, основатель испанской инквизиции. В отличие от многих других инквизиторов Торквемада был абсолютным фанатиком, человеком очень жестоким. Он являлся духовником Изабеллы, а потом и Фердинанда и, конечно, оказал на них огромное влияние. Известна легенда о том, как в 1492 году было решено изгнать из Испании всех евреев, и еврейская община собрала гигантскую сумму в 300 000 дукатов, желая преподнести ее королю и королеве как доказательство своей лояльности и в надежде на разрешение остаться. Королевская чета не возражала против такой сделки, но вмешался Торквемада: он сказал, что кровь Христа нельзя выкупить никакими деньгами, и в итоге евреев изгнали из Испании. Неизвестно, как короли пришли к мысли о том, что им требуется церковный суд, – возможно, подсказал Торквемада. Непонятно также, почему это случилось именно в Испании, а не во Франции, не в Англии или где-то еще. На этот вопрос даются разные ответы. Но мы знаем, что Фердинанд и Изабелла решали определенные задачи. Они уже владели большой частью Испании и хотели получить всю территорию. К 1492 году они заняли юг, разгромили войско Гранадского эмирата, изгнали мавров и завершили объединение земель. Но прежде они столкнулись с тем, что на всех территориях, и даже на подчиненных им, проживали в большом количестве евреи и мусульмане; они жили там веками, временами их преследовали, порой происходили религиозные столкновения с христианами, бывали периоды вражды и мира. Короли не захотели мириться с наличием нехристианских подданных. Иноверцев, с одной стороны, подталкивали к переходу в христианство, обращали в истинную веру, но хорошими христианами их всё же не считали. А с другой стороны, правоверные христиане периодически оказывались под воздействием чужих дурных идей.

И в 1478 году Фердинанд и Изабелла попросили у папы римского Сикста VI разрешение создать постоянно действующий суд, инквизицию. Папа разрешил, хотя через несколько лет передумал, написал, что многие инквизиторы действуют не из соображений веры, а ради богатства. Однако его убедили оставить всё как есть, и в итоге возникла испанская инквизиция. Она многое переняла от старой инквизиции (процесс, правила), но имелись и отличия. Сикст VI дозволил королю назначать великого инквизитора и остальных, тогда как средневековые инквизиторы подчинялись только папе римскому – даже не местным епископам. Испанская инквизиция, оказавшаяся в руках короля и королевы, превратилась в самое грозное их орудие.

В 1481 году, всего через три года, в Севилье провели первое аутодафе. Считается, что аутодафе, или «акт веры» (торжественная религиозная церемония, устраиваемая по поводу оглашения и исполнения приговоров, включающая в себя покаяние осужденных и их сожжение на костре), возникло с началом инквизиции, однако существовало оно задолго до этого, а в конце XV века получило широкое распространение. В музее Прадо есть огромная картина «Аутодафе на Пласа Майор в Мадриде», написанная в конце XVII века, и на ней мы видим весь двор, собравшийся посмотреть на казнь. Однако изображение это далеко от истины. Сначала на площадь выводили осужденных, среди которых были и кающиеся, – им объявляли приговор, назначали наказание и сохраняли жизнь; они могли получить тюремный срок, у них могли конфисковать имущество, их могли отправить на галеры, могли обязать носить санбенито. Тех же, кто упорствовал в своей ереси или покаялся, а потом снова впал в ересь (что считалось особенно ужасным), приговаривали к смертной казни. Но, конечно, не сжигали в центре города, а выводили за его пределы. Бывало, что палач проявлял милосердие и сперва душил человека, а затем уже поджигал костер. На том, первом аутодафе казнили нескольких человек. В Севилье тогда свирепствовала чума, и вскоре сам инквизитор, доминиканец Алонсо де Охеда, умер от нее. Но начало было положено.

Испанская инквизиция тоже должна была сражаться с еретиками, однако заметных еретических движений (как катары или гуситы) в Испании не наблюдалось. К тому же конец XV и начало XVI века – это время Реформации: вскоре выступит со своими тезисами Мартин Лютер, и спустя несколько десятилетий половина Европы станет протестантской. Естественно, протестантов тоже преследовали, но в Испании их было мало. Так что охотились на тех, кого подозревали в ведовстве, на гомосексуалов (это тоже считалось смертным грехом, подлежащим суду инквизиции), но главная цель испанской инквизиции – все-таки евреи и мавры, обратившиеся в христианство, либо их потомки, которых постоянно подозревали в отступничестве от веры. В 1492 году Фердинанд и Изабелла, контролировавшие уже всю территорию Испании, издали приказ об изгнании всех евреев, кроме тех, кто перешел в лоно Христа. Считается, что каравелла Колумба, готовящаяся в путь, стояла рядом с кораблями, на которых евреям предстояло покинуть Испанию. Многих людей крестили насильственно. Крещеных евреев называли по-разному, но наиболее распространен был термин «марраны». Его точное происхождение не совсем понятно, позже его стали выводить из слова, обозначавшего свинью, так что прозвище это воспринималось как оскорбление. Сегодня историки предпочитают использовать слово «конверсос», то есть «обратившиеся». Обращенных в христианство мусульман называли морисками, и в 1609 году вышел указ об окончательном изгнании всех морисков из Испании.

Историческая наука никак не может прийти к единому мнению о том, зачем Фердинанду и Изабелле понадобилась инквизиция, почему они так старались. Простейшее объяснение: хотели защитить свою веру от этих самых подлых евреев и мусульман, которые притворились христианами, а сами втайне совершали свои обряды. На них писалось огромное количество доносов. Один из инквизиторов составил список из 37 признаков иудействования (например, такой человек омывает руки перед трапезой, не работает в субботу, произносит перед едой какие-то странные слова, не ест свинину). За этим тщательно следили и активно доносили – слуги или обиженные родственники, а бывало, что и супруги друг на друга. Оправдаться же было очень и очень нелегко – как и всегда с инквизицией. Некоторые историки согласны с тем, что глубоко религиозным Фердинанду и Изабелле ничего не оставалось, как защищать таким образом свою веру от этих конверсос. Хотя, конечно, это не оправдывает казни. Однако есть и другое мнение, и в течение довольно долгого времени оно господствовало в исторических кругах: какими бы религиозными ни были короли, инквизиция в действительности – дело политическое, и Фердинанд с Изабеллой не просто объединяли свои земли, а старались подчинить себе всех подданных. Они уничтожили множество разных городских объединений, прибрали к рукам рыцарские ордена – то есть устанавливали твердую власть в государстве. И инквизиция на этом фоне рассматривалась как орган, перед которым абсолютно все равны. Самый знатный гранд (а аристократия всегда мешает королям) и какой-нибудь последний крестьянин – все трепетали перед ней, все были обязаны отвечать на вопросы инквизитора, который любого мог послать на костер. Это орудие Фердинанд и Изабелла использовали для формирования своей абсолютистской власти.

В XX веке – не исключено, что под влиянием событий, – многие историки стали смотреть на испанскую инквизицию иначе, проводя сравнение между ней и холокостом. Есть мнение, что представление о жертвах инквизиции сильно преувеличено, и это не противоречит фактам: тысячи людей сгорели на кострах. Некоторые историки утверждают, будто проблема состояла не в религиозных различиях, а в антисемитизме, который, конечно, был широко распространен в испанском обществе. И здесь мы ступаем на довольно зыбкую почву, ведь до недавнего времени считалось, что понятия «нация», «раса», «этничность» возникли позже, а во времена инквизиции отличия были исключительно религиозные. Но если это так, то любой еврей или мусульманин, принявший христианство, становился бы христианином. Однако гонения продолжались. В XX веке еврей, по мнению Гитлера, мог хоть креститься, хоть быть священником, но всё равно оставался евреем, потому что расовая принадлежность – это навсегда. И некоторые историки говорят, что так было и в XVI веке.

Израильский историк Бенцион Нетаньяху – отец премьер-министра Биньямина Нетаньяху и Йонатана (Йони) Нетаньяху (десантника, героически погибшего при освобождении заложников в аэропорту Энтеббе в Уганде), специалист по средневековой истории евреев – написал масштабный труд об испанской инквизиции. Он один из первых начал развивать концепцию о том, что людей преследовали не по религиозному, а по расовому признаку, и доводы приводил существенные. Дело в том, что в Испании XVI века очень важным было понятие «лимпьеса де сангре» – «чистота крови». Никакое крещение на «чистоту крови» не влияло, а потому старых и новых христиан разделяли очень четко. Новых – марранов, морисков или их потомков – не брали в университеты, не принимали в монашеские ордена и на государственную службу. Их не отправляли тут же в застенки инквизиции, но они находились под подозрением как граждане второго сорта.

Нетаньяху – невероятно жесткий человек очень консервативных взглядов – перенес свою суровость и на подход к исследованиям. Он зашел с другой стороны и привлек совершенно новые источники. О конверсос в течение долгого времени судили по материалам инквизиции, в частности по допросам, на которых люди признавались: «Да, действительно, я тайно исповедовал иудаизм, я отмечал субботу и зажигал свечи…», – из чего историки делали вывод, что большинство конверсос были тайными иудеями. Нетаньяху же обратился к текстам еврейских раввинов, которые проживали на территории Османской империи и много писали об этих самых конверсос: они как раз обращенных осуждали, называли их предателями и вероотступниками. И тогда получается, что конверсос – это люди, которые открыто порвали со своей религией и стали настоящими христианами. Конечно, можно задать вопрос: откуда это знает раввин, живущий, например, в Марокко? Почему мы должны доверять ему больше, чем показаниям, полученным под пыткой? Это сложный научный вопрос. Но важен здесь именно взгляд с другой стороны, сведения о том, что большинство новообращенных были и правда новообращенными, то есть никого не обманывали и преступления не совершали. Их преследовали просто потому, что в них текла еврейская кровь.

Приведу цитату из очень интересной книги Галины Зелениной «Огненный враг марранов», посвященной как раз отношениям марранов и инквизиции. В частности, автор пишет в ней о Нетаньяху и излагает его идеи: «Даже если евреи зайдут так далеко, что обратятся в христианство, даже если их обращение будет полным и официальным, оно не поможет. Неприятие евреев как народа будет продолжаться вплоть до изгнания и массового убийства. Как в XV веке не вышла сделка отказа от своей веры в обмен на интеграцию, так в XX веке не выйдет сделка земли в обмен на мир» (подразумевается конфликт с палестинцами). Нетаньяху был настроен очень враждебно против любых сделок с палестинцами; более того, сам он отрицал, что переносит свои политические взгляды на XVI век, но читатели его книг почему-то всё время усматривали в его словах параллели с холокостом.

Об испанской инквизиции написано огромное количество трудов, но я отметаю все тексты о том, что евреи сами виноваты и вынудили испанских королей так поступить. Мне интересен прежде всего вопрос о том, как люди прошлого воспринимали чужаков, других людей. Можно ли было вписаться в общество, приняв крещение? Проводилась ли подобная политика инквизицией и королевской властью, являлось ли это инструментом для укрепления власти, или же гонения совершались при активном содействии и поддержке народных масс? Испанская инквизиция отправляла на места своих помощников, светских людей, «фамильярес». С одной стороны, они должны были представлять интересы местной общины, а с другой – в их задачи входило помогать в организации следствия: собирать доносы, ловить подозреваемых и т. п. Доносы писались в невероятном количестве людьми из самых разных слоев общества, доносили на врагов, друзей, родственников, любовников… Вспоминается знаменитая фраза Сергея Довлатова: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?» Это заставляет по-новому посмотреть на инквизицию и задуматься: та политика, которая проводилась при помощи данного инструмента, – не держалась ли она на предубеждениях, страхах, вражде тысяч людей?

К концу XVI века преследование марранов и морисков несколько ослабло, но потом получило новые импульсы. Например, в конце XVI века Испания захватила Португалию – примерно на полвека, – и многие марраны и мориски, которые туда уехали, снова оказались в сфере действия инквизиции. Со временем инквизиция переместилась в колонии Нового Света – в Мексику, в Перу, на Филиппины. Многие конверсос перебрались в те места еще в XVI веке, создали там большое и достаточно замкнутое сообщество, и всё равно им пришлось пережить несколько волн преследования с пытками и казнями.

В общем, испанская инквизиция не зевала. В XVIII веке ее влияние, конечно, смягчилось, но она всё еще действовала. Например, при вступлении на престол каждого нового короля следовало проводить аутодафе в присутствии монарха, который обещал преследовать еретиков. Правда, когда в начале XVIII века сменилась династия (в результате очень жестокой войны, разнесшей половину Испании) и королем стал Филипп V Бурбон, внук Людовика XIV, он отказался присутствовать на столь «замечательном» празднике. Его нельзя назвать самым гуманным правителем, однако ему, человеку с французским воспитанием, подобное казалось совершенно диким. Да и следующим монархам такая традиция не пришлась по вкусу. Однако инквизиция продолжала существовать. В фильме Милоша Формана «Призраки Гойи» ее жестокость, наверное, уже слишком раздута, но тем не менее и в начале XIX века она еще действовала. Французы, захватив Испанию в наполеоновскую эпоху, отменили инквизицию, но, когда Наполеон был разгромлен, Бурбоны вернулись и возродили ее. Окончательно же ее упразднили в Португалии в 1821 году, а в Испании только в 1834 году. Примерно тогда (в 1836 году) народ во время восстания вытащил тело Торквемады из могилы (оно покоилось в часовне построенного им монастыря в Авиле) и сжег его, как он когда-то сжигал своих жертв.

Параллельно с испанской инквизицией действовала и другая. В 1542 году по инициативе кардинала Джованни Пьетро Карафа, который через несколько лет стал папой римским Павлом IV, была создана инквизиция святейшего престола – так называемая римская инквизиция. Понятно, почему тогда Ватикан испытывал потребность в этом инструменте. Уже несколько десятилетий проповедовал Мартин Лютер, привлекая к своим идеям тысячи сторонников. В Германии целые княжества стали протестантскими, протестанты появились во Франции, в Швейцарии, в Шотландии, это учение начало распространяться и в других вариантах – Цвингли, Кальвина и прочих. Католическую церковь всё сильнее осуждали, отвергали ее обряды и правила, по которым жили священники, Библию переводили на национальные языки – в общем, творилось бог знает что. Так что главными врагами римской инквизиции являлись прежде всего протестанты.

В XVI веке было много деятелей, мыслителей и даже представителей духовенства, которые порицали католическую церковь за те или иные грехи и пороки и предлагали пересмотреть какие-либо правила. В 1545 году открылся знаменитый Тридентский собор (он продлился до 1563 года), в чьи задачи входило дать ответ движению Реформации, однако на нем вносились и разные новые идеи относительно модернизации церкви и ее правил. Но, конечно, церковь не приветствовала вольнодумство. Например, папа римский Павел IV, бывший великий инквизитор и ярый поборник христианской морали, сажал в тюрьму кардиналов, которые, по его мнению, говорили что-то не то. Жесткий фанатик, он нашел бы общий язык с Торквемадой. Правда, Павел был настроен антииспански, во многом поэтому его и посадили на папский трон. Четыре года его понтификата вошли в историю как пример крайнего абсолютизма. Он не пропускал ни одного заседания руководства инквизиции. Естественно, преследовал протестантов, огромное количество людей при его правлении обвинили в ереси. Большую еврейскую общину, жившую в Риме на протяжении многих веков, превратили в гетто: еврейский квартал обнесли стеной (построенной за их счет) с единственными воротами, самих же евреев обязали носить желтые остроконечные шапки, чтобы каждый мог их опознать. Человек очень строгих нравов, Павел IV перестал платить пенсию Микеланджело, а на его великой фреске «Страшный суд», которая находится в Сикстинской капелле, приказал пририсовать всем обнаженным персонажам набедренные повязки и прочие одеяния, дабы прикрыть неприличные места.

Папа этот был настолько непопулярен, что после его смерти семья решила похоронить тело очень быстро – дабы не осквернили. И действительно, римляне в связи с кончиной папы устроили абсолютную вакханалию: народ бросился громить тюрьмы, выпустив из них несколько сот человек, разрушили здание, где заседала инквизиция, хотели снести церковь, связанную с Доминиканским орденом и с инквизицией, но священнослужители ее все-таки отстояли. Поставленную в честь папы статую подвергли шуточному суду, обвинили в ереси, водрузили на ее голову желтую шапку, а потом голову отрубили и обломки, протащив по городу, сбросили в Тибр.

Конечно же, следующие папы построили для инквизиции новое здание, и она продолжила свою деятельность. Чем она занималась? Преследовала еретиков, но не только. Вспомним, что к тому времени уже возникло книгопечатание, и по всей Европе расходилось огромное количество книг, содержащих самые разные утверждения. В XVI веке вышел первый индекс запрещенных книг, который в дальнейшем пополнялся и обновлялся – вплоть до середины XX века. Понятно, что в XX веке католическая церковь уже не могла изъять тираж какого-либо издания, но она могла рекомендовать католикам не читать его, и оно изымалось, например, из библиотек католических университетов и семинарий. Церковь запрещала священнику преподавать, если он высказывал какие-то не устраивающие ее идеи. Инквизиции в XX веке уже не было, однако Конгрегация доктрины веры, которая существует до сих пор, продолжала и продолжает следить за чистотой вероучения и морали, проповедуемых католикам. Хотя о тех мерах, которые применялись к оступившимся в XVI–XVII веках, речь, конечно, уже не идет.

Но вернемся к преследованию книг. В индекс запрещенных изданий входили, скажем, сочинения Паскаля, Вольтера, Джона Локка. Иногда там оказывались совершенно неожиданные книги (например, Блеза Паскаля, французского математика, физика, религиозного писателя, философа и теолога XVII века, сторонника янсенизма – направления, не приветствовавшегося церковью). Понятно, что инквизиторы не могли уследить за всеми текстами на всех языках, и книги на английском и немецком запрещали реже, так как не успевали прочитывать все. Под жестким контролем находились издания на французском, итальянском и латинском языках. С Паскалем произошла забавная вещь: его французские тексты попали в индекс, а латинские – нет. Карло Гинзбург, из лекции которого я это узнала, объясняет: в XVII–XVIII веках, когда развитие книгопечатания было уже не остановить, появилась мысль, что от развращенных идей особенно следовало оберегать женщин с их слабым умишком; на латинском языке женщины в основном не читали, а мужчинам из образованных слоев такие книги не могли причинить вреда, и потому их запрещали реже. Любопытно, что в XIX веке обсуждалось, не стоит ли внести в индекс «Хижину дяди Тома», причем роман на английском цензоры не заметили и обратили на него внимание после перевода на итальянский: им не понравилось то, как хорошо в книге написано о квакерах, о протестантах.

Преследования касались не только книг, но и их авторов. Мы знаем о знаменитых позорных процессах над несколькими выдающимися людьми: прежде всего над Джордано Бруно – блестящим ученым, который развивал идеи Коперника, хотя и понимал, насколько опасно делать это на землях, подконтрольных папе римскому. Монах-доминиканец Бруно проникся мыслями Николая Коперника (умершего практически сразу после издания своей книги) и очень ярко представлял себе бесконечную Вселенную с ее неисчислимыми мирами, где постоянно происходят разнообразные вещи – в частности, повторяется акт творения (связываемый Библией исключительно с Землей). Вынужденный покинуть орден доминиканцев, он довольно долго путешествовал по Европе, но в 1590-х годах вернулся в Италию, был арестован и выдан инквизиции. Главным обвинителем на суде выступал один из ярчайших церковных мыслителей того времени – Роберто Беллармин, образованнейший человек, с которым, как говорили, никто не мог сравниться. И, судя по всему, тот процесс превратился в выдающийся интеллектуальный поединок: многие заседания трибунала представляли собой диспуты этих равновеликих фигур – Бруно и Беллармина. Правда, поединок закончился тем, что Джордано Бруно приговорили к казни и сожгли в Риме. Беллармин понимал масштаб своего оппонента и в числе прочих участников трибунала подписал его смертный приговор. В 1930 году великого инквизитора признали святым, и это удивляет: святым признан человек, отправивший на смерть выдающегося ученого, да и не его одного.

Спустя годы Беллармин-инквизитор встретился с другим ученым, чья деятельность вызывала сомнения у церкви. Старого Беллармина возмутило, что Галилео Галилей проповедовал дикие еретические идеи Коперника, и в 1616 году он пригласил его на разговор. Галилей в действительности не хотел ссориться с церковью и оправдывался: мол, я ничего не утверждаю, лишь использую эту гипотезу в своих исследованиях. Беллармин, человек просвещенный, старался вникнуть в теорию Галилея, даже смотрел в телескоп, и в итоге ученого отпустил, велев использовать крамольные мысли лишь в рамках гипотезы и ничего не утверждать. Следующие шестнадцать лет Галилей жил спокойно и занимался своими изысканиями. Но в начале 1630-х годов папа Урбан VIII предложил ему изложить идеи в форме спора о том, как устроен мир, и Галилей написал свое важнейшее произведение – «Диалог о двух главнейших системах мира», представляющий собой разговор любителей науки. Один из них отстаивает систему Коперника, а другой защищает систему Птолемея, согласно которой Земля является центром мироздания. Баланс вроде бы соблюден, нет никакой пропаганды – просто интеллектуальное упражнение, но защитника идеи Птолемея автор почему-то назвал Симплисио (то есть «простачок», «дурачок»), а Урбан VIII воспринял это как выпад в свой адрес и углядел явный перевес в сторону теории Коперника. Галилея снова пригласили на заседание трибунала инквизиции и вынудили отречься от своих утверждений. Нет доказательств тому, что он при этом тихонечко сказал: «А всё-таки она вертится». Скорее всего, это байка. Последние свои годы Галилей провел под очень жестким контролем инквизиции, сегодня мы сравнили бы это с домашним арестом. Более того, когда он умер в 1642 году, его не разрешили похоронить в фамильном склепе базилики Санта-Кроче во Флоренции – сочли, что он недостоин лежать в таком большом почитаемом храме; Галилея погребли без всяких почестей в поселке Арчетри, и прах его перенесли в Санта-Кроче только в XVIII веке. Понадобилось еще два с лишним столетия, чтобы в 1992 году Ватикан признал свою неправоту в отношении ученого.

Инквизиция, однако, не ограничивалась лишь интеллектуалами: в XVI–XVII веках возродилась и всё больше и больше распространялась пресловутая охота на ведьм. Ведьма, как и инквизиция, кажется нам явлением средневековым. В Средние века знахарка, умевшая обращаться с травами и произносить заклинания, была в каждой деревне, и их особенно не трогали. Преследования начались в раннее Новое время, и этому даются самые разные объяснения: общая тревожность в мире, существенные перемены (ведь это еще и эпоха Великих географических открытий), распространение идей Реформации, которые тоже усиливали напряжение. В 1486 году вышла знаменитая книга «Молот ведьм» – трактат по демонологии, содержащий рекомендации по преследованию ведьм. И в течение всего XVI века инквизиция пристально следила за теми, кого подозревали в ведовстве, да и за обычными людьми, высказывавшими «не те» мысли.

Несколько удивительных открытий, совершенных выдающимся итальянским историком Карло Гинзбургом, показали, что щупальца папской инквизиции касались не только верхов и элиты. В своей книге «Сыр и черви», уже ставшей классической, Гинзбург описал судьбу мельника по прозвищу Меноккио, который жил в конце XVI века в маленьком итальянском городке. Мне он видится эдаким шукшинским персонажем, начитавшимся разных книг (не совсем понятно, правда, откуда он их брал). Он читал Библию, «Декамерон» и даже предположительно переведенный на итальянский Коран и сформировал свою особую систему представлений о мире. При этом он был невероятным болтуном, и это видно по протоколам: его допрашивали, а он просто не мог остановиться, продолжал разъяснять свои идеи, не понимая (а может, и понимая), что они еретические. Почему эта книга называется «Сыр и черви»? Это соответствует теории Меноккио о создании мира: по его мнению, сначала всё представляло собой хаос – и земля, и воздух, и вода, и огонь, затем всё это сбилось в один комок (как сыр возникает из молока), а в нем, словно черви, появились ангелы, среди которых был и Бог. Мельника один раз позвали в инквизицию, он посидел в тюрьме, всё это объясняя и рассказывая, его приговорили к разным наказаниям и выпустили. Однако он продолжил знакомить всех со своей теорией – и его опять забрали. Местные власти вроде бы и готовы были пожалеть его, но дело попало в Рим, и в итоге беднягу сожгли. Сегодня в этом городке, где жил Меноккио, перед культурным центром, носящим его имя, стоит фонтан, который изображает сыр: вода льется сквозь дырочки, символизируя тех самых червей из рассказов мельника (безусловно, очень итальянская метафора).

Еще одно поразительное открытие Карло Гинзбурга – сделанная им находка в венецианских архивах: загадочные и тогда никому не известные люди, которых называли бенанданти. Эти бенанданти искренне считали себя защитниками родных земель от нечисти; они якобы выходили из своих тел во время сна и отправлялись сражаться с ведьмами, обеспечивая таким образом будущий урожай. Они вели некие ритуальные баталии, в которых использовали растения в качестве оружия. И не понимали претензий инквизиции – ведь сами выступали против ведьм и напастей. Инквизиторы сначала были растеряны, но всё же причислили бенанданти к опасным чудакам и вынуждали их признаваться в том, что они вели вредную деятельность, служили дьяволу и совершали черную мессу. При этом Гинзбург показал, что со временем инквизиционный пыл ослабевал, и чем позже происходили разбирательства, тем более мягкими наказаниями отделывались бенанданти.

XVII век для Европы, а потом и для колоний – пик охоты на ведьм, и это очень странно, ведь это еще и период развития науки, это эпоха Галилея, Декарта, Ньютона, огромного количества других великих ученых и открытий. Однако костры с ведьмами пылали по всей Европе, да и за океаном тоже – вспомним о салемских ведьмах из Новой Англии.

В XVIII веке инквизиция уже не могла разгуляться, и не во всех странах ее признавали, хотя на папских землях власть инквизиторов еще сохранялась. Мерзких, безбожных, безнравственных авторов становилось всё больше и больше (среди них – Вольтер), а тех, кто прислушивался к указаниям, – всё меньше. Уже практически не проводились публичные процессы, прекратились аутодафе, хотя еще в XIX веке еретика могли повесить.

Приведу здесь одну историю, которая вызывает у меня содрогание – как одно из самых странных и диких проявлений борьбы с иноверцами в тот момент, когда, казалось бы, всё уже шло к концу. В 1858 году до объединения Италии оставалось несколько лет. На папском престоле находился Пий IX – человек крайне консервативных взглядов, враждебно настроенный по отношению ко всем новым идеям и, конечно, поддерживающий инквизицию. В это время в Болонье жила еврейская семья Мортара, у них был шестилетний ребенок, за которым присматривала христианская служанка. Однажды мальчик тяжело заболел, и любящая его служанка, испугавшись, что он умрет некрещеным и попадет в ад, втайне от родителей покрестила его. И каким-то образом эта история вышла наружу. Еврейской семье по закону запрещалось воспитывать христианского ребенка, поэтому представители инквизиции явились к Мортара и забрали маленького Эдгардо. Всё это вылилось в общеевропейский скандал: пришедшие в отчаяние родители писали письма, умоляя вернуть сына, за них вступились Наполеон III, император Франц-Иосиф, разные крупные деятели еврейского мира (Ротшильд, финансист сэр Мозес Монтефиоре). Но Пий IX отказался возвращать ребенка, чья душа уже познала благодать крещения, и мальчика увезли в Рим.

Через несколько лет Италия объединилась, но Рим всё еще оставался владением папы. Итальянские войска, гарибальдийцы, подошли к Риму и спустя несколько дней взяли его. Вскоре сюда из Турина переехала столица. Папа же, обозленный на новую власть, закрылся в Ватикане и до конца своей жизни его не покидал, благодаря чему получил прозвище «ватиканский затворник». Он составил длинный список ошибок современного общества, от которых предостерегал свою паству, призывал католиков не принимать участия ни в каких в голосованиях и т. д.

На момент, когда Рим заняли итальянские войска, Эдгардо исполнилось 19 лет. Семья вновь предприняла попытку вернуть сына, однако он, воспитанный в католической вере, отказался. Молодой человек принял сан и стал священником, дожил он до 1940 года. Такая вот жуткая история.

К началу XX века инквизиция полностью сошла на нет, хотя один историк написал, что смертный приговор ей так никогда и не вынесли. Эта система трансформировалась и в конце концов превратилась в Конгрегацию доктрины веры. История католической церкви XX века знает много примеров борьбы между сторонниками и противниками перемен. Тем не менее во второй половине XX века, после Второго Ватиканского собора, церковь существенно модернизировалась, и сейчас происходит очередной виток обновления. В 2000 году на одной конференции, собравшей представителей духовенства и историков, всё тот же Карло Гинзбург заявил, что хотел бы услышать от церкви извинения за ужасы, сотворенные инквизицией, и лично от папы римского признание в том, что ему стыдно. Да, соглашается Гинзбург, церковь говорила, что сожалеет об этом, но сказать «мне очень жаль» довольно легко. Мне такая позиция кажется интересной. Наверное, признание папы римского в том, что ему стыдно за деятельность инквизиции, станет еще одним очень важным шагом на пути модернизации церкви.

Сегодня инквизицию активно изучают, о ней много пишут – особенно после того, как открылись архивы. В частности, историки немало делают для того, чтобы перестать демонизировать эту систему, они пытаются опровергнуть черную легенду, которая преподносит инквизиторов как садистов, беспрерывно истязающих невиновных и всех без разбора отправляющих на костер. Мы не станем спорить с тем, что инквизиция подавляла свободу слова и свободу мысли. Однако в современном нам мире, где со свободой слова, мысли и совести всё складывается непросто, не вредно лишний раз вспомнить об этом страшном орудии.

В 1412 году на северо-востоке Франции, в деревушке Домреми, родилась девушка, которую назвали Жанной. Ей предстояло стать французской национальной героиней – знаменитейшей Жанной д’Арк. Надо сказать, что родилась она не в очень хорошее для Франции время. И дабы понять, что это была за эпоха – и что же такое сделала Жанна, – следует перенестись на век назад, в начало XIV столетия.

Во Франции в это время правил умный, энергичный, жесткий король Филипп IV Красивый, который за годы своего правления сумел укрепить монархизм и привести к упадку власть феодалов. Кроме того, именно Филипп IV уничтожил орден рыцарей Храма – тамплиеров: захватил их земли, бросил в тюрьму руководителей и заставил их под пытками признаться в разных злодеяниях. Как гласит популярная легенда, Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле, взойдя на костер, проклял Филиппа IV и его детей до тринадцатого колена.

Все эти события французский писатель Морис Дрюон описал впоследствии в серии исторических романов «Проклятые короли».

В целом ситуация способствовала тому, чтобы вокруг этой истории родилось множество мифов: Филипп IV вскоре после проклятия заболел и умер в возрасте 46 лет. Это, правда, не стало трагедией для страны – династия Капетингов хорошо утвердилась на престоле, у Филиппа IV были три взрослых сына, каждый из которых мог заиметь своих наследников (а если детей не будет – власть унаследовал бы брат). Однако в течение следующих четырнадцати лет, с 1314 по 1328 год, на французском престоле сменилось три короля – три сына Филиппа IV. Все они быстро скончались, множество их детей (в основном девочки) тоже умерли в младенчестве. Согласно легенде, воспроизведенной Морисом Дрюоном, сына одного из этих королей похитили через несколько дней после рождения (то есть он не умер, как было объявлено), но это не доказано.

И, таким образом, к 1328 году прямая линия династии, которая, казалось, прочно сидела на троне, прервалась. Возник вопрос с наследником. Потомков Филиппа IV по мужской линии не осталось, но у него был брат – Карл Валуа, сын которого (племянник великого короля, двоюродный брат умерших «проклятых королей») и стал королем Филиппом VI.

Правда, у Филиппа IV имелся внук, сын дочери Изабеллы – пошедшей в отца и, судя по всему, сильно превосходившей братьев умом, решительностью и жесткостью. Родись она мужчиной – и история Франции и Англии могла бы повернуть в другую сторону. Изабеллу выдали замуж за английского короля Эдуарда II, который затесался между двумя великими – своим отцом Эдуардом I, могущественным королем и завоевателем, и своим сыном Эдуардом III, о котором я еще расскажу. Эдуард II был слабым королем и к тому же гомосексуалом, он совершенно не интересовался женой и запутался в интригах своих многочисленных фаворитов. Узел таких сложных личных и политических отношений привел к невероятному конфликту, разгоревшемуся между ним и его супругой, властной, твердой Изабеллой – «Французской Волчицей». В какой-то момент Изабелла уехала домой во Францию, а потом вместе с войсками и со своим возлюбленным вторглась в Англию и свергла с трона своего мужа, Эдуарда II. Королем она объявила сына – Эдуарда III, тогда еще мальчика, и начала править вместо него. Вскоре после этого Эдуард II погиб (существует множество жутких историй о том, как страшно его убивали, хотя не все историки им верят), но есть и противоположная версия: якобы он спасся, бежал на материк и еще долго жил там. После кончины Эдуарда II маленький Эдуард III в 1327 году официально взошел на трон, на котором он проведет долгие пятьдесят лет. Его вступление на престол почти совпало с моментом, когда его дядя, Филипп VI, стал королем Франции, положив начало правлению династии Валуа.

Сперва Эдуард III (даже не он сам, а его мать, которая пока правила вместо него) признавал, что его дядя – французский король. Однако спустя некоторое время подросший Эдуард, опираясь на верных ему лордов, отстранил от власти мать и казнил ее возлюбленного. Мать он поселил в замке, достаточно удобном и роскошном, но запретил ей его покидать. Через несколько лет он смягчился и разрешил ей выезжать – она даже иногда стала появляться при дворе, однако в основном жила «в ссылке». Любящий сын раз в год ее навещал. Всегда пытаюсь представить себе их беседы и то, как они смотрели друг на друга – молодой человек, убивший любовника матери, и мать, убившая его отца.

Укрепившись на английском престоле, Эдуард III начал предъявлять претензии и на французский трон. Он вспомнил, что приходится внуком королю Филиппу IV, а поэтому должен быть королем и Англии, и Франции. Эдуард принялся украшать свои изображения не только английскими леопардами, но и французскими лилиями – и естественно, отношения между Англией и Францией из-за этого резко испортились. К этому добавились и другие проблемы: экономические споры, борьба за разные территории, а в 1337 году развязалась знаменитая война, сильно изменившая облик Европы, – ее будут называть Столетней. (На самом деле война эта шла больше ста лет – с 1337 по 1453 год, и некоторые историки говорят, что это было несколько войн, так как случались длительные перерывы.)

Английские войска вторглись во Францию, и сразу же выяснилось, что они существенно превосходили французскую армию, состоявшую из феодальных отрядов. Гордые рыцари в роскошных латах с гербами, полные представлений о рыцарской чести и воюющие в соответствии с этими правилами, с презрением смотрели на англичан: среди них тоже, естественно, были рыцари, но главную роль играли горожане, подготовленные куда лучше и вооруженные луками или арбалетами. Лук, по мнению рыцаря, – презренное оружие. Рыцарей с детства учили фехтовать, владеть мечом и копьем; единственным достойным боем рыцари считали поединок, в котором побеждал сильнейший, благороднейший, самый ловкий, тот, кто лучше фехтовал, держался в седле и так далее. Лучник или арбалетчик же просто натягивал стрелу, и она летела – так мог любой. Конечно, этому тоже приходилось учиться, однако мысль о том, что какой-то совершенно незнатный человек способен натянуть тетиву и попасть в рыцаря, вызывала у рыцарей возмущение и презрение. Тем не менее лучники оказались куда эффективнее рыцарей. Теоретически, при удачно сложившихся обстоятельствах, стрелой, выпущенной из лука или арбалета, удавалось пробить доспехи. Но это не главное, ведь хорошо выпущенная стрела была способна выбить рыцаря из седла и привести к катастрофе: он не мог встать сам, лежал на земле и ждал, когда оруженосец поможет ему. Быстрее, однако, до него добегал противник, который брал доблестного воина в плен и требовал за него выкуп. Выкуп, кстати, являлся важным элементом средневековой войны – и видом законного бизнеса. Сражение состояло из многочисленных поединков, и тот, кто выбил своего противника из седла или ранил его, мог претендовать на выплаты.

В 1346 году возле поселка Креси в северной Франции состоялась мощная битва между английским войском Эдуарда III и французским войском его дяди Филиппа Валуа. И в ней резко проявились все различия между армиями. Английские арбалетчики стреляли издалека и выбивали рыцарей из седел. Рыцари же были уверены в своей победе: французское войско значительно превосходило английское по численности, и они думали, что просто затопчут это мужичье; к тому же они очень увлеклись захватыванием противников в плен и требованием выкупа. Да и дисциплиной феодальное войско не могло похвалиться. Лучники же прекрасно слушались своих командиров. В итоге французы потерпели страшное поражение, которое, полагаю, нанесло еще и жуткий удар по самолюбию.

После этого англичане стали одерживать одну победу за другой: вскоре после битвы при Креси они осадили французский порт Кале, расположенный в самой узкой части пролива Ла-Манш, которая называется Па-де-Кале, что на старофранцузском языке означает «Шаг великана» (то есть в этом месте от Англии до Франции – один великанский шаг). Там стояла мощная крепость, прикрывавшая Францию, которая была нужна и французам, и англичанам. Осажденный Кале сопротивлялся, не желая сдаваться, однако почти через год город остался без воды и провианта. Эдуард III пообещал горожанам прекратить осаду, если ему вынесут ключи от ворот, а несколько знатнейших граждан Кале выйдут к нему в одежде кающихся грешников (то есть в длинных рубахах и с веревками на шее) и будут казнены за грехи всего города. Этот момент – когда главы города идут, думая, что их ожидает смерть, – отражен в великой скульптуре Родена «Граждане Кале». Но Эдуард III проявил великодушие: его беременная жена, находившаяся с ним в походе, упала перед монархом на колени, умоляя помиловать вышедших, – и он помиловал. Возможно, эта сцена была продумана заранее, чтобы привлечь французов на свою сторону – ведь Эдуард III считал Францию своей землей. Как бы то ни было, стратегически важный порт-крепость Кале перешел в руки англичан, и они теперь могли беспрепятственно перебрасывать войска из Англии во Францию.

Ожидалось, что Франция очень быстро потерпит крах, но к 1348 году в Европу пришла эпидемия бубонной чумы – страшной «черной смерти», от которой погибли десятки миллионов человек по всему миру. И военные действия на какое-то время остановились. А в 1356 году французское войско под предводительством нового короля, Иоанна Доброго, встретилось с английским в битве при Пуатье. Французы подготовились: набрали в армию лучников и итальянских наемников, которых, правда, презирали. Когда командующий этими отрядами попросил отсрочить начало битвы, так как они шли до Пуатье много километров и нуждались в отдыхе, один из французских военачальников возмутился: мол, чего ожидать от этого мужичья, если они даже к битве не могут нормально собраться! Битву начали, когда было удобно рыцарям, не дав итальянским отрядам восстановиться. Англичане приготовили заграждения, чтобы о них ударилась рыцарская конница, – так и произошло. Сыграли свою роль еще и правила рыцарской войны. Рыцарь не мог бежать с поля боя – это трусость и подлость, которые грозили страшным позором. У труса отреза́ли кусок его щита, и каждый видел, что это малодушный человек. Отступать дозволялось организованно – когда становилось понятно, что сражение проиграно. И когда французские войска дрогнули под напором англичан, рыцарские отряды решили не дожидаться худшего и начали аккуратно, спокойно отходить.

В этот момент произошла трагедия: король Иоанн Добрый, который тоже принимал участие в битве, попал в плен к англичанам. Интересно, что четырнадцатилетний сын монарха (неслучайно впоследствии прозванный Смелым) защищал отца в бою, как гласит легенда, периодически восклицая: «Государь мой отец, опасность слева! Государь мой отец, опасность справа!» Не знаю, насколько такое возможно во время боя, но король был очень признателен сыну. И, что немаловажно для нашей истории, впоследствии подарил ему Бургундию – хорошие земли на северо-востоке Франции (и Филипп Смелый стал первым герцогом Бургундским). Пленил Иоанна Доброго старший сын короля Эдуарда III, знаменитый Черный Принц. И король вместе с несколькими сыновьями оказался в заключении в Лондоне. Для Франции это стало абсолютной катастрофой: мало того что англичане контролировали бо́льшую часть ее территорий, так еще и короля пленили и требовали заплатить огромный выкуп. Сын монарха, дофин Карл, занявший трон на время отсутствия отца и показавший себя разумным правителем, пытался собрать нужную сумму. Однако сделать это было непросто в стране, разоренной войной (которая длилась уже почти 20 лет), чумой, разбойными нападениями английских и французских отрядов. В довершение ко всему поднялось крестьянское восстание против феодального гнета (знаменитая Жакерия), восстали и жители Парижа.

Дофин Карл, всё еще собирая деньги, сумел подавить восстания. В 1360 году он подписал мирный договор с Англией – невероятно невыгодный для Франции: к англичанам переходила очень большая французская территория. Иоанн Добрый, оставив в Англии в качестве залога (выкуп-то так и не выплачен) своего сына Людовика Анжуйского, вернулся на родину – восстанавливать королевство. Однако в 1363 году Людовик, ожидающий в плену окончания сделки, бежал. И французский король объявил, что добровольно возвращается в Англию в качестве пленного вместо сына – несмотря на просьбы и протесты придворных и сыновей. Спустя несколько месяцев французский монарх заболел и умер в Лондоне.

Королем стал его старший сын Карл – будущий Карл V, впоследствии прозванный Мудрым. В этой ужасной ситуации он за пару десятилетий сумел более или менее привести в порядок разоренную страну. Ему помогло еще и то, что англичанам в конце XIV века было уже не до войны. Имея много собственных проблем, они не стали пользоваться слабым положением Франции и соблюдали заключенный договор. За время эпидемии чумы Англия потеряла бо́льшую часть жителей. Города и деревни опустели, экономика пришла в ужасный упадок. На этом фоне вспыхнуло народное восстание – у нас его называют крестьянским восстанием Уота Тайлера, хотя на самом деле участвовали в нем не только крестьяне, но и обедневшие горожане, мелкие дворяне и прочие слои общества, требовавшие облегчения своей участи. Великий Эдуард III и его сын Черный Принц к этому моменту уже скончались, и на престол взошел юный внук Эдуарда III – Ричард II.

Ричард II не очень понимал, как нужно править: он враждовал со своими лордами и даже вроде бы пытался опереться на восставших, ища у них поддержки в борьбе против собственного окружения. Но не вышло – лорды подавили восстание Уота Тайлера. А вскоре после этого, в 1399 году, восставшие бароны свергли Ричарда II с престола, заточили его в замок, где он вскоре умер при непонятных обстоятельствах. По одной версии, его убили, по другой – он сам уморил себя голодом, узнав, что план сторонников по его освобождению провалился. С его смертью закончилась династия Плантагенетов на английском троне.

Королем в 1399 году стал будущий великий Генрих IV из династии Ланкастеров. С этой династией в Англии всё обстояло просто: каждого из трех ее представителей звали Генрихом – Генрих IV, Генрих V и Генрих VI, – и о каждом написал Шекспир в своих исторических хрониках.

Пока Генрих IV укреплял свое положение, Франция сидела тихо, пытаясь решать внутренние проблемы. В течение двадцати лет Карл V Мудрый приводил страну в порядок. В 1380 году он умер, а на престол вступил его двенадцатилетний сын Карл VI – очень популярный в начале своего правления, разумно продолжающий (сначала при регентстве, а затем самостоятельно) проводить политику отца. Однако со временем у Карла VI, этого сильного, решительного, мудрого молодого короля, проявилось психическое заболевание. Толчок к усугублению болезни дало вроде бы незначительное происшествие: он собирался наказать одного непокорного феодала и для этого выехал со своим окружением из Парижа. На улице стояла жара. И вдруг к нему подошел некий человек (как потом писали историки – мрачного и подозрительного вида) и сказал: «Государь, ваши приближенные хотят вас свергнуть и убить». Наверное, сработало всё вместе: жара и странное предупреждение. Король неожиданно для всех выхватил меч и набросился на мирно ехавших рядом вельмож, сочтя их за убийц. И прежде чем его остановили, успел убить нескольких человек. Дальше он вроде бы пришел в себя, но ненадолго.

Его жена Изабелла Баварская однажды устроила бал-маскарад, на котором присутствовал весь двор. Король с несколькими вельможами решили одеться дикарями и соорудили для себя какие-то странные одежды из бумаги и тонкой ткани, склеенные смолой. Брат короля явился на бал в пьяном виде, с факелом в руках, и случайно поджег эти костюмы. Огонь быстро распространился, несколько человек загорелись. Одежду короля мгновенно потушили: одна из придворных дам завернула его в свои юбки. А остальные пострадавшие погибли. И этот несчастный случай сильно повлиял на психологическую стабильность Карла VI. В дальнейшем его состояние только ухудшалось. Сегодня трудно поставить диагноз, но с каждым годом монарх становился всё менее и менее вменяемым и управлять Францией не мог.

Власть в свои руки взяла его жена – очень энергичная и сильная Изабелла Баварская. Но на трон претендовал и брат Карла VI – Людовик Орлеанский, за которым стояла партия арманьяков (владения его располагались на юге, в провинции Арманьяк). Сразу же пошли слухи о его романе с королевой и о том, что маленький наследник короля, тоже Карл, – его сын. Главным противником Людовика Орлеанского выступил ненавидевший его новый герцог Бургундский – Жан Бесстрашный. Будучи родственником монарха, он полагал, что править страной должен он, а вовсе не королева и уж, конечно, не ее сыночек непонятного происхождения (слухи об этом распускал, ясное дело, сам Жан).

Между арманьяками и бургундцами началась практически гражданская война. В 1407 году, когда английский Генрих IV уже укрепился и стал поигрывать мускулами, во Франции рожала королева. Брат короля Людовик явился присутствовать при родах (и это лишь подогрело всякие слухи, но подкупленный гонец неожиданно сообщил ему, что его срочно вызывает к себе монарх. Естественно, он выбежал из дворца и отправился к государю. У Людовика Орлеанского было множество вооруженных охранников, но в Париже он чувствовал себя в полной безопасности, поэтому оружия с собой не взял и пошел в сопровождении нескольких человек. Однако по дороге на него напал вооруженный отряд. Его схватили, он крикнул: «Я – герцог Орлеанский!», а ему ответили: «О! Вот ты-то нам и нужен». Он попытался защититься рукой, ее отрубили, а затем его убили.

Естественно, подозрение сразу пало на герцога Бургундского. Тот, конечно, своей вины не признал, но все отметили: услышав о гнусном убийстве герцога Орлеанского, он не выразил никакой скорби и сказал, что развратный грешник это заслужил. Чем подтвердил свою виновность в смерти герцога.

Английский король Генрих V, занявший трон в 1413 году, вскоре заявил, что является праправнуком Эдуарда III (это правда, они все были родственниками) и потому имеет право на французский престол. Он назвал себя королем Англии и Франции и вторгся во Францию. В 1415 году французские войска потерпели сокрушительное поражение в битве при Азенкуре. Это настолько шокировало всех, что даже сторонники нового герцога Орлеанского временно помирились с бургундцами. А королева Изабелла Баварская вынуждена была вступить с англичанами в переговоры, за что ее потом назовут предательницей. Но другого выхода она не видела: Франция находилась в таком состоянии, что могла стать легкой добычей для англичан.

Герцога Бургундского, Жана Бесстрашного, тем временем пригласили на переговоры с Орлеанской партией, за которой стоял дофин, сын короля. На переговоры о мире он, естественно, отправился без оружия. Он открыл калитку, зашел в узкое пространство, и там на него набросились и убили. При этом ему сперва демонстративно отрубили руку, чтобы все поняли: это возмездие за убийство герцога Орлеанского, произошедшее двенадцать лет назад.

Новый герцог Бургундский обратился к королеве (к больному королю обращаться бессмысленно) с требованием наказать убийц. Она не отреагировала, и тогда герцог (один из крупнейших феодалов Франции) перешел на сторону англичан. Он заявил: «Если убийц моего отца не наказывают – я больше не признаю Карла VI королем, тем более что за него правит неизвестно кто. Я признаю своим королем Генриха IV, короля Англии и Франции, и буду служить ему».

Французы оказались в отчаянном положении: часть Франции занята англичанами, владелец больших земель герцог Бургундский и его многочисленные союзники признали англичан, король сошел с ума, а его сын – вроде бы и не потомок короля. И буквально припертая к стенке Изабелла Баварская в 1420 году вынужденно заключила ужасный мирный договор. Согласно его условиям, английскому королю Генриху V надлежало жениться на французской принцессе Екатерине, дочери Карла VI и Изабеллы Баварской; таким образом Генрих V станет регентом при безумном короле, а после смерти Карла VI будущий сын Генриха V и французской принцессы возглавит сразу и Англию, и Францию.

Изабеллу можно понять: во-первых, у нее не было выбора, а во-вторых, она надеялась, пока еще жив Карл VI, собрать силы и что-нибудь предпринять. Тем более что будущий, еще не родившийся король Франции – ее предполагаемый внук, сын французской принцессы.

Этот договор совершенно не устраивал дофина, сына Изабеллы Баварской, считавшего себя правителем Франции. Ему, сыну нынешнего короля, предпочли его сестру, которую выдали за короля английского. И дофин Карл (будущий король Карл VII) убежал из Парижа на юг, в замок Шинон. Теоретически вся эта ситуация могла продолжаться еще долго, но через год после заключения мира, в 1421 году, у странной пары – Генриха V и его французской жены – родился сын, которого тоже назвали Генрихом. Спустя почти год Генрих V, отец этого крошечного мальчика, и Карл VI, его дед, умерли, освободив английский и французский престолы. Англичане тут же провозгласили этого ребенка, Генриха VI, королем Англии и Франции – как и было договорено.

Дядя малыша, дофин Карл, отсиживающийся в замке Шинон, отказывался признавать законность этого договора. Он объявил королем себя, но официально взойти на престол мог только после коронации в Реймском соборе. Но до Реймса еще требовалось добраться, а у него, во-первых, вообще не было на это сил, а во-вторых, путь в Реймс лежал через земли, занятые бургундцами. Так продолжалось некоторое время: английские и бургундские войска теснили сторонников французского короля, дофина. Его главный оплот – город Орлеан – осаждали англичане. Снять осаду никак не удавалось, и все понимали: если Орлеан падет, то планам дофина уже не суждено будет осуществиться.

И именно в этих обстоятельствах на сцену французской истории вышла Жанна д’Арк.

Кто она такая? О ней создано огромное количество научных, полунаучных, научно-популярных книг, фильмов и пьес. Сохранилось много связанных с ней документов – о Жанне активно писали современники: скажем, находившиеся во Франции дипломаты сообщали своим государям о появлении необычной девы и передавали какие-то сведения о ней – реальные или вымышленные. Сказок, надо заметить, сразу сложилось великое множество. И, конечно, до наших дней дошло немало судебных материалов по делу осужденной Жанны д’Арк.

Ее принято называть бедной пастушкой или крестьянской дочерью из Домреми. Но непонятно, насколько бедной она была. В Домреми сохранился каменный дом ее отца – по представлениям российских крестьян, наверное, очень даже неплохой. Внутри всего три комнаты, но тоже неясно, говорило ли это о бедности в XV веке. Образ пастушки, активно примеряемый на нее, хорошо укладывался в католическую религиозную традицию – ведь пастухами были разные святые люди. Сама Жанна на допросах говорила, что в детстве действительно пасла стадо, но вообще-то она занималась и многими другими вещами: как и полагалось девушке, много пряла и работала по дому. Однако в 1428 году, когда началась осада Орлеана, она вдруг стала слышать голоса. Жанна потом признавалась, что не видела лиц (только свет), но понимала, что с ней разговаривали святые Екатерина и Маргарита и архангел Михаил. Они сообщали ей, что она должна спасти дофина – помочь ему короноваться и победить англичан.

Спустя некоторое время она отправилась в соседний городок Вокулёр, которым управлял знатный рыцарь Робер де Бодрикур. Пошла она втайне от родителей и взяла в сопровождающие родственника, мужчину. Рыцарю она сказала, что он должен дать ей охрану, так как ей необходимо добраться до дофина Карла и спасти его. Ошарашенный рыцарь посоветовал родственнику отправить девочку к родителям, а прежде дать ей оплеуху, чтобы пришла в себя и сидела тихо. Жанна ушла, но через некоторое время вернулась. За этот перерыв что-то произошло, и тот же рыцарь уже не отказал ей, а предоставил шестерых охранников и снарядил в путь.

Существует множество разных теорий заговора относительно происхождения Жанны: говорят, что она была незаконной дочерью то ли короля Карла VI, то ли Изабеллы Баварской и герцога Орлеанского. Но это все-таки довольно странное предположение, потому что монархи тогда не прятали незаконных детей. Наверное, будь она действительно дочерью королевы, ей помогал бы кто-то из знатных людей. Да и для чего потребовались бы такие сложности: отправить девушку в деревню, потом возвращать ее оттуда? Понятно одно: все эти теории заговора пытаются объяснить чудо, ведь история Жанны д’Арк – это целая цепь чудес. Первое из них произошло тогда, когда девушка-крестьянка убедила мужчину, рыцаря XV века, отправить ее к королю. Очевидно, между двумя ее визитами к нему что-то произошло. Согласно наиболее распространенной версии, ее пророчества, ее разговоры со святыми стали общеизвестны, ей поверило множество людей, и она уже пользовалась в округе большим уважением. Вероятно, эта народная вера захватила и Бодрикура. Хотя эта история всё равно представляется мне странной.

Жанна переоделась в мужскую одежду, остригла волосы и отправилась со спутниками в замок Шинон. Путь их лежал через вражеские территории, поэтому днем они спали, а ночью шли – и им повезло. Это тоже сродни чуду, но его можно списать на удачу. Дофин узнал о гостье еще до ее появления в Шиноне – молва о какой-то святой деве опередила девушку. Вроде бы существовало пророчество о том, что женщина погубит Францию, а дева – спасет, но такие пророчества нередко появлялись задним числом.

Жанна явилась в замок, где ее встречали придворные. Король специально отошел куда-то назад, выдвинув вперед своего друга: он хотел проверить, узнает ли провидица монарха. И девушка, якобы даже не посмотрев на этого друга, подошла к Карлу, опустилась перед ним на колени и сказала: «Да хранит тебя бог, милый дофин». Когда же ее спросили, как она распознала дофина, она пояснила, что увидела на его голове золотую корону, хотя никакой короны у него не было.

Как это объяснить? Если отмести чудесный вариант с золотой короной (в который я не особо верю), то остаются еще две версии, более реалистичные. Согласно одной из них (поддерживающей теорию заговора), у нее всё же имелись покровители при дворе, которые заранее показали ей Карла, и эту ситуацию кто-то инсценировал – сам дофин либо ее таинственные родители. Согласно другой версии (простой и наиболее вероятной), всю историю придумали задним числом. Дофин на самом деле принял ее наедине, выслушал. Но не чудо ли, что он ей поверил? Ей, юной крестьянке – учитывая отношение к женщинам, бытовавшее тогда.

В ее девственности, которую она, кстати, доказала (ее осматривали повивальные бабки в присутствии разных важных дам) отражался образ богоматери. Невинная дева пророчествовала якобы от имени святых и предсказала несколько вещей: что будет снята осада с Орлеана, что дофина коронуют, что Париж освободят, а Людовик Орлеанский, очередной герцог, находящийся в плену, вернется. И для этого ей требовались солдаты. Пребывающий в отчаянном положении дофин всему этому поверил. Свершилось еще одно чудо.

Но дальше стало происходить и вовсе удивительное. Жанне предоставили отряд, и 29 апреля 1429 года она прибыла с ним к Орлеану, а 8 мая осада с Орлеана была снята. Шестнадцатилетняя девушка сделала то, что не удалось ни одному профессиональному воину. Как это могло произойти? Даже если мы предположим, что она действительно чья-то незаконная дочь, выращенная в провинции, которой помогли вернуться ко двору (хотя непонятно зачем), всё равно остаются вопросы. Где она научилась командовать войсками и держать в руках оружие? Как поняла, где надо поставить пушки под Орлеаном?

Рациональное объяснение таково: командовал войсками совершенно другой человек – знаменитый воин Столетней войны, выдающийся полководец Жан де Дюнуа, Орлеанский Бастард (незаконный сын герцога Орлеанского, которого никто не прятал). А Жанна вдохновила солдат своими пророчествами и харизмой. Это тоже, безусловно, настоящее чудо: как она должна была говорить, как она сама должна была верить в то, что говорила… Солдаты, которые уже несколько месяцев безуспешно сражались под Орлеаном, выслушали ее и за несколько дней одержали победу.

Мы можем предположить: вероятно, они и без нее победили бы. Но, похоже, им это не удавалось. Разве что неудачи французов под Орлеаном сильно приукрасили – дабы показать, как всё изменилось с появлением Орлеанской девы.

Конечно, интересно разобраться с тем, как она воздействовала на солдат, – с механизмом этого массового безумия. Одно ее пророчество сбылось – англичане прекратили осаду Орлеана, – и после этого она возглавила войска, которые повели дофина Карла в Реймс. Какова же была сила ее убеждения, если дофин, который до этого даже не пытался прорываться к Реймсу, дошел до места коронации и в итоге стал королем Карлом VII?!

Правда, затем Жанна попыталась реализовать третье пророчество – освободить Париж от англичан, но безуспешно. И авторитет ее начал ослабевать, как это всегда происходит с харизматическими лидерами: они лидеры, пока люди верят в их невероятные качества. За Жанной шли, пока сбывались ее пророчества. Как только народ стал разочаровываться и уходить от нее, ее волшебный ореол всё меньше воздействовал на массы.

Бо́льшая часть солдат покинула Жанну. В начале 1430 года она собрала добровольцев для освобождения Компьеня, который осаждали бургундцы – французские союзники англичан. Она вышла на вылазку, ее солдаты начали отступать, комендант поднял висячий мост – и она уже не могла укрыться в замке. Позже тех, кто бросил ее на произвол судьбы, обвиняли в предательстве, но они это отрицали.

Жанна попала в руки бургундцев, те за большие деньги выдали ее англичанам, англичане перевели ее в Руан (в Нормандии) и предали церковному суду во главе с епископом Кошоном. То есть судили ее французы, которые потом подчеркивали, что делали это из страха перед англичанами. Обвиняли ее прежде всего в ереси – в том, что она неправильно толковала учение церкви. Ее спрашивали, правда ли она слышала голоса, действительно ли это были святые или все-таки дьявол. Девушка не очень понимала эти церковные тонкости – где и в чем ее могли обвинить – и отвечала вполне разумно. Назвать ее еретичкой церкви не удавалось, и тогда ее объявили ведьмой, действовавшей в соответствии с демоническими видениями, а значит, по наущению дьявола. Кроме того, она ходила в мужском костюме, что являлось тогда страшным преступлением для женщины.

При этом интересно, что ее не пытали: ей угрожали пытками, но не трогали, и это неожиданно для XV века, когда пытка входила в процедуру допроса. В итоге возникли разные предположения о том, будто на самом деле французские судьи (и епископ Кошон) хотели ее спасти и – более того – спасли. Авторы множества книг доказывают, что Жанну не казнили, однако никаких достоверных обоснований не приводят.

В конце концов Жанна смирилась и согласилась с тем, что святые с ней не общались. Она надела женскую одежду (тоже непонятный факт: она говорила, что у нее просто забрали мужскую одежду, и, кроме женской, надеть ей было нечего). Переодевшись в женское платье, она как бы признала, что не слышала никаких святых. Но затем раскаялась в слабости и снова облачилась в мужские вещи (откуда-то взявшиеся). То есть она сначала покаялась, а потом опять поддалась преступным заблуждениям, совершив худшее из возможных преступлений: повторное впадение в ересь.

Ее сочли виновной и приговорили к сожжению на костре, что и произошло 30 мая 1431 года.

Одна из многочисленных легенд гласит, что один солдат, участвовавший в оцеплении площади в Руане, на которой свершалась казнь, услышал последние слова Жанны – «Господи, помилуй» – и сказал: «Теперь мы проиграли войну – мы сожгли святую». Уверена, правда, что это было придумано задним числом.

Однако в течение следующих двадцати с небольшим лет в войне действительно произошел перелом. Конечно, можно сказать, что Жанна д’Арк совершила очередное чудо – вдохновила французские войска на будущие победы. Мне трудно согласиться с этой идеей, хотя в предыдущие десятилетия французы позорно проигрывали англичанам. Карл VII, которого мы знаем как слабого неблагодарного дофина (Жанна ему помогла, а он даже не попытался ее спасти), был вообще-то разумным и могучим королем, укреплявшим монархию. Возможно, это ему удавалось благодаря хорошим командующим.

В любом случае в 1453 году был подписан новый мирный договор, по условиям которого Генрих VI вернулся в Англию (чтобы править долго и печально), Карл VII сохранил за собой французский престол, а из территорий у англичан остался только порт Кале, который они будут удерживать еще около ста лет. Столетняя война закончилась.

Но не закончилась на этом история Жанны д’Арк. После ее казни в народ пошли многочисленные рассказы о связанных с ней чудесах. И, конечно, объявились несколько самозванок. Некоторых разоблачали сразу: например, одной предложили сесть на лошадь, и она упала – оказалось, что она не умеет ездить верхом. Но были среди них и более удачливые. Одну из таких даже выдали замуж за сеньора д'Амбуаза, и этот род впоследствии всегда утверждал, что она была настоящей Жанной. Правда, считается, что ее в итоге тоже разоблачили, причем интересным образом. Братья Жанны признали в ней сестру. Им это было выгодно, тем более прошло двадцать лет. И жители Орлеана якобы узнали в ней Орлеанскую деву – но где они ее видели? Давным-давно, в момент осады Орлеана? Король же, встретившись с ней, якобы спросил: «Скажи, какой секрет я открыл тебе при первой нашей встрече?» И лже-Жанна ответила, что никакого секрета не знает. Ее разоблачили и отправили в замок к мужу, доживать свой век. Сторонники теории заговора на этом месте сразу поднимают голову: «А что это за секрет? Значит, был какой-то секрет, о котором они говорили? Что-то здесь нечисто». Но ведь это тоже запросто может быть мифом.

Как ни удивительно, в XVI, XVII и даже в XVIII веке Жанной не особенно интересовались – разве что Вольтер написал свою издевательскую «Орлеанскую девственницу». А вот романтический XIX век поднял ее на щит: в это время о ней сочинили огромное количество произведений. К тому же XIX век – это время национального подъема, и Жанну д’Арк начали воспринимать как защитницу французов, героиню Франции, которой она является и поныне. В начале XX века зазвучали предложения о канонизации Жанны д’Арк, и в 1920 году ее признали святой. Сегодня святую Жанну, покровительницу Франции, в основном почитают консервативные националистические круги. О ней написано множество работ, в которых все связанные с ней события толкуются исключительно как чудо, произошедшее по божьей воле.

Жанна д’Арк интересна сама по себе – как историческая личность, но интересна она и как явление из сферы массовой психологии: почему люди верили ей и шли за ней? И, конечно, она интересна уже как феномен, который спустя пять веков стал частью пропагандистских, национальных, религиозных образов. Наверное, образ Жанны д’Арк еще не раз трансформируется в восприятии масс, историков и литераторов. Но вряд ли кому-то удастся оспорить тот факт, что ее история полна чудес.

Одна из наиболее ярких историй об отношениях печенегов с Русью описана в «Повести временных лет». Когда в 968 году киевский князь Святослав ушел с походом в Болгарское царство, печенеги решили воспользоваться отсутствием хозяина и внезапно осадили Киев. Киевляне (и в их числе – мать Святослава Ольга и его сыновья Ярополк, Олег и Владимир) были отрезаны от путей сообщения и изнемогали от голода и жажды. На противоположном берегу Днепра в это время стоял небольшой русский отряд под руководством воеводы Претича. Горожане собрали вече и решили, что кто-то должен перебраться на тот берег и передать воеводе: «Если не подступите утром к городу – сдадимся печенегам». Выполнить это задание вызвался некий отрок, знавший печенежский язык. Он незаметно покинул город и с уздечкой в руке прошел через заслоны печенегов, спрашивая, не видел ли кто его коня; дойдя до реки, сбросил с себя одежду и прыгнул в воду. Печенеги, поняв обман, принялись стрелять в него из луков. Но героя увидели с другого берега, подобрали и доставили к Претичу. Узнав о ситуации, воевода решил любой ценой пробиться к городу и освободить княгиню и княжичей, объявив дружинникам: «Если же не сделаем этого, то погубит нас Святослав». В результате воеводе удалось напугать печенегов, а срочно вызванный Ольгой Святослав вскоре пришел на помощь и отогнал захватчиков подальше.

Это, конечно, сказка, да в ней намек! Непонятно, каким образом этот молодой человек смог выдать себя за печенега. Недостаточно говорить для этого на печенежском языке. Вероятно, он и внешне не сильно отличался от печенегов, а потому его приняли за своего.

Всех степных кочевников, регулярно приходивших на Русь, мы часто воспринимаем как монголоидов (может, потому что главными среди них были монголы). Но если бы печенеги походили на монголов, этот мальчик вряд ли сумел бы выдать себя за печенега – если только сам не был печенегом, например. Однако похоже на то, что они не являлись никакими монголоидами.

В Х веке знаменитый арабский путешественник Ахмад ибн Фадлан участвовал в длительном посольском походе. Они вышли из Багдада, отправились сперва в Среднюю Азию, затем – в Волжскую Булгарию, сделали длинную петлю и побывали в земле огузов, где Ибн Фадлан встретил, в частности, печенегов. По его описанию, эти люди брили бороды, имели чёрные волосы и маленькие глаза (маленькие, но не узкие). Да и вообще, согласно этому и другим источникам (арабским и византийским), скорее всего, печенеги – это тюркский народ, хотя и восточный, конечно.

О происхождении слова «печенеги» ведется много споров, и одного удовлетворительного объяснения не существует. Есть версия, что это искаженное имя их некоего мифического предводителя. Есть предположение, что в основе термина лежит значение «свояки», или «родичи», указывающее на их близость к русским людям.

Откуда печенеги взялись на Руси?

Они кочевали в степях. Потом сдвинулись на восток, ближе к Каспийскому морю, и после – в Азию. Но как раз к началу Х века переместились к Черному морю. Первое упоминание о столкновении Руси с печенегами (875 год) содержится в Никоновской летописи: тогда киевские князья Аскольд и Дир успешно противостояли появившимся в Приднепровье печенегам. В 915 году, во время княжения Игоря Рюриковича, воспитанника Вещего Олега, случилось первое вторжение печенегов на русские территории, однако военного столкновения не произошло – Игорь заключил с ними мирный договор. Это кажется удивительным, ведь они – «вечные враги» Руси, постоянно нарушавшие границы. В течение следующих нескольких десятилетий русские летописи не упоминают о столкновениях с печенегами. Историки по этому поводу спорят: одни говорят, что походов действительно не случалось – поддерживались дружеские отношения; другие же предполагают, что войны с печенегами были совершенно привычным делом, и потому летописец не уделяет им внимания. Мне это всё же кажется довольно сомнительным. Тем более что спустя еще несколько десятилетий, в 943–944 годах, Игорь (уже в конце своего правления) отправился воевать с Византией и взял с собой печенегов – явно своих союзников.

В 970 году, во время Русско-византийской войны, печенеги снова выступили союзниками Руси и князя Святослава, с которого начался этот рассказ. То есть, очевидно, те, кого летопись называет печенегами, – это не какой-то единый народ, объединенный государственной властью, а разные племена, говорившие примерно на одном языке – тюркском. Кто-то из них союзничал со Святославом и воевал с ним вместе, а кто-то мог осаждать Киев.

Сведения о печенегах оставил византийский император Х века Константин Багрянородный – человек, который очень много сделал для будущих историков. По разным причинам ему не очень-то позволяли управлять Византией, но зато он занимался науками, писал книги и трактаты. В частности, он описал народы, обитавшие рядом с Византией. «Печенеги … живут в соседстве и сопредельны и с руссами и часто, когда живут не в мире друг с другом, грабят Русь и причиняют ей много вреда и убытков. И руссы стараются жить в мире с печенегами; они покупают у них быков, коней и овец и от этого живут легче и привольнее, так как на Руси ни одно из названных животных не водится. Притом руссы вовсе не могут даже выступать на заграничные войны, если они не живут в мире с печенегами, так как последние во время их отсутствия могут сами делать набеги и уничтожать и портить их имущество [как раз подобное произошло в 968 году, когда в отсутствие Святослава печенеги осадили Киев]. Посему руссы, дабы не получать от них вреда, в виду того, что народ этот очень силен, всегда стараются быть в союзе с ними и получать от них помощь, чтобы вместе и избавляться от вражды с ними, и пользоваться помощью. Руссы не могут приезжать даже в сей царствующий град Ромеев [Константинополь], если не живут в мире с печенегами, ни ради войны, ни ради торговых дел, так как, достигнув на судах речных порогов [имеются в виду пороги на Днепре], они не могут проходить их, если не вытащат суда из реки и не понесут их на плечах; нападая тогда на них, печенежские люди легко обращают в бегство и избивают [руссов], так как те не могут исполнять одновременно двух трудов».

Получается, жители Руси и печенеги состояли в довольно разнообразных отношениях. Мы знаем примеры того, как печенеги действительно подстерегали руссов, которые спускались по Днепру и на порогах были вынуждены совершать то, что байдарочники называют обносом: вытаскивали ладьи и тащили их по берегу. Удобный момент, чтобы напасть, ограбить, убить. Однако это вовсе не значит, что печенеги постоянно поджидали там жертв. Оказывается, они довольно часто жили в мире с русскими князьями, русские люди вели с ними торговлю, и речь не шла ни о какой извечной вражде. Более того, до нас дошло еще одно совершенно неожиданное свидетельство. Арабский географ и путешественник Ибн Хаукаль написал о печенегах следующее: «…и стали (они) [жить] между хазарами и Румом [Византией], называют их баджанакийа, и не было им места на земле в прежние времена, и вот двинулись они и завоевали землю, и они – шип русийев и их сила [если они – сила жителей Руси, то значит, очевидно, воевали вместе], и они выходили раньше к Андалусу [Испания, о которой арабы знали не понаслышке, потому что она в это время была арабской], затем – к Барза’а. Иногда заходят в некоторые обитаемые [области] Андалуса корабли русов, тюрки-баджанакийа и всякий народ из числа славян и булгар и злобствуют в ее областях, а иногда уходят, потерпев неудачу». Это, конечно, удивительно: выходит, русские корабли доходили до Испании. Может быть, правда Ибн Хаукаль под руссами подразумевал скандинавов-викингов, но и в этом случае интересно упоминание им печенегов, которые туда доходили.

Из подобных свидетельств складывается непривычная для нас картина Древней Руси. По нашему представлению, были славянские племена и был киевский князь, который с них собирал дань. Да, были еще и варяги, перемещавшиеся по пути «из варяг в греки», а на востоке – «неразумные хазары» (правда, не такие уж и неразумные), волжские булгары и какие-то кочевники. И вдруг выяснилось, что с этими кочевниками и торговали, и заключали союзы, и сотрудничали в военных экспедициях – то есть поддерживали разнообразные связи.

В начале Х века, когда князь Игорь заключил договор с печенегами, они редко появлялись на Руси. Дело в том, что низовье Волги тогда контролировали хазары, и проходить через их земли кочевникам, очевидно, не всегда удавалось. Князь Святослав (пришедший к власти после убийства Игоря древлянами) во многом способствовал тому, что печенеги приблизились к Руси. В 960-е годы он нанес удар по Хазарскому каганату, единое государство развалилось, и в результате открылся путь для печенегов. При Святославе они всё чаще и чаще стали приходить на Русь. Он и воевал с ними, и походами ходил против них, и одновременно мог повелеть им идти в Дунайскую Болгарию – и они шли. Помимо сведений, оставленных нам летописцем, существует описание тех болгарских событий, сделанное византийскими историками. Однако следует немного отвлечься и объяснить, как Святослав вообще оказался на Дунае, в Болгарии.

Когда Святослав воевал на Волге с хазарами, пытаясь взять под контроль Волжский торговый путь, к нему прибыл некий Калокир – посланник византийского императора Никифора Фоки. И предложил Святославу отправиться воевать на Балканы, на Дунай, с болгарами. Расположенное неподалеку от Константинополя Болгарское царство, довольно сильное в то время, очень мешало Византии. И Византия часто прибегала к своей любимой политике – стравливала между собой разных варваров (своих соседей). Святослав отправился на войну с болгарами, и всё шло довольно успешно. На Балканах ему так понравилось, что он даже подумывал перенести туда свою столицу (поэтому, в частности, он и завяз в Болгарии, когда Ольга в Киеве нянчила внуков). Но эта идея совершенно не пришлась по вкусу Византии, в которой к тому моменту уже сменился император. Да, болгары ослабели, но возник новый агрессивный, воинственный и боеспособный вождь со своим войском, который решил закрепиться поблизости, и Византию это не устраивало. Война Святослава с Болгарией переросла в войну Святослава с Византией, и он потерпел в ней неудачу.

Византийские историки оставили записи о тех событиях – хотя и достаточно недружелюбные по отношению к Святославу, но, возможно, тем и интересные, ведь в них дан новый взгляд и приведено множество ярких деталей. Например, оттуда мы знаем, что на переговорах с Византией Святослав был в белой рубахе, с кольцом в ухе и с чубом на полностью обритой голове, и потому его теперь изображают абсолютным Тарасом Бульбой (хотя мы не знаем, как он на самом деле выглядел).

Среди этих описаний есть и рассказ о том, как они воевали. Один из византийских историков, Иоанн Скилица, пишет: «…руссы, присоединив к себе болгар, печенегов и венгров [азиатских кочевников, в этот момент перемещавшихся потихонечку на Балканы], укрепились у Аркадиополя, а византийский военачальник Склир … выслал наблюдательный отряд, который столкнулся с печенегами и увлек их в засаду, где они и были разбиты». Склир приказал своим воинам притвориться, будто они напуганы, и бежать – а печенеги помчались за ними. Тогда византийцы развернулись и ударили по печенегам. Если верить этому историку, исход боя разрешился поединком: военачальник Склир сразился со скифским богатырем (а скифами он как раз называл всех пришедших – и славян, и печенегов), и византийцы победили. Затем было разбито и войско Святослава. Они договорились, что Святослав уйдет, но когда его войско, уже уставшее и потрепанное в боях, возвращалось вверх по Днепру, у тех самых порогов их встретили печенеги – вероятно, другие, не те, кто воевал с ними. Есть подозрения, что это подстроили византийцы. В тот момент, когда войско стало перетаскивать свои ладьи, печенеги напали и разгромили его. Святослав погиб. А печенежский хан Куря якобы велел из черепа князя сделать чашу и потом пил из нее, чтобы храбрость великого Святослава перешла к нему.

У Святослава остались три сына: Ярополк, Олег и Владимир. Старший – Ярополк – получил Киев, Владимиру достался Новгород, а Олегу – земля древлян. И они довольно скоро начали ссориться. В результате конфликта Ярополк убил Олега. Владимир (еще совсем не святой, а наоборот) посватался к полоцкой княжне Рогнеде. Та его с презрением отвергла, потому что мать Владимира была служанкой Ольги. Если верить летописцу, Рогнеда сказала: «Не хочу разуть рабынича…» (в рамках свадебного обряда жене полагалось разуть мужа в знак покорности). Она не желала покоряться рабыничу (сыну рабыни), отвергла его и собралась замуж за Ярополка. Владимир же захватил Полоцк, истребил всю родню Рогнеды, насильно женился на ней и вступил в войну с Ярополком.

Как мы знаем из летописи, в первые годы после гибели Святослава печенеги не раз совершали набеги на Русь, которые отбивал Ярополк. Владимир осадил Киев и пригласил брата на переговоры, задумав убить его там. Верный помощник Ярополка по имени Варяжко (очевидно, он был из варягов) стал уговаривать князя не верить брату, а бежать к печенегам, договориться с ними и вернуться с их поддержкой. То есть это воспринималось совершенно нормально: печенеги – словно соседи по коммунальной квартире, с которыми иногда воюют, а иногда вместе на кухне выпивают, отмечают праздники. Ярополк, однако, не послушался, отправился на переговоры с Владимиром и там погиб. Варяжко же бежал к печенегам. Он довольно долго прожил у них, совершая с ними походы – мстил Владимиру за Ярополка. А через некоторое время Владимир помирился с Варяжко и уговорил его вернуться.

Спустя еще несколько десятилетий Владимир крестился и крестил Русь. Он правил много лет, обзавелся множеством детей. Когда же он умер, его сын Ярослав (будущий Ярослав Мудрый), который в тот момент находился в Новгороде и сильно конфликтовал с отцом, вступил в борьбу за власть. Основной его противник – сводный брат Святополк, которого летописец называет Святополком Окаянным. Ярослав обвинил Святополка в убийстве двух других братьев (Бориса и Глеба) и пошел на него войной. Святополк, обосновавшийся в Новгороде, был женат на скандинавской женщине и имел крепкие связи со Скандинавией. Ему помогал тесть, польский король Болеслав Храбрый, помогали варяги (он нанимал их в дружину), а также печенеги, тоже служившие в его войске. Когда же Ярослав победил Святополка, тот бежал и исчез (что с ним случилось дальше – неизвестно). А Ярослав продолжил отбивать нападения печенегов. Считается, что последний их набег на Русь состоялся в 1036 году. Ярослав отбил их, и они откочевали западнее, ближе к Болгарии, на Дунай. Есть версия, что печенеги – предки сегодняшних гагаузов, однако я не берусь судить, насколько это соответствует действительности. По крайней мере, они вроде бы были родственниками огузов, из которых потом возникли гагаузы.

Согласно византийским источникам, в 1091 году византийское войско полностью уничтожило печенегов. В одной из записей сказано, что были убиты все, даже женщины и дети, то есть ликвидирован весь народ. Однако с этим согласны не все ученые: многие полагают, что остатки печенегов сохранились на Балканах, где они перемешались с другими этническими группами.

На Руси же тем временем появились другие кочевники, которые уже в первой половине XI века теснили печенегов, – половцы. Русская летопись впервые упоминает половцев в 1054 году, и дальше записи о них появляются регулярно. В 1068 году сыновья Ярослава Мудрого сражались с половцами в битве на реке Альте и проиграли, из-за чего в Киеве произошло восстание.

Есть разные версии происхождения слова «половцы». Возможно, в его основе слово «поле» (степь). Возможно, оно ведет начало от слова «полова» – солома: мол, якобы они были желтого цвета. Однако непонятно, у них кожа желтая или волосы? То есть они светловолосые? Олжас Сулейменов в своей очень увлекательной, но совершенно ненаучной книге «Аз и Я», посвященной «Слову о полку Игореве», говорит, что половцы – значит «степняки», или «язычники». Замечу, кстати, что книга Сулейменова очень характерна для понимания стереотипов, связанных с Востоком. Автор настаивает на присутствии огромного восточного влияния на текст «Слова о полку Игореве», и любопытно, что первым делом после публикации на издание обрушилась критика не научная, а политическая: мол, как посмел автор марать наш русский эпос своим азиатским влиянием? А между тем оно, конечно, там присутствует, хотя, возможно, и не в таком объеме.

Есть версия, что половцы смешались впоследствии с жителями Украины. Существует интересное предположение, будто половецкое влияние отразилось на жизни запорожских казаков, на их обычаях, одежде. Однако всё это – лишь догадки.

Половцы выглядят неизменно враждебной силой, и это тоже некий стереотип. Летописец называет их «погаными», то есть язычниками – от слова pagan, а не в том смысле, который мы вкладываем в это понятие. Они действительно приходили, воевали, грабили – это всё правда. Но XI век – в целом не самое веселое и спокойное время: тогда много кто с кем воевал. Русская летопись рассказывает и о регулярных усобицах между русскими князьями (славянскими, православными), когда дружина одного шла на войско другого, и они тоже сражались, грабили, топтали поля, сжигали города.

Думаю, наши представления о половцах во многом сложились под влиянием «Слова о полку Игореве». В 1185 году князь Новгород-Северский Игорь Святославич отправился с юга Руси в поход на половцев; там он был разбит, попал в плен, после бежал из плена. И это важнейший культурный момент, значимый для истории нашей литературы: рассказ о том, как пошел христианский князь на половцев, несмотря на страшное предзнаменование – солнечное затмение, как он страдал, как потом бежал из плена и вернулся домой. Из него и возникает ощущение, будто половцы – страшные враги. В «Слове о полку Игореве» упоминается князь XI века – Черниговский князь Олег Святославич, которого автор «Слова…» считает дурным и называет Олегом Гориславичем. Этот князь первый привел на Русь половцев, из-за него всё и произошло, из-за него начались все эти усобицы, беды, и Игорю пришлось идти на половцев. «Слово о полку Игореве» – прекрасное, великое литературное произведение. Но историю, как мы знаем, пишут победители. Кто победил – тот и прав, а побежденный, как правило, человек нехороший.

В XII веке на Руси в разных местах правили потомки – дети, а потом и внуки – великого князя Владимира Мономаха. Летопись рассказывает, каким он был миролюбивым, как собирался ради предотвращения междоусобицы даже отказаться от великого княжения, как киевляне хотели, чтобы он ими управлял, как он собирал всех князей и предлагал им объединиться, дабы вместе сражаться с половцами. Знаем мы и «Поучение Владимира Мономаха», составленное им перед смертью, – знаменитый литературный памятник XII века. В общем, выдающийся государь. Но все-таки надо учитывать, что летопись писалась при Мономахе и его потомках, как и «Слово о полку Игореве». И поэтому на все события второй половины XI века мы смотрим глазами партии Мономаховичей.

Олег Святославич (Олег Гориславич) был двоюродным братом Владимира Мономаха, в молодости они даже дружили, и Олег стал крестным отцом двоих детей Мономаха. Однако дружба среди правителей – всегда неверная. В русских землях тогда существовал лествичный порядок передачи наследства. Мы привыкли к тому, что после смерти правителя трон наследует сын, но в XI веке передача власти происходила иначе. Все потомки Ярослава Мудрого (Ярославичи) воспринимали русскую землю как свое общее владение. Каждый из них правил той или иной ее частью, а старший сидел в Киеве. Если он умирал, то ему наследовал брат, – соответственно, следующий по старшинству переезжал в Киев. И все остальные братья, племянники перебирались в другие земли в зависимости от старшинства. В теории это выглядело отлично, а на практике порождало усобицы, потому что у князей было много детей, и все претендовали на разные земли. Некоторые братья умирали до того, как успевали побывать на киевском престоле, и вопрос с их сыновьями оставался нерешенным.

Святослав Ярославич, отец Олега Святославича, правил в Чернигове – на хороших, богатых землях, – и Олег воспринимал этот город как свой. Но когда отец его умер, любящие дядюшки (в частности Всеволод) выгнали его оттуда. Он попытался защищаться, но не вышло, поэтому бежал на юг, в Тмутаракань (сегодня это территория Тамани). Оказавшись поблизости от причерноморских и приазовских степей – тех самых, где кочевали половцы, – Олег очень быстро вступил с ними в контакт. Они согласились ему помочь, и он использовал половецкие отряды в борьбе против своих дядьев, мешавших ему править городом отца.

Позже Всеволод Ярославич, дядя Олега, перекупил половцев, и они убили брата Олега – Романа Святославича. А после Всеволод перекупил еще, видимо, и хазар, которые захватили Олега в плен и отправили в Византию. Там он жил на положении не то пленника, не то гостя. Возможно, сначала был гостем, но вскоре в Константинополе произошло восстание варяжской гвардии (охранников-варягов, служивших императорам), к которому Олег, похоже, имел касательство. И его сослали на остров Родос. Какая удивительная судьба: Чернигов – Киев – Тмутаракань – Константинополь – Родос!

Освободил Олега из ссылки очередной новый правитель Константинополя. Он приветил его, женил на знатной греческой девице и помог ему вернуться в Тмутаракань. Почему он так полюбил Олега – не совсем понятно. Однако на этот счет есть очень интересная версия. Величайшим оружием Византии в те времена был пугающий всех «греческий огонь» – горючая смесь, применявшаяся в морских битвах. Она горела на воде, точный ее состав неизвестен, но, видимо, в нее входила нефть. А через Тмутаракань шли поставки кавказской нефти (совершенно современная история), и Олег мог обеспечить их надежность и безопасность.

Таким образом, Олег вернулся и снова ввязался в борьбу за власть. Хазар, которые его предали когда-то, он казнил, а с половцами опять договорился. Всеволод к тому моменту уже умер, и противостояние началось между Олегом и его бывшим другом Владимиром Мономахом. После долгих сражений они сумели прийти к соглашению, и в конце концов Олег получил Чернигов.

Половцы приходили на Русь всё чаще и чаще, и в 1097 году Владимир Мономах собрал в Любече всех русских князей (знаменитый Любечский съезд), на котором предложил жить мирно и совместно защищаться от половцев. Участники приняли решение: «Да ныне отселе будем в одно сердце и будем блюсти Русскую землю. Каждый да держит отчину свою…» То есть каждый должен управлять теми землями, которые достались ему от отца, и больше не переезжать из одного княжества в другое. Договорились они и жить мирно. Правда, когда еще не разъехались, два князя уже напали на третьего, несчастного Василька Ростиславича (Теребовльского), ослепили его и отняли у него земли. Междоусобицы возобновились.

Однако важно, что Мономах и впредь призывал князей объединиться ради борьбы с половцами, собирал съезды, организовывал походы. Олег же всё время увиливал от участия в этих союзах, не желая выступать против своих друзей-половцев. Однажды Мономах и другой князь убили сыновей половецкого хана и призвали Олега расправиться с половцами, которые жили у него, но тот отказался. Его вторая жена была половчанкой, и в его доме воспитывались сыновья одного из половецких ханов – такой обмен детьми между правителями служил укреплению дружеских отношений.

Да и вообще к середине XII века, несмотря на бесконечные войны, половина русских князей уже породнились с половецкими ханами, женившись на половчанках. Половецкая царевна, выходя замуж за русского князя, принимала христианство. Выдавать же своих женщин за половцев никто не стремился, чтобы им не приходилось менять веру и молиться языческим богам.

Владимир Мономах, главный объединитель русских князей против половцев, женился несколько раз – женская смертность в те времена была очень высокой, в частности, из-за родов. Одна из его жен, английская принцесса, бежала из Англии, захваченной Вильгельмом Завоевателем, и добралась до Руси, до Киева. После нее он взял в жены греческую царевну. А потом, судя по всему, его женой стала половчанка.

Известно, что жена Юрия Долгорукого – и мать Андрея Боголюбского, знаменитого князя Владимиро-Суздальского, – тоже была половчанкой. Мы не знаем точно о матери самого Юрия Долгорукого – возможно, что у Боголюбского и бабушка имела половецкое происхождение. Хотя, согласно реконструкции внешности Андрея Боголюбского, сделанной антропологом М. Герасимовым по черепу, он выглядел абсолютным монголоидом, степняком. И это не совсем понятно, ведь половцы монголами не были. Это тюркский народ, говоривший на тюркском языке. Возможно, Герасимов намеренно придал ему восточные черты.

Как бы там ни было, с половцами поддерживались многочисленные и беспрерывные контакты (как воинственные, так и брачные) – и не только у Руси, но и у Болгарии, Византии, Грузии. Они являлись тогда важной политической силой в Восточной Европе, в Причерноморье. И потому, повоевав, могли вскоре для укрепления отношений поженить детей.

Один из половецких ханов, которого звали Атраком (русская летопись называет его Отраком), был родственником грузинского князя Давида Строителя, женатого на кипчакской, или половецкой, княжне. И когда половцев начал теснить Владимир Мономах, Давид пригласил тестя к себе. Считается, что Атрак со своей огромной ордой откочевал в Грузию и сформировал там большую силу. Он прожил в Грузии довольно долго, прекрасно себя там чувствовал, но после смерти Владимира Мономаха родня начала призывать его вернуться. Он отказывался, и тогда его родственник хан Сырчан показал ему пучок степной травы – полыни, или емшана (как назвал ее летописец). И, увидев эту траву, Атрак сказал: «Да лучше есть на своей земле костю лечи нели на чуже славну быти» (то есть лучше умереть на своей земле, чем процветать в чужой).

Этой истории поэт Аполлон Майков посвятил свою замечательную балладу «Емшан»:

Прекрасная поэтическая интерпретация эпизода русской истории.

Атрак (Отрок) был женат на грузинской княжне, и их сын Кончак возглавил орду, когда отец перебрался на Кавказ. Это тот самый Кончак, с которым воевал Игорь Святославич. Однако он – не извечный враг Руси и Игоря; за несколько лет до похода Игоря Святославича они вместе, как союзники, воевали против Мономаховичей. Да и поход Игорь организовал не против Кончака, а против других половецких ханов. Оказавшись у Кончака в плену, Игорь бежал, однако у половцев остался его сын Владимир. Владимира там не пытали, не мучили, а даже наоборот: Кончак выдал за него свою дочь. И через два года, когда они помирились с Игорем и Владимир вернулся домой, с ним вернулись дочь Кончака и их сын Изяслав. И мы снова видим, как вражда сменялась родственными, соседскими отношениями, какие бывали повсюду, во всех странах.

Мой любимый историк, великий Василий Осипович Ключевский в начале своего курса лекций описывает факторы, которые влияли на русскую жизнь. И среди них он называет степь. По его словам, «доброе историческое значение южно-русской степи заключается преимущественно в ее близости к южным морям. <…> Степь широкая, раздольная, как величает ее песня, своим простором, которому конца-краю нет, воспитывала в древнерусском южанине чувство шири и дали. <…> Но степь заключала в себе и важные исторические неудобства: вместе с дарами она несла мирному соседу едва ли не более бедствий. Она была вечной угрозой для Древней Руси и нередко становилась бичом для нее. Борьба со степным кочевником, половчином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до конца XVII в., – самое тяжелое историческое воспоминание русского народа, особенно глубоко врезавшееся в его память и наиболее ярко выразившееся в его былевой поэзии. Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом – это такое обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочет в русской исторической жизни».

Не стану спорить с Ключевским, но мне представляется, что такой взгляд сегодня выглядит слишком упрощенным. Конечно, велась борьба со степью, было противостояние, но, помимо этого, имелось много всего другого. Необходимо понимать, сколько разных этносов населяли Древнюю Русь, кроме голубоглазых светловолосых славян. На всей Восточно-Европейской равнине славянские племена соседствовали с финно-уграми, которые по-прежнему составляют значительную часть российского народа, и смешение это происходило веками. Огромную роль играли скандинавы, варяги, а также восточные народы: тюрки, иранцы, все те, кто шел из степи.

Классический пример – статуи богов, которые князь Владимир еще до крещения Руси поставил на высоком берегу Днепра. Он установил славянских богов – Перуна, Даждьбога, Стрибога, Мокошь, а рядом – двух загадочных божеств, судя по всему, иранского происхождения: Хорса и Семаргла. Зачем ему понадобилось ставить в Киеве иранских идолов? Ясно, что там проживала большая община людей с Востока, и значит, они далеко не всегда воевали. И эти многочисленные княжеские браки, перемежавшиеся с военными походами, говорят о многом. Ведь половецкая княжна не приезжала одна – она брала с собой слуг, свиту, происходило непрерывное смешение.

Как мы знаем, история о походе Игоря Святославича против половцев вдохновила композитора Бородина на создание оперы «Князь Игорь». Бородин придерживался националистических взглядов, что было характерно для «Могучей кучки», и события, показанные в опере, для него очень важны. Он видел в них противостояние святой христианской Руси и наступающего на нее Востока. И я хочу привести отрывок из замечательной книги Соломона Волкова «История культуры Санкт-Петербурга», где он как раз рассказывает об этой опере:

«В “Князе Игоре” изображены два контрастных мира – русский и половецкий. Разумеется, идеологические симпатии Бородина отданы русским, хотя сам композитор, как уже говорилось, был незаконным сыном грузинского (имеретинского) князя. Князь Игорь – идеальный герой, первый среди равных, и его поддерживают дружина и народ. Он олицетворение русской государственности, какой ее видит Бородин: сильной, справедливой, цивилизаторской. С другой стороны, кочевые половцы, для которых государственной идеи не существует, живут в мире насилия и слепой жажды разрушения.

Этическое превосходство русских над степняками для Бородина несомненно. Но кавказское происхождение композитора дало ему необыкновенно тонкое интуитивное понимание экзотического и ориентального музыкального материала.

<…> Музыка половцев в опере “Князь Игорь” несравненно более динамична. Она исполнена чувственной радости, доходящей до экстаза. Она также воинственна и исступленно-угрожающа. Для слушателя очевидно, что эмоционально Бородин “дома” в стане половцев. Он не просто наблюдатель, он почти участник дикой оргии. В этом одна из очевидных причин того, что аудитория неизменно подпадает под очарование половецких плясок. Их гипноз воздействует на подсознательном, инстинктивном уровне; разум этому гипнозу сопротивляется. Поэтому эффект этой музыки еще сильнее, когда она исполняется вне контекста, как отдельный симфонический или балетный номер».

Опера «Князь Игорь» – произведение большое. Но самая знаменитая ее часть – это половецкие пляски, которые действительно часто (и по всему миру) исполняют как самостоятельное произведение. И мне это кажется очень символичным: Бородин, желая показать превосходство русского начала над половецким, в результате проникся последним и создал потрясающую музыку. Для меня это во многом – символ отношений русской и степной культуры. Они могли быть враждебными, могли быть дружескими, но разделить их и воспринимать по отдельности невозможно.

Княгиня Ольга – одна из первых христианок и практически первая женщина, действующая в русской истории, героиня удивительных мрачных и романтических летописных сюжетов. Что мы знаем о ней? Она была женой князя Игоря и, когда Игорь погиб, жестоко отомстила за него. Воспитывала сына Святослава, от имени которого впоследствии управляла в Киеве, пока тот находился в далеких походах. Ездила в Константинополь и там крестилась – когда бо́льшая часть Руси еще оставалась языческой.

Летопись, к сожалению, немного сообщает нам об Ольге. А сведения, которые до нас дошли, достаточно туманны и поэтому дают возможность фантазировать. С Ольгой связано множество самых невероятных предположений.

Нам ничего не известно о женах предыдущих князей. Мы даже не уверены в существовании варяжского князя Рюрика. Наверное, у него имелась жена, раз Игорь считается его сыном. Вещий Олег – предположительно, родственник Рюрика – управлял Новгородом и потом Киевом, пока Игорь был мал, однако и о его жене мы ничего не знаем.

А вот о княгине Ольге информации больше. К сожалению, многие летописные тексты, ей посвященные, написаны довольно поздно: Ольга жила в начале X века, а рассказы о ней относятся к XVI – началу XVII века. Историк XVIII века Василий Никитич Татищев даже обнаружил где-то загадочную и сомнительную «Акимовскую летопись», из которой брал довольно странные данные (в том числе и об Ольге), но многие ученые считают ее подделкой.

Большинство летописцев сходятся во мнении, что Ольга принадлежала к простому роду, где-то даже писалось, что она была крестьянкой. При этом в «Повести временных лет» говорится о том, что она вышла из варягов, и это подчеркивает ее имя: Ольга – варяжское Хельга. Летописец помещает ее родную деревню поблизости от Пскова – там, конечно, могла жить варяжская девушка.

Существует романтическая история – сильно приукрашенная, а возможно, и полностью выдуманная – о том, как молодой князь Игорь, проезжая в районе Пскова у речной переправы, увидел молодую красивую девицу и тут же влюбился в нее. Он стал оказывать ей знаки внимания, но она отвергла его ухаживания. Летописец вложил в ее уста торжественную речь, в которой она просила князя не покушаться на ее невинность и пообещала броситься в реку, если он станет насильно добиваться ее любви. Это произвело на Игоря большое впечатление: он оставил в покое эту прекрасную добродетельную особу, но запомнил ее. И когда его воспитатель, Вещий Олег, взялся искать ему жену, Игорь сказал, что хочет жениться не на знатной женщине, а на той самой простолюдинке из-под Пскова. Олег отправился туда, нашел Ольгу и выдал ее замуж за Игоря. Историю эту мы, к сожалению, не можем ни опровергнуть, ни подтвердить, нам остается лишь принять слова летописца на веру.

Надо отметить, что в некоторых текстах Псков называют в старинном варианте – Плесков. И это позволяет некоторым историкам, особенно болгарским, утверждать, что речь в летописях идет не о Пскове, а о болгарском городе Плиска, и предполагать, будто Ольга на самом деле не варяжка, а болгарка и Олег нашел ее где-то на Балканах. Хотя эта версия кажется совершенно сказочной.

Татищев, опираясь на упомянутую «Акимовскую летопись», высказал еще одно предположение относительно родословной Ольги. По его мнению, она принадлежала к славянскому роду и звалась Прекрасой. Когда же ее выдали за Игоря, Олег дал ей женский вариант своего имени, и она стала Ольгой. Но это, пожалуй, совсем из области фантастики. Татищев, живший в XVIII веке, очевидно хотел представить Ольгу славянкой и потому придумал сказочное имя Прекраса – в духе современной ему драматургии – и не менее сказочное объяснение того, почему же она все-таки Ольга. Многие места славянского мира желали бы, чтобы княгиня Ольга была их уроженкой, – такое уважение она вызывала. В XVII веке один чешский историк записал странные сведения о том, что в государстве Великая Моравия (на территории нынешней Чехии) правил князь по имени Олег. И князь этот, якобы пришедший из Русского государства, был братом княгини Ольги. Что это – вымысел, желание каким-то образом связать две славянские страны, либо действительно существовал такой князь Олег, родственник Ольги?

Став женой Игоря, Ольга родила сына Святослава. Были ли у них еще дети – непонятно. Существует, правда, легенда о том, что взрослый уже Святослав убил своего брата Глеба за то, что тот крестился. Святослав враждебно относился к христианству и, когда мать предложила ему креститься, отказался – мол, дружинники засмеют. Откуда такое неприятие новой религии, и был ли брат Глеб сыном Ольги (или у Игоря, как у язычника, имелись и другие жены) – всё это тайна, покрытая мраком.

Что мы точно знаем об Ольге – так это то, как страшно она отомстила за гибель мужа. После смерти Вещего Олега, который, как известно, умер «от коня своего», власть перешла к Игорю. И он, конечно, действовал так же, как до него Олег: собирал дань с окружающих Киев племен (естественно, в основном пушнину, которая ценилась в Константинополе) и ходил с походами в другие земли – в частности, в Константинополь, в надежде получить дань от Византии.

По свидетельствам русской летописи, Вещий Олег удачно воевал с Константинополем и заключил договор с византийским императором. Игорь тоже собрался воевать с Византией и явился туда на своих кораблях, но византийцы использовали против него страшный «греческий огонь», и Игорь еле спасся. Когда спустя время он снова отправился в поход, византийские послы встретили его по пути и предложили закончить дело миром. Если верить летописцу, то Игорь позвал дружинников и стал с ними советоваться. Те поддержали идею мирного договора: мол, море – стихия неверная, никакой уверенности в исходе предприятия нет, а договор что-то да гарантирует. И Игорь заключил союз с Византией и вернулся в Киев.

Дружину, однако, требовалось кормить, ведь она получала часть собранной дани или добычи из походов. Так что Игорь двинулся к соседнему племени древлян, обитавшему на той территории, где находились печально известные нам Припятские болота (район Чернобыля). Древлянами они назывались, судя по всему, потому что жили в лесах, столицей их был город Искоростень. Игорь получил дань и отправился обратно, но дружинники возмутились тем, что дань слишком маленькая, и привели в пример боярина Свенельда: у него люди богатые, он делится с ними большой добычей, а мы голодные, нищие, босые. Игорь пошел на поводу у своих воинов и решил вернуться к древлянам, причем с небольшим войском, так как часть людей распустил. Конечно, это было необдуманным шагом, да и дважды за год дань у одного и того же племени обычно не брали.

Древляне же сказали: «Если повадится волк к овцам, то вынесет всё стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьём его, то всех нас погубит». Они схватили Игоря, нагнули две сосны, привязали его к этим соснам и отпустили. Так Игорь был наказан за свою жадность. Однако воевать с Киевом древляне не хотели, они надеялись решить дело миром. И древлянский князь Мал отправил послов к Ольге с сообщением: мол, так вышло, мужа твоего убили, его уже не вернуть, а наш князь предлагает тебе выйти за него, объединить земли и дальше жить дружно. Ольга притворилась, что согласна, и ответила: «Хорошо, я выйду замуж за вашего князя, и он будет моим господином. А вы должны показать моим людям, кто теперь здесь главный. Завтра я пришлю за вами своих слуг, а вы скажите им, что не хотите ни пешком идти, ни на лошади ехать, а желаете, чтобы вас в лодке отнесли». Послы восприняли это как часть какой-то церемонии и наутро сделали всё так, как велела Ольга. Их посадили в лодку и понесли к Ольгиному терему. Они же, как пишет летописец, величались, то есть горделиво оглядывались, хвастались. Меж тем около Ольгиного терема уже была вырыта очень глубокая яма, в которую их и бросили. «Склонившись к яме, спросила их Ольга: “Хороша ли вам честь?” Они же ответили: “Горше нам Игоревой смерти”. И повелела засыпать их живыми; и засыпали их».

Эта история, конечно, тоже выглядит сказкой. Непонятно, зачем понадобились такие сложные приготовления. Ольга могла просто приказать убить послов. Историки и специалисты по фольклору давно заметили в этой легенде мифологическое начало. Как мы знаем, в скандинавских странах вождей часто хоронили в лодках. И когда послов несут в лодке – их как бы уже хоронят по древнему варяжскому обряду. Очевидно, из этих представлений и сложился этот рассказ.

Затем Ольга отправила своих послов к Малу с претензией, что он прислал к ней не самых знатных сватов. Он не поинтересовался, куда делись те, и снарядил более знатных. Ольга предложила им попариться в бане и сожгла их там. Это выглядит реалистичнее, хотя баня – место, связанное с духами, с потусторонним миром, и потому в этом сюжете также чувствуются элементы мифологии. Расправившись с послами, Ольга собрала войско и двинулась на землю древлян. Мал выдвинул людей ей навстречу. Она сказала, что желает сперва посетить могилу Игоря и проститься с мужем, справить по нему тризну. Ее проводили к месту захоронения, а Ольга опоила во время тризны сопровождавших ее древлян и тоже убила их – как бы принесла в жертву духу Игоря. Когда Ольга двинулась к Искоростеню, Мал наконец поинтересовался, где все его посланники, а она ответила, что они вместе с людьми Игоря. И древлянский правитель якобы не понял намека на то, что дружина его уже на том свете – там же, где люди Игоря, пытавшиеся ограбить древлян; он решил, будто они двигаются следом с ее дружиной.

Дальше идет знаменитый рассказ о том, как Ольга осаждала Искоростень. Она объявила древлянам, что снимет осаду, если они признают ее власть и заплатят ей дань – но не пушниной, не ценностями, а птицами, голубями и воробьями от каждого дома. Радостные древляне поймали птиц, которые, очевидно, гнездились возле домов, принесли их Ольге. Ольга же приказала привязать к лапам и хвостам этих бедных птичек паклю и поджечь ее. Птицы полетели к своим гнездам – и город сгорел. Здравый смысл подсказывает нам, что это очередная сказка. Сомнительно, что могла быть такая дань, и еще более сомнительно, что птицы, у которых горели лапки, долетели до своих гнезд. К тому же этот фольклорный сюжет встречается и в чуть более позднее время, в XI веке, и связан он со скандинавским конунгом Харальдом Суровым (Харальдом Хардрадой): тот осаждал город в Англии и тоже попросил дань птичками, которых потом поджег, – и таким образом взял город.

Однако сказка – ложь, да в ней намек. Ольга разгромила древлян. А затем, по словам летописца, установила специальные места, куда должны были привозить дань, – они назывались погостами. Позже на них стали возводить церкви, вокруг церквей образовались кладбища, и от этого произошло современное значение слова «погост» (кладбище). Кроме того, Ольга четко определила размеры дани. То есть она ясно дала понять древлянам и другим племенам, подчинявшимся киевским князьям, что грабежей больше не будет: они привозят столько-то – и их не трогают. Это существенный шаг к упорядоченному управлению землями.

Святослав на тот момент был еще ребенком, и Ольга управляла княжеством за сына. Летописец рассказывает, что мальчик сопровождал мать в том походе против древлян. Когда войско Ольги уже подошло к Искоростеню, маленький Святослав бросил копье, и оно упало прямо перед носом его лошади – настолько он был мал. А боярин Свенельд (тот самый, чьи люди богаче Игоревых) объявил: «Князь уже начал; последуем, дружина, за князем».

В «Повести временных лет» читаем: «Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых, и быстрым был, словно пардус [леопард], и много воевал. В походах же не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, – такими же были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: “Хочу на вас идти”».

Этот великий завоеватель очень много воевал, а Ольгу оставлял в Киеве. Судя по всему, у них были непростые отношения – в частности, из-за религиозных расхождений. И поэтому история крещения Ольги, подробно описанная летописцем, кажется довольно странной. В 959 году, согласно летописи, Ольга прибыла в Константинополь. Она настолько потрясла византийского императора, что тот захотел на ней жениться. Княгиня, однако, не имела ни малейшего желания выходить замуж за императора, но и отказывать ему не решалась. А сказала, что они смогут пожениться после того, как он поможет ей, язычнице, креститься. Император обрадовался, согласился быть ее крестным отцом. А после крещения хитрая Ольга объявила, что не может выйти замуж за крестного отца. Она пообещала прислать императору из Киева богатые дары (естественно, предполагалась всё та же пушнина) и уехала. Император долго ждал даров, напоминал ей о подарках. А Ольгу, видно, в Константинополе плохо принимали, и она написала в ответ: мол, когда ты приедешь ко мне в Киев, да у меня на почайне (то есть в гавани) постоишь столько, сколько я ждала у тебя в Константинополе, тогда и получишь дары. Вот такая красивая история о том, как умная Ольга обвела вокруг пальца самого императора. Правда, и здесь есть несколько «но». Во-первых, не таким простаком был византийский император, чтобы не знать: жениться на своей крестной дочери он не сможет. Так что это еще один фольклорный сюжет о том, как мудрая девица выпутывается из сложных обстоятельств. Во-вторых, Ольга уже совсем не девица. В 959 году ей больше 50 лет – по тем временам совершенная старуха. Да и император, который тогда правил Византией, знаменитый Константин Багрянородный, тоже немолод (за 50) и к тому же женат. Поэтому, конечно, это очередная сказка.

Ольга, похоже, действительно крестилась в Константинополе. Константин Багрянородный описал ее визит в своем сочинении «О церемониях», но не сообщил о ее крещении. Зато упомянул, что в ее свите был священник. Это дает возможность предположить, что она приезжала туда несколько раз, в том числе уже будучи христианкой. Таким образом, мы имеем еще один неоспоримый факт: Ольга крестилась и получила в крещении имя Елена. Известно также, что она воспитывала внуков – детей Святослава, в частности Владимира (будущего Владимира Святого, Красно Солнышко).

И все-таки образ ее окутан дивной дымкой легенд и сказок. Но, возможно, именно это и придает ему особую привлекательность. Ведь все эти сказки – чудесное дополнение к сухим историческим фактам.

В этой главе я коснусь истории, в которой вроде бы нет никаких загадок, и попробую убедить вас в обратном. Речь пойдет об одном из самых знаменитых древнерусских сюжетов – он посвящен популярнейшим святым, князьям Борису и Глебу.

Каждый раз, заговаривая о Борисе и Глебе, я вспоминаю дивную икону из Третьяковской галереи «Борис и Глеб на конях»: на ней они скачут на сказочных конях навстречу своему мученичеству. Вообще, икон с изображениями Бориса и Глеба огромное количество. Связано с их именем также множество церквей и монастырей, улиц, переулков и даже городов (в России несколько Борисоглебсков). Столь широкая популярность этих мучеников не случайна. Их трагическую гибель очень эмоционально, с невероятной художественной силой описывает «Сказание о Борисе и Глебе».

Дабы понять, что произошло, нам необходимо отправиться в начало XI века. На Руси в это время правил знаменитый князь Владимир – Владимир Красно Солнышко, Владимир Святой, тот самый, который крестил Русь. Летописец, рассказывая нам о Владимире, очень четко проводит грань между Владимиром до крещения и после. До крещения он описан самыми темными красками, а после, естественно, совершенно преображается.

Еще в языческий период жизни Владимир враждовал со своим братом Ярополком. В результате этой распри Ярополк погиб, а Владимир женился на его вдове. Та не слишком подходила на роль княжеской жены: ее, монахиню, Ярополк забрал из монастыря, а на момент его смерти она уже была беременна. Впоследствии у нее родился Святополк – фактически племянник Владимира, которого князь воспитывал как сына. Я часто думаю: если бы о Святополке писал современный автор, он сделал бы его героем, вызывающим у всех сочувствие. Мать мальчика похитили из монастыря, очевидно, она стала женой Ярополка против своей воли. Ребенок появился на свет после гибели отца и рос при дворе дяди, которого, вероятно, должен был называть отцом, при этом зная, что именно дядя убил его родного отца. Мы, люди XXI века, можем себе представить, как тяжело жилось этому мальчику… Летописец же, излагая историю Святополка, вовсе не выказывает ему сочувствия – наоборот, все грехи, которые предшествовали его рождению, как будто усиливают его собственную греховность. Автор называет его Святополком Окаянным – не жестоким, не кровавым, а Окаянным, то есть дает ему характеристику, в которой звучит имя Каина, убийцы брата.

Святополк вырос, стал взрослым человеком при дворе Владимира. Он находился в Киеве, когда Владимир умер; другие, родные сыновья князя в это время отсутствовали. Ярослав (будущий Ярослав Мудрый) отправился по приказу отца править в Новгороде. При этом он конфликтовал с отцом и даже, судя по всему, собирался с ним воевать. Во всяком случае он пригласил из-за моря наемников, варягов, чтобы идти на Владимира войной. Варяги, однако, бродили по Новгороду, хулиганили, приставали к женщинам, и новгородцы, не выдержав, перебили обидчиков. Тогда разъяренный Ярослав пригласил в свою резиденцию знатных горожан и убил их. Ещ не были убраны тела погибших, как Ярослав получил сообщение из Киева от сестры – о том, что отец умер, а Святополк захватил власть. Святополк, как рассказывает нам летописец, на некоторое время скрыл смерть Владимира – очевидно, чтобы укрепиться в Киеве получше: он приказал выломать пол и тайно через подземный ход вынести тело князя. Ярослав понял: ему предстоит борьба за власть, а он лишился своей варяжской дружины и поссорился с новгородцами. Он пошел к новгородцам на вече и со слезами на глазах молил простить его; те не только простили, но и дали ему денег на новую дружину. После этого рассказа в летописи приводится текст Русской Правды (первого русского сборника законов), и некоторые историки считают, что это, возможно, некое возмещение, данное Ярославом новгородцам: он записал законы, дабы показать, что больше не будет бесчинствовать. В любом случае Ярослав получил дружину и вступил в борьбу за власть со Святополком.

Сидящий в Киеве Святополк знал, что у него имелись несколько конкурентов: Ярослав – в Новгороде, а еще Глеб, который правил на севере, в Муроме, и Борис – любимец отца, ушедший с дружиной в поход против печенегов. Поход, однако, не удался (печенеги разбежались), и Борис как раз возвращался с боеспособной дружиной в Киев, когда пришло известие о смерти Владимира.

Перед нами – средневековый текст, и в нем не объясняется, как Борис заранее узнал, что Святополк хотел его убить – это просто как будто носилось в воздухе. У него была преданная дружина, не уставшая и не пострадавшая, он мог сопротивляться убийцам, посланным Святополком. Но отказался это делать, не хотел бороться. И дружина, не понявшая его мотивов, ушла. Борис остался с несколькими приближенными людьми – среди них священник и отрок (то есть слуга) Георгий – и принялся молиться в шатре, оплакивая свою грядущую гибель.

Дальше автор разворачивает перед нами удивительную, мрачную, невероятно кинематографическую картину: «Посланные же Святополком пришли на Альту [на реку Альту, где стоял Борис с лагерем] ночью, и подошли близко, и услышали голос блаженного страстотерпца, поющего на заутреню Псалтырь. И получил он уже весть о готовящемся убиении его». Пока Борис молился, убийцы совещались рядом. «И когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, и потекли слезы из глаз его, и промолвил: “Слава тебе, Господи, за всё, ибо удостоил меня зависти ради принять сию горькую смерть и претерпеть всё ради любви к заповедям твоим”». Шатер, предрассветная мгла, плачущий Борис… «И когда увидели священник Борисов и отрок, прислуживающий князю, господина своего, объятого скорбью и печалью, то заплакали горько… И вдруг увидел [Борис] устремившихся к шатру, блеск оружия, обнаженные мечи. И без жалости пронзено было честное и многомилостивое тело святого и блаженного Христова страстотерпца Бориса». Интересно, что автор повести знает даже имена убийц, во всяком случае говорит: «Поразили его копьями окаянные Путьша, Талец, Елович и Ляшко. <…> Отрок его прикрыл собою тело блаженного, воскликнув: “Да не оставлю тебя, господин мой любимый, – где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою!” Был же он родом венгр, по имени Георгий, и наградил его князь золотой гривной [нагрудным украшением], и был любим Борисом безмерно. Тут и его пронзили». Убийцы, «обернув в шатер» тело Бориса, повезли его на телеге, но вдруг оказалось, что князь еще жив, и его добили. У отрока Георгия пытались сорвать с шеи золотую гривну, а когда не вышло, отрубили ему голову.

Глеб, узнав о смерти отца, еще не ведал о страшных планах Святополка и поспешил в Киев по реке. Убийцы двинулись ему навстречу. «Святой же плыл в это время в ладье, и они встретили его в устье Смядыни. И когда увидел их святой, то возрадовался душою, а они, увидев его, помрачнели и стали грести к нему, и подумал он – приветствовать его хотят. И, когда поплыли рядом, начали злодеи перескакивать в ладью его с блещущими, как вода, обнаженными мечами в руках. И сразу у всех весла из рук выпали, и все помертвели от страха. Увидев это, блаженный понял, что хотят убить его. И, глядя на убийц кротким взором, омывая лицо свое слезами, смирившись, в сердечном сокрушении… стал жалостно умолять: “Не трогайте меня, братья мои милые и дорогие!”» Он умолял их помиловать его, но они, конечно же, не пожалели Глеба: «…окаянный Горясер [глава убийц] приказал зарезать его без промедления. Повар же Глебов, по имени Торчин, взял нож и, схватив блаженного, заклал его, как агнца непорочного и невинного…»

Этот текст – о гибели Бориса и Глеба – был одним из самых читаемых на Руси в течение многих веков. Никто не воспринимал его как реалистический рассказ об убийстве двух князей, да и автор вряд ли думал о том, что сообщает исторические факты. Конечно, основное послание, которое содержится в летописи, составленной во времена частых войн, усобиц и вражды между князьями, – это мысль о том, что люди, верные божьим заповедям, ценой собственной жизни отказались поднять руку на своего брата.

Дальше автор повествует нам о борьбе Ярослава со Святополком. Святополк, женатый на дочери польского короля Болеслава, получил от последнего мощную поддержку: Болеслав пришел в Киев со своим войском. Война длилась четыре года, и в конце концов Ярослав одержал победу. Святополк, как утверждает летописец, обезумел и сбежал куда-то в Польшу, но где бы он ни был, его повсюду преследовали образы убиенных им святых Бориса и Глеба. Ярослав же после победы еще некоторое время сражался с другим своим братом, Мстиславом, который правил на юге в Керчи и тоже пришел в Киев с войском. Из повествования мы знаем, что Ярослав был хромоногим: когда войска двух братьев стояли друг против друга, люди Мстислава кричали новгородцам, сражающимся за Ярослава: мол, кто вы такие, вы же плотники, ремесленники и сапожники, как вы можете сражаться, тем более и князь у вас хромой.

Дело в итоге решилось миром. Мстислав получил южную часть владений Владимира, Ярослав – северную, ну, а после смерти Мстислава Ярослав стал править всей Русью, и наступил расцвет русского княжества. Ярослав Мудрый известен нам своей любовью к книгам, к архитектуре (он построил Софию Киевскую, Золотые ворота в Киеве), он выдал своих дочерей замуж за иностранных правителей – все мы помним, например, Анну Ярославну, королеву Франции…

История эта была записана примерно через 100 лет после гибели Бориса и Глеба и включена в летопись, которая велась с XII века. Все ее знали, загадки вроде бы нет – всё понятно, и все акценты расставлены. Но в XIX веке на русский язык перевели сборник исландских саг, датированный XIV веком, то есть он появился спустя 300 лет после вышеизложенных событий. (Саги, несмотря на присутствующие в них фантастические детали и волшебство, являются довольно точным историческим источником – викинги любили, чтобы обо всех их подвигах рассказывали максимально подробно.) Сборник под названием «Книга с плоского острова» содержит, среди многих саг, повесть о конунге викингов Эймунде, который отправился в Гардарику (Гардарика – страна городов, так скандинавы именовали Русь) и поступил на службу к местному конунгу Ярислейфу.

Далее из саги мы узнаем, что этот самый Ярислейф вел непримиримую войну за власть со своим братом. Казалось бы, перед нами – история о борьбе Ярослава со Святополком, но проблема заключается в том, что брата, с которым воевал Ярислейф, звали Бурислейфом, и здесь мы слышим явный намек на Бориса. Были попытки доказать, что Бурислейф – это каким-то образом переделанное имя Святополка, но от Святополка до Бурислейфа все-таки очень далеко, от Бориса же значительно ближе. То, что Ярислейф – это Ярослав, сомнений не вызывает: в саге приводятся разные детали жизни и характера Ярослава, в частности, упоминается его скупость и говорится о его жене – шведке Ингигерде. То есть это явно Ярослав, который нанял на службу Эймунда с его дружиной, – нам уже известно, что Ярослав пользовался услугами варягов. Однако скупой Ярислейф не платил им жалования, варягам это совершенно не нравилось, и тогда Эймунд кое-что задумал. Зная, что Ярислейф находится в непримиримой вражде с братом Бурислейфом, он решил, что, убив Бурислейфа, окажет огромную услугу своему господину и тот уж точно ему заплатит. Дальше идет довольно сказочное повествование, однако, как и русский летописец, автор саги приводит многие подробности – например, имена двенадцати воинов (волшебное число), которые отправились с Эймундом воевать против Бурислейфа.

Богатыри эти пришли на опушку леса, где, по их сведениям, планировал остановиться Бурислейф со своей дружиной. Они осмотрели место и решили, что шатер конунга Бурислейфа наверняка будет стоять рядом с определенным деревом. И подготовились – устроили хитроумную ловушку. Бурислейф действительно поставил шатер именно там, привязав его к заранее согнутому викингами дереву. Затем Эймунд, переодетый нищим (сказочный сюжет, существующий еще с гомеровской «Илиады»), пробрался в стан врага и всё там высмотрел, пока дружина пьянствовала и отдыхала. Когда же стемнело и все заснули, Эймунд во тьме пробрался к шатру Бурислейфа и перерубил ветку, к которой он был привязан. Шатер взлетел, никто не понял, что произошло, началась паника. А Эймунд, который, пока бродил под видом нищего, успел увидеть, в каком углу шатра лег спать Бурислейф, обезглавил конунга и скрылся. В лагере все перепугались, обвинили в произошедшем друг друга и разбежались. Эймунд тем временем отправился к Ярислейфу, показал тому голову брата и спросил, заплатит ли он теперь. Ярислейф покраснел, пришел в ужас, узнав, что его брат убит, и приказал похоронить его с почестями.

Эта история сильно противоречит той, что нам известна из летописи. В русском тексте говорится, как Святополк Окаянный – жуткий, злобный, страшный Святополк – убил Бориса и Глеба. Нам сообщают имена убийц и даже деталь, которая могла бы показаться фантастической, если бы неожиданным образом не получила подтверждение в XX веке. Отроку Георгию убийцы отрубили голову, чтобы снять с шеи золотую гривну, а спустя долгое время после этого в городе Торжке стали рассказывать, что местный монастырь основал преподобный Ефрем, брат того самого Георгия; после убийства Бориса он отправился на место преступления, желая найти тело своего брата. Нашел его, похоронил, а голову забрал с собой на север, где и основал монастырь (тогда он располагался за пределами Торжка, а теперь стоит практически в самом центре города). Ефрему Новоторжскому в Торжке всегда поклонялись, мощи его хранились в монастыре, однако история эта вызывала большие сомнения, потому что самые ранние документы, описывающие жизнь монастыря, относятся к XVI веку. Бытовало мнение, что ее придумали монахи, дабы монастырь считался более древним. Но когда после революции большевики вскрывали мощи святых, разыскивая ценности, которые церковь якобы прятала там, в захоронении Ефрема Новоторжского обнаружили рядом с телом вторую голову. Находка подтвердила легенду о том, что Ефрем привез голову с собой в монастырь и, умирая, завещал похоронить себя с ней.

Согласно саге, Ярослав не отправляет убийц к Борису, и никакой Святополк там не действует. Ярослав воюет против брата, потом выражает недовольство его гибелью, но он, по крайней мере, воевал с ним и до этого. Ярослав выставлен в неприглядном свете – не спасителем и не мстителем за Бориса и Глеба. Конечно, можно вспомнить, что «Повесть временных лет», в которую включено «Сказание о Борисе и Глебе», начала составляться примерно в 1113 году в Киеве, когда там правил Владимир Мономах, внук Ярослава Мудрого. Летописец использовал при составлении свода разные тексты, в том числе написанные еще при Ярославе Мудром, и понятно, что от Ярослава осталась именно эта, известная нам версия – о гибели Бориса и Глеба от руки Святополка. Даже если летописец и сомневался в ее правдивости, он вряд ли стал бы высказываться на этот счет в правление внука Ярослава. Впрочем, ему важнее было поведать о подвиге Бориса и Глеба – о том, как они не хотели сражаться против брата.

Но если мы решим найти факты, стоящие за этой историей, то сразу ступим на зыбкую почву. Невозможно точно сказать, какая из двух версий правильная. Некоторые историки убеждены, что следует опираться на данные летописца – ведь за ним стоит большая традиция, он пользовался источниками, свидетельствами очевидцев (по крайней мере, тех, кто жил в то время и оставил рассказы о событиях как в письменной, так и в устной форме). Другие историки, вполне серьезные и уважаемые, считают, что больше доверия вызывает сага об Эймунде, автор которой не боялся ни Ярослава, ни его потомства, был совершенно незаинтересованным лицом, никого не покрывал, а потому не искажал факты. В данной ситуации нужен третий источник, версию которого мы могли бы сравнить с двумя, имеющимися у нас. Однако пока такого источника, увы, нет, и вопрос о том, кто убил Бориса и Глеба, остается открытым. Хотя это, естественно, не умаляет художественной и нравственной ценности «Сказания о Борисе и Глебе».

В одной из былин о знаменитом новгородском купце Садко рассказывается история о том, как герой, разбогатев благодаря морскому царю, решил скупить все товары, которые продаются в Новгороде. Он в один день скупил всё, что продавали купцы, во второй день скупил, а на третий день товары снова привезли, и Садко сказал: «Думал, что я богат. Но богат не я, а господин Великий Новгород». Конечно, это сказка, однако она очень характерная.

Новгородцы, безусловно, всегда гордились своими богатствами, и не только материальными. Это совершенно удивительный город, славящийся замечательной архитектурой, потрясающими фресками, своим управлением, своей независимостью и много чем еще.

И, конечно, история Новгорода – важная часть истории Руси.

С чего всё началось? На берегу реки Волхов – там, где она вытекает из озера Ильмень, – в первом тысячелетии нашей эры обосновались несколько поселений. Некоторые историки думают, что жителями этих поселений могли быть люди разных этносов: славяне, финно-угры и другие. Но это лишь предположение. Очевидно, что три разных поселения, объединившись, образовали на рубеже IX–X веков город и впоследствии превратились в три новгородских «конца» (района). Позже к ним присоединились еще два, и Новгород стал делиться на пять концов и две стороны – Торговую и Софийскую. Город возник в стратегически значимом месте – на знаменитом пути «из варяг в греки», благодаря чему сильно разросся. Туда по Волхову приходили с севера варяги, скандинавские купцы. С этого перевалочного пункта они затем спускались – где-то по рекам, а где-то и волоком – на юг, к Днепру, далее – к Киеву, оттуда – к Черному морю и к Константинополю.

На берегу Ильменя было удобно торговать, потому именно это место варяги выбрали для остановки. Но чем эта земля привлекла людей, решивших на ней обосноваться? Обширные новгородские территории не могли похвастаться хорошими условиями для проживания: климат хотя и не суровый северный, но и не слишком мягкий, вокруг много болот и лесов, почва для земледелия не слишком пригодная. Зато, конечно же, эти земли были богаты тем, что составляло одну из важнейших валют Средних веков, – пушным зверем. Пушнина прекрасно продавалась в Константинополе вместе с другими лесными товарами, с воском и медом, а за нее давали, например, великолепные изделия византийских ювелиров или шелковые ткани, пришедшие с Востока. Во всем этом нуждались ганзейские (германские) города, да и многие другие. И на этом начал богатеть господин Великий Новгород.

В XIV веке, когда Новгород стал мощным богатым городом, значимым для всей Северной Европы, в немецком городе Штральзунде в церкви Святого Николая появилась уникальная «рижская скамья», спинка которой состоит из чудесных резных панелей. На них изображены охотящиеся новгородцы – со смешными длинными кудрявыми бородами, в странных шапках. Они охотятся с луками в лесу на белок, и им помогают собаки. А после охоты они несут добычу к воротам большой крепости – на продажу. Так европейцы представляли себе новгородцев. Конечно, их занятия не сводились лишь к охоте и торговле, но именно на этом город стал разрастаться и богатеть.

Как была устроена жизнь Новгорода? Мы знаем, что там образовалась республика. Правда, древнерусская демократия, которой Новгород известен, – это не совсем та демократия, которая знакома нам сегодня. Хотя для Средневековья город обладал довольно большим уровнем свободы.

Новгородом управляло вече – народное собрание. Мы представляем себе его как сбор всех новгородцев где-нибудь на площади. Однако новгородское вече – это совсем не хаотическое собрание, где все кричат и каждый высказывает свое мнение. На Торговой стороне собирались бояре, которые и решали все главные вопросы. Один европейский путешественник написал, что Новгородом управляют 300 «золотых поясов» – похоже, примерно столько народу и могло поместиться на площади.

Кто же такие новгородские бояре? В Киеве, во Владимире, в Ростове боярином был человек, который, получив от князя это звание и вотчину, состоял у него на службе. В Новгороде же боярином можно было только родиться. Очевидно, новгородское боярство эволюционировало из древней родовой знати. Бояре в Новгороде не получали свои земли от князя, а владели ими с глубокой древности. На этих землях жили ремесленники, они работали на своих бояр, а те отправляли изготовленную ими продукцию на ладьях в другие края.

То есть в какой-то мере новгородские бояре – это знатные люди, одновременно связанные с торговлей. Они представляли и будущую буржуазию, которая тогда начинала складываться, и военное сословие. Очень интересная и необычная для Руси ситуация.

Конечно же, 300 человек не могли постоянно всё решать. Поэтому они выбирали представителей исполнительной власти, в частности посадника, который от их имени занимался всеми основными делами, руководствуясь решениями, принимаемыми на вече. С ними в контакте находился и тысяцкий (другое выборное лицо), который, очевидно, возглавлял войско новгородское, а также являлся делегатом от более простого новгородского населения и связующим звеном между ним и аристократами.

Вече, конечно, не занималось церковными вопросами. Архимандрита, а потом архиепископа утверждал митрополит. Правда, утверждал он ту кандидатуру, которую выдвигало вече. То есть вече обладало верховной властью, и такое положение дел сохранялось на протяжении многих веков.

Как известно, правили Новгородом и князья, однако своей династии там не было. Вообще отношения новгородцев с княжеской властью складывались очень интересно. Именно с Новгородом связана важнейшая для русской государственности легенда – о призвании варягов. Во второй половине IX века новгородский посадник Гостомысл отправил за море к варягам посольство, которое якобы произнесло очень важные для всей русской истории слова: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Говорить об этой истории можно долго; кто-то объясняет ею естественность самодержавия для Руси, а кто-то видит в ней зарождение тирании и воспевает загадочного юношу Вадима Храброго, который пытался выступить против нее. В любом случае после этого в Новгороде начал править призванный варяг, легендарный князь Рюрик. Когда Рюрик умер, власть над новгородскими землями получил Олег (Вещий), ставший регентом малолетнего Игоря (сына Рюрика). Затем Олег отправился по пути «из варяг в греки» на юг, захватил Киев и перенес туда столицу. С этого момента Новгород и Киев оказались в руках одного княжеского рода. В дальнейшем киевские князья посылали в Новгород своих сыновей, которые правили там от их имени – и, вероятно, чувствовали себя неплохо на этом посту.

Молодого князя Ярослава, будущего Ярослава Мудрого, его отец Владимир Святой тоже поставил княжить в Новгороде. И с этим связана интересная история, о которой уже говорилось в предыдущей главе: Ярослав вступил в конфликт с отцом, хотел идти на него войной, собирал войско и нанял варяжскую дружину. Варяги бродили по Новгороду и вели себя, мягко говоря, плохо. В конце концов новгородцам это надоело, и они убили варягов. Тогда Ярослав пригласил к себе знатных новгородцев и приказал убить их. Тела этих новгородцев еще лежали в княжеском дворе, когда князь получил от своей сестры известие о том, что Владимир умер, а власть захватил их сводный брат Святополк. Ярославу срочно потребовалась новая дружина, и он отправился на вече. Он просил у новгородцев прощения, обещал, что никогда больше не станет их обижать. И они, сжалившись, дали князю денег, чтобы он нанял новую дружину.

После этой истории в летописи идет текст Русской Правды, и это дает возможность предположить, что князь действительно даровал новгородцам эти законы как гарантию того, что больше не будет чинить беззаконие. То есть, может, в Новгороде и не было демократии в привычном нам смысле слова, но там существовали определенные народные представительства, имелись возможности для обсуждения текущей обстановки между людьми более знатными и менее знатными, там выстраивались удивительные для Руси отношения между князем и вечем.

Надо сказать, что вече – не особенность Новгорода, действовало оно и в других городах, просто в Новгороде дольше всего продержалось. Но ситуация в Новгороде все-таки складывалась иначе. Походил на Новгород разве что Псков, который в разные века то подчинялся ему, то тоже превращался в отдельную республику.

В 1156 году страшное неудовольствие жителей вызвал князь Всеволод Мстиславович, правивший в это время в Новгороде. Горожане вызвали его на вече и предъявили ему целый список претензий. По их словам, он думал прежде всего о своих интересах, а не об интересах города; в битве с врагами он первым ушел с поля боя, оставив сражаться новгородское ополчение. «Зачем нам такой князь? – вопрошали новгородцы. – Ты для нас, а не мы для тебя». Такой подход был совсем непонятен, например, владимиро-суздальским князьям. Известно, что Андрей Боголюбский не захотел жить в Ростове Великом и даже в Суздале, а стал поднимать авторитет молодого города Владимира, скорее всего, именно потому, что не желал связывать себя вечевыми традициями и иметь дело с сильным ростовским боярством. А новгородские князья постоянно сотрудничали с вечем, обсуждали с ним все вопросы, защищали город, но не особенно вмешивались в управленческие дела.

Новгород долгое время сохранял свою независимость, силу, привлекательность и оставался для многих лакомым кусочком. Каждый киевский князь, а потом уже и владимиро-суздальский, мечтал поставить туда своих людей. Например, Андрей Боголюбский – властный, деспотичный князь владимиро-суздальской земли – пытался всем навязывать свое влияние и новгородцев, конечно, тоже не обошел. Он в числе первых (но не последний) понял, в чем их слабое место. Они были богатыми и торговали со всей Европой, но земля у них родила плохо, и своего хлеба они не имели. Поэтому, когда новгородцы отказались принять князя, предложенного Андреем, он перекрыл поставки хлеба в новгородскую землю, там начался голод, и городу пришлось уступить.

Кроме того, Новгород был значимой политической и экономической силой не только на Руси, но и вообще в этой части Европы, в прибалтийском регионе, где установилась сложная система отношений. Безусловно, город поддерживал связи как с киевскими или владимиро-суздальскими князьями, так и с соседними народами, жившими в Прибалтике: с ливами, эстами, жемайтами, аукштайтами. Он налаживал контакты со шведами, с орденом меченосцев, с представителями ордена, который на Руси называли Ливонским. Все эти очень разные силы иногда дружили и торговали, а иногда враждовали между собой.

Новгородская летопись подробно рассказывает, как молодой князь Александр Ярославич, будущий Невский, защищал новгородцев от вторжения шведского войска, пытавшегося распространить свое влияние на эти выгодные места. В Невской битве Александр сражался с предводителем шведского войска, знаменитым ярлом Биргером, практически правителем Швеции. И новгородский летописец перечисляет имена воевавших горожан, которых все в Новгороде знали (в частности, называет Гаврилу Алексича и новгородца Мишу, основателя клана Мишиничей), описывает, кто из них что сделал: кто топором подрубил основание шатра шведского предводителя, и шведы испугались, кто прямо на коне вскочил на борт корабля и бился там.

Правда, дотошные историки заметили, что летописец, возможно, несколько раздул важность этой экспедиции для шведов: упомянутый им ярл Биргер, которого молодой Александр якобы ранил в лицо, весь 1240 год сидел в Стокгольме и никуда не выезжал, судя по шведским данным. Может быть, новгородский летописец приписал к событиям знаменитого вождя, чтобы придать им большее значение. Но битва-то состоялась, и она показывает, что там шла борьба за влияние. Велась такая борьба и с Ливонским орденом. Новгородцы устанавливали свою власть в Прибалтике и мириться с чужим присутствием не хотели. Неслучайно так сложно складывались их отношения с Александром Невским.

Невский, человек достаточно деспотичный, желал управлять этими территориями. Еще до монгольского нашествия, после Невской битвы, когда его считали героем и спасителем, новгородцы с ним почему-то поссорились и выгнали его (хотя затем позвали снова). И совсем обострились их отношения, когда Невский стал принуждать Новгород к тому, чтобы город позволил монголам провести перепись и согласился выплачивать дань Орде. Новгородцы сопротивлялись, но он заставил их. Да, Новгород, как и другие русские города, платил дань, однако это не означало рабского подчинения. Он держался лучше других, возможно, благодаря удачному стечению обстоятельств. Весной, в марте 1238 года, войско хана Батыя двинулось к Новгороду. Монголы хорошо знали, куда шли, они понимали, что впереди очень богатый город. И, конечно, дойди они до цели – разрушили бы его до основания. Однако вмешалась погода: начал таять снег, коней кормить было нечем, а потому войско Батыя развернулось и ушло. Новгород устоял и сохранил свои огромные богатства.

Дань, конечно, лежала на нем тяжелым бременем, но уже в XIV веке там началось большое каменное строительство, что является несомненным признаком благополучия.

В XIV–XV веках Новгородская республика существовала сама по себе, никому не подчиняясь. Новгородцам долгое время удавалось хитро лавировать между разными силами, бурлящими вокруг них: поднимающимся Московским княжеством, Тверским княжеством, невероятно усилившимся в XIV веке Великим княжеством Литовским. Они заключали союзы то с одними, то с другими, благодаря чему сохраняли свою независимость, свое особое положение.

В XV веке делать это стало труднее, так как лавировать было уже особенно негде: Московское княжество заняло на Руси лидирующую позицию. Между московскими и звенигородскими князьями и их родственниками во второй четверти XV века велась долгая, запутанная, сложная война (которую принято называть феодальной), завершившаяся победой московского князя. Главный противник московского князя Василия Темного (Василия II) – звенигородский князь Дмитрий Шемяко – бежал в Новгород, полагая, что там московский князь до него не дотянется. Правда, не повезло Шемяко – в 1453 году он умер в Новгороде (похоже, дотянулся до него Василий Темный; говорили, что его отравил повар, вероятно, подкупленный Москвой).

Таким образом, новгородцам приходилось уже лавировать между двумя основными силами – княжествами Московским и Литовским. Однако дело осложнилось тем, что в конце XIV века литовский князь Ягайло женился на польской королевне Ядвиге, и Литва заключила союз с Польшей. Они оставались двумя разными государствами, но уже были объединены унией. А главное, Литва приняла католичество. И каждый раз, когда новгородцы начинали склоняться в ее сторону, их обвиняли в предательстве православной веры и в желании отойти к Польше, что усугубляло ситуацию.

В 1449 году Московское княжество заключило договор с Литвой, согласно которому Литва обязалась не вмешиваться в дела Новгорода и Пскова, то есть не поддерживать их. Это нанесло большой удар по возможности лавировать между разными силами. В 1456 году, через три года после того, как отравили Дмитрия Шемяко, Василий Темный вступил в конфликт с Новгородом и навязал ему свой договор – Яжелбицкий мир, который стал, по сути, началом конца новгородской вольности. В Новгороде еще сохранялось вече, Новгородская республика оставалась независимой. Однако новгородцы взяли на себя довольно интересные обязательства: не предоставлять убежища врагам московского князя, не решать внешнеполитические вопросы самостоятельно, без московского князя – и прежде всего, не заключать союз с Литвой. И главное (что сыграет особенную роль позже): верховным судьей в Новгороде – тем, к кому мог обращаться любой человек, недовольный судебным решением, – стал тоже московский князь. И даже печатью с этого момента они пользовались великокняжеской. То есть вече оставалось, а судил и принимал внешнеполитические решения великий князь.

Несколько десятилетий Новгород жил в таком промежуточном состоянии. Но в начале 1470-х годов он заключил договор о союзе с правителем Литвы и Польши Казимиром. В тот момент в городе были две партии – промосковская и антимосковская, в которой важную роль играло семейство Борецких, богатых новгородских бояр. Антимосковская – по определению пролитовская, настаивавшая на сближении с Казимиром.

Для Ивана III этот договор стал настоящим подарком. Он заявил, будто новгородцы отреклись от православной веры, хотя в договоре с Литвой отдельно оговаривалось, что Казимир не будет покушаться на православие. Но когда надо добиться своего, кто смотрит на реальные условия договора? Иван отправился с походом на Новгород, который якобы продался католикам, и в битве при Шелони в 1471 году разбил новгородское войско. После чего повел себя очень хитро. Он вошел в Новгород со своим войском, арестовал нескольких бояр – самых ярых своих врагов, – но в целом держался аккуратно, никого не обижал и показывал себя замечательным правителем. Правда, взял огромную дань. И ушел. А через несколько лет вернулся, и уже не как враг. Он обладал правами судьи и, прибыв с инспекционной проверкой, принялся судить.

В Новгороде – городе с сильно развитой торговлей – имущественное расслоение среди жителей было куда больше, чем в других русских землях. И в XV веке там происходило примерно то же, что творилось, например, во Флоренции и в прочих итальянских республиках: городские низы, требуя для себя бо́льших прав, часто восставали против городской знати, находящейся у власти. Естественный процесс развития будущей демократии.

И Иван сыграл именно на этих противоречиях. Он показал простым новгородцам, что он замечательный судья и справедливый государь, у которого можно найти управу на обидчиков-бояр. И на следующий год новгородские послы, которые приезжали в Москву для обсуждения каких-то вопросов, почему-то, обращаясь к Ивану, называли его не господином, как полагалось по этикету, а господарем, то есть государем. Естественно, это было заранее с ними договорено (наверное, посредством подкупа). И Иван тут же написал новгородцам: «Если послы ваши так меня называют, пусть я и буду вашим господарем». В Новгороде началось возмущение. Послов вызвали на вече и убили, но дело уже было сделано.

Иван снова отправился туда со своим войском. Уже никто, кроме антимосковской партии с Борецкими, ему не противостоял. Он вошел в Новгород, установил там свою власть, приказал казнить Дмитрия Борецкого, сына Марфы Борецкой – Марфы Посадницы, которая, как гласит легенда, являлась душой этого сопротивления. Что произошло с самой Марфой – неизвестно: ее то ли в монастырь заточили, то ли казнили. А новгородских бояр Иван переселил в другие места своего княжества, просто лишив их земель и поддержки – и, следовательно, влияния. Они могли даже получить другие земли, но уже не родовые вотчины, а земли, которые выдал великий князь.

Вечевой колокол из Новгорода увезли, и, согласно некоторым свидетельствам, он разбился по дороге на Валдае (отсюда появились валдайские колокольчики). Независимость Новгорода на этом закончилась.

Однако влияние Новгорода сохранялось еще на протяжении столетия. Новгород подчинялся московскому князю, потом – московскому царю, но всё еще оставался мощным, богатым городом, обладавшим огромной силой.

Иван III, объединив разные земли (не только Новгород), провел целый ряд реформ. Он учредил некие единые государственные органы, пока довольно примитивные, сформировал войско. Он создал «Судебник», утвердив единые законы для всех своих земель. И ввел единую денежную систему, при которой во всех княжествах стала ходить московская деньга. Однако в Новгороде еще долго параллельно с московскими деньгами ходили новгородские. Быстро отказаться от своей валюты они не могли.

Последний удар по Новгороду нанес Иван Грозный. В 1570 году он вдруг обнаружил некий донос, подброшенное подметное письмо, в котором говорилось, что новгородцы замыслили крамолу. Неизвестно, действительно ли его подбросили или же это организовал сам царь. Но даже если и не он, донос этот разбередил его извечные страхи. Новгород был слишком богат и слишком независим. И зимой 1570 года огромное опричное войско отправилось в Новгород и учинило там ужасающий кровавый погром. Новгородцев били, мучили, убивали, бросали связанными в реку – в общем, творилось бог знает что, в лучших традициях Ивана Грозного. Бо́льшая часть жителей из города убежала, они скрывались в лесах, и огромное количество людей погибло от холода и голода. Есть предположение, что в итоге исчезли или умерли до 9/10 всего населения. И после этого Новгород продолжил свое существование, но уже в статусе обычного города – одного из многих, без экономических и политических особенностей.

Часто историки говорят о гибели вольности новгородской как о торжестве деспотизма и самодержавия. И, наверное, на это и правда можно посмотреть так. Был вольный Новгород – и его задавили, сломили, подчинили. Он мог бы остаться независимой республикой – наподобие каких-нибудь итальянских городов, – и позже из этого выросло бы что-то другое. Он мог бы остаться мощным городом в составе Московского царства, но даже этого не получилось.

Но я предлагаю взглянуть на ситуацию иначе. Да, Новгород подчинили, однако в течение многих веков он являлся мощной, богатой, независимой республикой. И такие вещи не проходят впустую. Иван Грозный нанес по городу страшный удар, но эта сила – Новгород – была на Руси. Его долгое успешное существование отразилось на истории нашей страны. И я не стала бы сбрасывать это со счетов.

Ордынское иго – это период нашей истории, который вызывает множество споров. Ордынское оно или татаро-монгольское? Было оно неизбежностью, которой пришлось покориться, или силой, с которой следовало сражаться? И главное – какую роль сыграло это явление в развитии нашей страны?

В 1206 году монгольские племена провозгласили своим вождем главу одного из племен – Темучина (или Тэмуджина), всем известного под именем Чингисхан. С этого момента и начались монгольские завоевания. Монгольская армия быстро подчинила себе соседние земли. Одна из важнейших вех на ее пути – Китай, где она получила и орудия для осады городов, и чиновников, которые умели наладить управление огромными территориями. Оттуда войско двинулось на Запад, завоевало Среднюю Азию и пошло к Закавказью. А в 1237 году, уже после смерти Чингисхана, его внук Бату-Хан, известный по русским летописям как Батый, двинулся на Русь. Войска Батыя осадили Рязань – первый русский город, который пал, не сдавшись, и был разрушен. Разрушен настолько, что сегодняшняя Рязань находится не совсем там, где стояла прежняя. Городище Старая Рязань так и не восстановили, и сегодня его раскапывают археологи.

Дальше Батый пошел по русским городам – через Владимир, через Суздаль, через Тверь – к Новгороду, до которого, к счастью для новгородцев, не добрался из-за весенней распутицы, а потому развернулся. Семь недель он осаждал Козельск – «злой город», как окрестили его потрясенные сопротивлением и невероятной стойкостью козельчан монголы. Летописцы утверждают, что двухлетний князь, считавшийся правителем Козельска, утонул в крови – такую жуткую резню устроили монголы, все-таки взяв город. Но мы не знаем, правда это или нет.

Оттуда войско ушло, а после передышки в 1239 году отправилось на юг. В 1240 году долго осаждало Киев, затем двинулось дальше – по галицким, волынским землям, по Восточной, Центральной Европе – до Хорватии. Там Батыя настигла новость о том, что в Китае умер хан и требовалось делить наследство, поэтому войска быстро пошли обратно.

Эти события, связанные с разорением русских земель, – еще не начало ига, а вторжение, война. Что же случилось потом?

В 1243 году великий князь Ярослав Всеволодович посетил Орду и признал власть великого хана. С этого момента Русь официально попала в зависимость от Орды. Отныне русские земли должны были платить Орде дань, причем очень большую. Кроме того, ханы выдавали ярлык на княжение – назначали того или иного князя великим князем, старшим над всеми другими. Конечно, ханы пользовались этим инструментом очень умело, выбирая людей, им удобных, иногда сталкивая между собой разные земли, разных князей – по принципу «разделяй и властвуй». Именно с этих нововведений началось то, что Карамзин позже назвал «татаро-монгольским игом».

Правда, называть его татаро-монгольским не совсем правильно. Племя татар Темучин уничтожил еще на заре своего правления, так что термин этот – чисто символический. Да и Орда очень быстро перестала быть только монгольским государством. В ней смешались самые разные народы, а потому, наверное, следует говорить об ордынском иге.

Золотая Орда, которой подчинялась Русь, сначала была частью огромной Монгольской империи, протянувшейся от Крыма до Китая и Монголии. Но с 1266 года эта гигантская империя стала распадаться на отдельные части, каждой из которых правили потомки Чингисхана – чингизиды. Эти потомки где-то враждовали друг с другом, где-то договаривались, но в любом случае все они получили свои территории, и в подчинение Золотой Орде досталась Русь.

Понятно, что Русь к тому моменту Батый разгромил и разграбил. Однако насколько неизбежен был такой выбор – подчинение Орде? Насколько мудрую политику вели те князья, которые решили, что сопротивление бессмысленно? Для меня этот вопрос по-прежнему открыт.

Как же всё происходило?

В первое время после 1243 года никто еще не знал, что сопротивляться бесполезно. Конечно, воспоминания о недавнем вторжении были свежи. Русские княжества лежали в руинах, огромное количество дружинников погибло. Сам князь Ярослав Всеволодович, признавший власть захватчиков, умер на обратном пути из Орды. И это довольно странная история. Кожа его покрылась непонятными пятнами. По словам летописца, это произошло после того, как ханша накормила его едой из своих рук – очевидно, отравила его. Возможно, он стал жертвой вражды разных фракций монгольских правителей. Правда, пятна на теле могли быть и симптомом чумы, подхваченной на пути из Китая.

Сыновья Ярослава Всеволодовича (самый знаменитый из них – Александр Ярославич, или Александр Невский) сразу вступили в соперничество за власть. Сперва великое княжение получил куда менее известный нам князь Андрей Ярославич, брат Александра Невского. Он начал сближаться с теми князьями, которые не желали мириться с монгольским диктатом, – в частности, с выдающимся князем Даниилом Романовичем Галицким. Поддерживал его и другой брат, Ярослав Ярославич. Они явно не хотели подчиняться Орде, по крайней мере, платить ту огромную дань, которую Орда от них требовала.

В 1252 году на Русь обрушился невероятный по своей жестокости и разрушительности поход, названный в летописи Неврюевой ратью (потому что командовал войском царевич Неврюй). Золотоордынцы снова разгромили русские города и разбили Андрея Ярославича, которому пришлось бежать из русских земель. Летописец вкладывает в уста Андрея Ярославича такие слова: «Доколе нам между собой ссориться и наводить татар [имеется в виду на Русь]; лучше бежать в чужую землю, чем дружить с татарами и служить им». И он действительно бежал, через некоторое время получил возможность вернуться, но великим князем уже не стал.

У историков нет единого мнения относительно того, почему пришла эта рать. Согласно одной из версий, на Андрея Ярославича донес его брат – Александр Ярославич, уже к тому времени прославившийся победой над шведами на Чудском озере. Не исключено, что именно Александр Невский направил Неврюя против брата и получил таким образом великое княжение. Мы не можем доказать это, но последующие действия Александра Невского показывают, что он делал ставку на Орду. Все рассуждения о его мудрости и о том, что он понимал бессмысленность сопротивления, что берег русские силы для будущей борьбы через несколько веков, довольно сомнительны. Полагаю, Александр Невский просто понял: Орда – это сила, которая поможет ему укрепить власть.

Мы представляем себе Орду какой-то дикой, жуткой, необузданной стихией. Однако Орда была хорошо организованным государством – прежде всего благодаря китайским чиновникам, которые прекрасно умели налаживать управление, сбор налогов и тому подобное. Всё там происходило четко и продуманно. Чтобы ясно понимать, с кого и сколько следует собирать дани, ордынцы решили провести перепись и узнать, где сколько людей проживают, сколько среди них, например, торговцев и ремесленников.

И вот в начале 1250-х годов по всем русским городам прошла перепись, вызвавшая в некоторых местах волнения и восстания. Энергичнее всего сопротивлялись жители Новгорода, не желавшие платить дань. Княжил в Новгороде тогда сын Александра Невского Василий, которого перед этим новгородцы выгоняли, но Невский вернул его к ним. Василий, очевидно, понимал справедливость новгородских требований и нежелания подчиняться Орде, но и не хотел вступать в конфликт с отцом. Поэтому он не стал принуждать новгородцев и предпочел уехать из города. И тогда туда явился его отец. Александр Невский обвинил новгородцев в том, что они сбили с толку его сына, настроили его против Орды, и жестоко наказал бунтарей: кому-то отрезал носы, кому-то выколол глаза. И поставил княжить в Новгороде другого своего сына, Дмитрия Александровича, на тот момент еще ребенка. Мальчик сам, конечно, управлять Новгородской республикой не мог, и в результате давления сверху новгородцев вынудили подчиниться, пройти через перепись и платить дань.

Я не хочу красить Александра Невского лишь черной краской. Мы знаем, что позже он ездил в Орду и ходатайствовал за русских людей, попавших в плен, пытался освободить их. Однако именно Невский заложил традицию подчинения Орде, укрепляя за ее счет свою власть.

Были, правда, и другого рода правители. Скажем, Андрей Ярославич и его брат Ярослав Ярославич действовали иначе. Необходимо упомянуть и Галицкого князя Даниила Романовича – выдающегося, замечательного, благородного правителя. Князем богатейшей южной галицко-волынской земли он стал в пять лет, когда погиб его отец, не менее знаменитый князь Роман Мстиславич. Роман Мстиславич пытался жестко подчинить себе богатых независимых бояр, и они, понятно, были им недовольны. Когда же вместо жестокого Романа на княжеском престоле оказался мальчик, власть его оказалась под угрозой, и его мать схватила двух сыновей и бежала из Галича. Некоторое время они провели на чужбине: то в Польше, то в Венгрии. И Даниилу Романовичу понадобилось много лет на то, чтобы вернуть себе эти земли, которые объединил его отец, – Галицкую и Волынскую.

Ему было 18 лет, когда он впервые встретился с монгольским войском в битве на Калке. Летописец говорит, что его ранили в грудь, но молодой князь не заметил раны в пылу сражения. Лишь потом, когда войска бежали, он пил воду и увидел кровь.

Батыя же Даниил Романович встретил сорокалетним, много пережившим. В этот момент Киевом от его имени управлял воевода Димитр, проявивший невероятную стойкость и мужество при защите города. Доблесть его настолько впечатлила Батыя, что тот отступил от своих обычаев и не убил Димитра (хотя обычно монголы уничтожали тех, кто сопротивлялся и не сдавался), а сделал своим советником. И не исключено, что позже, при наступлении на галицко-волынскую землю, Димитр так хитро провел монголов, что некоторые города удалось спасти.

От Даниила Романовича, конечно, потребовали такого же повиновения и признания власти Орды, как и от других князей. Он очень долго сопротивлялся, тянул с поездкой в Орду. Отправил туда своего сына Льва, и тот вел сложные переговоры. Но, в конце концов, пришлось Даниилу в 1245 году поехать самому. И летописец восклицает: «О, злее зла честь татарская! Даниил Романович, великий князь, владел вместе со своим братом всею Русской землей: Киевом, Владимиром и Галичем, и другими областями, а ныне стоит на коленях и называет себя холопом! Татары хотят дани, а он на жизнь не надеется».

Впоследствии Даниил Романович прикладывал огромные усилия, пытаясь создать блок правителей, которые выступили бы против монголов. Надо сказать, что этот поход Батыя вплоть до Хорватии произвел сильнейшее впечатление на всю Европу. Все боялись, что они вернутся снова – эти чудища, рожденные где-то в азиатских степях от связи жутких духов со злыми волшебницами. Была и другая версия: что они – потомки христиан, живущих далеко в Азии, в царстве пресвитера Иоанна, о котором рассказывал Марко Поло. И, возможно, они помогут европейским христианам сражаться с турками во время крестовых походов. В общем, захватчики вызывали разные толки и заставляли людей трепетать.

Галицко-Волынское княжество находилось неподалеку от Венгрии и Польши, поэтому у Даниила Романовича были многочисленные связи с Западом, и он решил искать союзников там. Он пользовался в Европе большим уважением, общался с литовским князем Миндовгом и даже, уже овдовев, женился на его племяннице. Он хотел женить своего сына Льва на дочери венгерского короля Белы IV, но Бела сначала отказывался, а потом сам предложил, и Лев Данилович женился на венгерской принцессе Констанции. Другого своего сына, Романа Даниловича, князь женил на дочери австрийского герцога Гертруде. Даниил вел переговоры и с папой римским – великим Иннокентием IV, который пытался организовать крестовый поход против монголов. Этот крестовый поход не осуществился – государи не откликнулись, да и Даниил Романович отказался от предложения папы Иннокентия объединить православную и католическую церкви (даже несмотря на то, что папа сделал его королем). На дочери Даниила Галицкого, Анастасии Даниловне, был женат младший брат Александра Невского – Андрей Ярославич. Вступив в брак, Андрей стал союзником тестя в противостоянии ордынцам. Но когда Даниил Романович поссорился с Литвой, Андрею, как мы помним, как раз пришлось бежать из русских земель, и союз развалился. Всё это показывает, что в первые годы установления ордынского владычества предпринимались попытки объединиться против монголов и о безусловном подчинении речь не шла.

Русские княжества покорно платили дань, и конец XIII века сопряжен со страшным разорением Руси. Археологи не находят денег в слоях того периода. Вероятно, всё уходило в Орду.

Потихоньку приходить в себя Русь начала в XIV веке. Характерный признак экономического подъема – каменное строительство в городах, ведь строительный камень стоил дорого. Мы наблюдаем примеры этого процесса и в Москве, и в Новгороде (который пострадал меньше других), и в Твери, и в других местностях.

Новому поколению князей, которые не пережили нашествие Батыя (хотя, естественно, они помнили, что было с их дедами), тоже приходилось выстраивать отношения с Ордой. И происходило это по-разному. В первой половине XIV века начало подниматься Московское княжество. До монгольского нашествия оно отдельно не существовало, Александр Невский завещал эти земли одному из своих сыновей – Даниилу Александровичу. Ничего особенного это княжество из себя не представляло, было совсем маленьким, но в начале XIV века принялось потихоньку разрастаться. А рядом набирало силу другое княжество – Тверское, обладавшее такими же преимуществами: его тоже не разорили полностью, оно находилось в удобном месте – в центре русских земель, посреди торговых путей (да еще и на Волге), природные условия там и там были схожими. Так что Московское и Тверское княжества постепенно богатели и, конечно, соперничали друг с другом.

Московские князья, однако, твердо взяли курс на поддержку Орды. Юрий Данилович (внук Александра Невского), правивший в Москве в начале XIV века, сумел заключить очень выгодный брак: женился на сестре ордынского хана, которую звали Кончака (в крещении Агафья). Таким образом значение его, как ханского родственника, резко выросло. Во время очередного конфликта с Тверью, когда Тверской князь Михаил пошел войной на Москву, Юрий Данилович был разбит, а его жена Кончака, почему-то сопровождавшая его в бою, попала в плен. Думаю, Михаил пришел в ужас, когда понял, кого он захватил, и сразу же заявил о готовности вернуть пленницу, но она умерла. Юрий Данилович тут же сообщил в Орду, что в Твери ханскую сестру отравили, и Михаила Тверского вызвали в Орду и там убили.

Вражда тверских и московских князей на этом не окончилась. Спустя несколько лет наследник Михаила, Дмитрий Михайлович по прозванию «Грозные очи», встретил в Орде Юрия Даниловича, убийцу отца, и, не выдержав, выхватил меч и зарубил его. Его затем тоже казнили, причем не столько за убийство московского князя, сколько за то, что он обнажил оружие на глазах у хана – это считалось страшным преступлением.

Таким образом, в Москве и в Твери правители сменились практически одновременно. Тверским князем стал брат Дмитрия Михайловича – Александр Михайлович, а московским князем – знаменитый Иван Данилович, Иван Калита. Калита – это старинное русское название денежной сумки, кошеля. Историк Н. М. Карамзин пытался развить мысль о том, что Калитой князя прозвали, потому что он всегда носил с собой кошелек и давал всем страждущим милостыню. Однако у меня больше доверия вызывает версия о его бережливости и о том, что деньги, как говорится, прилипали к его рукам.

В 1327 году отряд баскаков (сборщиков дани) во главе с неким Чолханом, которого летопись называет Щелканом, пришел в Тверь. Баскаки стали безобразничать там, обижать и грабить население, и народ в конце концов возмутился и поднялся против чужаков. Те укрылись в княжеском тереме. Князь Александр Михайлович попытался успокоить своих подданных, объясняя, какие могут быть последствия. Люди не вняли призывам князя. И Александр Михайлович, что удивительно, не отправил дружинников подавлять восстание, не резал никому носы и не выкалывал глаза (как Невский в Новгороде), а присоединился к своему народу. И даже дал совет – поджечь терем, в котором сидели баскаки. Терем сожгли, отряд баскаков погиб. Узнавший об этом Калита тут же сообщил о произошедшем в Орду и получил разрешение (или распоряжение) усмирить тверской народ. С новым ордынским отрядом он пришел в Тверь и подавил восстание. Александру Михайловичу пришлось бежать во Псков.

К тому моменту Калита уже пользовался огромной поддержкой церкви. Вместе с войском и митрополитом, который жил в Москве, московский князь явился под стены Пскова. Митрополит объявил, что отлучит весь город от церкви, если горожане не выдадут Александра Михайловича. Жители Пскова планировали его и дальше защищать, но, чтобы не подставлять их, тверской князь сам ушел из города и уехал в Литву. Спустя годы он получил прощение, хан разрешил ему вернуться в Тверь. Но Калиту это не устраивало: через несколько лет он донес в Орду, что Александр Михайлович в Твери снова задумал восстание, и тогда его все-таки казнили.

Такова история о возвышении Москвы, которое обычно объясняют мудрой политикой князей – якобы понявших, что сражаться бессмысленно и следует беречь силы и охранять людей от возможных нашествий. После Тверского восстания московский князь предложил хану свою помощь в сборе дани – и тут-то и стал Калитой. Ему поручили собирать дань со всех княжеств, а не только со своего, и таким образом он избавил Русь от разорительных нашествий баскаков. И заодно обогатил московскую казну: отправляя в Орду дань, что-то он оставлял на развитие своего княжества.

Когда заходит разговор о Калите, в памяти непременно всплывает стихотворение Наума Коржавина:

Иван Калита действительно сберег свое княжество, получил деньги, расширил территории (какие-то земли прикупая, какие-то – получая в наследство), укрепился. Его потомки чувствовали себя куда более сильными. Спустя несколько десятилетий, при Дмитрии Донском, был построен каменный Кремль, что резко усилило обороноспособность Москвы. И в 1380 году московское войско вместе с войсками других земель вышло на Куликово поле, чтобы сразиться с темником Мамаем, – и тем самым положило начало борьбе за освобождение Руси, хотя иго будет сброшено еще только через 100 лет после Куликовской битвы. Темник – это командир тумена, войсковой единицы в десять тысяч воинов. Не будучи чингизидом, Мамай не мог провозгласить себя ханом, однако ставил во власть «марионеток» и управлял за их спиной. Ко времени Куликовской битвы на территории, которые контролировал Мамай, вторгся хан Тохтамыш.

Дмитрий Донской, разбив Мамая, тут же написал об этом великому хану Тохтамышу и поклонился ему. Так что с независимостью дела обстояли еще плохо. Но линия поведения уже выстраивалась. Умирая, Донской впервые завещал великое княжение своему сыну, не дожидаясь ярлыка из Орды. Тот, правда, сразу поехал в Орду, чтобы это решение утвердить.

Другие земли в тот период тоже подчинялись монголам. В 1243 году грузинская царица Русудан признала власть одной из ветвей монголов, которая вела свое происхождение от хана Хулагу, и грузины тоже начали платить дань. Грузия пережила и страшное разорение, и унижения, и убийства князей. В 1316 году (примерно тогда, когда Юрий Данилович воевал с тверским князем) грузинский царь Георгий взял на себя сбор дани со всех земель грузинских. Прошло еще немного времени, и в 1327 году (Иван Калита как раз подавил восстание в Твери) Георгий перестал подчиняться монголам, а спустя несколько лет Грузия освободилась от монгольского ига (оно там не продержалось даже век).

Монгольские правители, подчинившие Грузию, тогда были сильно разрознены и ослаблены, и Георгий, конечно, воспользовался моментом. В Орде в середине XIV века начались усобицы – то, что летописец называет «Великой замятней». Поэтому хан с такой радостью и согласился на предложение Калиты о сборе дани – ему было не до того.

Еще одна значимая для русских княжеств сила, которая поднималась в то время, – это княжество Литовское. Казалось бы, как оно связано с Русью, это ведь другая страна? Но тогда еще не существовало нынешних государств – Литвы, России, Украины. Были разные княжества, которые находились друг с другом в сложных отношениях. XIV век – великое столетие в истории Литовского княжества, когда правили могущественные князья Гедиминас, Ольгерд и другие. Это время невероятного расширения его территорий и очень тесных связей с Русью. Только не с московскими князьями, а с тверскими. Судя по всему, одной из жен Ольгерда (язычника и потому многоженца) являлась тверская княжна. Наверняка это неизвестно, однако Ольгерд выступал союзником Твери и неоднократно воевал на ее стороне против Москвы. Сражался он и с Ордой. В 1366 году Ольгерд разбил ордынское войско в битве у Синих Вод, после чего владения Литвы невероятно расширились. Многие земли, которые еще век назад подчинялись Даниилу Романовичу, вошли в состав Литвы (будущие украинские территории), дань Орде они больше не платили и стали куда более независимыми.

Когда московский князь Дмитрий Иванович призвал князей из других земель идти на Куликово поле, к нему присоединились и два литовских князя – братья знаменитого Ягайло (будущего короля польского Владислава Ягелло), который шел поддерживать Мамая, но не дошел. Так что всё складывалось довольно сложно. Однако Московское княжество, приобретавшее всё большее и большее влияние, платило дань Орде до 1480 года.

В XV веке Орда начала разваливаться. Постепенно от нее отваливались кусочки – отдельные ханства: Сибирское, Крымское, Казанское и другие. И остаток Золотой Орды, именуемый Большой Ордой, становился всё меньше и меньше.

В конце XV века Иван III отказался платить дань. Судя по всему, попытки сделать это предпринимались и раньше, в начале 1470-х годов. Но когда в 1480 году хан Ахмат прислал требование об очередных выплатах, Иван III, как гласит легенда, растоптал ханскую грамоту. После этого ордынские войска пошли на Москву – но не с той стороны, где их ждали, не с юго-востока, а с юго-запада, по литовским землям, и дошли до речки Угры, по которой тогда проходила граница между московскими и литовскими землями. Осенью 1480 года московское войско встало на одном берегу, а ордынское – на другом. Однако битвы не случилось – Ахмат ушел. И эти события символически считаются окончанием ордынского ига, хотя, конечно, в предыдущие годы оно уже ослабевало.

Историки снова и снова возвращаются к вопросу о том, какую роль этот период сыграл в русской истории. И в большинстве своем сходятся на том, что он оказал огромное влияние на формирование будущего России: политического, экономического, социального – во всех сферах. Многие исследователи в XIX и XX веках говорили о том, что самодержавный характер власти сложился под влиянием ордынского правления, что разорение городов ослабило формирование буржуазии, усилило зависимость разных сословий от государственного аппарата. Кто-то относит это к плюсам, кто-то – к минусам, однако многие связывали и связывают особенности российского развития с тем периодом.

Конечно, любые события прошлого влияют на последующий ход истории – причем в любой стране. Великий французский историк Марк Блок сказал: «Бессмысленно говорить о причинах, потому что всё определяется всем». Но если всё определяется всем, то не только Иваном Калитой и не только уплатой дани определяются последующие события, но и тверскими князьями, и Даниилом Романовичем, и многими-многими другими личностями и явлениями.

К тому же Орда была не таким страшным государством, каким ее изображают. Да, ордынские ханы правили жестко, войска их вели себя жестоко, но не это – единственная причина российского самодержавия. Скажем прямо, и в других государствах в это время правители не отличались душевностью.

Когда я впервые оказалась в Монголии, меня шокировало, что аэропорт в Улан-Баторе носит имя Чингисхана, и на выходе из самолета пассажиры видят его огромную статую. Главная площадь в Улан-Баторе, которая в советское время называлась в честь революционера Сухэ-Батора, теперь тоже получила имя Чингисхана. В степи, неподалеку от столицы, стоит поистине гигантская – как многоэтажный дом – статуя Чингисхана, внутри которой расположен музей с замечательными экспонатами (в частности, там представлен самый большой сапог в мире). Огромная смотровая площадка расположена на голове коня Чингисхана. И это вызывает недоумение: как можно воспевать такого жуткого завоевателя?

А в Лондоне рядом с британским парламентом стоит статуя всем известного героя, овеянного романтическим ореолом, – короля Ричарда Львиное Сердце, воспетого, например, Вальтером Скоттом в романе «Айвенго». Правда, Ричард Львиное Сердце получил свое прозвище не потому, что был благородный, как лев, а потому, что отличался львиной жестокостью.

Примерно в то же время, когда монголы начали свои завоевания, крестоносцы захватили Иерусалим, вырезали там всех жителей и буквально утопили город в крови. Об этом вспоминают реже – возможно, пришедшие с Востока монголы, азиаты, казались существами непонятными и потому более опасными. Иными словами, жестокостей было довольно повсюду, и самодержавные правители появлялись в разных странах, однако не везде это приводило к тирании.

В 1620 году в нижегородском уезде, в семье священника, родился Аввакум Петров. Сегодня мы знаем его как протопопа Аввакума – удивительного человека, обладавшего невероятными энергией, силой и талантами. Среди церковных деятелей XVII века было много ярких, интересных людей по обе стороны раскола. Однако Аввакум знаменит, наверное, не только своей мученической жизнью, но и тем, как поразительно он рассказал нам о ней. По сути, он – автор первой автобиографии в истории русской литературы. Хотя сам он, конечно, не знал такого слова и не употреблял его, а написанную под конец жизни, в заточении, книгу назвал «Житие протопопа Аввакума». И уже это свидетельствует о его неожиданном взгляде на мир. Он написал собственное житие – житие мученика.

Это талантливое произведение повествует о необыкновенной и противоречивой жизни. Аввакум родился в семье сельского священника и был еще молодым, когда умер его отец. По указанию матери в 17 лет он женился на четырнадцатилетней сироте Настасье Марковне, дочери местного кузнеца. Через некоторое время стал дьяконом, потом принял сан священника. Но лишь только он приступил к службе, сразу начали возникать проблемы. Склад характера не позволял Аввакуму идти ни на какие уступки. Где бы он ни служил, прихожане жаловались на него. Он относился к ним со всей строгостью, бесконечно обличал их грехи, назначал им суровые наказания за те проступки, которые они не считали важными. И всё это провоцировало конфликты. В первые годы служения ему несколько раз приходилось бежать от паствы, жаждущей расправиться со вздорным попом. Однажды в деревню, где он служил, приехал воевода, и прихожане пожаловались ему на Аввакума. Воевода стал уговаривать вздорного священника, увещевать, а тот, естественно, возражал ему. Уезжая, воевода попросил благословить его сына, но Аввакум отказался, и воевода приказал бросить непослушного попа в реку. Аввакуму, однако, удалось из нее выбраться.

Но на этом он не успокоился и в дальнейшем всегда шел против течения. К 1651 году, когда Аввакум оказался в Москве, он был уже достаточно хорошо известен и даже вхож к царю. Царь Алексей Михайлович, тогда еще молодой и очень религиозный человек, привечал многих священников – в том числе Аввакума и епископа Никона, который вскоре станет патриархом. Аввакум и Никон, будущие смертельные враги, оказались вместе в кружке образованных людей, организованном царским духовником Стефаном Вонифатьевым. Они называли себя «ревнителями благочестия» и, собираясь, обсуждали вопросы богослужения, проблемы веры, во многом сходясь друг с другом. Они соглашались с тем, что надлежит поддерживать благочестие, следить за добрыми нравами, регулярно обращались к мысли о том, что необходимо исправлять священные книги.

Проблема со священными книгами существовала и была понятна любому образованному священнику (каковым являлся и Аввакум). Дело в том, что книги тогда переписывали от руки. И хотя книгопечатание уже появилось и распространялось, еще долгое время считалось, что оно подходит только для светских текстов, но не для священных. Переписывание священной книги – это подвиг, совершаемый монахом, который перед этим готовился, постился и молился. К тому же издания украшали замечательными миниатюрами – выдающимися произведениями искусства.

Каждый человек, который видел средневековую книгу, понимает, что это результат длительного напряженного труда, обладающий при этом некими священными качествами, – ведь работал над ней священник. Однако даже самый внимательный переписчик допускал ошибки, они были неизбежны. Любая замеченная ошибка означала испорченный лист (сперва – драгоценного пергамена, а позже – бумаги). Но не все ошибки замечались. И за много веков существования христианства на Руси при постоянном переписывании они накапливались. Следующий переписчик, получавший старинную книгу, не смел исправить недочет, обнаруженный в священном тексте, – он переписывал с ошибкой. И, возможно, добавлял новые. К XVII веку это выросло в настоящую проблему. Книги следовало исправлять. Никон и Аввакум (и их сторонники) имели разное мнение насчет того, каким образом это нужно делать. Аввакум считал, что за ориентир надо брать древние русские тексты. Никон, настроенный куда более западнически, полагал, что можно опираться, в частности, на греческие образцы. Этот их спор осложнился еще одним важным обстоятельством.

В середине XVII века восточная Украина вошла в состав Московского царства, и значительное количество киевских ученых, монахов, священников вступили в более тесный контакт с московским духовенством. Украина в тот период играла роль важного проводника западного влияния. Западом в Московском царстве в допетровское время активно интересовались, понимая, что оттуда многое можно заимствовать – начиная с военного дела и заканчивая науками. И одновременно Запада боялись. Там жили католики – непонятные, опасные люди. А с Украины, прежде входившей в состав Польши, пришли свои, православные, но знакомые с западными идеями и явлениями, – и таким образом Украина принесла с собой более-менее безболезненное западничество.

В кружке Стефана Вонифатьева стали появляться киевские священники, которые, конечно, поддерживали Никона в его желании реформ. Вскоре Никон стал патриархом и убедил царя в необходимости реформировать обряды и исправлять книги. К «книжной справе» Никон привлек польских книжников, знавших греческих язык, а за основу он разрешил им взять итальянские перепечатки. Аввакум же и его сторонники считали эти издания неавторитетными и имеющими искажения.

В какой-то момент спор этот стал выглядеть схоластическим и отвлеченным от жизни. С тем, что ошибки надо исправлять, соглашались все. Однако вскоре разногласия и неприятие реформ Никона превратились в вопрос жизни и смерти. Сотни тысяч людей, впоследствии названных старообрядцами, были готовы пострадать за свою правоту.

Иногда читаешь обо всех этих преследованиях старообрядцев (о казнях, пытках), смотришь на несгибаемую боярыню Морозову с картины Сурикова, которую отправили в ссылку, где заморили голодом, и удивляешься: неужели это всё настолько серьезно? А восстание Соловецкого монастыря, монахи которого в течение нескольких лет отказывались подчиниться новым правилам? Неизвестно, сколько лет еще они продержались бы, если бы не предательство; когда же монастырь пал, их подвергли ужасающим истязаниям. А старообрядцы, которые уходили в сибирские леса и устраивали самосожжения, только чтобы не креститься тремя пальцами вместо двух, сохранить за собой право молиться по старым книгам и не менять еще несколько обрядов? Иногда хочется сказать: «Да ладно! Ну перестаньте! Не так уж это важно!» Но оказывается, это невероятно важно. Их мир рушился в тот момент.

В Екатеринбурге я со своими учениками обязательно хожу в поразительный музей Невьянской иконы. Там собраны необыкновенные иконы, написанные старообрядцами. Собравший эту коллекцию предприниматель Евгений Ройзман рассказывает посетителям, сколь велика была роль старообрядцев на Урале. И мне нравится, как он объясняет тот конфликт школьникам, которые тоже, конечно, не понимают, что за изменения такие важные тогда произошли. Он говорит: «Представьте себе, вы приходите в церковь, а священник объявляет: “С сегодняшнего дня вышло приказание креститься кулаком.” – “Как кулаком?” – “А вот так, нам велели”. И, конечно, люди восставали против новшеств».

Аввакум был в числе тех, кто не собирался уступать Никону. Он начал обличать его, призывал народ не принимать новых реформ. Но несгибаемого Никона, однако, переубедить не удавалось. Он, например, приказал собрать неправильные, с его точки зрения, иконы и сам бросал их на землю и ломал – то есть совершал жуткое кощунство, по мнению огромного количества людей. Даже царь Алексей Михайлович, находившийся под влиянием Никона, смотрел на это с ужасом. Государь предлагал не разбивать иконы, а просто убрать их, но Никон не соглашался ни на какие уступки.

Бунтовщика Аввакума в 1653 году арестовали и поместили в подвал московского Андроникова монастыря. Там он провел без еды, на цепи, несколько дней. Арестовывали и многих других сторонников старой веры; кого-то из них по требованию Никона расстригли – то есть лишили сана. В одном из очень ярких эпизодов своего жития Аввакум пишет: «Таже меня взяли от всенощнаго Борис Нелединской со стрельцами; человек со мною с шестьдесят взяли: их в тюрьму отвели, а меня на патриархове дворе на чепь посадили ночью. Егда ж россветало в день недельный [то есть в воскресенье], посадили меня на телегу и ростянули руки, и везли от патриархова двора до Андроньева монастыря и тут на чепи кинули в темную полатку, ушла в землю, и сидел три дни, ни ел, ни пил; во тьме сидя, кланялся на чепи, не знаю – на восток, не знаю – на запад [то есть молился в темноте, не понимая, куда нужно обращаться]. Никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно. Бысть же я в третий день приалчен [измучен голодом] – сиречь есть захотел, – и после вечерни ста предо мною, не вем-ангел, не вем-человек, и по се время не знаю, токмо в потемках молитву сотворил и, взяв меня за плечо, с чепью к лавке привел и посадил и ложку в руки дал и хлеба немножко и штец похлебать, – зело прикусны, хороши! – и рекл мне: “полно, довлеет ти ко укреплению!” Да и не стало ево. Двери не отворялись, а ево не стало! Дивно только – человек; а что ж ангел? ино нечему дивитца – везде ему не загорожено». Не знаю, действительно ли Аввакум верил в то, что к нему приходил ангел. Однако надо сказать, что не только из-за веры, но и благодаря невероятной мощи его личности он везде получал помощь. Так, в земляной тюрьме Пустозерска (за Полярным кругом) всегда находились люди, которые подпадали под его обаяние и помогали ему.

Через три дня Аввакума снова привели к царю, который всё это время надеялся его уговорить – ведь Никон требовал расстричь непокорного протопопа. Но Аввакум отказался уступать, и его отправили в ссылку – в восточную Сибирь, в Забайкалье. От Москвы это и сегодня неблизко, а в тот момент казалось абсолютно диким, страшным местом, до которого невероятно долго добираться. Вместе с женой и детьми Аввакума прикрепили к отряду, который возглавил воевода Афанасий Пашков, отправленный на завоевание Даурии. И на целых шесть лет Аввакум попал в зависимость от Пашкова. В какие-то моменты обстоятельства складывались хуже, в какие-то были лучше. В Тобольске он, кажется, даже мог служить, и люди прислушивались к нему. Позже они двинулись еще дальше на восток, спускались в лодках. И однажды Аввакум с воеводой поссорились, и Афанасий выкинул семью протопопа из лодки. Они пошли по берегу пешком. Снег, холод, голод. Двое маленьких детей у них умерли. Невероятное мучение продолжительностью в шесть лет. Наверное, самый знаменитый отрывок из «Жития протопопа Аввакума» – как раз рассказ о жизни в Даурии: «Было в Даурской земле нужды великие годов с шесть и семь, а во иные годы отрадило. А он, Афонасей, наветуя мне, беспрестанно смерти мне искал. <…> привели ко мне баб бешаных [больных]; я, по обычаю, сам постился и им не давал есть, молебствовал, и маслом мазал, и, как знаю, действовал; и бабы о Христе целоумны и здравы стали. Я их исповедовал и причастил. Живут у меня и молятся богу; любят меня и домой не йдут. Сведал он, что мне учинилися дочери духовные, осердился на меня опять пущи старова, – хотел меня в огне жжечь: “ты-де выведываешь мое тайны!” <…> Взял Пашков бедных вдов от меня; бранит меня вместо благодарения. <…> Запер их в пустую избу, ино никому приступу нет к ним; призвал к ним чернова попа [то есть никонианина], и оне ево дровами бросают, – и поволокся прочь. Я дома плачю, а делать не ведаю что. Приступить ко двору не смею: больно сердит на меня. Тайно послал к ним воды святыя, велел их умыть и напоить, и им, бедным, легче стало. Прибрели сами ко мне тайно, и я помазал их во имя Христово маслом, так опять, дал Бог, стали здоровы и опять домой пошли да по ночам ко мне прибегали тайно молитца богу.

<…> Таже с Нерчи реки паки назад возвратилися к Русе. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошедей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, – кольско гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нея набрел, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: “матушка-государыня, прости!” А протопопица кричит: “что ты, батько, меня задавил?” Я пришол – на меня, бедная, пеняет, говоря: “долго ли муки сия, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя до смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “добро, Петрович, ино еще побредем”». Спустя шесть лет Аввакума вернули в Москву. Тем временем Алексей Михайлович начал тяготиться огромной властью патриарха Никона – того, кого царь прежде называл своим отцом и «собинным другом», того, кто писал, что царская власть – это луна, а церковная власть – это солнце. В конце концов из-за мелкого конфликта Никон с возмущением отбыл в свою резиденцию, которую выстроил для себя на Истре, – в Новый Иерусалим. И объявил, что отрекается от сана патриарха. Он думал, что государь станет умолять его передумать, но тот жаждал от него отделаться. Был созван Вселенский собор, на который съехались православные патриархи из других стран. Больше года они занимались делом Никона. Его обвинили в том, что построенный им Новый Иерусалим – это проявление невероятной гордыни, потому что названия мест вокруг монастыря воспроизводят названия мест Святой земли; ему пеняли, что он стремился получить слишком большую власть. В итоге Никона признали виновным. Его лишили патриаршего достоинства и епископского сана и простым монахом отправили под Вологду, в Ферапонтов Белозерский монастырь. Там он сначала жил довольно неплохо, катался на лодочке, ел сладкие угощения. Позже его содержание ужесточилось.

Аввакум, возвращаясь в Москву, надеялся, что с падением Никона вернется старая вера. Однако осуждение Никона не означало отказа от его реформ. Царь рассчитывал на то, что Аввакум наконец прислушается к его увещеваниям и признает перемены. Его снова уговаривали, а он снова обличал никонианство, Никона, царя и всех, кого только можно, и отказывался подчиняться. И тогда вместе с другими проповедниками старообрядчества Аввакума отправили в последнюю ссылку – в Пустозерск, где посадили в земляную тюрьму, на цепь. Там он провел пятнадцать лет. Другим вождям старообрядцев вырвали языки, однако Аввакума не тронули. Люди к нему прислушивались, помогали ему. Он писал призывы к своим сторонникам, и те каким-то образом расходились по стране – значит, кто-то как минимум давал ему бумагу и чернила, а кто-то это распространял.

Там же он написал свое «Житие протопопа Аввакума», которое тоже сохранилось и распространилось. Среди старообрядцев Аввакум обрел невероятный авторитет, к нему относились с огромным почтением. Власть неоднократно предпринимала попытки увещевать его – но тщетно. На свободу он так и не вышел. В 1682 году его сожгли вместе с другими вождями раскола.

Протопопицу и детей тоже держали в заточении. После смерти Аввакума они смирились и перешли в новую веру, за исключением одного сына, который остался верен убеждениям отца.

В дальнейшем «Житие протопопа Аввакума» переписывалось, размножалось. Старообрядцы признали Аввакума святым, появились иконы с его изображением, авторитет его неизменно оставался огромным.

Старообрядчество проходило еще через множество более и менее тяжелых периодов, но, в общем, постоянно подвергалось гонениям. Раскольников яростно преследовал Пётр I, который считал преступниками всех, кто не подчинялся государству и официальной церкви. Немного легче им стало при Екатерине II и Александре I, хуже – при Николае I, и еще хуже – в конце XIX века, когда они отказывались служить в армии и платить налоги и тысячами покидали страну. Неслучайно сегодня старообрядческие общины есть по всему миру – в Канаде, в Соединенных Штатах, в Южной Америке и еще во множестве разных мест.

Однако личность Аввакума приобрела значение и для людей вне старообрядчества. Его мученическая жизнь стала поводом для многих размышлений и переосмыслений. Слова «Марковна, до самыя до смерти» уже несколько веков звучат в устах узников, идущих по этапу. Думал об этом человеке и ощущал свою близость к нему, в частности, писатель Варлам Шаламов, чья жизнь по насыщенности страданиями и трагизму не уступала жизни Аввакума. Его стихотворение «Аввакум в Пустозерске», пожалуй, отвечает на вопрос, за что пришлось отдать жизни стольких людей и так мучиться – неужели лишь ради привычки креститься двумя пальцами и неизменности прочих церковных обрядов? Шаламов рассуждает о цене этой стойкости и о том, зачем она понадобилась: