Формально для того, чтобы было легче изучать историю, принято считать, что Римская империя пала в 476 году, а вместе с этим закончилась Античность и началось Средневековье. Точнее – раннее Средневековье, эпоха варварских королевств, а потом и викингов, продолжавшаяся до середины XI века. В этот период начал складываться феодализм, набирала силу христианская церковь, и Европа постепенно принимала тот классический, знакомый всем нам по книгам и фильмам облик, который она обрела в высокое Средневековье.

На самом деле, конечно, Античность вовсе не закончилась в один день, и люди не проснулись утром уже в Средневековье. Все эти даты – лишь условность, чтобы людям было чем оперировать. Переход от античной цивилизации к средневековой начался задолго до падения Рима и потом продолжался еще несколько десятилетий, а в каких-то частях Европы и столетий.

В этот период происходило Великое переселение народов, закончившееся тем, что варварские племена, и в первую очередь германцы, расселились по территории Западной Римской империи. В то же время римляне покидали бывшие колонии, оставляя их на местном самоуправлении. Но это не значит, что имперское влияние уходило вместе с ними – уверенность в величии Рима настолько закрепилась в людском сознании, что местные вожди, а потом и короли продолжали хранить верность многим римским традициям.

Обычаи и сложившиеся у варварских племен общественные нормы смешивались с римскими, создавая новые правила и законы. А потом свою лепту внесла еще и усилившаяся христианская церковь, не только оставившая свое собственное каноническое право[2], максимально близкое к римскому, но и сохранившая в монастырских библиотеках многие важные документы – труды античных юристов и философов.

Епископ и два коленопреклонённых клирика. Декрет Грациана. Миниатюра. XIV век

«Это были столетия, в течение которых обычай доминировал над источниками права, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа[3], – в конечном счете дав жизнь новым и сложным институтам, которые нельзя считать ни римскими, ни германскими… Несмотря на необычайное разнообразие местных обычаев, в раннесредневековом европейском праве существует много фундаментальных общих элементов, вытекающих как из общих религиозных верований, так и из схожих условий, в которых жили преимущественно сельские и военные общества».

Великая, могучая, жестокая и развращенная Римская империя, как это ни удивительно, была территорией достаточно сурового закона. На аренах бились гладиаторы, на тяжелой работе надрывались рабы, христиан сжигали живьем или бросали львам, но все это делалось в строгом соответствии с законом. Все стороны жизни регулировались гражданским и уголовным правом. Никого нельзя было просто схватить и повесить по голословному обвинению. Чтобы кого-то приговорить к смерти, требовалось формальное обвинение, допросы, свидетели или чистосердечное признание.

К 476 году, когда Рим окончательно пал под ударами варваров, в империи уже несколько столетий функционировала самая четкая и совершенная правовая система в истории человечества. Разумеется, я говорю о человечестве V века, потому что до современной ей было еще развиваться и развиваться.

И здесь надо понимать одну тонкость: Рим пал, но это ничуть не помешало римскому праву активно развиваться. Все дело в том, что прекратила свое существование только Западная Римская империя, а Восточная, обычно именуемая Византийской, оставалась могущественным государством еще тысячу лет. Благодаря ей римские законы, традиции и обычаи продолжали относительно спокойно эволюционировать в соответствии с требованиями меняющегося мира.

В частности, римское право между эпохой Константина (313–334) и эпохой Юстиниана (527–565) активно развивалось, и в нем произошел ряд глубоких изменений, которые оказали влияние на всю последующую историю права в Европе. Какие-то из них были вызваны политическими причинами, а какие-то – переменами в религиозной жизни империи.

Евангелист Матфей. Хроника Евсевия. XII век

Надо понимать, что император кроме всего прочего был последней и высшей судебной инстанцией. Ему подавали апелляции недовольные решением обычных судов, к нему обращались и сами судьи самых высоких инстанций – с вопросами, на которые не было ясного ответа в существующих законах. Императорский суд, решая такие дела, издавал от имени императора рескрипт – краткий текст, в котором спорный вопрос излагался в юридических терминах и решался на основе фактов, предоставленных тем, кто передал его на рассмотрение высшей инстанции. Поскольку стороны при рассмотрении дела не присутствовали, рескрипт часто содержал пункт, по которому окончательное решение зависело от включенных фактов, чье соответствие истине должно быть проверено in loco – на месте.

Но самое главное, что каждый рескрипт использовался не только для решения конкретного вопроса, ответом на который он стал, но впоследствии и для аналогичных дел. Это привело к тому, что классическая система источников, на которые всегда ссылались юристы, была глубоко преобразована. Обычаи, традиции, декреты сената, труды известных юристов и другие правовые источники, на которые раньше было принято ссылаться, отошли на второй план. Первостепенное значение при решении любого вопроса имел императорский указ или рескрипт, и только в случае отсутствия такового принималось во внимание все остальное.

«Постклассическое и юстиниановское законодательство, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа, – вмешалось почти во все области права, внеся глубокие изменения по сравнению с классической эпохой. Влияние христианства можно заметить во многих положениях, касающихся личного и семейного права, начиная с Константина: например, в санкциях, введенных против жестокого обращения с детьми со стороны отцов, и в ослаблении характерно жесткого закона patria potestas[4]… в том, чтобы сделать возможным искупление для родителей, вынужденных бедностью к слишком частой практике продажи своих детей; к равенству мужчин и женщин в законном наследовании; к созданию препятствий для развода. Запрет на разделение семей рабов при разделе наследства, упрощение освобождения и возможность приобретения свободы по сроку давности также могут указывать на христианское влияние. Греческое законодательство также влияло на имперское законодательство, например – возврат приданого жены в случае расторжения брака, введение практики регистрации кредитов в государственных реестрах… В некоторых случаях Ветхий Завет также влиял на закон через христианскую религию, например, когда было введено правило, требующее представить суду для подтверждения своих слов по крайней мере двух свидетелей».

Поэтому можно понять, почему возникла необходимость собрать рескрипты, указы и прочие императорские документы в единый кодекс. Рескрипты до эпохи Диоклетиана уже были собраны в Грегорианский и Гермогенианский кодексы[5], но гораздо большее значение придавалось Кодексу Феодосия в шестнадцати книгах, изданному Феодосием II, в котором были собраны все важные документы Западной и Восточной империй со времен Константина и до 438 года. Этот Кодекс впоследствии использовался не только в Византии, он сильно повлиял на законы германских варваров и играл значительную роль в юриспруденции западноевропейских стран в течение всего раннего Средневековья и вплоть до конца XI века.

В VI веке появился знаменитый Кодекс Юстиниана – императора, фактически поставившего точку в античном праве. Его собственное активное законотворчество затронуло все области права, но главным его достижением в этой сфере стал именно Кодекс и дополнившие его сборники документов.

Юстиниан решил наконец-то полностью унифицировать законодательство и создать единый для всех свод законов. Целая команда юристов пять лет собирала и систематизировала огромное законодательное наследие Рима и Византии, в результате чего появился Свод Юстиниана[6], состоящий из Институций (учебного пособия для начинающих юристов в четырех томах), Дигеста (50 томов, составленных из трудов классических римских юристов, с интерполяциями кодификаторов) и собственно Кодекса Юстиниана (императорских законов, входивших в кодексы Грегориана, Гермогениана и Феодосия, с исправлениями и дополнениями, плюс законы самого Юстиниана). Потом к ним была добавлена еще четвертая часть – Новеллы (законы, изданные уже после составления кодекса).

Начинание это было тем более амбициозным, если учесть, что в сборник вошли тексты, созданные в эпохи, очень далекие друг от друга как по времени, так и по характеру правовых институтов. Но Юстиниан преследовал чисто практические цели: после создания Свода судьям и юристам было строго приказано использовать только его, все другие юридические тексты потеряли силу. Император даже запретил писать комментарии к своему Кодексу (что, впрочем, никогда не соблюдалось).

Фактически большая часть того, что мы сейчас знаем о римском праве, форме рассуждений и аргументации римских юристов, а также многие античные тексты нам известны только благодаря этому монументальному труду. «И поистине удивительно, – как пишет Антонио Падоа-Скьоппа, – что Свод Юстиниана, этот внушительный памятник римской юридической мудрости, был задуман и выпущен вдали от Рима; не менее удивительно и то, что эта работа начала оказывать влияние на Западе всего шесть столетий спустя, как если бы она была задумана для Европы, которой еще не существовало».

Этот Свод, переведенный на греческий язык и включающий законы, изданные последующими императорами, оставался основой византийского права на протяжении почти тысячи лет, вплоть до падения Константинополя в 1453 году. А в XII веке его «открыли» западноевропейские юристы (благо многое им было уже хорошо знакомо по Кодексу Феодосия), и их настолько восхитили искусство аргументации, мудрость предлагаемых решений и суровая справедливость собранных Юстинианом законов, что Свод стал основой средневекового общего права, сохранившегося практически до конца XVIII века.

В итоге средневековое право стало опираться в основном на римское право классического периода[7], а средневековые организации, их устав и управление – строиться по образцу позднеантичных. Британский и американский антиковед, профессор истории Питер Браун писал: «Редко какой период европейской истории усеивал будущее таким количеством несменяемых институтов. Кодексы римского права, иерархия католической церкви, идея христианской империи, строительство монастырей – вплоть до восемнадцатого века люди, живущие в столь далеких друг от друга местах, как Шотландия и Эфиопия, Мадрид и Москва, все еще обращались к этому внушительному наследию институционального строительства позднеантичного периода для руководства, как организовать свою жизнь в этом мире».

Ну и дополнительно надо отметить, что некоторая противоречивость Свода Юстиниана, порожденная тем, что там оказались собраны нередко противоречащие друг другу по духу правила, законы и рекомендации республиканского и императорского Рима, да еще и с добавлением византийских, неожиданно стала основой его долгой популярности. В Средние века именно толкование и осмысление этих противоречий стало чуть ли не основной работой юристов.

Полностью рассматривать все нововведения Юстиниана не входит в мои задачи, но его реформы в брачно-семейном законодательстве я не могу совсем уж обойти стороной.

Новый Кодекс наконец-то разрушил старую древнеримскую «фамилию», где все домочадцы, начиная с жены и детей и заканчивая рабами, были в полной власти главы семьи. Ослабление этой власти шло уже довольно давно, но Юстиниан дал сыновьям глав семей имущественные права и ввел правило, что по достижении определенных государственных или церковных должностей они освобождаются от отцовской власти. А самих прежде всевластных отцов постановил лишать их прав за выбрасывание слабых и больных детей из дома, вступление в кровосмесительный брак и за сводничество в отношении дочерей. Детей больше было нельзя лишить наследства кроме как за некоторые преступления, сыновья и дочери уравнивались в правах наследования, а для жен была выделена обязательная вдовья доля (четверть имущества).

Кроме того, жена получала права юридического лица, ее больше нельзя было просто так выгнать, ей разрешалось осуществлять опеку над детьми, а муж не имел права на ее приданое, потому что оно стало рассматриваться как способ обеспечить детей в случае вдовства или развода. Более того, женихов обязали еще и вручать невесте предбрачный дар, равный ее приданому.

Строго запрещалось похищение женщин – на похищенной нельзя было жениться, даже если она сама была согласна. Опекунам тоже запрещалось жениться на своих подопечных до достижения теми совершеннолетия. Устанавливался минимальный брачный возраст – 12 лет для девушек и 14 для юношей.

Кодекс Юстиниана. Титульный лист. 1592

Ну и, наконец, Юстиниан пробил брешь в сословных предрассудках – разрешил знати и людям, занимающим высокие государственные должности, жениться на ком угодно, даже на вольноотпущенницах и актрисах. Тут, правда, надо уточнить, что он и сам женился на бывшей актрисе – великолепной Феодоре, самой знаменитой из византийских императриц и до сих пор известной даже больше своего законодателя-мужа. Современники называли ее бывшей проституткой, но поскольку известны только бездоказательные заявления ее врагов на этот счет, скорее всего, это не более чем завистливая выдумка.

Что касается изменений в законодательстве, то, скорее всего, дело было не в Феодоре, а в том, что Юстиниан просто хотел продемонстрировать, что в глазах императора все подданные одинаковы – что сенаторы, что вольноотпущенники.

Но в каких-то вопросах новый Кодекс «закрутил гайки» – так, были запрещены браки между христианами и иноверцами или рабами и сильно ограничена возможность развестись.

Нетрудно догадаться, что и многие свободы, и «закручивание гаек» были связаны с усилением роли христианства в политической и общественной жизни. Кстати, Юстиниан и его супруга Феодора официально канонизированы, и, как нетрудно догадаться, отнюдь не за добродетельный образ жизни, а именно за то, как благодаря им выросли власть и авторитет церкви.

Роль христианства в формировании правовой системы – это вообще довольно сложная тема… С одной стороны, руководящая роль христианской церкви в жизни средневекового общества считается аксиомой, не требующей доказательств. С другой – конкретное влияние христианства на закон и порядок принято недооценивать. В основном так происходит из-за того, что формирование христианской церкви как общественного института приходится на последние века Античности и первые, самые темные, века Средневековья, а это очень сложный и запутанный период, в котором никто, кроме профессионалов, особо и не разбирается. Слишком много всего в это время происходило, и слишком раздробленным был мир. Легко изучать период глобальных завоеваний, когда все тенденции на огромных территориях подчинены некой единой силе и движутся в соответствии с единым вектором. Гораздо сложнее, когда на этой же территории действуют сотни разных сил и у каждой есть вектор – маленький, но свой.

На этом фоне разнонаправленных тенденций ранняя христианская церковь тоже не была единой даже формально. Каждый богослов толковал религию так, как считал нужным, и потребовалось несколько столетий, чтобы идеи некоторых из них закрепились, стали каноном и легли в основу общей идеологии христианской церкви.

Но когда эта общая идеология наконец сложилась, это повлияло не только на дальнейшую судьбу Римской империи, но и на последующую историю как Европы, так потом и всего мира. Христианской церкви удалось распространить свои ценности на все сферы жизни общества, в том числе и абсолютно светские. Хотя нельзя сказать, чтобы это был легкий процесс. К примеру, заповедь возлюбить ближнего своего, ставшая одним из краеугольных камней христианства, была настолько революционной, что человечество к ней до сих пор не совсем привыкло. Но все равно нам сейчас невозможно представить, какой шокирующей она была для рабовладельческого, крайне шовинистского и глубоко патриархального общества, состоявшего из племен, народностей, кланов и относившегося к чужакам со страхом и неприязнью.

Эйке фон Репков. Саксонское зерцало. XIV век

В том, что касается права, христианство тоже перевернуло устоявшиеся традиции. Достаточно вспомнить знаменитое «Мне отмщение, и аз воздам», ставшее основой для пропаганды отказа от личной мести. И если раннее христианство в основном просто проповедовало, что воздаяние неминуемо, но оно придет от Бога, то со временем это стало обоснованием полного перехода всех вопросов, связанных с наказанием за преступления, в руки государства.

Отдельно вынесу такой важный вопрос, как влияние христианской церкви на брачно-семейное право в целом, и к чему это в итоге привело. Церковь не сразу взяла в свои руки контроль над браком, поскольку в рядах раннехристианских богословов по этому поводу были большие разногласия. А происходили они от того, что для подтверждения своей позиции они искали данные в первоисточниках – Библии, высказываниях апостолов и т. д., то есть им требовалось некое практически юридическое обоснование.

Сам Христос на тему брака почти ничего не говорил, разве что запретил разводиться на иных основаниях, чем прелюбодеяние. Приходилось пользоваться косвенными свидетельствами его отношения к браку, такими как присутствие на свадьбе в Кане и упоминания брака в притчах. Но некоторые фрагменты в Священном Писании очень удобны для проповедования безбрачия, как, например, известное высказывание в Евангелии от Матфея: «И всякий, кто оставит дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную».

Современные исследователи считают, что такие антибрачные и антисемейные заявления в Евангелиях были связаны с тем, что христианство, как новая религия, приобретало себе сторонников индивидуально, нередко вызывая раскол в семьях, где одни придерживались старых верований, а другие признавали нового Бога. Поэтому требовалось обоснование, позволяющее преодолеть крепость семейных уз, порвать с семьей, родом, племенем и последовать за своей верой.

Но раннехристианская церковь находилась под глубоким влиянием аскетических воззрений, которые приводили к отрицанию брака и возвеличиванию девственности (к этой теме я еще вернусь, когда речь пойдет о сексуальном насилии). И пусть разумные доводы начали звучать почти сразу, им понадобилось несколько столетий, чтобы возобладать над сторонниками аскетизма и вечного целомудрия. Во многом это изменение во взглядах было связано с тем, что церковь постепенно стала превращаться в мощный наднациональный институт, и к власти в ней стали все чаще приходить люди деловые, властные и стремящиеся к усилению роли христианства в светской жизни общества. Поэтому до церковных иерархов, наконец, дошло, что они выпустили из рук мощнейший рычаг управления людьми, и они вплотную занялись брачно-семейным вопросом.

Благо им тоже было на что опираться. Уже Иоанн Златоуст[8] писал: «Не брак – порочное дело, но порочно прелюбодеяние, порочное дело – блуд; а брак есть врачество, истребляющее блуд». Именно он одним из первых сформулировал, каким должен быть христианский брак, и фактически заложил основы будущего отношения церкви к брачно-семейным отношениям. Климент Александрийский тоже ратовал за брак, поскольку считал, что он позволяет человеку делать то, что заложено в нем Богом и природой, то есть производить на свет детей. А вот святой Иероним и Евсевий Эмесский приводили в пользу брака довольно забавный, на современный взгляд, аргумент, отличающийся в то же время железной логикой: брак, по их мнению, был нужен как способ производства девственников обоего пола. Действительно, другим путем их и правда ниоткуда не взять.

Конечно, даже Августин Блаженный, сформулировавший три блага брака: верность, потомство и таинство, означающие, что христианский брак неразрывен, моногамен и направлен на продолжение рода, – не поставил точку в этом споре. Но со временем именно его формулировка стала основой для выстраивания церковью системы брачно-семейных отношений для христиан[9].

Впрочем, внедрение христианского брака среди населения проходило медленно не только по указанной выше причине, но и потому, что многие люди были не в восторге от крайне жесткой позиции церкви касательно обязанностей супругов. И если в централизованной Византии все вынуждены были довольно быстро покориться воле императора и его законам, то в раздробленной Западной Европе христианский брак окончательно сумел закрепиться в качестве единственной и безальтернативной формы законного сожительства только к XIII веку, когда сила и авторитет церкви стали уже неоспоримы.

Главной причиной сопротивления всех слоев населения внедрению христианского брака была крайне жесткая позиция церкви насчет развода. Брак объявлялся абсолютно нерасторжимым – впервые в истории человечества (по крайней мере впервые в таких масштабах). А в соединении с запретом многоженства и даже конкубината[10] и решительным осуждением внебрачного секса это настолько ограничивало привычную сексуальную свободу мужчин, что не могло не вызывать возмущения. Мужчина больше не мог сменить надоевшую жену, не мог взять себе вторую и даже держать в доме конкубину не всегда мог – церковь это осуждала и в случае жалобы со стороны жены вставала на защиту ее интересов.

Судебный поединок. Миниатюра. XIV век

Понятно, что это прижилось не сразу, а внедрялось на протяжении нескольких сотен лет. Да и потом нередко нарушалось – многое зависело от человеческого фактора, то есть от представителей местных церковных властей и от характеров самих супругов. Однако мало-помалу новые христианские правила стали нормой, многоженство довольно скоро превратилось в преступление, а со временем и открытое нарушение мужчинами святости брачных уз стало вызывать крайнее неодобрение общества.

Отдельно следует упомянуть о таком привычном нам вопросе: «Согласна/согласен ли ты взять в мужья этого мужчину/эту женщину?». Мы сейчас часто недооцениваем этот вопрос и относимся к нему как к простой формальности. Однако на самом деле это базис, фундамент современного брака, заложенный именно в средневековой христианской Европе. Брак в прежние времена был сделкой между семьями, куплей невесты, не более. Только древнеримские законодатели впервые пришли к мысли, что брак – это в первую очередь согласие жениха и невесты стать супругами, а христианские канонисты[11] закрепили это в новом церковном праве. Публичная церемония, согласие семей, даже присутствие священника – все это приветствовалось, но не имело решающего значения. Главное, чтобы жених с невестой оба сказали «да».

Принцип согласия постепенно, с ростом влияния церкви, становился обязательным и в государственных законах о браке. Так, в Англии уже в VII веке в Liber Penitentialis архиепископа Теодора значилось, что, если женщина разорвет помолвку, она обязана вернуть мужчине деньги, которые он ей подарил, и доплатить треть. Из этого следуют два важных вывода: выкуп за невесту платился самой невесте, и женщина имела право быть инициатором разрыва помолвки.

Интересно, кстати, что в позднеантичный и раннесредневековый периоды в большинстве стран жених платил выкуп за невесту, а в развитом Средневековье уже невеста стала приносить мужу приданое. Основной причиной этого стала смена полигамии на моногамию. Когда можно брать себе много жен, их надо покупать, а когда только одну, уже невеста должна иметь приданое, чтобы найти себе мужа.

Ничего личного, чисто деловой подход, ведь содержать жену обязан был муж, поэтому в обществах с выкупом за невесту жениться могли в основном богатые люди, а многоженство способствовало тому, что достаточно много девушек все же оказывались замужем. При моногамии большинство женщин рисковали вообще не выйти замуж, если не смогут принести в семью хоть какие-то средства на свое содержание. Поэтому приданое превратилось в необходимость.

Разумеется, это очень утрировано. Было немало переходных обществ и периодов, когда выкуп и приданое существовали одновременно и применялись в зависимости от ситуации. В некоторых странах вообще было положено, чтобы и отец давал приданое, и жених преподносил невесте свадебный дар, в частности такое правило было прописано в уже упомянутом Кодексе Юстиниана. И то и другое было страховкой женщины и ее детей на случай развода или вдовства.

Возвращаясь к принципу согласия – в начало XI века, то есть тоже еще до нормандского завоевания, закон короля Кнуда Великого гласил, что «ни одну женщину нельзя принуждать выходить замуж за человека, который ей не нравится, или продавать замуж за выкуп». Да и немногочисленные юридические документы, сохранившиеся с того времени, тоже свидетельствуют, что, заключая помолвку, мужчины обязаны были договариваться не только с родителями девушки, но и с ней самой.

В Декрете Грациана[12], ставшем с XII века фактически сводом церковных законов, обязательных к исполнению для каждого христианина, в ответ на вопрос, может ли дочь быть выдана замуж против ее воли, сказано однозначно: «Ни одна женщина не должна выходить замуж ни за кого, кроме как по своей свободной воле».

Конечно, это все было в идеале, некоторые родители и в наше время пытаются подавлять своих детей и устраивать их жизнь по своему усмотрению, а в Средние века это было повсеместно. Но тем не менее церковные требования постепенно становились законами и понемногу влияли на мораль и традиции.

Рискну вызвать обвинения в излишнем феминизме, но добавлю, что такой подход церкви к браку очень сильно поднял авторитет женщин в обществе. Да, они являлись «сосудами греха» в глазах церковных авторитетов и по-прежнему были во многом недееспособны, всегда оставаясь на попечении какого-либо мужчины (в основном отца или мужа). Но жесткая позиция церкви в отношении того, что жена может быть только одна и навсегда, вознесла статус замужней женщины на недосягаемую прежде высоту.

Когда говорят об униженном положении средневековой женщины, ее урезанных в сравнении с мужчинами правах, невозможности получить развод и т. п., обычно упускают из виду очень важный момент: почти все это существовало и до христианства. Женщины всегда были подчинены мужчине и обладали куда меньшими правами, чем они. Так что средневековые христианские законы, несмотря на откровенный антифеминизм отцов церкви, почти никаких прав у женщин не отняли. Зато они отобрали кое-какие права у мужчин. Женщин по-прежнему наказывали за прелюбодеяние, но по христианским законам за него стали наказывать и мужчин. Женщины не могли получить развод – мужчины теперь тоже потеряли эту возможность. Более того, церковь в приказном порядке требовала любить жену и декларировала, что в сексуальном плане муж обязан и ответственен перед женой точно так же, как и она перед ним.

Конрад II, император Священной Римской империи на троне. XII век

Это постепенно произвело переворот и в сознании людей. Фактически церковь и правда сделала супругов единым целым. Мужчины стали осознавать, что жена – это единственный человек, который будет с ними до самой смерти, и что у них на самом деле все общее, включая горе и радость. Женщины в свою очередь тоже стали понимать, что брак теперь – это навсегда (по крайней мере формально – о разводах будет чуть позже), а значит, хорош муж или плох, надо к нему как-то приспосабливаться, потому что теперь их благополучие или неблагополучие всегда будет совместным.

Глобальным изменением патриархальных брачных традиций стало то, что теперь перед алтарем стали спрашивать, согласна ли девушка вступить в брак с этим мужчиной. Конечно, отказаться было проблематично, но все равно сам факт, что хотя бы формально согласие женщины стало считаться необходимым, уже переводил ее из категории объектов купли-продажи в самостоятельного участника брачной сделки.

Можно сказать, что христианский брак сделал невероятное – женщина перестала быть имуществом мужа, а стала как бы его частью (мужа). Тем самым ребром, которое когда-то Бог забрал у Адама, а теперь, после венчания, вручал обратно. Некоторые авторы XIII века даже проводили прямую параллель, утверждая, что жена для мужа – все равно что какой-либо другой жизненно важный орган, как рука или нога, то есть реальная часть его.

Положение замужней женщины стало стабильным, любое неуважение к ней автоматически становилось неуважением к ее мужу. Нерасторжимость христианского брака привела и к тому, что жена стала играть большую, чем прежде, роль в общественной жизни мужа. Кому можно доверить защиту замка или управление мастерской во время своего отсутствия? Только жене, ведь она плоть от плоти мужа, а попросту – человек максимально с ним связанный, ведь ее благополучие полностью зависит от благополучия супруга. Его выгода – это и ее выгода.

Кроме того, объявив сексуальные отношения вне брака (то есть не с целью законного продолжения рода) грехом, церковь, так сказать, перекрывала мужчинам «доступ к телу». Женщина стала более недоступной, принуждение ее к сексу вне брака стало считаться и грехом, и серьезным преступлением, в том числе и когда речь шла о женщине, стоящей намного ниже мужчины на социальной лестнице. Недоступность женщин, естественно, повышала их ценность.

Конечно, все это было в основном в теории. Но на таких теориях воспитывались поколение за поколением, что в итоге привело к медленной, но заметной переоценке места и роли женщины в мире и в обществе в целом.

Но вернусь к раннехристианской церкви и формированию канонического права. Важно понимать, что, несмотря на различия во взглядах ранних богословов, определенные четкие правила церковной жизни и иерархии сформировались с самого начала. Можно сказать, что форма появилась раньше, чем договорились о содержании.

Так, еще в Деяниях апостолов были установлены правила выбора кандидатов на церковные должности и взаимоотношений между монашескими общинами, во II веке обоснована верховная власть римского епископа как преемника святого Петра, а уже с V–VI веков этот римский епископ стал зваться папой и признаваться официальным главой западноевропейских христиан.

Еще более важным для формирования церковного права и церкви как института было то, что у христианства с самого начала существовали всеми признанные и доступные любому грамотному человеку письменные священные тексты. Думаю, никто не станет оспаривать их значимость для цивилизации, в том числе и современной. Две тысячи лет прошло, а «Не убий» и «Не укради» все так же актуальны, весомы и известны всем нам с самого детства.

Библия и приравненные к ней священные тексты сразу же стали чем-то вроде неофициального сборника законов – во всех спорных случаях их авторитет был непререкаем. Причем заложено это было еще в Евангелии – Христос там тоже постоянно цитирует древние заповеди и слова пророков. Так что можно сказать, что традиция канонического права искать подтверждение справедливости того или иного решения в Священном писании была заложена самим Христом. А с таким авторитетом никто не мог поспорить.

Правда, священные тексты очень часто противоречат друг другу, но именно это привело к расцвету профессиональных богословов и возникновению устойчивой традиции обсуждения и толкования священных текстов. Традиции, перешедшей и в юриспруденцию.

И, наконец, важной вехой в формировании канонического права стали Соборы (или Синоды) – что-то вроде конференций представителей церкви, на которых обсуждаются важные вопросы вероучения, религиозной и нравственной жизни, а также устройства и управления христианским обществом.

Сцена венчания. XIV век

В принципе первые Соборы созывались для обсуждения трех лиц Троицы и тому подобных не менее важных тем, но там заодно обговаривались и более практические темы, поднимаемые съехавшимися епископами. В результате из решений Соборов сформировался фундаментальный источник канонического права, который дополнял Священное писание и годился для решения большинства вопросов, касающихся церковных дел и жизни христианской общины. По крайней мере на первое время.

Есть ли у женщины душа?

Вообще сейчас трудно даже объяснить, насколько важными были эти ранние христианские Соборы. На самом деле там обсуждались не только законы и богословские вопросы, а буквально все на свете. И их решения закладывали основы современной цивилизации.

Существует распространенный миф о том, что на одном из Соборов даже было обсуждение и голосование по вопросу, есть ли у женщин душа. Но, несмотря на все раннехристианское скептическое отношение к женщинам, эта история является мифом. Настолько далеко христианская церковь никогда не заходила, хотя, конечно, сам вопрос и поднимался.

Произошло это на Втором Маконском соборе, созванном королем Бургундии в 585 году. «На этом же соборе, – пишет святой Григорий Турский в своей “Истории франков”, – поднялся кто-то из епископов и сказал, что нельзя называть женщину человеком. Однако после того как он получил от епископов разъяснение, он успокоился. Ибо Священное писание Ветхого Завета это поясняет: вначале, где речь шла о сотворении Богом человека, сказано: “…мужчину и женщину сотворил их, и нарек им имя Адам”, что значит – “человек, сделанный из земли”, называя так и женщину, и мужчину; таким образом, Он обоих назвал человеком. Но и Господь Иисус Христос потому называется сыном человеческим, что Он является сыном девы, то есть женщины. И ей Он сказал, когда готовился претворить воду в вино: “Что Мне и Тебе, Жено?” и прочее. Этим и многими другими свидетельствами этот вопрос был окончательно разрешен».

Так что можно сказать даже, что при всем безусловном и ярко выраженном антифеминизме именно христианская церковь впервые официально объявила женщину человеком, а не вещью. Не равным мужчине, конечно, но все же.

Раннехристианская церковь формировалась в условиях постоянных жестоких гонений, но постепенно светские власти относились к ней все терпимее, а ее авторитет возрастал. И наконец дошло до того, что в 380 году Феодосий Великий – последний император единой Римской империи до ее распада на Западную и Восточную – объявил христианство единственной официальной религией империи.

Еще до него, при Константине Великом, епископам уже были дарованы важные административные функции, включая судебную. Епископами были даже некоторые великие Отцы Церкви[13], в том числе сам Августин Блаженный[14], и благодаря их трудам началось некое сращивание христианских догм и юриспруденции.

Но все острее вставал вопрос разделения церковной и светской власти и разграничения их полномочий, ведь императоры традиционно считались практически божествами, чего церковные иерархи не могли признать в принципе – это противоречило самой сути христианства. На этой почве у епископов Рима (тогда они еще только начали именоваться папами[15], да и то неофициально) и императоров несколько раз были серьезные столкновения. Наконец, папа Геласий I в конце V века объявил, что в мире есть две власти: светская и духовная. В религиозных вопросах правители должны слушаться епископов, а в светских делах епископы должны подчиняться правителям. То есть, по сути, все то же «Богу – Богово, а кесарю – кесарево», как было сказано еще в Евангелии от Матфея.

Этот принцип разграничения религиозной и светской сфер власти можно считать фундаментальной характеристикой европейской правовой традиции, характерной только для нее – ни в одной другой цивилизации религиозная и светская власти не разделялись. В Европе это, скажем прямо, тоже сохранилось не навсегда, со временем привело к появлению церковных феодалов и вылилось в борьбу за инвеституру[16], а кое-где, в частности в Англии, к обратному сращиванию религиозной и светской власти после Реформации.

Но на римском праве и христианских законах, разумеется, свет клином сводить нельзя, на европейское средневековое право большое влияние оказали также законы и традиции варварских племен.

У суровых германцев структура общества была клановая, брак был куплей – продажей невесты, а правила военная элита, принимавшая решения на общих собраниях военных лидеров и только в крайних ситуациях выбиравшая себе короля.

За оскорбления и какой-либо ущерб полагалась личная месть, но с течением времени месть можно стало заменить возмещением ущерба – фактически заплатить штраф. Даже за убийство – вопрос был прежде всего в сумме. Часть этого штрафа шла обиженному клану, часть – в пользу короля или общины. Хотя существовали и преступления, за которые полагалась смертная казнь – в первую очередь это было предательство и дезертирство, то есть когда пострадавшей стороной был не какой-то клан, а племя/король/общество в целом.

В судебных процессах широко практиковались ордалии – Божий суд[17], то есть испытание подсудимого или обеих сторон, как ответчика, так и истца. Это мог быть поединок, а могло быть «мирное» испытание, например опустить руку в кипяток или подержать раскаленный брусок. У кого быстрее заживет, тот и прав. И надо сказать, для того времени, то есть для Античности и раннего Средневековья, это был довольно действенный метод. Сохранилось немало свидетельств того, что, если дело доходило до принесения клятвы и Божьего суда, одна из сторон сама отказывалась, и решение выносилось в пользу другой стороны. Стоит отметить еще, что на континенте германцы традиционно предпочитали поединок, а «мирные» ордалии больше характерны для англосаксонского общества.

После распада Римской империи и захвата ее земель германцы оказались хозяевами многих территорий, давно живших по римскому праву. Куда более четкому, слаженному и устоявшемуся, чем собственные законы победителей. Это привело к тому, что в варварских королевствах сложилась система, при которой одновременно существовали две, а то и более правовые традиции – римская, германская, а иногда еще какая-нибудь франкская или других племен, перемешавшихся во время Великого переселения народов.

Императрица Феодора. Мозаика. VI век

Это в свою очередь способствовало тому, что юридические нормы традиционного германского права наконец-то стали активно записываться. Прошли те времена, когда каждый человек в племени с детства знал правила, по которым положено жить. Теперь законы требовалось фиксировать, чтобы объяснять их тем, кто случайно оказался подданными нового королевства. Показательно, что записывали эти законы на унаследованной от Римской империи латыни – именно она быстро стала языком международного общения, которым в той или иной степени владели все образованные люди. К тому же новые ситуации, которых прежде не было, требовали появления новых законов, и их часто просто брали из того же римского права. Так что взаимопроникновение двух правовых культур шло вовсю.

Семейная жизнь Меровингов

Чтобы понять, как именно обстояли дела с брачно-семейным правом у германской или франкской знати в раннесредневековые времена, когда христианство к ним уже пришло, но варварские обычаи еще не вытеснило, лучше всего почитать биографии королей из династии Меровингов. Это и познавательно, и очень увлекательно, спасибо хроникам святого Григория Турского.

Каждый раз, когда я начинаю читать что-то о Меровингах, я удивляюсь, что о них до сих пор не сняли хорошего высокобюджетного сериала.

Генрих II Английский. Миниатюра. XIII век

Мой любимый пример – это Хлотарь I[18], сын Хлодвига и святой Клотильды Бургундской, который при разделе отцовского наследства получил Суассонское королевство.

Сначала он женился на Ингунде, дочери короля Вормса, вроде бы жили они вполне счастливо и успели завести не меньше шести детей. А дальше началось интересное. «Когда король был уже женат на Ингунде и любил ее одну, – пишет Григорий Турский, – она обратилась к нему с просьбой, говоря: “Мой господин сделал из своей служанки то, что он хотел, и принял меня на свое ложе. Теперь для свершения полного благодеяния пусть мой господин-король выслушает просьбу своей служанки. Я прошу о том, чтобы вы удостоили выбрать для моей сестры, вашей рабыни, уважаемого и состоятельного мужа; этим я не буду унижена, но скорее возвышена и сумею еще более преданно служить вам”.

Услышав эти слова, король, человек весьма распутный, воспылал страстью к Арегунде [сестре Ингунды], отправился в виллу, где она жила, и женился на ней. Взяв ее в жены, он вернулся к Ингунде и сказал: “Я постарался выполнить благое дело, о котором ты, моя радость, просила. В поисках богатого и умного мужа для твоей сестры я не нашел никого лучше, чем я сам. Так знай, что я взял ее в жены, и я не думаю, чтобы это тебе не понравилось”. А та в ответ: “Пусть мой господин делает то, что ему кажется хорошим, лишь бы твоя служанка была в милости у короля”».

Не знаю, какую именно цель преследовала Ингунда, но, возможно, она получила именно то, что ожидала, и они какое-то время счастливо жили втроем.

Параллельно с этими двумя браками Хлотарь женился на вдове своего брата Хлодомера, Гунтеке, чтобы присоединить его земли. Племянников (сыновей Хлодомера и Гунтеки) он на всякий случай убил, кроме одного, который успел постричься в монахи и стал не опасен. Потом этого избежавшего смерти принца, кстати, канонизировали.

На этом брачные приключения не закончились. Во время одного из походов Хлотарь взял в плен дочь тюрингского короля Бертахара Радегунду, которой в то время было восемь лет, и у него родилась гениальная идея воспитать из нее себе идеальную жену. Девочку поселили в одной из королевских резиденций и дали ей блестящее по тем временам образование и воспитание. Еще лет через восемь (Гунтека тогда уже умерла, остались только Ингунда и Арегунда) Радегунду вызвали ко двору для заключения брака. Она вовсе не стремилась замуж, а хотела посвятить себя Богу, поэтому попыталась бежать, но ее поймали, и венчание все-таки состоялось.

Радегунда, в отличие от предыдущих женщин, была не просто женой, а королевой – ее с Хлотарем официально обвенчали в церкви и провозгласили королевой франков. Брак их продлился около десяти лет, детей от него не было, но в остальном Радегунда выполняла все королевские обязанности – руководила двором, помогала мужу, принимала послов и т. д. Одновременно она продолжала быть фанатично верующей, носила власяницу, постилась, помогала бедным, построила больницу, постоянно жертвовала церкви и монастырям. Это не очень нравилось Хлотарю и его окружению, но окончательно брак распался только после того, как по приказу короля убили брата Радегунды (скорее всего, исключительно из политических соображений). Тогда королева окончательно хлопнула дверью, приняла постриг, основала монастырь и стала жить так, как всегда мечтала. Авторитетом она пользовалась огромным, переписывалась с королями и императорами, прожила почти до семидесяти лет и, конечно, после смерти была канонизирована.

После Радегунды Хлотарь без особого энтузиазма завел себе еще парочку жен, но они особого значения ни в его жизни, ни в истории не имели. Зато тут как раз удачно овдовела Вульдетрада – жена Теодебальда, короля Австразии и внучатого племянника Хлотаря. Земли Теодебальда Хлотарь тут же захватил, а на его вдове на всякий случай женился – для легитимности. Но почему-то именно этот брак вызвал недовольство у епископов, и, чтобы не ссориться с церковью, король с ней на всякий случай развелся и выдал ее замуж за герцога Баварии.

Кстати, через пару лет после этого умер Хильдеберт, король Парижа, не оставив наследников, и Хлотарь, как последний оставшийся наследник Хлодвига, завладел его землями и таким образом снова объединил Франкское королевство в одних руках. На вдове Хильдеберта он почему-то не стал жениться, видимо, чтобы снова не ссориться с епископами, а просто отправил ее в изгнание.

Брунгильда против Фредегонды

Не надо думать, что для тех времен брачные перипетии Хлотаря были так уж необычны. Если кому-то показалось, что его жизнь очень насыщена событиями (хотя я почти не касалась политики и его убийств многочисленных родственников), то я могу почувствовать себя Шахерезадой и признаться, что эта история меркнет в сравнении с противостоянием Брунгильды и Фредегонды. В котором заодно нашли свое отражение и новые христианские брачные законы, и традиции кровной мести, и обычаи германского права, в частности выкуп за кровь.

Фредегонда была служанкой, а потом наложницей короля Хильперика (сына Хлотаря и его второй жены Арегунды). Начинала она вполне мирно и избавилась от первой жены короля элегантно и бескровно – когда та родила очередного ребенка и не смогла найти подходящую крестную мать, Фредегонда в отсутствие Хильперика убедила королеву самой стать крестной своего ребенка. Когда король вернулся из похода, он обнаружил, что жена стала ему еще и кумой, а церковные законы запрещали вступать в брак с крестными своих детей. Поэтому с первой женой Хильперик развелся.

Император Юстиниан. Мозаика. VI век

Тем временем его брат, Сигиберт, сын первой жены Хлотаря, Ингунды, – той самой предприимчивой дамы, которая сосватала мужу свою сестру во вторые жены, – женился на прекрасной принцессе Брунгильде. Хильперик обзавидовался, что у брата такая статусная жена, и посватался к сестре Брунгильды. Отец обеих принцесс согласился, но без восторга и только после того, как Хильперик поклялся прогнать всех своих наложниц.

Но идиллия была недолгой – разозленная Фредегонда, которая уже видела себя королевой, и которую он вопреки обещаниям оставил при себе, стала изводить его новую жену, так что та попросилась обратно к отцу. Дело закончилось тем, что молодая королева была найдена мертвой. Григорий Турский однозначно обвиняет в ее смерти Хильперика, тут же женившегося на Фредегонде, хотя, конечно, со стороны того это был бы настолько большой идиотизм, что это кажется даже сомнительным.

Сигиберт, брат Хильперика, женатый на Брунгильде, объявил ему войну за убийство сестры своей жены, и, поскольку его все поддержали, Хильперику по германской традиции пришлось заплатить выкуп за кровь – отдать Брунгильде и брату пять городов. Но он опять нарушил клятву, война началась снова, и тут пришел бы ему конец, если бы не деятельная Фредегонда, которая подослала к Сигиберту убийц.

Брунгильда была захвачена в плен, но… Меровей, сын Хильперика от первой жены, влюбился в нее и женился на ней, заодно надеясь получить королевство ее покойного мужа – своего дяди. Но для него все закончилось печально – Хильперик, подстрекаемый Фредегондой, постриг сына в монахи, а когда Меровей попытался бежать и снова заняться политикой, то Фредегонда от него избавилась. А потом заодно от его матушки, мирно сидевшей в монастыре, и от его брата, которого обвинила в колдовстве.

К этому времени Брунгильде и Фредегонде было лишь немного за тридцать, и впереди у них было еще много интересных событий – войны, заказные убийства, громкие ведовские процессы с сожжением ведьм, правление за своих сыновей, внуков и правнуков, изгнания, отравления… Фредегонда пережила всех своих детей, кроме последнего, овдовела (по некоторым сведениям, сама приложив к этому руку) и умерла вскоре после пятидесяти, но зато в собственной постели, а Брунгильда дожила до семидесяти лет и была зверски замучена единственным оставшимся в живых сыном Фредегонды.

Подробнее почитать об этих незаурядных дамах можно у Григория Турского в «Истории франков», а также в анонимной хронике VIII века под названием «Книга истории франков». В какой-то степени их вражда легла в основу противостояния Брунгильды и Кримгильды в «Песни о Нибелунгах».

Разумеется, на территориях разных варварских королевств, возникших после падения Римской империи (а иногда и до этого), везде были свои особенности. Например, свой достаточно интересный кодекс законов выработали вестготы, чье королевство в лучшие времена, а именно в V–VI веках, охватывало территорию Аквитании и почти весь Пиренейский полуостров.

Их законодательство опиралось на римское право, в частности на Кодекс Феодосия и некоторые другие более поздние юридические тексты. В конце VI века король Леовигильд провел реформу, добавив в законодательство много элементов германского и собственного традиционного вестготского права, плюс в вестготских законах всегда было очень заметно влияние христианства. Но после вторжения на Пиренейский полуостров мавров вестготскому королевству за несколько десятилетий пришел конец.

Король франков дарует народу Салическую правду. Миниатюра «Хроники Сен-Дени». XIV век

Лангобарды – германское племя, пришедшее в итальянские земли с севера Европы, – основали Королевство лангобардов, которое на пике своего могущества охватывало почти весь Апеннинский полуостров.

У лангобардов власть безоговорочно принадлежала военной знати – вожди кланов, получившие титулы герцогов, обладали одновременно военной, гражданской и юридической властью и подчинялись королю довольно условно. В середине VII века король Ротари озаботился тем, чтобы наконец записать законы и унифицировать законодательство по всей стране. Был составлен Эдикт Ротари (на латыни, конечно), в первую очередь опирающийся на традиционное германское право с небольшим влиянием римского. За большинство преступлений полагался штраф, хотя для политических делалось исключение – за покушение на короля, дезертирство или укрывательство шпионов могли и казнить. Женщины считались собственностью мужчин. При разбирательстве дел для доказательства правоты одной из сторон разрешался поединок.

Святая Кунигунда Люксембургская идет по раскаленным лемехам, доказывая свою невиновность. Миниатюра. XII век

Интересной особенностью лангобардского права было то, что в отличие от римского, где за удавшееся и неудавшееся преступление полагалось одинаковое наказание, лангобарды учитывали – подсудимый только готовился совершить преступление, сделал неудачную попытку или успешно его совершил. В этих трех случаях полагались наказания с разной степенью тяжести.

В VIII веке лангобардские короли перешли из арианской ереси[19] в католичество, и вслед за этим законодательство испытало сильное влияние церкви и римского права. Улучшилось положение женщин, появилась возможность завещать часть имущества по своему желанию, появилось право убежища в церкви. Стали больше внимания уделять показаниям свидетелей. Судебные поединки были объявлены ненадежными, хотя полностью запретить их королю не удалось, слишком уж эта традиция была популярна у широких слоев населения. Появилось право подавать апелляцию королю, а неправедных судей стали наказывать, если удавалось доказать их вину.

В 774 году королевство лангобардов было завоевано королем франков Карлом Великим, но наследие лангобардского права не исчезло, прежние указы остались в силе и оказывали влияние на юридическую практику вплоть до XII века, а в некоторых местах и дольше.

Салической правде – своду обычного права племени салических франков – суждено было стать самым известным из всех варварских законов. Хотя, конечно, дело тут не только в том, что это действительно одна из самых ранних и подробных варварских правд, к тому же еще и сохранившаяся в многочисленных списках. Широким слоям населения она в основном запоминается из-за того, что уже в XIV веке, когда во Франции пресеклась династия Капетингов, с Салической правды стряхнули нафталин и вытащили ее на свет божий, чтобы как-то обосновать переход престола не к родной сестре покойного короля Изабелле, а к его кузену Филиппу. Поскольку действующие к тому времени во Франции законы никак не запрещали женщинам наследовать престол, пришлось откопать таковой в древнем варварском праве.

Первая известная версия Салической правды была создана в начале VI века при короле Хлодвиге I, отце того самого женолюбивого Хлотаря, хотя, конечно, опиралась на древние и в основном неписаные законы и традиции франков. Текст был написан на варварской латыни и состоял из 65 глав (титулов), содержавших преимущественно перечисление штрафов за правонарушения и изложение различных процессуальных процедур, а также регулировал семейные, наследственные, обязательственные отношения и т. д.

Грубо говоря, это был просто каталог штрафов, положенных за те или иные правонарушения. Потом ее дополняли разными новыми королевскими законами, а в начале IX века, при Карле Великом, основательно переработали, и новая версия получила название Karolina.

Это был любопытный период: империя Карла Великого включала в себя многочисленные земли, на которых действовали разные законы, и он не стал это менять, только подкорректировал своими капитуляриями. Для франков продолжал действовать салический закон, для Италийского королевства – лангобардский, где-то сохранялось верховенство римского права, где-то баварские законы, саксонские и т. д.

Но вскоре каролингская империя распалась, и Салическая правда, а также ее производные, утратили свое прежнее значение. Новые времена требовали новых законов, отражающих особенности складывающейся феодальной системы.

В римской Британии действовало, разумеется, римское право, хоть и с налетом местных особенностей. Но в V веке последние легионы покинули остров, а к началу VII века Британию уже завоевали германские племена англов и саксов. Они основали там свои королевства со своими собственными законами, а римское право было практически позабыто. Первоначально существовало семь англосаксонских королевств[20], потом некоторые из них усилились и подчинили себе других, и их стало четыре, а в IX веке они окончательно объединились в единое государство под властью Уэссекса.

Уже в VI веке на остров было принесено христианство – это была заслуга святого Августина Кентерберийского, действовавшего под покровительством папы Григория I.

Ордалия. Испытания водой. Миниатюра. XIII век

Старейший англосаксонский свод законов восходит как раз к первому христианскому королю – Этельберту Кентскому. Он был составлен в 602–603 годах, и в нем заметно влияние церкви – по крайней мере в первой же главе предписывается возмещение ущерба виновным в краже имущества, принадлежащего епископам и священнослужителям. Ну и, собственно, все остальные девять десятков глав посвящены типичным для германского права штрафам за преступления и правонарушения. Кстати, интересно, что англосаксонские юридические тексты в основном написаны на древнеанглийском языке[21], а не на латыни, как в континентальных варварских королевствах.

Ордалия. Испытание раскаленным железом. Миниатюра. XIII век

Постепенно письменные сборники законов начали составлять правители всех четырех королевств – по мере укрепления их власти. Наши знания о них до сих пор очень фрагментарные, но ясно, что они создавались на основе существующих обычаев, с дополнениями по мере усложнения общественного устройства, а после принятия христианства часто были направлены не только против преступности, но и на обеспечение послушания церкви и увеличение ее богатства. В свою очередь, церковь поддерживала королевскую власть и придавала ей религиозный ореол.

Правда, у королей в то время практически не было профессионалов на местах, и им приходилось полагаться на крупных землевладельцев, которым они предоставляли широкие полномочия по поддержанию правопорядка.

В 689–694 годах король Уэссекса Ине (688–726) издал «Правду Ине» – третий из известных англосаксонских сводов законов, ценный в числе прочего тем, что он опирался не только на архаичное германское право. Это была первая в Британии серьезная попытка свести воедино в одном кодексе древние обычаи (привычные народу) и новые законы (отвечающие современным веяниям, а также целям короля и церкви).

В частности, в «Правде Ине» не поощрялась традиционная для германских племен кровная месть, и пострадавшим предписывалось соглашаться на материальную компенсацию за убитого родича, слугу или раба. Причем во избежание споров и злоупотреблений королевским указом вводились фиксированные «тарифы» в зависимости от социального положения убитого. Эта практика оказалась такой удобной, что очень быстро распространилась по всем англосаксонским королевствам, хотя «тарифы» в разных местах были разные. Да и вообще это был, по-видимому, естественный ход развития германского права – через периоды таких «штрафов» за убийство прошли многие страны. Как только начинала усиливаться центральная власть и формировался феодализм, короли тут же старались избавиться от остатков обычаев кровной мести и заменить их материальным возмещением.

Надо отметить, что вергельд – так называлась компенсация, выплачиваемая семье убитого, – был платой за кровь, вне зависимости от того, было это преднамеренное убийство или несчастный случай. Для закона того времени мотивы и причины не имели значения, штраф был наказанием за вычеркивание человека из рядов живых людей. Со временем кроме вергельда появился еще штраф в пользу короны – вите[22], ставший одной из важных основ королевского богатства и власти.

Но даже и без вите для королей было очень важно избавиться от пережитков кровной мести. Основная причина – в важной тонкости, которую почему-то часто опускают, объясняя германские традиции компенсации за пролитую кровь либо кровью, либо деньгами. Короли не зря вводили сложные системы «тарифов» в зависимости от социального статуса убитого. По сути, эти «тарифы» существовали и раньше, только расплата была не деньгами, а смертями. Если тэн[23] был убит керлом, в уплату за его смерть было недостаточно просто убить этого керла – родственники покойного тэна потребовали бы смерти шести керлов. Фактически все решалось просто и удобно только в одной ситуации – когда убитый и убийца были равны, и убийца был точно известен. Во всех остальных случаях ситуация всегда грозила выйти из-под контроля и превратиться в бойню, а иногда и в маленькую гражданскую войну. В этих условиях фиксированный штраф был самым надежным способом сохранения порядка.

Постепенно, с укреплением королевской власти, появились и преступления, которые стали считаться опасными для короны и караться смертной казнью, увечьями и продажей в рабство. Сначала это были измена, убийство людей на королевской службе и т. п., но постепенно эта практика стала вытеснять вергельд и распространилась на большинство серьезных преступлений. Поздние англосаксонские законы полны такими наказаниями, как повешение, обезглавливание, сожжение, утопление, сдирание кожи, клеймение, отрубание рук, ног и языка, вырывание глаз, отрезание носа, ушей и верхней губы, кастрация, сдирание скальпа и т. д. За более мелкие проступки использовались позорный столб и колодки, а также окунание в воду – впрочем, эти наказания тоже иногда заканчивались гибелью осужденного.

Хотя здесь надо оговориться, что раннесредневековые законы были особо строги к рабам, крестьянам и женщинам, а тэн и тем более эрл практически за любое преступление, кроме разве что государственной измены, вполне мог по-прежнему отделаться штрафом, разделенным между церковью, королем и семьей пострадавшего от его руки.

При всем этом надо понимать, что какими бы странными или жестокими законы ни были на современный взгляд, система правосудия работала достаточно четко. Даже в эпоху раннего Средневековья нельзя было просто голословно назвать соседа преступником и убить его или потребовать с него выкуп. Требовалось, чтобы виновным его объявил суд.

Дирк Баутс. Правосудие Императора Оттона. Ордалия раскаленным железом. 1447–1448

Англия уже тогда делилась на графства, большинство из которых сохранились до сих пор. Называлось такое графство – «шир». Отсюда и все эти названия – Йоркшир, Девоншир, Ланкашир и т. д.

Графства делились на «сотни» – изначально сотней называлась территория, равная ста «гайдам», а под гайдой подразумевался земельный участок, обрабатываемый одним керлом. Площадь гайды в разных графствах была разной – от 40 до 120 акров, причем под акром подразумевался кусок земли, который можно вспахать за день на восьми быках. В общем, унифицировать довольно сложно, но англосаксы этим и не заморачивались. Главное – существовали гайды, которые были и единицами налогообложения, и административными единицами, обязанными выставлять королю определенное количество ополченцев. Что-то вроде «дворов», знакомых нам по отечественной истории.

Сто гайд соответственно образовывали сотню[24], которая служила важнейшей административной единицей, фактически обеспечивавшей в англосаксонской Англии местное самоуправление. Каждые четыре недели собиралось что-то вроде народного собрания сотни, иногда под председательством королевского представителя, который следил за соблюдением закона. На этом собрании решались административные и налоговые вопросы, а также обсуждались взаимоотношения сотни с королем и церковью. А кроме того, они вершили суд.

Это была настолько устоявшаяся и качественно работающая система, что, когда северные графства были захвачены викингами и там было установлено датское право, собрания сотен продолжили собираться, просто под другим названием.

Возможностей привлечь преступника к ответственности, если он не был пойман на месте преступления, у суда сотни не было. Но у него было право объявить человека вне закона! То есть, если преступника видели, его ловили, а если не поймают – приговаривали заочно. Если был подозреваемый, его вызывали в суд, и если он трижды не явится, то его тоже заочно объявляли виновным. Смысл этого в том, что человека, объявленного вне закона, любой мог убить без каких-либо последствий для себя. Так что преступник фактически отторгался общиной – он лишался семьи, имущества и всякой защиты.

Самые же серьезные дела передавались в суд графства, который часто возглавлялся местным епископом (а потом был под сильным влиянием канонического права) и собирался два раза в год.

Расследования как такового в англосаксонских королевствах, да и в других государствах раннего Средневековья, не проводили – суд не занимался поиском улик или свидетелей, а досудебного следствия не существовало в принципе. Хотя, конечно, и потерпевшие, и обвиняемые нередко пытались разобраться в случившемся. Просто делали они это в частном порядке и на суде самостоятельно предъявляли улики, свидетелей и прочие доказательства, никакой официальной помощи в этом им не предоставлялось.

Суду по большому счету требовался только обвиняемый. Но это не значит, что раннесредневековое правосудие попросту хватало кого попало, лишь бы кого-то казнить. Просто мыслили в те времена по-другому.

Во-первых, само преступление как таковое мало кого интересовало – я уже упоминала, что перед лицом закона не было разницы между преднамеренным убийством и несчастным случаем, важен был только сам факт насильственной смерти, которую следовало искупить или оплатить. Убийца нес ответственность в основном только перед родом, семьей или кланом убитого. Смерть чужака, за которого некому было потребовать справедливости, могли вообще никак не расследовать.

Разумеется, так было не всегда – бывало, что обвинение выдвигалось от имени короля, то есть фактически – государства. Но это долго оставалось скорее исключением, чем правилом и касалось лишь особо важных случаев, когда королевские представители на местах решали, что затронута безопасность или репутация монарха и его власти.

Во-вторых, улики имели значение, но определяющей роли не играли. У англосаксов, так же как и у германцев, вопрос вины и невиновности был в первую очередь в компетенции Бога. Если обвиняемый мог поклясться в своей невиновности и привести достаточное количество свидетелей, которые в свою очередь готовы были поручиться под присягой за его порядочность и благонадежность, это считалось убедительным доказательством его невиновности.

Не стоит недооценивать эту систему. Конечно, в наше время она не могла бы работать, но в Средние века, когда почти 100 % населения искренне верили в Бога, очень мало кто решился бы на ложную клятву. И если сам обвиняемый из страха перед смертью мог рискнуть бессмертием души, то поручители обычно должны были быть абсолютно уверены в его порядочности. Если во время суда у них возникали сомнения, они вполне могли отказаться от своего поручительства. К тому же таких свидетелей нужно было не один и не два – в зависимости от местности и тяжести обвинения подсудимому требовалось привести до 36 поручителей. И здесь на человека (или против него) работала репутация, приобретенная им за всю его жизнь. А в наиболее уязвимом положении опять же находился чужак, то есть человек, которого в данной местности никто не знал.

Но и для тех, за кого некому было вступиться, не все было потеряно. Потому что решать, кто виновен, а кто нет, должен был Бог.

Как ни странно, в раннесредневековой Англии не были приняты характерные для германского права судебные поединки. В тех случаях, когда дело доходило до Божьего суда, прибегали к ордалиям, то есть испытаниям водой, огнем, железом и т. п.

При этом ордалии бывали не только односторонние – когда обвиняемый приносил клятву в своей невиновности и проходил назначенное испытание. Бывали и двусторонние – когда у суда было только слово истца против слова ответчика, и тогда ордалия назначалась им обоим. Но и в этом случае они не скрещивали оружие, а просто оба проходили одно и то же испытание. Судебные поединки в Англию пришли, по-видимому, только в XI веке, вместе с нормандцами.

Среди самых распространенных ордалий было испытание горячей водой – требовалось достать камень из кипящего котла. Испытание раскаленным железом – когда надо было взять в руку раскаленный брусок металла. Испытание водой – обвиняемого бросали в освященный пруд, и, если он не тонул, значит, признавался виновным, поскольку считалось, что святая вода не примет нечестивца. Испытание раскаленными лемехами – обвиняемому требовалось пройти босиком по девяти (иногда по четырнадцати) раскаленным лемехам.

Кстати, если верить легендам, это испытание благополучно прошли обвиненные в супружеской неверности такие царственные особы, как святая Рихарда Швабская – жена франкского императора Карла Толстого (839–888), святая Кунигунда Люксембургская – жена императора Священной Римской империи Генриха II (973–1024) и Эмма Нормандская – жена английских королей Этельреда Неразумного (968–1016) и Кнуда Великого (994–1035). Так что популярна эта ордалия явно была не только в Англии.

Были и менее травматичные ордалии – например, истцу и ответчику следовало встать в позу распятого Христа, и, кто первый опустит руки, тот и проиграл. Но это испытание просуществовало недолго, его отменили, потому что оно вызывало слишком много веселья у зрителей.

Интересно, что духовным лицам полагалась своя ордалия – надо было съесть освященный кусок сухого хлеба или сыра. Если подавишься – значит виновен. Эта традиция была закреплена на Вормсском синоде 868 года, где такая ордалия рекомендовалась конкретно для лиц духовного звания. Выглядит она обманчиво просто, но у некоторых исследователей я встречала упоминания, что в этот кусок хлеба или сыра вставлялось перо, по-видимому, чтобы его невозможно было разжевать, и приходилось глотать.

Святая Радегунда уходит в монастырь. Миниатюра. XI век

Впрочем, клятву на хлебе приносили не только духовные лица. Сохранилась легенда о том, как Годвин Уэссекский, отец будущего последнего англосаксонского короля Гарольда II, считавшийся виновным в смерти брата царствующего тогда короля Эдуарда Исповедника (1003–1066), на пиру в 1053 году заявил: «Пусть этот кусок хлеба, который я держу в руке, пройдет через мое горло и оставит меня невредимым, чтобы показать, что я был невиновен в измене по отношению к вам и что я невиновен в смерти вашего брата!» Потом он проглотил этот кусок, подавился и умер. Правда, появилась эта история впервые только в работе святого Элреда Ривоского, то есть примерно через сто лет, а в «Англосаксонской хронике»[25] за 1053 год было записано просто: «В пасхальный понедельник, когда он сидел с королем за трапезой, он внезапно опустился на скамеечку для ног, потеряв дар речи и лишившись всей своей силы. Затем его отнесли в личную комнату короля, и все думали, что это вот-вот пройдет. Но это было не так. Напротив, он оставался так без слов и сил вплоть до четверга, а затем ушел из этой жизни». Так что, вероятнее всего, у Годвина был обычный инсульт, а история, изложенная Элредом, – всего лишь нормандская пропаганда с целью дискредитировать род последних англосаксонских королей.

Не могу не сказать несколько слов о святом Элреде Ривоском (1100–1167) – английском хронисте, теологе, дипломате и церковном деятеле. Он был ярым поборником целомудрия, но сейчас считается святым покровителем гомосексуалистов, поскольку исследователь истории однополых отношений Джон Босвел на основе его литературных трудов обосновал, что Элред был латентным гомосексуалистом. Впрочем, большинство медиевистов его не поддержали, указывая на то, что единственный приступ похоти, о котором Элред рассказывает, касался женщины, а все его описания нежной мужской дружбы типичны для монашеской литературы и касаются только духовной сферы. А у самого Босвела репутация в кругах медиевистов весьма неоднозначная, поскольку он все что только можно сводил к гомосексуализму и находил его буквально везде и во всем.

Тут надо опять вспомнить, что даже только раннее Средневековье было очень длинным, а за пять сотен лет в разных странах одно и то же испытание могло принимать самые разнообразные формы. Испытание едой – одно из самых древних, оно носило сакральный характер, считалось, что божество (а с приходом христианства – Бог) превратит пищу в яд, и лжец скончается. А уж гостии[26] в Средние века вообще придавалось огромное сакральное значение – ею лечились от болезней, защищались от злых чар. Ну и, конечно, считалось, что правильная освященная гостия будет ядовита для евреев, еретиков и клятвопреступников. Так что ее активно использовали как в раннем каноническом праве, так и в «народных» методах расследования. Можно предположить, что первоначально для испытания хлебом использовалась именно гостия, а уже потом процедура стала усложняться.

Хотя есть вероятность, что дело было как раз наоборот – церковь, ориентированная в основном на римское право, не смогла справиться с варварской традицией ордалий и в конце концов взяла ее под свое крыло, подвела идеологическую базу, а обычный хлеб заменила гостией. «Нравоучительная литература Средневековья переполнена описаниями впечатляющих результатов, которых якобы удавалось добиться подобными методами, – пишет Зои Лионидас в “Кухне французского Средневековья”. – Так, некий священник, запятнавший себя многими преступлениями, собирался принять причастие, когда невесть откуда появившийся белый голубь (читай – Дух Святой) выбил у него из рук священную гостию и чашу и вместе с ними исчез в никуда. Еще один недостойный священник умудрился проглотить гостию, однако же она вышла наружу из его пупка, “столь же белая и непорочная, словно только что взятая из дарохранительницы”. Хлебная ордалия постепенно вышла из употребления и к концу Средневековой эры превратилась в предмет насмешек для образованного населения».

Любопытно, но Божий суд – это тот случай, когда стереотипы и мифы вокруг него особо никто не создавал и почти не раздувал (ну, кроме литературы, кино и сериалов), они сложились сами из-за скудости информации. О нем есть масса статей – как в серьезных научных трудах, в том числе по истории права, так и в научно-популярной литературе. Но все они касаются в основном процедуры, то есть примерно того же, о чем я тоже уже написала – какие были виды ордалий, иногда – кто их назначал и как они проводились.

А вот о том, как часто они назначались, в каких случаях и чем заканчивались, информации практически нигде нет.

По большому счету очень мало где упоминается хотя бы то, что Божий суд был последним вариантом, который использовали лишь в случаях тяжких преступлений и только тогда, когда не было никаких других способов подтвердить вину или невиновность обвиняемого. Человек обращался к Богу как к последней инстанции, когда иного выхода уже не было, точно зная, что если Бог его не поддержит, это означает смерть.

Поэтому у многих людей складывается впечатление, что в раннем Средневековье все судебные вопросы, споры и тяжбы решались Божьим судом. И в основном поединками – кто сильнее, тот и прав.

Вторым и третьим стереотипами можно назвать уверенность, что испытания огнем, водой, раскаленным железом и т. п. – это изобретения инквизиции, придуманные с целью побольше помучить невинных людей. Что тут скажешь? Это как в анекдоте про человека, выигравшего в лотерею машину, который на самом деле играл не в лотерею, а в покер, не на машину, а на квартиру и не выиграл, а проиграл. Понятно, что инквизиция тут совершенно ни при чем – ордалии характерны для германского варварского права и применялись все раннее Средневековье, а инквизиция была организована в 1215 году, как раз тогда, когда церковь ордалии запретила. Фактически инквизиционное расследование пришло на смену ордалиям, но об этом я еще напишу подробнее.

Ну и четвертый стереотип – что ордалии обычно заканчивались смертью обвиняемого. Если он не погибал сам – от ожога или не тонул при испытании водой, то его все равно казнили. Ясно же, что нормальный человек не может без ущерба совать руку в кипяток или держать раскаленный кусок железа!

Статистики по ордалиям сохранилось не очень много, все же раннее Средневековье – период, когда с письменностью были большие сложности, да и пергамент стоил очень дорого. Однако кое-что все-таки есть. Джон Хостеттлер – британский юрист и историк, специалист по истории уголовного права – в своей книге «История уголовного правосудия в Англии и Уэльсе» приводит некоторые данные по Божьим судам в Англии при первых нормандских королях. Ордалии после нормандского завоевания продолжали еще какое-то время использоваться и даже дополнились принесенными с континента судебными поединками, а документировать дела судебные стали гораздо лучше.

В частности, Хостеттлер пишет, что при Вильгельме II Руфусе, правившем с 1087 по 1100 год, было 50 испытаний раскаленным железом. И все (!) они закончились оправданием обвиняемых. Король даже лично выражал недовольство этим фактом и заявлял, что Божий суд ненадежен, поскольку Бога можно поколебать горячими молитвами, и он признает преступника невиновным.

Между 1201 и 1219 годами (они приходились на большую часть правления Иоанна Безземельного и начало царствования его сына Генриха III) из всех обвиняемых, кому было назначено испытание водой, только один в итоге был признан виновным, все остальные были объявлены невиновными и даже вроде бы все выжили. Точного количества испытуемых Хостеттлер не называет, но их несомненно было много. Тут надо знать контекст: в 1166 году король Генрих II принял Кларендонскую ассизу – новый законодательный акт, содержавший инструкции для судебного расследования. По Кларендонской ассизе подозреваемых в преступлении испытывали именно водой – фактически это становилось единственной официальной ордалией в королевстве.

Великая и Кларендонская ассизы (отрывок). Перевод Д. М. Петрушевского. Текст воспроизведен по изданию: Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы.

2. И если окажется, что обвиняемый на основании фактических данных или на основании слухов, на основании клятвенных показаний названных выше, есть действительно разбойник, или тайный убийца, или грабитель, или укрыватель их после того, как государь король стал королем, то он должен быть арестован, подвергнут испытанию водой и даст клятву, что не был разбойником или тайным убийцею или грабителем, или укрывателем их после того, как государь король стал королем.

…

12. И если кто будет арестован, у кого найдено было что-либо, что было взято во время разбоя или грабежа, и если он имеет худую славу, и о нем имеются дурные свидетельства, и у него нет поручителя, то он не должен подвергаться испытанию. А если он не имел дурной репутации, то за найденное у него он должен идти на испытание водой.

Святой Григорий Турский. Фреска. IX век

То есть можно с уверенностью говорить, что с 1201 по 1219 год почти все, кто подвергался Божьему суду, были оправданы. И это с учетом того, что правление Иоанна Безземельного было очень сложным, отмеченным гражданскими войнами и разгулом преступности.

У меня нет данных о том, сколько человек подвергали испытанию водой при самом Генрихе II и какая была статистика оправдательных и обвинительных приговоров, но частичный ответ кроется уже в 14-й статье той же ассизы.

Великая и Кларендонская ассизы (отрывок). Перевод Д. М. Петрушевского.

14. Желает также государь король, чтобы те, которые подвергнутся испытанию и выйдут чистыми из испытания, но в то же время пользуются самой дурной славой и по свидетельству многих и полноправных людей считаются способными на самые предосудительные поступки, оставили пределы земель короля так, чтобы в течение восьми дней переехали море, если только их не задержит неблагоприятный ветер, и с первым же благоприятным ветром они переедут море и после этого не вернутся в Англию иначе, как по особой милости государя короля; пусть они будут объявлены поставленными вне закона; и если вернутся, должны быть арестованы как поставленные вне закона.

То есть Генрих II, так же как и его двоюродный дед Вильгельм Руфус, прекрасно знал, что в большинстве случаев испытание Божьим судом приводит к оправданию обвиняемого. Поэтому подстраховался, оставив законную возможность высылать оправданных из страны, если они пользуются дурной репутацией.

Как я уже говорила, разница в менталитете. В Средние века ко всему подходили достаточно практично. Оголтелый экзальтированный фанатизм был уделом избранных – обычно монахов и монахинь, полностью посвятивших себя Богу, да и то это были редкие случаи, большинство из которых задокументировано (церковь в то время осторожно относилась к излишней экзальтации). Религиозный психоз с поиском ведьм и сладострастными пытками, который принято ассоциировать со Средневековьем, на деле был характерен для XVI–XVII веков и распространился в основном в протестантских странах. В Средние века же к Божьему суду относились как к жестокому, но надежному и практичному способу дознания.

Надежному – потому что в Бога верили все. И для судей, а тем более для проводящих процедуру священников, само желание обвиняемого подвергнуться Божьему суду уже было свидетельством того, что человек скорее всего невиновен. Виновные этого испытания боялись. Нам сейчас это трудно понять, но средневековый человек страшился лгать перед Богом.

Здесь может возникнуть вопрос: а что же тогда эти богобоязненные люди вообще совершали преступления, если знали, что ордалия выведет их на чистую воду? Но это все пустые рассуждения, не более. Точно так же можно спросить: как сейчас люди решаются на преступления, когда кругом камеры, генетическая экспертиза, детекторы лжи и прочие достижения цивилизации? Человек всегда надеется, что его не поймают, а если и поймают, ничего не докажут. Повторюсь: Божий суд никогда не был распространенной процедурой, он являлся крайней мерой, и большинство преступников совершенно справедливо рассчитывали, что до этого дело не дойдет.

Еще одна важная тонкость – мы сейчас совершенно неправильно понимаем суть самой процедуры Божьего суда и рассмотрения его результатов. Это тоже почти нигде почему-то подробно не объясняется. Поэтому создается впечатление, что в результате ордалии невиновный человек должен остаться невредим, достав камень из кипятка или подержав в руке раскаленный прут. А при испытании водой невиновный вообще должен утонуть.

Но при всей религиозности Средневековья чудес от Божьего суда никто не ждал. Конечно, рассказывали всякие красивые истории о том, как кто-то оставался невредим – например, про уже упоминавшихся королев и императриц. Но все это были великие мира сего, обычно причисленные к лику святых. К обычным же людям требования были попроще.

В частности, при испытании кипятком человек доставал из котла камень, потом его руку забинтовывали, а через три дня проверяли – заживает или нет. Если заживает, значит Бог его поддержал, если нет – виновен, можно приговаривать к смертной казни. Испытание раскаленным железом проходило примерно так же. А при испытании водой человека обвязывали веревкой. Если видели, что он идет ко дну, – вытаскивали, откачивали и признавали невиновным.

Кстати, интересный момент: женщин редко подвергали испытанию водой. Маргарет Керр в труде «Холодная вода и раскаленное железо: ордалии в Англии» пишет, что мнение средневековых ученых было таково: в женщине больше жира, поэтому у нее меньше шансов пройти испытание водой, чем у мужчины. Так что представительницам слабого пола из чувства справедливости и милосердия меняли испытание на раскаленное железо. Не знаю, правда, что по этому поводу думали сами женщины.

Смерть Брунгильды. Миниатюра. 1479–1480

К чему мы придем, соединив всеобщее мнение, что согласившийся на Божий суд уже скорее всего невиновен, и описанную систему проверки виновности? К тому, что занимавшиеся проведением ордалий чиновники и тем более священники не слишком усердствовали в стремлении доказать вину обвиняемых. Если обвиняемый не имел репутации злодея и обвинялся впервые, его требование Божьего суда приводило к тому, что церковь распространяла на него что-то вроде презумпции невиновности. Хостеттлер пишет, что по отчетам о судебных процессах иногда совершенно ясно, что железу и кипятку позволяли несколько остыть. А негодование Вильгельма Руфуса и поправки Генриха II в систему испытаний водой ясно говорят о том, что короли тоже знали: подозреваемых вытаскивают практически сразу, стоит им только скрыться под водой.

Так что ордалия была не настолько страшна, как принято считать, и для подсудимого она часто была наилучшим выходом. Вора и тем более убийцу, пойманного на месте преступления, могли вполне законно лишить жизни прямо на месте. Но если его ловили уже после, пусть даже с награбленным и с окровавленными руками, и он настаивал на своей невиновности, у него всегда оставался последний вариант – Божий суд. Для человека с хорошей репутацией это был реальный шанс спастись.

Эпоха Каролингов[27] принесла с собой активное развитие такого явления, как феодализм – новой системы взаимоотношений, прав и обязанностей, довольно быстро распространившейся по всей Европе, включая и Британские острова.

Особенность новой системы была в том, что помимо государственного устройства в целом, сословных прав и обязанностей, устанавливалась добровольная связь со взаимными обязательствами между персонами разного ранга (причем связь всегда лично между ними двумя, без посредников). Целью этой связи было гарантировать старшему по рангу (сеньору) помощь в любых обстоятельствах, и прежде всего на войне, а младшему (вассалу) – защиту и предоставление стабильных средств к существованию, в основном за счет передачи ему в пользование каких-то земель.

Истоком таких вассальных отношений стало германское право – именно оттуда пошел обычай присяги и личной преданности молодых воинов/дворян их вождю/королю, переработанный в христианском духе. Сеньор для вассала в новой системе взаимоотношений становился первым после Бога, а нарушение верности было объявлено самым тяжким из преступлений.

Как это ни удивительно, но весь свод норм, которые регулировали формы и развитие феодальных отношений, а также права и обязанности сеньора и вассала, возник и утвердился благодаря обычаю. И соответственно феодальное право также создавалось в основном на основе обычаев. Подчеркиваю: обычаев, не законов! Государства со своими законами существовали сами по себе, а феодальное право – само по себе. Все эти вассальные обязанности и присяга, правила передачи и наследования феода – были частью правил, по которым жил правящий класс, но в законах они практически не прописывались.

Феодальные отношения очень быстро проникли во Францию, Англию, Германию, Италию, Испанию (даже частично в ее мусульманские регионы) и в той или иной степени по другим странам. Уже одно это говорит, что на том уровне развития общества вряд ли можно было придумать что-то лучше. Эта была очень своевременная система, и в условиях раздробленности стран на мелкие владения только она иногда и оставалась единственным связующим элементом между королем и многочисленными графами и баронами, потому что после распада империи Карла Великого власть королей над землями вельмож все ослабевала и в конце концов стала чисто номинальной.

С IX по XI век многие представители высшей знати приобрели власть, сравнимую с властью короля. Особенно эта тенденция заметна на территории Франкского королевства. В свою очередь, местные мелкие дворяне и рыцари, несмотря на то что они были связаны с высшей знатью феодальными узами верности, в своих владениях обладали всей полнотой власти в гражданской и уголовной юрисдикции. Эти права были как бы делегированы им королем через их сеньоров – потому что в условиях феодальной децентрализации требовалась крепкая власть на местах. А потом они так и закрепились на уровне обычая, превратившегося в закон.

Сеть феодальных отношений становилась все плотнее, поскольку, во-первых, она захватила и духовенство – крупные церковные землевладения также были вассальными по отношению к королю. А во-вторых, вассалы, в свою очередь, могли сами становиться сеньорами по отношению к персонам рангом пониже, а те, в свою очередь, тоже найти себе своих вассалов. И такая лесенка подчинения, бывало, насчитывала до пяти уровней. Причем, поскольку вассальные отношения заключались между двумя персонами лично, они не распространялись на других вассалов или сеньоров этих персон. То есть возникла та самая, знакомая многим еще по школьным учебникам истории ситуация «вассал моего вассала – не есть мой вассал». Что означало: если рыцарь принес присягу графу, а этот граф – королю, рыцарь королю ничем не обязан, он во всем зависит только от графа и служит ему же.

Только Конрад II, император Священной Римской империи, в 1037 году наконец-то законодательно запретил самоуправство крупных феодалов в отношении их вассалов – мелких рыцарей, а также закрепил правила наследования феода. Теперь каждый вассал крупного феодала мог быть уверен, что поместье после его смерти перейдет к его наследникам, а не будет передано кому-то постороннему. А в спорных ситуациях вассалы имели возможность пожаловаться через голову своего сеньора самому императору.

Положение осложнялось тем, что некоторые получали земли от двух разных сеньоров и обоим приносили вассальную клятву, то есть становились вассалами двух сеньоров (а то и более). А это приводило к ситуациям, когда возникал конфликт верности, например когда оба сеньора какого-нибудь вассала воевали между собой.

Подобных ситуаций было очень много во время англо-французских войн, потому что в силу особенностей складывания и развития английской монархии очень многие английские вельможи имели владения на континенте и являлись вассалами как английского, так и французского короля. В основном они выворачивались за счет того, что присягу надо было периодически обновлять – просто не ездили во Францию и не приносили присягу.

Был такой любопытный случай в правление короля Иоанна Безземельного (знакомого всем как принц Джон из баллад о Робин Гуде). Он отправил с дипломатической миссией во Францию крайне уважаемого в обеих странах Уильяма Маршалла, графа Пембрука, считавшегося лучшим рыцарем христианского мира.

Маршалл не хотел ехать, потому что у него была просрочена вассальная присяга французскому королю и благодаря этому он мог с чистой совестью сражаться против французов за Англию. Но король Иоанн настоял, Маршалл поехал во Францию, дипломатическую миссию выполнил, присягу вынужден был принести… После чего король Иоанн на него крайне обиделся за такое «предательство» и отправил его подальше от двора в опалу. Вернули его ко двору только через восемь лет, когда началось новое восстание баронов и королю не на кого больше было положиться.

Нетрудно догадаться, что подобная ситуация устраивала не всех, и в первую очередь она не нравилась королям, так что укрепление королевской власти и преодоление феодальной раздробленности шли одновременно с ликвидацией промежуточных лесенок подчинения и подчинением всех вассалов напрямую королю. Короли Франции, например, к XIII веку вновь стали настоящими правителями, а к концу XV века процесс централизации и сосредоточения всей власти в руках монарха практически завершился. В Англии вообще был свой собственный феодализм, там до настоящей раздробленности так и не дошло, частично по причине того, что английские аристократы никогда не были независимыми правителями и все свои земли и титулы получали непосредственно от короля, а в случае прерывания рода ему же и возвращали.

А вот в Германии и Италии раздробленность закрепилась, и они распались на множество независимых государств, только формально считавшихся частью единой империи. Связано это было в числе прочего с еще одной важной проблемой феодальных отношений – вопросом подчинения церковных феодалов. С одной стороны, они, как все духовные лица, занимали конкретное место в общей системе церковной иерархии, и на них распространялось каноническое право. С другой стороны, будучи держателями земли, они несли вассальные повинности по отношению к светскому сеньору. И чем богаче становились князья церкви, чем больше земли было в их руках, тем острее вставал этот вопрос.

В конце концов это привело к уже упоминавшейся борьбе за инвеституру, особенно остро проходившей между императором Священной Римской империи и папой. Суть конфликта заключалась в вопросе о том, кто из них имеет право назначать епископов, если те одновременно становятся и имперскими феодалами, и кому те должны в первую очередь подчиняться – императору или папе? Завершилась эта борьба компромиссом, более выгодным папе, чем императору, и приведшим в итоге к укреплению независимости крупных феодалов.

Правовая система при Каролингах и последующие пару столетий продолжала опираться на все то же местное традиционное право, хотя и адаптировалась под новые феодальные отношения. Рабство постепенно исчезло, хотя появились новые (или хорошо забытые старые, уходящие корнями в германское право) формы зависимости, когда человек сохранял личную свободу, но был ограничен в передвижениях и обязан получать согласие своего сеньора на брак или на смену рода деятельности.

Можно сколько угодно говорить о несправедливости подобной системы, но жизнь вообще не слишком справедлива, а в условиях феодализма это была достаточно естественная форма взаимоотношений. Крестьянин работал на своего сеньора, чтобы тому было на что жить и держать войско для королевских нужд. Сеньор зависел от короля иногда не меньше, чем крестьянин от сеньора, и даже жениться ему точно так же без разрешения своего монарха было довольно сложно.

Именно в период становления феодализма и была придумана хорошо известная система трех сословий: те, кто молятся, те, кто сражаются, и те, кто работают. Просто и четко, чтобы каждый мог понимать свое место и осознавать свой вклад в общественное благо. Одни молятся за всех, другие защищают, а третьи работают, чтобы прокормить первые два сословия, и таким образом расплачиваются за защиту от врагов и помощь перед лицом Бога.

Очень удобная система, особенно, конечно, для молящихся и сражающихся, и спустя много сотен лет производящая впечатление простой и удобной для понимания структуры средневекового общества. Но в реальности дело обстояло совсем по-другому. Средневековое общество было слишком сложным, чтобы его можно было вот так разделить всего лишь на три четкие группы.

Более-менее что-то понятно с сословием тех, кто молится. Оно было абсолютно неоднородно, но все-таки состояло из людей, давших определенные обеты, особенно после того, как из Рима окончательно продавили целибат для белого духовенства[28]. При этом оно не только делилось на белое и черное духовенство (эти группы жили по разным правилам, подчинялись разным людям), но и сильно различалось по уровню доходов, положению и образу жизни. Были богатые и бедные монастыри, мелкие священники и владетельные епископы, нищенствующие монахи и клирики на высоких светских должностях. Монастыри вели активную хозяйственную деятельность, епископы могли командовать армиями, и все они наравне со светскими феодалами владели землей и крепостными.

Еще менее однородным было и сословие сражающихся, которое формально включало в себя все дворянство – от мелких помещиков до короля. Система отношений и подчинения в разных странах варьировалась, но изначально она выросла из раннефеодального распределения земель. Король давал земли крупным феодалам (баронам, графам, герцогам), за что те обязаны были ему служить и выставлять на войны определенное количество людей. Эти феодалы, в свою очередь, выделяли поместья рыцарям и прочему мелкому дворянству, которое тоже расплачивалось личной службой и выставлением некоего количества воинов – в зависимости от размеров владений.

Формально должно было быть так: король требует армию, феодалы сообщают об этом помещикам, те собирают людей, сколько кому положено, из них феодалы формируют отряды и приводят к королю – вот и получается армия. Фактически именно в таком виде эта система работала только в Англии, где после нормандского завоевания верховным владельцем всей земли был король. В континентальных же странах многие крупные феодалы были независимы от королей, а распределение земель за службу или ренту работало лишь в общих чертах.

Трудно назвать однородным сословие, где на одном конце король, а на другом – тысячи бедных дворянских сыновей, у которых ничего нет, кроме, образно говоря, коня и меча. Но на этом сложности не заканчиваются. Как в эту систему вписать, например, уже упоминавшихся епископов или монастыри, владеющие землей и, соответственно, обязанные нести те же вассальные повинности, что и светские лица?

Да и самое обширное сословие тех, кто работает, со стороны выглядящее относительно единообразным, на поверку оказывается, наоборот, самым неоднородным. Оно изначально учитывало только тех, кто работал на земле, то есть крестьян, которые в свою очередь делились на свободных и крепостных. Причем и те и другие могли быть как бедными, так и богатыми. А еще могли арендовать землю или владеть ею. Я уж не говорю о мелких различиях в статусе и положении, которые происходили из обстоятельств рождения (в браке или вне его), ремесла, родственников на важных должностях и т. д., включая даже разделение на местных и пришлых.

Чем дальше, тем крестьянство становилось все менее однородным, с развитием буржуазной системы отношений кто-то нищал и шел в батраки, а кто-то брал в аренду целые поместья, женился на дочерях рыцарей и практически сливался с сословием сражающихся, в то же время продолжая платить налоги как сословие работающих.

Существовали и люди, которых никак нельзя было отнести ни к одному из сословий, – это и слуги, которые могли быть полностью зависимы от господина, но в то же время иметь огромную власть и доходы, и постепенно набирающая силу городская верхушка, и всевозможные представители бродячих профессий, и т. д. Так что феодальное общество было намного сложнее, чем выглядело на первый взгляд, а с течением веков еще более усложнялось, что в числе прочего было связано и с развитием правовой системы.

Между IX и XI веками порядок в обществе держался по-прежнему в первую очередь на устоявшихся обычаях. Вопреки распространенному мнению обычай – это явление не статичное, а, наоборот, динамичное и гибкое, время от времени подверженное глубоким и даже внезапным трансформациям. Бывают обычаи, которые отражают социальную организацию, интересы и устоявшиеся ценности проживающих в данной местности людей; бывают обычаи, постоянно, хоть и медленно, видоизменяющиеся; а бывают такие, которые зарождаются в одном месте, но со временем распространяются на новые территории. Иногда обычаи навязываются силой, но чаще всего чужие обычаи делаются привычными на новых землях, потому что их поддерживают власть имущие.

Этельберт Кентский. XIII век

Все эти варианты существовали и господствовали в правовом поле Раннего Средневековья, но между IX и XI веками в обычном праве наметился кризис – появление крупных государств, объединявших несколько племен и народов. Это привело к тому, что стали возникать ситуации, когда в конфликт оказывались вовлечены представители разных племен, с разными обычаями. Поэтому стали появляться законы, стоящие над обычным правом и регулирующие такие ситуации. Например, устанавливая, чей обычай использовать – истца или ответчика, или предоставляя потерпевшему право выбора, по какому из прав он будет требовать справедливости.

Но чем дальше, тем эта проблема становилась острее, причем в первую очередь в гражданском праве: в многонациональных государствах то и дело вспыхивали конфликты, связанные с брачными законами, правами наследования, всевозможными вопросами, связанными с имуществом и сделками и т. д. Это усугублялось тем, что на общее право разных народностей накладывались местные, совершенно локальные обычаи, и нередко даже в соседних деревнях один и тот же вопрос принято было решать по-разному. Уже лионский епископ Агобард (769–840), сам родившийся в Испании и сделавший карьеру в Каролингской империи, сетовал: «Пять человек сидят вместе, и ни у кого из них нет общих мирских законов, но в вечных вопросах все они связаны одним законом Христа».

К чему все это вело? Ответ заложен во все той же фразе Агобарда – фактически единственным объединяющим фактором для раздробленной Европы было христианство. Так что императоры, стремясь как-то справиться с этим бардаком в правовой сфере, издавали законы и, опираясь еще на тезисы, сформулированные в VII веке святым Исидором Севильским[29], жестко настаивали на том, что имперские законы стоят выше разномастных обычаев. А опирались имперские законы, естественно, в основном на каноническое право, имевшее своей основой римское право.

Поэтому неудивительно, что постепенно элементы римского права проникли не только в писаные законы, но и в местные правила, создав почву для триумфального возрождения римской юридической традиции в XII веке. Впрочем, окончательно справиться с варварскими обычаями удалось не раньше XIII века.

Учитывая все вышесказанное, думаю, никто не удивится, услышав, что в Раннем Средневековье юристов в современном понимании не было. Это был аграрный мир с небольшими городками, которым правили военные вожди, постепенно обросшие различными титулами. Грамотность была довольно низкой, образованными людьми были в основном представители духовенства. Писаные законы только начали вновь появляться. Так что и юриспруденции тоже не было: даже в первых протоуниверситетах – монастырских и соборных школах – право изучалось только мимоходом, в рамках семи свободных искусств[30].

Однако, как я уже упоминала, разные короли и императоры периодически все же издавали какие-то законы, которые обычно записывались на латыни, как и немногочисленные дошедшие до нас судебные акты. А главное, в письменном виде составлялись всевозможные нотариальные документы – договоры купли-продажи и аренды, завещания, брачные договоры, пожертвования церквям и монастырям и т. д. Тоже, разумеется, почти всегда на латыни, вне зависимости от того, на основе закона были составлены эти документы или на основе обычая. Пожалуй, именно нотариусам мы больше всего обязаны знаниями по раннесредневековому праву и способам его применения. И они же во многом формировали прецеденты, на которые потом ссылались их коллеги, а спустя столетия – и уже появившиеся профессиональные юристы.

Что касается судей, то их назначали императоры, короли, епископы, власти города – то есть правительство той или иной местности. Они не были юристами, но иногда занимали свою должность годами и десятилетиями, поднимались по служебной лестнице, то есть являлись знатоками и даже профессионалами своего дела, насколько это было возможно в тех реалиях.

Средневековье все же не зря делится на периоды – какую сторону жизни ни возьми, в XI веке все очень сильно изменилось. Не мгновенно, изменения заняли десятилетия, но тем не менее они очень очевидны.

Частично, конечно, сказался средневековый климатический оптимум – с середины X века стало стремительно теплеть, что привело к бурному развитию сельского хозяйства и быстрому росту населения. Люди стали заселять прежде не используемые земли, развивались ремесла, перестраивались феодальные отношения, усиливали свою власть монархи, реформировалась и укреплялась церковь, сельская раннесредневековая Европа стремительно обрастала городами и прокладывала торговые пути.

Не осталась без изменений и правовая система – обычай постепенно уступал место закону, формировалась современная на тот момент юридическая система, да и сама юриспруденция наконец-то была признана как наука – появились специальные школы, готовившие докторов права, а в 1088 году (примерно) в Болонье открылся первый в средневековой Европе университет. Причем специализирующийся именно на праве, в отличие от появившихся вслед за ним Оксфордским и Парижским, первоначально готовивших богословов.

«Этап раннесредневековых обычаев закончился, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа, – новое европейское общество требовало иных правил и методов для успешного управления публичными и частными правовыми отношениями. Только соответствующее юридическое образование могло обеспечить соблюдение таких правил и методов: по этой причине роль профессионального юриста должна была приобрести фундаментальное значение как в гражданском обществе, так и в церкви. На континенте профессиональные юристы обучались в университетах, а в Англии обучение проходило в рамках новой системы общего права, введенной нормандцами. С этого времени ни один европейский правопорядок не смог функционировать без подготовленных юристов.

Новая юридическая наука… была впервые разработана в едином исследовательском центре, основанном в Болонье, а затем принята во многих других итальянских и европейских университетах».

Именно тогда появился термин ius commune, который иногда не совсем точно переводят как «общее право», но чаще всего используют вообще без перевода, как самостоятельный термин «для обозначения общеевропейской правовой традиции, заложенной глоссаторами и комментаторами в XII–XIV вв. Ее основами принято считать средневековую западно-христианскую идеологию (в частности, доктрину “двух мечей”, т. е. сочетание светской (императорской) и духовной (папской) власти), определенный перечень авторитетных источников (главным образом, Свод Юстиниана, церковные каноны и декреталии), схоластическую методологию изучения и преподавания основанных на источниках доктрин, латинский язык и особую научную среду (юридические факультеты средневековых университетов). Единство данной правовой традиции не раз испытывалось на прочность (прежде всего в эпоху Реформации и Контрреформации, разделившей Западную Европу на протестантов и католиков, – см. далее), но в целом просуществовало вплоть до разделения единой юридической науки границами национальных гражданских кодексов конца XVIII – начала XIX вв.»[31].

Я уже писала, что в вопросах права церковь (как и во многом другом) опиралась в первую очередь на римский опыт. Несмотря на то что последователи Христа в Римской империи несколько столетий подвергалось гонениям, все же христианство было взращено именно там и, как это часто бывает, победив, вобрало в себя многие сильные стороны идеологии и образа жизни своих прежних врагов. Поэтому совсем неудивительно, что и лексика, и нормы, и вообще почти вся формальная часть в церковном праве была заимствована из римского права. А с ростом влияния христианства и вмешательства церкви в общественную жизнь нормы церковного права все сильнее проникали в светское – в конце концов, юристов готовили в тех же университетах и те же учителя, что и богословов.

Декрет Грациана. Издание 1585 года

Однако до поры до времени, а точнее практически до конца XI века, церковь вопросами преступления и наказания интересовалась мало. Конечно, всегда можно найти отдельные случаи и отдельных рьяных священников, да и папы порой проявляли интерес к юридическим вопросам, но в целом Церковь как социальный и политический институт держалась в стороне от этой темы, а каноническое право сосредоточилось в основном на административно-правовых и экономических проблемах.

Причин у этого много – и политических, и общественных, и чисто религиозных. Раннехристианская церковь вообще предпочитала не вмешиваться в мирские дела, а ее деятели, как я уже писала, по большей части мечтали, чтобы весь мир ушел в монастырь и жил там в любви и согласии. Только постепенно, с ростом как охваченной территории, так и богатства и влияния, церковь занялась серьезным контролем за моралью и нравственностью мирского населения, а потом и установлением правил личной и общественной жизни прихожан.

Кроме того, римское право, отношение к преступлению и наказанию, да и вообще законы в целом были сильно скомпрометированы самим становлением христианства. Ведь по сути что собой представляют большинство житий святых? Это истории о том, как очередного мученика осудили по жестоким римским законам, но либо оковы пали, а палачей растерзали львы, либо мученик получил воздаяние в виде Царствия небесного. А в каких-то историях даже обычные уголовники, раскаявшись и уверовав, получали прощение (начиная с разбойника на соседнем с Христом кресте), а временами тоже становились святыми. То есть фактически божественным произволом римские законы объявлялись неправедными, а право судить и карать оставалось исключительно за Богом.

В XI веке в нескольких крупных религиозных центрах, и в первую очередь в Клюнийском аббатстве[32], возникло мощное движение за реформу церкви, искоренение симонии[33], строгий контроль за нравами монашества и духовенства, изгнание из церковной организации мирского элемента и очищение церкви от николаизма[34]. В Риме их не особо поддерживали (ну как идеи бессребреничества могли поддержать папы, продающие и покупающие Святой Престол?), но сторонников клюнийства становилось все больше, и постепенно они набирали силу.

Убийство Томаса Бекета. Миниатюра. XIII век

Когда же на папский престол взошел клюниец Григорий VII, он распространил клюнийский опыт на всю церковь и осуществил так называемые Григорианские реформы. Кроме того, он смог утвердить превосходство церковной власти в тех вопросах, где сталкивались интересы церкви и мирских владык, в частности императора Священной Римской империи Генриха IV.

Дело в том, что за спорами о симонии скрывался куда более приземленный вопрос о том, кто же все-таки вправе назначать епископов – папа или светские власти? Учитывая, что епископство было не только чем-то духовным, но и крупным феодальным землевладением, платившим налоги, речь шла об очень больших деньгах. И в Германии в особенности, потому что еще со времен Саксонской династии епископы были полностью подчинены императорам и являлись его самой надежной опорой в борьбе против сепаратизма светских феодалов.

Папа Григорий VII объявил, что отныне только он руководит церковью и всеми ее делами, да еще и постановил, что папы теперь абсолютно непогрешимы[35]. Полностью же его заявление, оставшееся в истории как «Диктат Папы» (1075), фактически ставило папу над всеми мирскими владыками.

Диктат папы Григория VII

1. Римская церковь создана единым Богом.

2. Только римский епископ по праву зовется вселенским.

3. Только он один может низлагать епископов и восстанавливать их.

4. Легат его на соборах занимает первое место пред всеми епископами, даже будучи в низших ступенях священства, и может приговаривать их к низложению.

5. Папа может низлагать отсутствующих.

6. С отлученными им мы не должны, между прочим, находиться в одном и том же доме.

7. Ему одному надлежит, смотря по надобности, издавать новые уставы, учреждать новые епархии, каноникаты превращать в аббатства и, наоборот, богатую епархию делить, бедные соединять.

8. Он один вправе распоряжаться знаками императорского достоинства.

9. Одному папе все князья лобызают ноги.

10. Только его имя поминается в церквах.

11. Он один в мире именуется папой.

12. Он может низлагать императоров.

13. Он может по мере надобности перемещать епископов с кафедры на кафедру.

14. В любую церковь, куда угодно, он может ставить клириков.

15. Поставленный папой может быть во главе какой-либо церкви, но не может быть в положении подчиненном; равно не может принимать высшей степени от какого-либо епископа.

16. Ни один собор без его соизволения не может называться всеобщим.

17. Ни одно постановление, ни одна книга не могут быть признаны каноническими без его санкции.

18. Никто не смеет отменить его решения, а он сам отменяет чьи угодно.

19. Никто ему не судья.

20. Никто не смеет привести в исполнение приговор над апеллирующим к папскому престолу.

21. Крупные дела любой церкви должны восходить до него.

22. Римская церковь никогда не заблуждалась и впредь, по свидетельству Писания, не будет заблуждаться.

23. Римский епископ, канонически поставленный, заслугами святого Петра непреложно получает святость…

24. По его изволению и разрешению подвластные могут жаловаться.

25. Без собора он может низлагать и восстановлять епископов.

26. Не считается католиком тот, кто не согласен с Римской церковью.

27. Подданных он может освобождать от присяги негодным владыкам[36].

Против выступили сторонники императора, чьим главным аргументом было, что королевская и императорская власть тоже происходит от Бога и такое двоевластие – Церковь и Империя – было заложено его волей изначально. Между сторонниками папы и императора были очень жаркие дебаты, со ссылками на римские юридические тексты. Плоды этих споров считаются первой политической литературой в европейской истории.

Но Григорий VII был настроен решительно и, воспользовавшись тем, что императором Генрихом IV были недовольны очень многие, попросту отлучил его от церкви. Это был страшный удар, потому что отлучение означало социальную смерть и прекращало действие феодального права – то есть все подданные отлученного правителя освобождались от присяги на верность.

Отлучение

В Средние века довольно многие вопросы подлежали компетенции церковного суда. Тот не мог вынести смертного приговора, да и к телесным наказаниям редко приговаривал, чаще всего он вообще мог только приказать человеку самому себя как-то наказать – поститься, стоять на коленях, заниматься самобичеванием и т. д. И это выполняли. Потому что неподчинение несло за собой ужасную кару, фактически социальную смерть – отлучение.

Отлучение от церкви означало, что человека не будут причащать, венчать, крестить его детей. Он не мог быть свидетелем в суде или занимать какую-либо должность, его присяга больше ничего не стоила. Он не мог заключать сделки – по той же причине. А в случае смерти он не мог быть даже похоронен на кладбище. Человек отвергался обществом, как при жизни, так и после смерти. Не стоит объяснять, что угроза отлучения действовала сильнее, чем любое, даже самое тяжелое и унизительное покаяние, которое могло грозить в качестве наказания за прегрешение.

Причем отлучению мог подвергнуться любой – епископ мог отлучить крестьянина, а папа, бывало, отлучал даже королей и герцогов, причем сразу вместе со всем королевством. А это означало, что во всем королевстве закрывались церкви и прекращались церковные службы. Никого не венчали, не отпевали и не крестили.

Правда, довольно часто священники не подчинялись и продолжали совершать службы, потому что папа далеко, он может еще передумать, если политика поменяется, а король или герцог – вот он, рядом, не послушаешься, так и казнить может. Но все равно некоторым королям и другим знатным сеньорам приходилось идти на поклон к папе (как Филиппу-Августу[37] или императору Генриху IV). Ведь отлучение предполагало разрыв всех вассальных и союзнических обязательств – никто из тех, кто принес отлученному монарху клятву верности, больше не был обязан ему повиноваться.

Императору пришлось не просто смириться, но примчаться в Италию и три дня в рубище униженно просить у папы аудиенции и прощения. Правда, конфликт этим был не исчерпан, император и папа ссорились еще несколько раз, в результате чего злоупотребление отлучением привело к тому, что эта мера стала привычной и потеряла прежнюю значимость (в отношении королей и императоров, разумеется, обычным людям она была по-прежнему страшна). Ну а по поводу назначения епископов удалось прийти к компромиссу.

Эрхарт Шон. Орудия пыток. XVI век

Компромисс был более выгоден папе, чем императору, но в данном случае важно не это. Дело в том, что борьба за инвеституру и Григорианские реформы привели к тому, что церковь наконец-то открыто заявила о своем праве на решение, в том числе и юридическое, религиозных вопросов и вопросов, касающихся внутренней организации церкви, отняв это право у светских властей. Это стало толчком к активному развитию канонического права. В то же время и светская власть начала осознавать, что надо обеспечивать свою независимость от церкви, и не на основе каких-то обычаев, а четкими недвусмысленными законами.

Немного о Генрихе IV

Думаю, у тех, кто раньше никогда не интересовался императором Генрихом IV, эта история могла вызывать к нему сочувствие. Поэтому стоит сказать о нем несколько слов, тем более что он имеет некоторое отношение к истории России.

Как писал хронист Бруно из Магдебурга[38], император с юности «ходил по обрывам вожделений, как немысленные конь и лошак, и он, который был королём многих народов, воздвиг в себе трон похоти, царице всех пороков. Он имел по две и по три наложницы сразу. Но, не довольствуясь ими, он когда слышал, что у кого-то есть молодая и красивая дочь или жена, то, если не мог ее соблазнить, приказывал приводить к себе силой».

Со своей женой Бертой Генрих не ладил, даже пытался развестись, но папа не разрешил. Тогда он, видимо из чувства долга, сделал ей пятерых детей, после чего снова попытался развестись. По рассказу Бруно, Генрих пытался подтолкнуть ее к измене, чтобы потом избавиться от нее на этом основании. Но королева обо всем догадалась, сделала вид, что согласна на свидание с красивым придворным, а когда Генрих явился, чтобы застукать их, притворилась, что в темноте приняла его за того самого придворного и велела избить за попытку домогательств.

Но в конце концов Генрих IV Берту пережил и женился снова – на Евпраксии Всеволодовне, внучке Ярослава Мудрого.

Ничего хорошего ей этот брак не принес. То ли она не оправдала каких-то надежд Генриха, то ли сказалась общая испорченность его натуры, то ли были правы те, кто говорил, что он входил в секту николаитов, практиковавшую оргии, но в 1093 году Евпраксия бежала в Рим, где на церковном соборе свидетельствовала против мужа, обвинив его в принуждении к супружеским изменам, в частности к сексуальным отношениям с его старшим сыном Конрадом, сыном Берты. А также обвинила Генриха в оргиях и сатанизме. Новый папа Урбан II признал ее жалобы справедливыми, отпустил ей грехи, а Генриха тогда в очередной раз отлучили от церкви, что, впрочем, его опять нисколько не исправило.

Профессор Ричард Фраэр, преподаватель права и специалист по средневековой юриспруденции, в своей статье о теоретическом обосновании нового уголовного права высокого Средневековья пишет, что «церковные лидеры сочли за лучшее оставить месть Богу; церковь предпочла сосредоточиться на покаянии за неправедные поступки… Возмездие противоречило духу Нового Завета», но «хотя латинская церковь отвергла римское определение целей уголовного судопроизводства, церковные лидеры сохранили формы римской обвинительной процедуры».

Более того, папы старались следить за тем, чтобы в церковных судах строго соблюдали форму римского процесса. В условиях того бардака, который представляло собой европейское право и судопроизводство раннего и начала высокого Средневековья, церковь, следуя римской правовой процедуре, сохраняла для себя нишу, в которой царили относительный порядок и единообразие. Духовенство было подсудно только церковному суду, который не зависел от местных законов и правовых норм. А «римский обвинительный процесс, сохраненный западной церковью, – как пишет Ричард Фраэр, – включал строгий закон доказывания и строгое требование надлежащей правовой процедуры, что чрезвычайно затрудняло успешное судебное преследование по уголовным делам. Эта процессуальная форма защищала духовенство от любых обвинений в преступлениях, кроме самых обоснованных».

Какое-то время это всех более-менее устраивало. Церковь так защищала себя и своих служителей, тем более что терпимость и мягкие наказания в виде покаяний соответствовали религиозной доктрине. А светские власти мирились с тем, что духовенство вне их юрисдикции, соглашаясь, что Богу – Богово, а кесарю – кесарево.

Около 1140 года произошло событие, огромную значимость которого в тот момент, конечно, никто не смог бы оценить по достоинству. Некто Грациан написал трактат, который озаглавил Concordantia discordantum canonum («Согласование несогласованных канонов»). По сути это была огромная трудоемкая компиляция из четырех тысяч текстов, охватывающих весь спектр юридических отношений внутри церкви: источники права, назначения и полномочия черного и белого духовенства, процессуальные нормы в церковных делах, наказания за преступления, санкции религиозного характера, юридическое значение церковных таинств и т. д.

Проверка на импотенцию. Декрет Грациана. Миниатюра. XIII век

В этот трактат вошли отрывки из Священного Писания, сотни отрывков из пастырских трудов Отцов Церкви, в частности Блаженного Августина и святого Исидора Севильского, отрывки из Апостольских правил, решения церковных соборов и синодов, папские указы, фрагменты литургических книг, Liber Diurnus[39], а также светские законы – тексты римского права (в том числе отрывки из Кодексов Феодосия и Юстиниана), отрывки из Вестготской правды и других варварских правд, меровингские и каролингские капитулярии, церковные постановления германских императоров Генриха I Птицелова и Оттона I. Причем в основном трактат состоял из конкретных судебных дел и правовых казусов – абстрактно сформулированные нормы права там встречаются редко. В дальнейшем этот монументальный труд стал широко известен под названием «Декрет Грациана».

Декреты Григория IX с комментариями Бернарда Пармского. Ок. 1290

Кто такой был сам Грациан, на самом деле никто не знает. Традиционно считается, что его звали то ли Джованни, то ли Франческо, он жил в Болонье, был монахом-правоведом и преподавал в Болонском университете. Но все попытки как-то связать автора Декрета с каким-нибудь конкретным историческим лицом до сих пор ни к чему не привели. Практически единственное, о чем можно сказать довольно уверенно, так это что Грациан был действительно профессором права в Болонском университете – самая первая версия Декрета, которую называют Gratian 1, явно создавалась как личный учительский учебник по каноническому праву – так сказать, пособие для ведения преподавательской деятельности. Потом его еще дописывали и переписывали, сначала сам Грациан, затем его последователи (к работе приложили руку около 200 юристов), и из простого учебника Декрет превратился в полноценный свод канонического права Римской католической церкви, использовавшийся до 1917 года.

В чем была ценность Декрета Грациана? Прежде всего, разумеется, уже в том, что Грациан систематизировал церковные источники по праву за тысячу с лишним лет и даже больше – потому что туда вошли и ссылки на ветхозаветные тексты, используемые при решении спорных вопросов. Ничего подобного никто не делал к тому времени уже несколько сотен лет, со времен Свода Юстиниана, то есть с VI века (хотя попытки были). Как говорят некоторые исследователи, до Грациана в средневековой Европе фактически не было юриспруденции как таковой.

Кроме того, Грациан стал первым канонистом, который «отказался от рассмотрения теологических вопросов и сосредоточил свое внимание только на правовых аспектах церковной жизни. Наряду с этим “Декрет Грациана” внес большой вклад в процесс рецепции римского права, задав направление развития канонической юриспруденции и обусловив ее легалистический характер, что в свою очередь способствовало формированию ius commune (общего права). Собственно, именно по этим причинам Грациана вполне обоснованно называют “Отцом канонического права”…

В зарубежных исследованиях неоднократно доказывалось, что до двенадцатого века в Европе не было правоведов, которые могли бы интерпретировать канонические тексты так, чтобы поместить одни каноны в контексте с другими или примирить противоречия, которые неизбежно возникали на протяжении веков… “Декрет Грациана” – это не просто источник, устранивший противоречия в средневековом западноевропейском каноническом праве. Это история целой эпохи, эпохи становления юриспруденции в Западной Европе. Главным достижением Грациана являлось то, что он использовал каноны, найденные в различных канонических коллекциях не просто с целью составления очередного сборника, а с целью глубокого освоения теории и практики применения того или иного закона»[40].

Декрет Грациана никогда не был открыто признан католической церковью в качестве ее официального свода законов, но на него практически сразу стали ссылаться папы, что сделало его таковым фактически. Именно по нему с тех пор преподавалось каноническое право и в университетах. А в XVI веке на основе Декрета под эгидой святого престола был создан Corpus juris canonici – официальный свод канонического права, который, как я уже упоминала, действовал до 1917 года.

Я не зря уделяю столько внимания развитию канонического права – именно церковные юристы, воспитанные благодаря Грациану в условиях более-менее понятного правового поля и сложившейся юридической системы, произвели великий поворот в системе средневекового правосудия. Причем сами они таких глобальных целей не ставили, их к этому подвела сама жизнь, само политическое, экономическое и социальное развитие общества.

Власть церкви росла, папа и его ставленники все больше вмешивались в политику, а епископы становились все более значимыми феодалами, от действий которых зависело, удержится ли корона на голове того или иного монарха. Одновременно возвышение Церкви как института и распространение власти папства на отдаленные уголки Европы привело к тому, что ей вновь пришлось решать обострившиеся внутренние проблемы.

Мастер Оноре. Декреты Грациана. Миниатюра. XIII век

Это уже упоминаемые стяжательство священнослужителей, прелюбодеяния (особенно после окончательного введения строгого целибата) и злоупотребления, вызванные в основном такими искушениями, как власть и деньги. Но в первую очередь речь, конечно, о симонии, все больше разъедавшей ставшую слишком богатой католическую церковь. Неподсудность клириков[41] светской власти и крайне мягкое церковное законодательство только усугубляли ситуацию, развращая деятелей церкви ощущением безнаказанности и провоцируя светских государей на нарушение законов.

Проблема назревала долго, и рано или поздно должна была где-то прорваться. Полыхнуло, что неудивительно, в Англии – на редкость централизованном для Средневековья государстве. Во второй половине XII века там произошел острый конфликт между короной и церковью, а точнее между представлявшими их бывшими лучшими друзьями – королем Генрихом II и архиепископом Томасом Бекетом.

Когда Генрих II надавил на капитул, чтобы тот избрал архиепископом Кентерберийским Бекета – его друга, канцлера и воспитателя наследника престола, он, конечно, ожидал, что этот друг будет проводить максимально лояльную короне политику. И поможет получить перевес в вечном противостоянии духовной и светской власти.

Но неожиданно для всех Томас Бекет настолько серьезно отнесся к своей новой должности, что даже сменил образ жизни – из веселого придворного превратился в настоящего аскета. Он рьяно занялся делами церкви и пресек все королевские попытки взять под контроль церковные земли, назначение епископов и судебную власть над клириками, а также заставить церковь платить налоги. Закончилось их шестилетнее противостояние, в которое были вовлечены папа и несколько европейских монархов, тем, что 29 декабря 1170 года Бекет был убит прямо у алтаря Кентерберийского собора.

Скандал был громкий. Бекета через три года уже причислили к лику святых, на его гробнице стали происходить чудеса, и вскоре его культ приобрел большую популярность. В Англии строптивый канцлер и вовсе стал одним из самых популярных святых[42]. Именно к его гробнице едут паломники в «Кентерберийских рассказах» Чосера. Королю Генриху II пришлось изо всех сил отмежевываться от подозрений в том, что это он приказал убить Бекета. Вплоть до того, что в 1174 году он сам показательно приходил босиком поклониться его мощам.

Трагическая гибель Бекета вызвала временный подъем авторитета церкви, и короли какое-то время не решались снова поднимать вопросы, из-за которых он рассорился с Генрихом II. Но проблема никуда не делась, периодически она опять обострялась, и наконец в 1203 году, то есть через тридцать лет после канонизации Бекета, епископ Лондонский Уильям Сент-Мер-Эглиз обратился к папе Иннокентию III[43] с двумя важными вопросами[44]. Во-первых, его интересовало мнение папы по поводу ужесточения наказаний клирикам, которые неоднократно совершали серьезные правонарушения, сбегали из монастырей, где их обязали оставаться, и вообще на которых не оказывали перевоспитывающее воздействие традиционные методы вроде епитимий. В частности он спрашивал, можно ли тогда насильственно сажать их в тюрьму. Во-вторых, Уильяма интересовало, могут ли миряне избежать наказания в виде отлучения от церкви, если они применят силу против мятежных церковнослужителей – для их поимки и привлечения к ответственности.

Григорий IX. Иоганн Фалькенштейн. Миниатюра. XV век

Это были очень важные вопросы, напрямую затрагивающие проблему неприкосновенности и фактической безнаказанности клириков, которые делали их практически полностью независимыми от светских властей. Ответ Иннокентия III – декрет Ut fame – стал поворотной точкой в истории юриспруденции и европейского права.

В частности, папа ответил, что церковные иерархи могут и должны сажать в тюрьму неисправимых преступников из числа клириков. Причем и высокопоставленных тоже. И что миряне имеют право применять силу для взятия под стражу клириков, обвиняемых в серьезных преступлениях. Правда, сделал оговорку, что в таком случае миряне должны действовать строго по указанию церковных иерархов и применять силу ровно в той степени, какая требуется, чтобы преодолеть их бунт и привлечь их к суду.

Что же такого было в папском ответе, что в итоге перевернуло всю систему средневекового правосудия? По сути ведь ни епископ, ни Иннокентий III не ставили перед собой глобальных целей. Речь шла о вполне конкретной и давно назревшей проблеме – неконтролируемом росте преступности среди духовенства, пользовавшегося иммунитетом от светского преследования.

Однако решая эту проблему, Иннокентий III сформулировал несколько принципов, которые в дальнейшем легли в основу канонического права, а потом распространились и на светское. Во-первых, он возложил на церковных иерархов ответственность за действия подчиненных, обязав присматривать за теми и наказывать, если потребуется. А во-вторых, он осудил безнаказанность как развращающую и провоцирующую людей на новые преступления:

[Prelati] excessus corrigere debeant subditorum, et publicae utilitatis intersit, ne crimina remaneant impunita, et per impunitatis audaciam fiant qui nequam fuerant nequiores. – Прелатам надлежит исправлять бесчинства своих подданных, и это в интересах общественного блага, чтобы преступления не оставались безнаказанными и по дерзости безнаказанности те, кто были нечестивыми, становились еще более нечестивыми.

«Такой подход к уголовному праву, – пишет Ричард Фраэр, – привел к поразительным изменениям в правовом и общественном отношении к государственному преследованию преступников и гарантиям защиты их прав… Юристы-схоласты ухватились за декрет Иннокентия как за смысл существования практически каждого нововведения в уголовном праве с XIII по XVI век». Фраза же publicae utilitatis intersit, ne crimina remaneant impunita («в интересах общественного блага, чтобы преступления не оставались безнаказанными») быстро стала крылатой и разлетелась по многочисленным юридическим трудам, сборникам речей и т. д.

Кстати, исследователи долго искали, откуда Иннокентий III ее процитировал (традиционно считалось, что он привел цитату из римского права, как это было принято в юридических трудах), но так и не нашли. У римских авторов действительно есть немало похожих по духу высказываний, но конкретно это Иннокентий либо взял у какого-то малоизвестного современного ему автора, чьи работы до нас не дошли, либо сформулировал сам.

Мысль, что уголовное преследование может проводиться в интересах общества, а не частного лица, для того времени была революционной. В самом деле, убийство, кража, ограбление, изнасилование и тому подобные преступления всегда были в первую очередь делом личным. Наказания преступника требовал пострадавший или его представитель, он и выступал как обвинитель. Идея, что в поимке и наказании преступника заинтересовано общество и государство, подводила к полному пересмотру самой системы правосудия.

Среди увлекшихся этой мыслью юристов был и Генрих Сергузио (ок. 1200–1271), профессор канонического права, папский легат, впоследствии кардинал, а главное – талантливый и уважаемый канонист[45]. Именно он подробно рассмотрел и обосновал идею заинтересованности общества в наказании преступников, а также изменения как в самом процессе расследования, так и в правах и обязанностях его участников.

Иоганн Фалькенштейн. Сцена суда. Миниатюра. XV век

Так, обязанностью судей, по мнению Сергузио, было не только наказание за преступления, но и борьба со злом. В связи с этим он отстаивал право судей принуждать свидетелей к даче показаний вне зависимости от их желания. И вообще считал, что преступления – это сфера интересов всего общества, и каждый гражданин должен быть заинтересован в восстановлении справедливости, а дело государства – способствовать этому любыми средствами. Ну то есть все то же «в интересах общественного блага, чтобы преступления не оставались безнаказанными», только расширенное и с пояснениями.

Убийца и жертва. Декрет Грациана. Миниатюра. XII век

Поэтому Сергузио считал, что государство само должно возбуждать дело, если известен факт совершения преступления, и для этого не требуется никакая частная инициатива – даже если пострадавший совсем никому не интересен и не важен. Нам сейчас удивительно, что когда-то было не так, но как бы это ни было странно – да, привычная нам концепция, что любое преступление должно быть раскрыто, потому что преступник представляет потенциальную опасность для всего общества, родилась только в XIII веке.

Такую систему, с возбуждением дела для защиты интересов общества и государства, а не отдельных лиц, с досудебным расследованием и судебным процессом, где суд имеет право заставлять всех участников говорить «правду и ничего кроме правды», называют инквизиционной, от латинского inquisition, то есть «расследование».

И все бы хорошо, и общественное благо – это важно, но недостатки этой системы, позже превратившиеся в глобальную проблему, тоже возникли сразу же и защищались все тем же Сергузио. В частности, он считал, что в интересах истины и государства судьи не обязаны считаться с интересами обвиняемого, да и свидетелей тоже. Главным доказательством вины считалось признание, и для его получения полагались годными любые способы, в том числе пытка.

Да и в целом в инквизиционной системе очень быстро стала господствовать презумпция виновности. Исследователи видят частичную причину этого в том бардаке, который царил в XII веке – когда строгое следование римскому праву и соблюдение прав человека приводило к тому, что преступники с легкостью избегали наказания. Как я уже писала, это особенно заметно было в среде священнослужителей, потому что их мог судить только церковный суд, действовавший именно в соответствии с римским правом. Светским лицам было не так просто.

Когда в 1270-х годах появился трактат профессора, юриста и папского легата Вильгельма Дуранда Speculum iudiciale («Зерцало правосудия»), посвященный в общем-то каноническому праву, он был встречен на ура не только канонистами, но и юридическим сообществом в целом. Дуранд обобщил наработки глоссаторов[46], легистов и канонистов XII–XIII веков, а также свой опыт практической работы судьи и создал трактат, который стал вершиной юридической мысли своего времени и долго оставался авторитетным источником процессуального права. Развил он и идеи инквизиционного процесса, и в том числе мысль, что, когда речь идет об интересах общества, никаких прав у обвиняемых быть не может.

Дальнейшее развитие эти идеи получили в написанном около 1290 года Tractatus de Maleficiis («Трактате о злых делах») итальянского юриста и судьи Альберто Гандино. Там уже четко оформилась мысль, что, если совершено преступление, судья обязан возбудить уголовное дело и любым способом добиться выявления и наказания преступника. Кроме того, Гандино писал, что судья – это защитник общества от злодеев, и одна из его функций – вселять ужас в сердца потенциальных преступников жестокостью судебного процесса.

Я бы сказала, что все это очень печально: прекрасная, нужная идея о защите интересов всего общества и о важности полноценного расследования преступлений привела к оправданию пыток (в том числе и свидетелей), жестокости и злоупотреблениям. Традиция урегулирования конфликта к удовлетворению сторон сменилась требованием неизбежного и жестокого наказания. Но не все так просто. Ужесточение законов стало ответом на требования времени.

Ведь идеи, сформулированные Иннокентием III, взялись не из ниоткуда. Они уже существовали в римском праве, их обсуждали и средневековые юристы, да и безумно популярный в период высокого Средневековья Аристотель тоже высказывал что-то подобное. Так что решение папы стало лишь семенем, павшим на благодатную почву. А главное, все это не зря стало так активно развиваться именно в XIII веке. Росло население, развивались города, росла преступность, и люди все больше требовали от государства защиты своих интересов и сами настаивали на жестких решениях.

Как раз юристы, изучавшие законы и судебную теорию в университетах, старались не забывать о христианской традиции покаяния и реабилитации. Итальянский юрист Бартоло да Сассоферрато[47] с сожалением писал: «Есть глупые судьи, которые заставляют обвиняемого признаться с помощью пыток, как только у них есть хоть какие-то улики против него. Конечно, они не должны этого делать, потому что они осуждают его на основании обвинений и подозрений. Они должны применять пытки с умеренностью и по ним исследовать истину. Я сам часто делал это, но, если истина не была установлена с помощью пыток, я оправдывал обвиняемого и заносил в протокол, что «подвергнув его умеренным пыткам, я признал его невиновным». И это для того, чтобы мне не могли сказать: «Ты должен был пытать его».

А вот народ обычно жаждал крови! Когда разбирались громкие дела, судьям нередко приходилось использовать свою власть для защиты обвиняемых от расправы. То есть все тот же инквизиционный процесс со всей его жестокостью был защитой от беспредела. Идея общественного блага требовала от судей не только жестокости, но и беспристрастности.

Надо еще заметить, что больше всего внедрению идей инквизиционного процесса сопротивлялась церковь. Папа Иннокентий IV, возглавивший католическую церковь почти через 30 лет после своего тезки Иннокентия III, сам в молодости получил юридическое образование и был не в восторге от новомодных идей. Он защищал право свидетелей молчать, да и вообще был за то, чтобы в церковных делах «не выносить сор из избы» и не позорить клириков, выставляя их преступления на всеобщее обозрение.

Джон Фокс. Император Генрих IV в Каноссе. 1593

Впрочем, это не помешало Иннокентию IV выпустить знаменитую буллу Ad extirpanda, официально позволяющую пытать подозреваемых в ереси. Так что его терпимость и снисхождение распространялись, по-видимому, только на служителей церкви и объяснялись тревогой за «честь мундира».

Веяния времени сказались и на отношении церкви к брачно-семейной сфере. К XIII веку, как я упоминала, моногамный, нерасторжимый, освященный церковью брак стал единственно возможной нормой. Никакие короли уже не могли себе позволить то и дело жениться и держать под рукой толпу наложниц. Однако про брак и так уже говорилось достаточно, и здесь я хочу сказать несколько слов о средневековом разводе.

Пара обвиняется в кровном родстве. Грациан. XIV век

По идее, само это словосочетание является нонсенсом. Христианская церковь не признавала развода. Брак считался абсолютно нерасторжимым.

Но это в теории, а на практике люди высокого и позднего Средневековья разводились на удивление часто, гораздо чаще, чем в просвещенное Новое время. В основном, конечно, это касается королей и аристократии, но люди помельче тоже могли просить о расторжении брака и, бывало, получали положительный ответ. Главное – предъявить достойную причину.

Но с причинам все очень интересно. Что могло стать официальной и законной причиной для развода? Ничего! То есть в период раннего Средневековья, как я уже упоминала, существовали вполне разумные и логичные поводы для расторжения брака, многие из которых актуальны и сейчас: измена, преступление, исчезновение надолго и т. д. Но уже к высокому Средневековью, когда церковь окончательно получила контроль над браком, в большинстве стран он стал считаться пожизненным союзом, причем абсолютно нерасторжимым. По принципу: кого соединил Бог, того не могут разлучить люди. Даже если эти люди – сами супруги.

И в то же время людей все равно разводили.

Как такое возможно? Ответ на удивление прост. Расторгнуть брак было нельзя, но можно было найти причину, по которой он признавался изначально недействительным. И список этих причин был довольно длинный: двоеженство или двоемужие (когда один из супругов уже состоял в браке), генетическое родство, родственные связи через браки родственников (нельзя было жениться на сестрах прежней жены, на крестной своего ребенка, на вдове брата и т. п.), принуждение к браку силой или запугиванием, несовершеннолетие, имеющийся в наличии официальный обет безбрачия, ситуация, когда один из супругов не христианской веры. Если выяснялось, что муж или жена до свадьбы успели принести монашеский обет или солгали о своем имени при заключении брака, это тоже позволяло признать их союз недействительным.

Когда удавалось доказать, что существует одна из этих причин, брак аннулировался и бывшие супруги считались как бы никогда не состоявшими в браке. При этом дети, родившиеся в то время, что они были женаты, по мнению церкви оставались законными. Именно так и развелись, к примеру, Генрих II и Алиенора Аквитанская – они вдруг «вспомнили», что состоят в довольно близком родстве.

Разумеется, когда заключались такие близкородственные браки, все об этом родстве знали. В знатных семьях своих предков и родню помнили наизусть. И церковь знала, но либо закрывала глаза, либо, когда родство было уж совсем вопиюще близкое, выдавала разрешение на брак – документ, удостоверяющий, что люди вроде как и не родня и их брак вроде как не кровосмесительный в глазах Бога. С одной стороны, это было очень удобно – всегда оставлялась лазейка для развода, мало ли – вдруг наследников не будет или политические соображения потребуют расстаться.

Но с другой – папа тоже мог передумать, сначала дать разрешение на брак, а потом забрать его обратно. Или его преемник мог объявить решение прежнего папы недействительным. Такие случаи тоже периодически бывали.

Впрочем, несмотря на длину этого списка оснований для развода, проведенный Гельмгольцем[48] анализ английских тяжб показал, что уже в позднее Средневековье судебных разбирательств по поводу развода было очень мало. И это притом, что Англия была в этом вопросе одной из самых либеральных стран. Но чем дальше, тем церковь сильнее «закручивала гайки». Поэтому если знатных и богатых людей все равно разводили, когда папа считал это политически целесообразным или финансово выгодным, то людям попроще отказывали на основании того, что самым главным при заключении брака является добровольное согласие: раз согласились, значит, изменить уже ничего нельзя. Единственными полностью надежными причинами для развода оставались только двоеженство, монашеский обет и принуждение силой.

Существовала всего одна причина, которая могла проявиться только после заключения брака и послужить поводом для его расторжения. Речь об импотенции супруга.

Она прописана и у Грациана, вместе с процедурой проверки и доказательства существования этой причины. А в рукописи Томаса Чобхемского, английского профессора-богослова XII века, есть, к примеру, такая рекомендация: «После того как новобрачные возлягут на кровать, знахарка должна находиться неподалеку много ночей. И если мужские члены всегда будут бесполезны и мертвы, пара имеет право быть разведена».

Строго говоря, при том подходе к браку, который существовал в Средневековье, эта причина тоже была добрачной, и она тоже аннулировала заключенный союз, как будто его и не было. Ведь по каноническому праву брак, не закрепленный сексом, не считался завершенным. Более того, церковь в таком случае и добровольное согласие супруги признавала недействительным на основании того, что если бы она знала, что муж импотент, она бы это согласие не дала.

Аббат предается симонии. Миниатюра. XIII век

О том, как проходила любопытная процедура проверки мужа на его мужскую состоятельность, я уже подробно писала в книге «Блудливое Средневековье». Процедура была анекдотической и очень унизительной, видимо, поэтому для развода она использовалась только в крайнем случае. Все-таки в основном люди старались расстаться полюбовно, а такой способ приводил к вражде не на жизнь, а на смерть.

К счастью, в Средние века законы были гораздо либеральнее, чем, например, в XIX веке, поэтому у супругов, которые отчаянно не желали жить вместе, но не имели оснований для признания брака недействительным, была альтернатива – разъезд.

Конечно, добиться официального разрешения разъехаться было непросто, государство и церковь до последнего пытались примирить супругов. Но все-таки жестокие побои со стороны мужа, измены одной или обеих сторон, впадение кого-то из них в ересь и некоторые другие причины, различающиеся в зависимости от местных традиций, могли служить основанием, чтобы паре дозволили расстаться и «не делить более постель и стол».

Убийство Томаса Бекета. Миниатюра. XV век

Вступить в повторный брак после такого разъезда было нельзя, люди все равно оставались связанными до самой смерти. Однако, учитывая, что, судя по английским судебным архивам, в большинстве случаев разрешение расстаться давалось по иску жены, доказавшей жестокие побои и издевательства со стороны мужа, разъезд был большим достижением в положении женщин в Средние века. В более поздние времена они и это право потеряли.

«Интересным явлением в средневековой Англии было то, что часть бракоразводных дел никогда и не попадала в церковные суды, а решалась чисто юридически, – пишет Милла Коскинен. – Даже такие видные персоны, как Эдмунд, граф Корнуэльский, и его жена, Маргарет де Клэр, договорились в 1294 году о том, что Маргарет получит финансовую компенсацию и не будет обращаться в церковный суд с требованием восстановить себя в супружеских правах. Излишне говорить, что такие “саморазводы” церковь осуждала, но на практике они были самым обыденным делом, о котором церковь могла узнать только в случае, если кто-то внезапно обращался в церковный суд и выяснялось, что брак этот изначально был заключен с человеком, разведенным через договор, а не решением церковного суда».

Гельмгольц, кстати, отмечает, что наиболее частой причиной расторжения брака в средневековых судах было именно появление информации о том, что один из супругов уже был женат/замужем, но разъехался и счел себя свободным человеком.

«Разъезжались» не только англичане, такая практика существовала во всех странах. Например, в Брюсселе (в те времена это была Фландрия) с 1448 по 1459 год зафиксировано 89 официальных «разъездов» – то есть произведенных не в частном порядке, а через церковный суд, с разделом имущества и подтверждением такого положения дел светскими властями. Причины были традиционные: жестокое обращение, измена, импотенция. Но в 14 случаях в качестве причины была указана просто несовместимость – аналог современному «не сошлись характерами».

Конечно, термин «глобализация» я использую не совсем серьезно, но в каждой шутке, как говорится, есть доля правды. Высокое и тем более позднее Средневековье – это время, когда раздробленная Европа в каких-то вопросах приходила к очень серьезной интеграции и унификации. И речь в данном случае не о том, что сеть университетов привела к тому, что юристов стали почти везде готовить по одним принципам – все равно в каждой стране была своя правовая система. Я говорю именно об унификации законодательства, приведению к единым правилам каких-то сфер права разных стран.

Судья выносит решение о разделении супругов. Миниатюра. XIII век

Самый яркий пример – это, конечно, каноническое право, о котором много говорилось выше. В разных странах с разными законами и политическими системами церковь жила по своей единой системе правовых норм. Хотя, конечно, степень влияния церкви и уровень ее вмешательства в гражданское и уголовное регулирование в разных странах все равно отличались – все зависело от того, что, кроме вопросов ереси и подсудности клириков, удавалось отвоевать у светской власти.

Однако церковь не была единственным исключением. К высокому Средневековью Европа преодолела упадок Темных веков, восстановила инфраструктуру и торговые пути. Развивались ремесла, росли города, а следовательно, развивалась и торговля. Причем «локомотивами» в этом были итальянские города-государства, чьи корабли к XII веку уже активно бороздили все Средиземноморье, связывая между собой Европу, Африку и Азию.

Женщина, расторгнувшая союз с импотентом, заключает повторный брак. Миниатюра. XIII век

Скорее всего, именно то, что все началось с Италии, и привело к столь быстрому складыванию сильных, надежных и эффективных международных систем морского и торгового права.

Во-первых, тут сказалась раздробленность Италии – существование городов-государств приводило к тому, что даже торговля между соседними городами уже требовала каких-то особых договоренностей и правил, потому что в этих городах было разное правительство, разные законы и разные обычаи. В более крупном централизованном государстве, таком как Франция или Англия, все можно было бы решить с помощью королевских законов, а в также раздробленной Германии над князьями стоял император, и подобные вопросы были как раз в его компетенции.

Папа Иннокентий III передает сборник своих проповедей аббату Арнальду из Сито. Первая половина XIII века

Во-вторых, нельзя забывать о такой важной особенности Италии, как преемственность римских традиций и вообще хорошее знакомство с античным наследием. Тем более итальянские города-государства имели довольно тесные связи с Византией, которая тоже использовала и перерабатывала римский опыт.

Крепкая правовая система, регулирующая морскую торговлю, правила судоходства, страхование, риски, борьбу с пиратством, а также организацию власти на судах, сложилась в Средиземноморье уже к XII веку. Все то, что нам кажется достаточно привычным – верховная власть капитана вне зависимости от того, каков статус его пассажиров, его право творить суд и расправу и даже право заключать браки, – все идет еще со Средневековья. Это было необходимо, ведь корабль отходил от пристани и надолго оказывался вне правового поля любого государства, причем его команда и пассажиры могли быть тоже из разных стран. В таких условиях системы морского права складывались, можно сказать, сами собой, частично на основе проверенных временем римских законов, а частично – на основе собственного опыта итальянских моряков и торговцев. Выжили те законы и обычаи, которые были наиболее эффективны.

Наверное, самый ранний дошедший до нас свод законов, касающийся морской торговли, Ordinamenta Maris, появился примерно в 1063 году в южноитальянском городе Трани. Еще один известный морской кодекс, полностью сохранившийся, был издан около 1160 года в Пизе, в то время одной из самых сильных итальянских морских республик. В нем подробно рассматриваются такие вопросы, как партнерство, аренда, действия в случае опасности и т. д. Хорошо заметно, что все эти нормы не просто так придуманы, а составлены на основе практического опыта. Но интересно, что основой средиземноморского средневекового морского права стал не он, а кодекс Амальфи – итальянского города, проигравшего Пизе борьбу за торговые пути. Им пользовались в средиземноморском регионе вплоть до XVI века.

Были и аналогичные сборники в других торговых приморских городах и странах, в том числе за пределами Италии, например Олеронские свитки – морской кодекс, по легенде, изданный Алиенорой Аквитанской около 1152–1160 годов, но, скорее всего, появившийся несколько позже. Он и его производные в XIII–XV веках регулировали морское право стран на атлантическом побережье – Франции, Англии, Фландрии.

И, наконец, в XV веке получил широкую известность сборник арагонского[49] морского права Consolato del mare, который в XVI веке был переведен на итальянский, голландский и другие языки и, вытеснив все остальные обычаи, стал основой международного морского права.

Но если морское право в разных частях Европы складывалось почти одновременно и параллельно[50], международное торговое право – это в первую очередь детище итальянских городов-государств. Оно появилось в XII веке и довольно быстро распространилось по всей Европе, потому что это отвечало требованиям времени – в нем нуждалась набирающая силу городская торгово-ремесленная верхушка.

Папа Урбан II освящает церковь в Клюни. Манускрипт рубежа XII–XIII веков

Его развитию способствовало формирование торговых гильдий[51], которые устанавливали в своей среде определенные правила, обеспечивали их соблюдение, а также договаривались с такими же организациями в других городах.

Так появились прототипы векселей – документов, по которым торговец мог в другом городе получить необходимую ему сумму денег, следовательно, не везти с собой наличные и не подвергаться риску быть ограбленным. А кроме того, не зависеть от недобросовестных менял – вексель мог быть выдан сразу на валюту другого государства. Заверялся он у нотариуса, что обеспечивало ему двойную гарантию – не только со стороны гильдии, но и со стороны государства, контролировавшего гражданское право.

Заключались также специальные договоры на долевое участие в торговых операциях, в том числе между производителем и торговцем – когда ремесленник вручал торговцу товары, тот вез их на продажу за границу, а прибыль потом делилась в оговоренных пропорциях. Появилось страхование грузов, позволяющее снизить риски при перевозке.

В случае возникновения конфликтных ситуаций их решали в специальных торговых судах, причем процедура была гораздо проще и понятнее, чем в обычном светском суде. Деловые люди не любили возиться с лишними формальностями, да и вообще стремились к тому, чтобы в договоре все было максимально прописано, и суду оставалось только запустить механизм взыскания денег с виновного.

Все это существовало сначала на уровне обычаев и устных договоренностей, потом стало оформляться уставами, договорами, деловыми письмами и прочими документами. Система быстро распространялась вдоль основных торговых маршрутов, и к тому времени, как в конце XIV века ею наконец заинтересовались профессиональные юристы, она уже полностью сложилась.

Первым изучать торговое право стал итальянский юрист второй половины XIV века Бальдо де Убальдис, одно время бывший консультантом гильдии торговцев в своей родной Перудже. В частности, он написал трактат Summula respiciens facta mercatorum, где в числе прочего впервые провел исследование такого явления, как вексель. После этого торговое право стало понемногу изучаться и обсуждаться на юридических диспутах, но серьезно описали и систематизировали его только в XVI веке.

Новая эпоха требовала перемен во всех сферах общественной и политической жизни. И эти перемены происходили во всех странах, хоть и очень по-разному.

Франция твердо встала на путь централизации, ликвидации раздробленности, феодальных пережитков с лесенкой вассалов и усиления королевской власти. В правление Филиппа-Августа, несмотря на его двоеженство и отлучение от церкви, Франция значительно расширила свои границы, отобрав у английского короля Иоанна Безземельного большую часть его континентальных владений. Почувствовав силу, Филипп-Август постановил, что отныне король может издавать указы, действующие на всей территории королевства, в том числе во владениях его вассалов и их вассалов, без их согласия. Филипп де Бомануар[52] по этому поводу отмечал, что это было разумное решение, мотивированное общим благом, а также одобренное большинством знатных людей королевства. Даже если он несколько преувеличивал, само то, что королю удалось провести в жизнь такое решение, уже говорит о том, что общество было к этому готово.

В XIII веке во Франции начался процесс унификации правовой системы, а укрепление королевской власти требовало создания более-менее четкой и максимально независимой от прихотей сеньоров системы местных судов. Это привело к тому, что в 1260 году Людовик IX Святой создал такой важный орган, как Парижский парламент, которому делегировал верховную судебную власть, традиционно принадлежавшую королю.

Лекция по теологии в Сорбонне. Миниатюра. Конец XV века

Конечно, это не значит, что король собирался выпустить эту власть из своих рук, речь шла в основном об организационных вопросах. Масштабы государства и сложность системы управления достигли такого уровня, что король при всем желании не мог заниматься всем сам. И даже руководить всем лично уже не мог, требовалось создавать государственные органы, которым он мог бы передать часть своих полномочий. То есть те как бы выступали от имени персоны короля, являясь его представителями.

Парижский парламент как верховный суд, высшая апелляционная инстанция королевства, был создан не на пустом месте, его просто выделили из Королевской курии в отдельную организацию. То же самое произошло с Большим советом и Счетной палатой. То есть произошла некая специализация: вместо одного органа, который занимался сразу всем, появились три, каждый с собственной направленностью и строгой отчетностью перед королем.

Более того, надо понимать, что монархи не самоустранялись полностью от судебных дел. Королевская судебная власть была священной, она имела сакральный смысл, и только решение короля могло считаться истиной в последней инстанции. Просто рутина мелких дел передавалась в руки исполнителей, действовавших от имени короля. Сам же он мог по-прежнему вершить суд лично в тех случаях, когда считал это нужным, а также обладал правом помилования тех, кого приговорил Парламент. Которое французские монархи, кстати, активно применяли, оставляя за собой право быть милосердными.

В том же 1260 году был принят Ордонанс «О сражениях и поединках, а также показаниях свидетелей», в котором разрешалось обжалование решений нижестоящих судов в королевский суд, то есть, по сути, закреплялось значение Парламента именно как Высшего суда и апелляционного суда: «…в тех областях, где простолюдины могут обжаловать решения своих сеньоров, процессы будут перенесены в королевский суд (Парламент), где судебное постановление будет подтверждено или аннулировано, и та сторона, которая проиграет, будет приговорена к штрафу». Ну и к тому же по этому Ордонансу король запрещал «сражения и поединки в его владениях» и устанавливал вместо них «доказывание с помощью показаний свидетелей».

Невозможно не упомянуть о незначительном, но очень приятном обычае, который сложился в Парижском парламенте в XIII–XIV веках, обычае, который назывался baillee aux roses.

В то время первым президентом в Парижском парламенте был Пьер Дюбюсан, месье 89 лет, у которого была юная и прекрасная дочь Мария.

Молодой пэр Франции граф де Марш, член Парижского парламента, влюбился в дочь первого президента и, чтобы поведать ей о своей любви, пришел петь около ее окна романсы. Но юная Мария была возмущена тем, что член Парижского парламента вместо того, чтобы заниматься делами, готовиться к заседанию Парламента, пел ей серенады. Граф де Марш, прислушавшись к возлюбленной, тут же отправился готовиться к заседанию парламента и так хорошо на нем выступил, что его спросили: «Что вдохновило Вас, граф, на столь блестящее выступление?» Граф де Марш невольно бросил взгляд на Марию, которая тут же покраснела. Конечно же это не осталось без внимания. Тогда их решили обвенчать. В качестве благодарности, в честь союза графа де Марш и Марии парламентарии потребовали большой букет роз.

Граф де Марш приказал собрать розы, которые потом разместил в корзины и подарил всем членам парламента. С тех пор в Высшем суде королевства зародился обычай: каждый год, 6 мая, всем членам парламента дарили букеты роз.

Коган Е. Г. «Юридические аспекты

организации и деятельности Парижского

Парламента во Франции»

С XIV века Парижский парламент стал регулярно проводить выездные сессии, а в XV веке начали создаваться провинциальные парламенты с аналогичными функциями – в 1443 году в Тулузе, затем в Гренобле, Бордо, Дижоне, Руане и т. д. Ужесточались требования к парламентариям – постепенно практически все они стали в обязательном порядке выпускниками юридических факультетов Парижского, Тулузского и других университетов. Зато принадлежность их по рождению к дворянству перестала иметь первостепенное значение, что с учетом их огромных полномочий, льгот, доходов и высокого положения привело к появлению нового привилегированного сословия – так называемого «дворянства мантии» (по аналогии с «дворянством шпаги», то есть потомственной военной элитой). Франсуаза Отран, французский историк, специалист по политической истории Средневековья, приводит такие данные: в период 1405–1417 годов 73,8 % советников Парламента находились в кровном родстве, причем нередко образуя целые династии – дед, сын, внук.

Исраэль Сильвестри. Дворец Правосудия и Сен-Шапель в Париже. Начало XVI века

В XV веке уголовный процесс отделили от гражданского, и, что особенно интересно, уголовными судьями могли быть только чиновники-миряне, тогда как гражданскими – и духовные лица тоже. Причина была в том, что по уголовным делам приговоры выносились вплоть до смертельных, а духовным лицам не подобало посылать людей на смерть. Примерно в то же время власть Парижского парламента как апелляционного суда стала распространяться и на церковные приговоры – он получил право отменять их решение и отправлять дело обратно в церковный суд для пересмотра.

Поверенными, защищавшими интересы сторон и представлявшими их в суде, были прокуроры, они же исполняли роль судебных приставов. Но прокуроры могли выступать только по вопросам фактов, а все, что касается правовых норм, было в руках адвокатов – лишь они могли говорить в суде за обвиняемых и составлять юридические документы. Дошло до того, что постепенно людям вообще запретили защищать себя самостоятельно, это должны были делать только адвокаты (исключение делалось для духовных лиц и членов суда). И забегая вперед, в другую, вроде бы считающуюся более цивилизованной эпоху, скажу, что в 1499 году права адвокатов урезали, в 1539 году для участия в суде им стало требоваться особое разрешение, а в 1670 году обвиняемым вообще запретили иметь адвокатов.

Вообще Парижский парламент за века своего существования сильно видоизменялся, развивался, разделялся на палаты, менялись его права и обязанности, а также права и обязанности разных судебных чиновников. Но он всегда был большой силой и временами позволял себе выступать даже против короля. Причем никакого противоречия с тем, что Парламент являлся представителем монарха, не было. Именно в Позднем Средневековье начала активно продвигаться идея, что монархия божественна, а вот конкретный король может и не заслуживать своего высокого звания. Поэтому Парламент всегда действовал в интересах монархии, но не обязательно монарха.

Умные короли, между прочим, этим тоже умело пользовались. Например, когда хитрому Людовику XI в 1465 году пришлось подписать довольно невыгодное соглашение с Лигой общественного блага (восставшей феодальной оппозицией), Парижский парламент его не ратифицировал, как противоречащий интересам французского королевства.

Впрочем, появление во французском королевстве единого высшего апелляционного суда вовсе не означало появления и единых законов. В каждом регионе по-прежнему действовали собственные своды законов, обычаи и традиции – где салические законы, где кутюмы[53], где остатки датского или германского права. А на юге, например, были сильны позиции римского права, и даже было обычной практикой указывать, по какому именно праву заключается договор у нотариуса. В начале XIV века это было окончательно признано и закреплено королевским указом. Поэтому юристам требовалось разбираться во всех этих хитросплетениях, чтобы принимать решения в соответствии с теми законами, которые действовали в конкретной местности.

Последний Божий суд

Многие, наверное, помнят недавний фильм «Последняя дуэль». Поставлен он действительно по реальным событиям, точнее по расследованию этих событий, проведенных американским ученым Эриком Джагером в его книге The Last Duel: A True Story of Trial by Combat in Medieval France.

Действительно, несмотря на то, что Божий суд был раскритикован и запрещен церковью, а во Франции (да и в других странах) к позднему Средневековью сложилась достаточно стройная судебная система и научились проводить довольно грамотное расследование, все равно ордалии окончательно себя не изжили. Бывали случаи, когда суд заходил в тупик, обвинитель казался не менее подозрительным, чем обвиняемый, и люди сами упорно требовали, чтобы их рассудил Бог. Совсем отмахиваться от такого требования в глубоко религиозном обществе было довольно сложно, поэтому время от времени судебные поединки продолжали проводиться.

Конечно, централизованная Франция – это не раздробленные Германия и Италия, где судебные поединки продолжали существовать еще и в XVI веке. Филипп Красивый уже в 1306 году издал эдикт, сводивший возможности вызова на Божий суд почти на нет и разрешавший его только дворянству и только в случае обвинений в особо тяжких преступлениях, которые невозможно ни окончательно доказать, ни опровергнуть. Поединок должен был предваряться официальным вызовом и бросанием перчатки и быть санкционирован судьей, после чего стороны обязались явиться на ристалище в определенный день и час, причем не явившийся признавался побежденным, а побежденный в судебном поединке, как все помнят, подлежал казни.

Последний такой официальный, юридически санкционированный Божий суд во Франции состоялся в 1386 году, и это был действительно тот самый поединок Жака Ле Гри и Жана де Карружа из-за обвинения Ле Гри, любимчика герцога Алансонского, в изнасиловании Маргариты де Карруж. Случай это был громкий, дату назначал сам король, чтобы вдруг не провели без него, и сам поединок потом был описан и в «Хрониках» историка Столетней войны Жана Фруассара, тоже присутствовавшего на поединке, и в «Больших французских хрониках».

Был ли Ле Гри виноват, неизвестно, доказать, было изнасилование или нет, уже невозможно. Но защищавший его адвокат считал, что он виновен, а это уже о многом говорит. Да и алиби его оказалось дутым, а главный свидетель в его пользу сам был прямо во время процесса арестован, и представьте себе за что – тоже за изнасилование! Так что, несмотря на покровительство высоких персон, Ле Гри пришлось согласиться на этот поединок, и в результате он был побежден и убит Карружем.

Есть легенда, что через несколько лет другой человек признался, что это он на самом деле изнасиловал Маргариту, но это выдумка, появившаяся в более поздних хрониках. Вообще, эта история постепенно обрастала все новыми подробностями и становилась все более мифологизированной. Это обычное дело для ярких средневековых событий. Но один момент я бы хотела отметить… Дело в том, что как бы ее ни пересказывали, кого бы ни называли виновным, ни один средневековый хронист ни разу не усомнился в том, что Маргарита действительно была изнасилована. Они хорошо знали процедуру и понимали, через что ей пришлось пройти в этом расследовании и чем она рисковала. Тогда как в наше время при обсуждении мужчинами этой истории вина обычно возлагается именно на Маргариту – ее обвиняют в том, что она кокетничала с Ле Гри, что у нее на самом деле был с ним роман, что она его оговорила, и т. д. …

Воля Бога и воля сюзерена

Однако, как это ни странно, не все судебные поединки заканчивались чьей-либо смертью. И тому есть очень яркий пример – бой между Майотеном де Буром и сэром Эктором де Флави в 1431 году, подробно описанный в «Хронике Монстреле» (1444).

Произошел этот Божий суд в Бургундии, где законы и традиции были близки к французским. Де Бур обвинил де Флави в намерении перейти на сторону Франции и похитить какого-нибудь важного бургундского сановника ради выкупа. Де Флави арестовали, но он заявил, что ничего подобного не замышлял, а наоборот, это де Бур предлагал ему в таком поучаствовать. Обмен обвинениями привел к тому, что де Бур по всем правилам бросил перчатку, а де Флави с разрешения герцога Бургундского ее поднял.

Поединок был назначен через 40 дней и состоялся 20 июля 1431 года в присутствии герцога Филиппа Доброго, его двора, множества рыцарей и прочих зрителей. В общем, как и во Франции, это было слишком редкое развлечение, чтобы его кто-то согласился пропустить.

Бойцы бились пешими, на копьях и мечах, но, прежде чем за кем-то из них оказалось совсем уж явное преимущество и пролилась кровь, герцог бой остановил, а потом велел де Буру и де Флави помириться и под страхом смертной казни больше не ссориться. Почему он так сделал, точно неизвестно, но вряд ли из-за своей доброты. Скорее всего, он либо не очень верил в то, что кто-то из них на самом деле предатель, либо, будучи опытным воином, понял, что тот, кому он больше доверяет, поединок проиграет, и решил его спасти. В любом случае это яркий пример того, что сюзерен мог вмешаться даже в Божий суд.

Совсем другим путем пошла Италия, в которой с XII века начали активно развиваться городские коммуны. Там еще до этого, так уж исторически сложилось, чаще всего центром политической и административной жизни становился не замок, а город. А в конце высокого Средневековья в результате ожесточенной борьбы горожан власть стала переходить из рук светских сеньоров и епископов в руки городской верхушки. Вспомнили римское право, начали выбирать «консулов», которым вручались судебные полномочия, право на сбор налогов и разные общественные обязанности.

Первое время приговоры консулов должен был утвердить император Священной Римской империи, но после долгой борьбы тому в 1183 году пришлось подписать с Ломбардской лигой[54] Констанцский мир, по которому за коммунами признавалось право жить по своим обычаям и самим отправлять правосудие. А вот законодательная власть пока осталась за императором.

Помещение стражи. Стражники играют в азартные игры, дерутся и развлекаются с проститутками. Фреска. Рубеж XV–XVI вв.

Следующие несколько столетий прошли в постоянной борьбе городских политических группировок, одни из которых поддерживали власть императора, другие – власть папы, и все вместе стремились к установлению собственного господства в том или ином городе. Вражда знатных и богатых семей иногда принимала такие формы, что приходится признать: Шекспир в «Ромео и Джульетте» не слишком преувеличивал.

Жан Фуке. Суд над герцогом Алансонским. 1459

В первой половине XIII века это привело к тому, что консульства упразднили и на должность подесты (главы исполнительной и судебной власти) начали приглашать уважаемых граждан из других городов – чтобы обеспечить их беспристрастность. Но в некоторых итальянских коммунах социальная напряженность была такова, что привела к расколу магистратуры, и наряду с подестой стал назначаться народный капитан. А в некоторых городах власть взяли в свои руки торговые и ремесленные гильдии.

В общем, справлялись кто как мог – в раздробленной Италии каждый город-государство находил свой способ балансировать между политическими группировками и сохранять закон и порядок. Даже враждующие семьи тоже постепенно заставили заключить мирные соглашения (вспомнив римское право), заверенные магистратом или нотариусом. За нарушение такого соглашения полагалось изгнание, а с конца XIII века – даже смертная казнь.

Впрочем, уже в XIV веке итальянская демократия пришла в упадок и так называемыми «республиками» стали пожизненно и наследственно править члены какой-нибудь влиятельной семьи.

Политическая и правовая автономия, завоеванная итальянскими коммунами в XII веке, привела, как было сказано выше, к появлению должности консула, наделенного не только политическими и военными полномочиями, но и руководившего гражданской и уголовной юрисдикцией. Предписания консулов, письменные обычаи и законы, утвержденные коммуной, легли в основу некоторых законов города. К ним добавлялись нотариально заверенные решения городских собраний и оформленные в письменном виде судебные прецеденты. Из всего этого к XIII веку во многих городах сложились местные законы – так называемые «статуты».

Еще рассказывая о раннесредневековом праве, я писала, что местные обычаи часто складывались под влиянием какого-нибудь варварского права, причем иногда в рамках одной-единственной деревни. Собственно, это и привело в итоге к появлению городских статутов – стараниями глоссаторов повсеместно распространилось основанное на римском праве ius commune, но там, где оно противоречило местным традициям, эти традиции приходилось закреплять в виде законов. И еще принимать отдельный закон, по которому местные законы имели приоритет.

Так что в итальянских городских статутах можно найти следы ломбардского права, германские традиции денежных штрафов и т. д. Да, впрочем, и не только в городских – в сельской местности тоже существовали свои статуты, хотя, конечно, автономия сельских общин была намного меньше, чем у городов.

Статуты, разумеется, никогда не оставались неизменными, их периодически дополняли, а при смене режима вообще сильно корректировали – когда консулов сменяли подесты или власть брали гильдии, и уж тем более когда во главе городов становились самопровозглашенные графы и герцоги из местной олигархии.

Иногда статуты видоизменялись и под влиянием общеевропейских тенденций. Так, во второй четверти XIII века многие города ввели смертную казнь за убийство – по примеру Королевства Сицилия. А на рубеже XIII–XIV веков почти все они, следуя за другими странами, приняли инквизиционную модель расследования.

Единственно где не действовали местные статуты – это сфера канонического права. Церковь никому не позволяла вмешиваться в ее дела. Зато сама, конечно, не упускала случая: часть итальянских областей находилась под папским правлением, и там местные статуты признавались только после одобрения Римом или, в период Авиньонского пленения церкви[55], – папским легатом.

Итальянские коммуны были не единственными самоуправлениями, эта модель быстро распространилась по тем регионам Европы, где были сильные богатые города и слабая власть королей или императоров. В основном это были раздробленные германские княжества, особенно те, где действовала Ганза, полунезависимая торговая Фландрия и изобильные южнофранцузские окраины.

Средневековый город – это вообще особое явление. Укрепленное, густонаселенное поселение, с собственными законами и правилами, собственным ополчением и развитыми товарно-денежными отношениями, было островком независимости, культуры, богатства и даже в какой-то мере демократии в средневековом сельскохозяйственном, глубоко феодальном мире. Города отстаивали свои права и свои границы, отказывались терпеть над собой власть графов и князей и в большинстве стран являлись естественной опорой королей, поддерживая их в борьбе с самовластием знати. Города были центрами торговли, туда стекались деньги, товары, знания, новшества, там селились передовые и решительные люди.

Магистр литературы за изучением книг. Миниатюра. XV век

Тем более что одной из главных городских вольностей обычно была неподсудность горожан кому-либо постороннему, и человек, закрепившийся в городе и проживший там определенное время, становился недосягаем для своего бывшего сеньора, даже если раньше был крепостным. Так и говорили: «Воздух города делает человека свободным».

Это, конечно, стимулировало урбанизацию, и горожане установили это правило сознательно – в основном по экономическим соображениям: ведь это способствовало постоянному притоку рабочих рук. Но если смотреть шире – это правило стало революционным для Средневековья, именно оно начало подтачивать изнутри феодальную систему. Ведь принадлежность к городскому сословию означала невероятную для того времени свободу. У горожанина не было сеньора – он не был ничьим крепостным, слугой или вассалом. Не зря слово «гражданин» в большинстве европейских языков происходит от слова «горожанин».

Учитель и ученики. Миниатюра. 1462

Хотя, надо сказать, у городов со всем их стремлением к вольности, была поддержка – чаще всего их поддерживали короли. Немало вольностей французским городам дал все тот же Филипп-Август, в определенной степени поощряли самоуправление английские короли после нормандского завоевания и короли Сицилии.

Особенностью германских городов было то, что они не шли под монаршее покровительство, а искали союза друг с другом. Это привело к тому, что в XIII веке начали складываться региональные союзы городов.

В 1254 году был основан Рейнский союз городов. В 1256 году образовался союз приморских городов: Любека, Гамбурга, Люнебурга, Висмара, Ростока, ставший основой будущей Великой Ганзы, которая уже к началу XV века включала около 160 городов Северной и Центральной Германии. В начале XIV века возник Швабский союз, в который вошли такие города, как Ульм, Регенсбург, Аугсбург, Нюрнберг, Базель и т. д. (в 1381 году он объединился с Рейнским).

Причем эти союзы, так же как и итальянская Ломбардская лига, были не только экономическими, они отстаивали свои интересы с оружием в руках. Неудивительно, что как обычные рыцари, так магнаты крайне недолюбливали крупные торговые города и тем более городские союзы. Князья вообще постоянно выступали за их запрещение, а слабые короли, вместо того чтобы опереться на города, шли на поводу у феодалов, поэтому после Мельфийского статута 1231 года союзы существовали, так сказать, нелегально, что не мешало им быть очень могущественными. И самый яркий пример – именно Великая Ганза.

Целью Ганзейского союза было создание благоприятных условий для активной посреднической торговли прежде всего в Балтийском регионе, желание получить максимальные прибыли при минимальном риске. Для этого нужно было обеспечить безопасность торговых путей, защитить купцов от произвола иностранных властей, норовивших установить немыслимые налоги, а сверх того еще и взятки требовать; да и поддержать германские торговые поселения, которые купцы основывали в тех зарубежных городах, с которыми хотели установить наиболее активную и постоянную торговлю.

И Ганза далеко раскинула свои многочисленные «щупальца»! Даже в России есть город, когда-то тесно связанный с ней торговыми делами и временами даже политическими союзами, – это Великий Новгород. Ганзейские общины были самоуправляемые, с собственной казной и судебной системой. Суду местных властей они подчинялись, только если был конфликт с местными, да и то не всегда.

Конечно, Ганза всегда предпочитала договориться или откупиться, но, если была необходимость, выставляла серьезную армию, не хуже чем у какого-нибудь князя. Так в середине XIV века Дания, которая тогда была не маленькой страной, чье местонахождение почти никто толком не помнит, а могущественной державой, попыталась практически монополизировать Балтийское море. В ответ Ганза стала отстаивать свои интересы, что привело к войне, длившейся с 1367 по 1370 год, и в итоге Дании пришлось согласиться подтвердить Ганзе все прежние привилегии, да еще и добавить немало новых.

Ганзейские города в основном управлялись по Любекскому праву. Город Любек стал вольным имперским городом с жестким самоуправлением еще в 1226 году. Считается, что Любекское право берет свои истоки от права одного из городов Вестфалии – Зёста, оформленного еще в середине XII века и санкционированного кёльнским архиепископом Арнольдом II. Именно оно, дополненное в соответствии с требованиями времени, было даровано императорами Священной Римской империи городу Любеку. В дальнейшем свод Любекского права разросся и в 1586 году включал уже 418 статей, в том числе заимствованных из еще одного распространенного городского права – Гамбургского. «Неотъемлемой частью Любекского права стал Ганзейский устав, посвященный морскому праву и торговле. Печатное собрание (1608) систематизировало городское право по шести разделам: общие правила, наследственное, договорное и обязательственное, уголовное, судебное право, регулирование корабельных дел. Любекское право получило огромное распространение в Северной Европе. Свыше 100 городов балтийского побережья, особенно члены торгово-политического Ганзейского союза, приняли от г. Любека привилегию на использование его норм и правил… Любекское право в целом сохранило силу до XVIII в., в отдельных местностях или принципах – до общегерманской кодификации 1896 года и даже до 1945 (!) года»[56].

Отдельно добавлю, что частично Любекское право использовалось даже в Новгороде, во времена его тесных отношений с Ганзой.

Германия, как и Италия, была раздроблена на множество мелких княжеств, графств, баронств и вольных городов, но ее раздробленность отличалась от итальянской. В Германии, в силу традиций, идущих с варварских времен, и германского права, это была в некотором роде даже не раздробленность, а фрагментированность.

Итальянцев как таковых в Средние века не существовало: были римляне, миланцы, венецианцы и т. д. И власть императора для них была прежде всего неудобной надстройкой, хотя некоторые гибеллины[57] выступали за ее усиление именно потому, что стремились к объединению итальянских государств и не видели иного пути, как сделать это под властью Священной Римской империи. В германских же государствах к императору относились серьезно, да и в целом куда больше ощущали себя единым народом. Не считая, конечно присоединенных к империи негерманских государств вроде Чехии.

Судебный поединок. Гравюра. XV век

Основной «водораздел» происходил всегда между северной Германией, где тон задавало Саксонское курфюршество, и южной, где самым сильным государством была Бавария. Собственно, Германия до сих пор неформально продолжает делиться на северную и южную, только с XVI века еще одним мощным центром стала Пруссия, которой в Средние века фактически не существовало – это было государство Тевтонского ордена, у которого была своя, не близкая другим германским землям специфика (там основная часть населения и германцами-то не была).

Бой между Бэмбо де Моруэлем и Грюйоном де Лозенном. Аббат Сен-Дени припадает к ногам архиепископа Парижского. Иллюстрация к роману Шарля Мартеля. Миниатюра. XV век

Так что неудивительно, что в период высокого Средневековья на территории Германии сложились две основные правовые традиции, закрепленные соответственно в двух правовых документах.

Первый и старейший на территории Германии правовой сборник – это «Саксонское Зерцало» (Sachsenspiegel). Написал его судья Эйке фон Репков между 1215 и 1235 годами – сначала на латыни, как положено, а потом даже перевел на немецкий. «Саксонское Зерцало» это, по сути, сборник положений сложившегося к тому времени обычного права Восточной Саксонии. Причем для своего времени «Зерцало» было написано на редкость понятным и конкретным языком.

«Первая книга, состоящая из 3 частей и включающая 234 статьи, имеет название Земское право, другая, содержащая 78 статей, Ленное право. “Саксонское Зерцало” содержит положения о регулировании имущественных, семейных, наследственных и других отношений, в частности таких, как: судебная и иная защита достоинства женщины, прав жены, вдовы, детей и т. д.; равноправие славян и немцев (категория крестьян); право подсудимого, не говорящего по-немецки, приглашать переводчика; предложения по ограничению пыток огнем и железом и др. Не менее интересны правила организации и охраны рациональной хозяйственной деятельности в земледелии, животноводстве, строительстве, добыче полезных ископаемых, водопользовании, использовании дорог и дорожного движения, природных богатств, заповедников и т. д.»[58].

Ссора между Монтекки и Капуллетти. 1829

Нормы, отраженные там, для XIII века были уже несколько устаревшими и в остальной Европе начинали выходить из правовой практики – в частности, ордалии, которые только в Германии умудрились задержаться еще на несколько веков. Впрочем, в XIV веке «Саксонское Зерцало» было дополнено квалифицированными юристами в соответствии с требованиями времени. Этот сборник оказал большое влияние на формирование правовых норм и документы многих германских государств, на него ссылались вплоть до XX века. Кроме того, «Саксонское Зерцало» легло в основу Магдебургского городского права[59], которое в XIII–XVIII веках было принято во многих германских и польских городах. И даже в 1785 году в России «Жалованная грамота городам» была составлена на основе все того же Магдебургского права.

Саксонское Зерцало (выдержки).

Перевод Л. И. Дембо.

Статья 1

Два меча предоставил бог земному царству для защиты христианства. Папе предназначен духовный, императору – светский. Папе предназначено ездить верхом в положенное время на белом коне, и император должен держать ему стремя, чтобы седло не сползло. Это значит: кто противится папе и не может быть принужден церковным судом, того император обязан принудить при помощи светского суда, чтобы был послушен папе. Точно так же и духовная власть должна помогать светскому суду, если он в этом нуждается.

* * *

Статья 5

§ 2. Дочь, которой в [родительском доме] не выделена ее доля, не делит материнскую долю с дочерью, которой выделена. Однако то, что причитается ей по наследству, то она должна делить с сестрой. Женщина нецеломудренным поведением вредит своей женской чести; своих прав, однако, она не теряет, равно как и своего наследства.

* * *

Статья 20

§ 1. Обратите внимание, что именно каждый рыцарского звания может дать своей жене в качестве утреннего дара [после заключения брака]. Утром, когда он идет с ней к столу, перед едой пусть он подарит ей без права оспаривания наследниками слугу или служанку, достигших совершеннолетия, сад и дом и пасущийся в поле скот.

§ 9. Утренний дар жена может доказывать [клятвой] на реликвиях без свидетелей.

Клаус Пфиглер. Иллюстрация к учебнику фехтования Михеля Ротвайлера.1459

* * *

Статья 24

§ 1. После выделения особого имущества мужа [после его смерти] пусть жена возьмет ее утренний дар. К нему относятся все рабочие лошади, рогатый скот, козы и свиньи, которые выгоняются на пастбище пастухом, далее – огороженный [усадебный] участок и дом.

§ 2. Откормленные свиньи, однако, относятся к продуктовым запасам, [как] и все наличные продукты во всех домах ее мужа.

§ 3. Затем она берет все, что относится к женской доле. Это все овцы, и гуси, и сундук, вся пряжа, постели, подушки, простыни, скатерти, полотенца, купальные простыни, умывальники, подсвечники, льняное белье и все женское платье, перстни, браслеты, головные украшения, псалтырь и все богослужебные книги, которые обычно читают женщины, кресла, лари, ковры, пологи, стенные ковры и все головные повязки. Это все то, что принадлежит к женской доле. Еще принадлежат к ней различные мелочи, как щетки, ножницы, зеркало, но их я отдельно не перечисляю. Ткань, которая не скроена для женских платьев, и золото и серебро не в изделиях не принадлежат женщинам. Все, что имеется, кроме перечисленных вещей, все относится к наследству.

* * *

Статья 38

§ 1. Наемные бойцы [в судебном поединке] и их дети, актеры и все незаконнорожденные, и воздававшие [осужденные] за кражу и грабеж или возвращавшие [награбленное] и изобличенные на суде, или которые откупаются от смертной казни или телесных наказаний – все они лишены прав.

* * *

Статья 43

При жалобе женщины на изнасилование, если она не влечет за собою судебного поединка, судья должен дать женщине опекуна, равно как и во всех случаях преступления, когда преступник застигнут с поличным, если женщина своего правомерного опекуна не имеет под рукой. Если же иск ведет к поединку, то ее опекуном может быть любой [способный носить] меч родственник по отцовской линии, если он равного с ней рождения [происхождения].

В Баварии в 1259–1276 годах появилось «Швабское Зерцало» (Schwabenspiegel), основанное на саксонском, но включающее в себя традиционные баварские и алеманнские нормы вместе с капитуляриями, имперскими указами, статьями римского права и каноническими текстами. Вообще, в «Швабском Зерцале» церковная и конкретно папская юрисдикция была гораздо шире, чем в саксонском, ориентированном больше на светскую, императорскую власть.

«Швабское Зерцало», конечно, не выдерживает никакого сравнения с «Саксонским» – оно запутанное, многословное и туманное. Но этот сборник ленного и общеземского права тоже получил широкое распространение, преимущественно в южной Германии, традиционные нормы которой он и отражал, а также в Швейцарии. Его перевели на латынь, французский и чешский языки и довольно активно использовали.

Моя книга не так велика, чтобы разбирать особенности права во всех регионах Европы, поэтому пробегусь только по самым верхам.

Испания все Средневековье провела под знаком Реконкисты – отвоевания Пиренейского полуострова у мавров. Мусульманскую территорию я даже затрагивать не буду, а что касается христианских королевств Испании, то там основными источникам права были фуэрос – королевские указы, подтверждающие какие-либо права городов, деревень или целых провинций. Этих фуэрос было много, они частично пересекались и создавали некое дробление права – «здесь действует, здесь не действует».

Короли в целях хоть какой-то унификации обычно продвигали Вестготскую правду, составленную еще в VII веке, до мавританского вторжения. Она, конечно, была уже сильно устаревшая, но лучше пока ничего не было, к тому же она во многом опиралась на вновь входившее в моду римское право. В XIII веке в Кастилии на основе Вестготской правды и разрозненных фуэрос разработали более современный сборник законов «Фуэро Реаль», но он прижился далеко не везде. В конце XIII века король Кастилии Альфонсо X составил новый, очень передовой для того времени сборник законов Las Siete Partidas, но внедрить его удалось только к концу XIV века, да и то не везде.

Ну и стоит добавить, что в сельской местности вдобавок ко всему этому нередко действовали еще так называемые хартии – установленные сеньором местечковые законы.

В отличие от северной Италии Королевство Сицилия не страдало ни раздробленностью, ни играми в почти античную демократию, как у северных городов-коммун. У нее был свой путь: в начале X века арабы отвоевали Сицилию у византийцев, но в отличие от Испании продержались там не так долго – всего около двух столетий. Уже в конце XI века нормандцы выбили их оттуда и основали Королевство Сицилия. Однако еще около двухсот лет там сохранялась довольно высокая религиозная терпимость – христианская и мусульманская культуры сосуществовали рядом.

Родители помещают своих детей в монастырь. Миниатюра. XIV век

Благодаря этому на Сицилии была хорошо развита наука, да и вообще население было более грамотным и образованным, чем в большинстве других стран. Поэтому уже в XII веке юристы зафиксировали на бумаге местные обычаи и даже рассмотрели их различия с римским и ломбардским правом.

В 1231 году императором Фридрихом II были обнародованы Конституции Мельфи – очень передовой для своего времени сборник законов, на основе местного и римского права, провозглашавший равенство всех подданных перед королем вне зависимости от их этнического происхождения и даже социального статуса. Конституции Мельфи действовали на Сицилии до 1819 года.

Однако Королевство Сицилия вскоре развалилось на островную и материковую часть. В материковой части, которую традиционно называют Неаполитанским королевством, по приказу Карла II Анжуйского двенадцать специалистов собрали местные законы и обычаи, которые потом были упорядочены и прокомментированы знаменитым юристом Бартоломеусом де Капуа и уже в виде сборника с 1306 года стали действующим законом королевства.

Сейчас странно сознавать, что были люди, занимающиеся юриспруденцией, даже профессиональные юристы, нотариусы и судьи тоже были, но никаких учебных заведений, где бы их готовили, фактически не было до самого конца XI века. Но что поделать: раннее и частично высокое Средневековье – время самоучек. Базовое образование, конечно, можно было получить организованно – по большей части при монастырях. Но дальше – в основном самостоятельно. Вообще образование, грубо говоря, сводилось к чтению книг. Чем больше книг ты прочел, тем лучше образован.

Но к середине XIII века высшее образование перестало быть индивидуальным. Один за другим на базе монастырских и соборных школ открывались университеты в Болонье, Париже, Оксфорде, Саламанке, Кембридже, Монпелье, Падуе, Неаполе, Тулузе, Салерно, Орлеане и т. д. К концу XV века в Европе было уже несколько десятков университетов.

Причем туда потянулась не только молодежь, но и практикующие богословы, медики и юристы – университетское образование достаточно быстро стало считаться престижным. Только оно гарантировало максимально передовые знания, потому что в университетах сразу стала вестись и научная работа – там собирались лучшие умы Европы, обсуждали теории, систематизировали знания, проверяли что-то на практике, писали научные трактаты и даже делали открытия. Довольно скоро на многие важные должности уже стали отказываться принимать людей без университетского образования.

После появления университетов начал складываться и класс профессиональных юристов, которые наконец-то стали учиться примерно одному и тому же и могли понимать друг друга с полуслова.

Здесь важно отметить, что университет был важным каналом социальной мобильности. И горизонтальной – потому что преподаватели и студенты путешествовали по всей Европе, из города в город, и могли читать или слушать разные курсы в разных университетах. И, что не менее важно, – вертикальной, которую сейчас именуют «социальным лифтом». Социальный состав студентов был самый разнообразный, от сыновей вельмож до простых горожан. Да и профессура тоже нередко бывала достаточно скромного происхождения.

Двери университетов были открыты для представителей разных классов, хотя, спору нет, знатному и богатому молодому человеку получить образование было гораздо проще. Однако и люди скромного достатка тоже могли наскрести денег, найти себе покровителей, взять в долг и все же поступить в университет. А дальше – уж как «масть пойдет». Для талантливых студентов уже тогда стала складываться система поддержки, стипендий и т. п. – от епископств, светских феодалов, а иногда и городских властей. После получения степени бакалавра им доверяли вести что-то вроде семинаров, где они разбирали с новичками прочитанные профессорами лекции. А после получения докторской степени перед человеком открывалась масса возможностей сделать состояние и карьеру – юристы, судьи, нотариусы, адвокаты, всевозможные консультанты по правовым вопросам требовались везде.

Ну а те, кто не могли потянуть полное обучение по деньгам или способностям, уходили через год-два, но даже такого образования хватало, чтобы занять достаточно денежные должности.

Если брать Вену, то обучение на факультете свободных искусств облегчало карман студента на сумму от 14 до 21 гульденов в год. Это скромная жизнь в одном из самых недорогих университетов Европы. Только учеба и текущие расходы – без экзаменов и степеней. Неимущие студенты платили меньше, около 6 гульденов… Стоимость жизни в немецких университетах в период 1368–1500 годов специалисты оценивают в 12–20 гульденов – это расходы именно на жизнь и, возможно, книги, без оплаты имматрикуляции и занятий.

Самыми дорогими были итальянские университеты, испанские тоже, а по мере продвижения с юга на север стоимость высшего образования уменьшалась. Хотя, конечно, и в пределах одной страны существовали различия. Университеты Падуи и Флоренции считались самыми дорогими, Болонья и Феррара – вполне доступными. Росток, Грайфсвальд, Эрфурт, Диллинген, Ингольштадт – дорогими, Лейпциг, Вена, Кельн – дешевыми. Орлеан и Авиньон – относительно бедные и доступные университеты, зато Парижский – заоблачно дорогой. 50 гульденов в год считалось в Париже конца 15 – начала 16 столетия средним (!) содержанием для студента, 45 – уже экономная жизнь. Если студент жил с родителями, то на учебу требовалось примерно 30 гульденов в год…

Болонские студенты немецкой «нации» (землячества). Миниатюра. XV век

…Что можно было купить на гульден? Берем приблизительные (по-другому никак!) цены второй половины 15 века. Дом в городе мог стоить от 20 до 100 гульденов. Корова – 4, лошадь – 10, прекрасный конь – 20–24. Слуга или горничная, получавшие проживание и еду, зарабатывали меньше одного гульдена в год, повар – 3,5 (хотя известны случаи, когда целых 6), писец (высококвалифицированный специалист!) – максимум 12, директор Венского городского дома для бедных, больных и престарелых – 15 гульденов в год.

Ксения Чепикова – Dr.phil, переводчик,

историк, университет Йены (Германия)

Гражданскому и каноническому праву учили отдельно. Докторскую степень можно было получить отдельно по каноническому и отдельно по гражданскому праву, но можно было претендовать на степень доктора обоих прав, что было очень престижно. Фиксированного срока обучения долго не существовало, готовность студента к ученой степени определяли на экзамене. Лишь к XIV веку система наконец утряслась, курс обучения гражданскому праву стал составлять семь-восемь лет, а каноническому – шесть лет.

Обучение состояло из чтения юридических текстов, выслушивания объяснений по ним, толкования и обсуждения этих текстов, а также комментариев к ним, диспутов, причем к одним и тем же темам могли возвращаться раз за разом, чтобы с новым уровнем знаний рассматривать их уже совсем с другой стороны. То есть из университета выходили готовые практики, закаленные в диспутах и имеющие уже определенную профессиональную квалификацию. За этим строго следили коллегии юристов.

«Эта образовательная система существовала в Европе на протяжении веков… и в какой-то степени все еще существует, например, в Германии, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа. – Это был единый и международный научный метод обучения. Начиная с Болоньи, университетская модель была распространена на новые учебные заведения… Несмотря на особенности преподавания, присущие каждому месту, носящие отпечаток личности того или иного профессора, объект и метод изучения права были схожи: Corpus iuris оставался единственным испытательным полигоном для обучения гражданскому праву, а тексты Грациана и декреталии – для канонического права; продолжительность курса была одинаковой, и все использовали латынь».

Генрих Германский обучает студентов Болоньи. Вторая половина XIV века

«Если мы посмотрим на частные документы центральной и южной Италии начиная с середины XII века, мы заметим глубокое изменение их доказательной ценности, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа. – Она теперь основывалась не на показаниях свидетелей и не на показаниях нотариуса, который составил его, как в законе поздней Античности, а исключительно на наборе соответствующих формальностей и на подписи нотариуса, что придавало документу полную доказательную силу. Таким образом, нотариальный акт сам по себе стал иметь доказательственную силу, без привлечения свидетелей или самого нотариуса.

Диспут врачей в Парижском университете. Миниатюра. 1527

Эта эволюция, произошедшая в XII веке, снова была результатом обычая… В конце XIII века декрет папы Александра III зафиксировал эту эволюцию как свершившийся факт, и она стала отправной точкой для новой доктрины. Ученые юристы без колебаний заявили, что нотариальный акт является полным доказательством того, о чем стороны договорились и заявили перед самим нотариусом, и что только обжалование акта как ложного может поставить под сомнение его подлинность…

Средневековый рынок. Миниатюра. XV век

Последствия такой структуры нотариальных действий оказали большое влияние на юридическую практику. Юридическая определенность сделок основывалась на документах: поскольку они были составлены и подписаны нотариусом, на них не влияли течение времени и превратности показаний свидетелей или самого нотариуса. В дополнение к этому… нотариальный акт мог быть представлен непосредственно судье одной из сторон, чтобы добиться немедленного приведения в исполнение условий, содержащихся в соглашении: например, признание долга, подтвержденное нотариусом, имело ту же силу, что и приговор, вынесенный в конце судебного разбирательства… Это позволяло избежать длительных процедур обычного судебного разбирательства».

Кроме того, в итальянских государствах уже с середины XII века нотариусы имели привычку отмечать все составляемые документы в специальных реестрах с пронумерованными страницами, указывая дату. Это позволяло в любой момент проверить любой документ (завещание, например) – действительно ли он был составлен данным нотариусом в указанную дату.

Вообще число нотариусов в высокое и позднее Средневековье стремительно росло: к примеру, в Болонье в 1219 году было 270 нотариусов, а в 1283 году – 1059. И всем им хватало работы, потому что документ, заверенный у нотариуса, приобретал законную силу и не нуждался ни в каких дополнительных подтверждениях.

Ну то есть, допустим, люди заключали какую-то сделку, заверяли ее у нотариуса – и все, даже если этот нотариус завтра умрет, документ останется таким же законным. Тогда как прежде требовались показания свидетелей, которые не всегда было возможно получить, ибо люди смертны, да и просто могут куда-то переехать или по каким-то своим причинам солгать. По тем же причинам у нотариусов составлялись и многие официальные документы, в том числе судебные, – иски, промежуточные решения, приговоры, апелляции и т. д.

Эта система оказалась настолько удобна, что с конца XII века стала быстро распространяться из Италии по соседним странам. В городах с сильным самоуправлением она приживалась практически мгновенно, а там, где была сильна центральная королевская власть, начиналась борьба за право назначать нотариусов.

Философия и семь свободных искусств. Миниатюра из книги Геррады Ландсбергской «Hortus Deliciarum». XII век

Людовик Святой вершит правосудие под дубом. Гравюра. 1867

Здесь надо сделать пояснение, что традиционно нотариусы были представителями клира и находились под юрисдикцией церкви. И естественно, короли не могли допустить, чтобы такая жизненно важная общественная функция выполнялась лицами, ответственными исключительно перед церковью. Во Франции, например, в начале XIV века Филипп IV Красивый добился того, чтобы нотариусы перешли в ведение светской власти, и с тех пор назначать их, а также регулировать порядок составления и регистрации документов мог только король. А в Англии король Эдуард II в 1320 году вообще запретил нотариат. И хотя церковные нотариусы там продолжали существовать, их компетенция распространялась только на дела, связанные с каноническим правом, королевские суды нотариальные документы не признавали. Но, естественно, «свято место пусто не бывает» – обществу требовался аналог нотариата, и в Англии он был просто заменен королевскими чиновниками, которые имели право заверять документы специальной печатью.

Ордалия кипящей водой. Миниатюра. XIV век

«В европейских странах, в которых была принята ius commune, объединившая ранее существовавшие нормативные и обычные источники, установилась особая форма судебной процедуры, ставшая фундаментальным компонентом правового режима, – пишет Антонио Падоа-Скьоппа. – Судебное разбирательство регулировалось сложным набором правил, вытекающих из текстов Юстиниана, канонического права и декреталий, из зарождающейся гражданской и канонической доктрины, берущей начало в университетах, из работ, направленных на практику, таких как формуляры и судебные приказы, и, наконец, из местных нормативных источников… Основные черты процедуры вытекают из общей разработки римских и канонических источников. Отсюда и название этой процедуры – “романо-каноническая”».

В общих чертах процедура выглядела так: истец составлял письменное заявление, в котором указывал ответчика и суть дела. Судья назначал время, когда обе стороны должны были явиться в суд. В назначенный день стороны выражали готовность отстаивать свои аргументы перед судьей и приносили клятву, что явились добровольно и будут говорить правду. В некоторых регионах требовалось еще принести клятву, что они подчинятся решению суда.

Три разновидности дружбы. Миниатюра из «Этики» Аристотеля. XV век

Обе стороны через адвокатов задавали друг другу вопросы, все заявления и возражения, а также показания свидетелей заносились в протоколы. Причем показания свидетелей обычно собирались заранее и заверялись нотариусом или каким-то судебным чиновником – где как был принято.

Выслушав доводы сторон, а также, в некоторых случаях, мнение экспертов, суд выносил решение. Иногда кроме специальных экспертов собиралось что-то вроде комиссии из уважаемых людей, которые тоже высказывали свое мнение. Это был не суд присяжных, как в Англии, их мнение судья мог учитывать или нет – по своему усмотрению.

Решение суда (в гражданском праве) могло быть обжаловано. Тогда проигравшая сторона подавала апелляцию, и процедура повторялась примерно так же, но уже в более высоком суде, или апелляционный суд возвращал дело на пересмотр в первую инстанцию – в разных регионах по-разному. Но после вынесения окончательного решения проигравший обязан был подчиниться, а если он отказывался выполнять решение суда, оно проводилось в жизнь принудительно: приходили специальные люди, описывали имущество, продавали его и выплачивали назначенные судом суммы выигравшей стороне, плюс положенные штрафы и пошлины.

Если ответчик не являлся, что тоже случалось довольно часто, судья просто издавал постановление о конфискации оспариваемого имущества или суммы, эквивалентной стоимости долга. Но у ответчика оставалось право оспорить это решение, если он являлся в течение года. Вполне логичная мера, учитывая, что в Средние века путешествие в деловую «командировку» могло длиться несколько месяцев.

В уголовном праве жертва преступления или его родственники, а в некоторых случаях уже и третья сторона (вмешивающаяся ради «общественного блага») выдвигали перед судьей обвинение в преступлении. Затем они должны были доказать свое утверждение, в основном с помощью свидетелей. Если обвинение оказывалось голословным и доказательств не было, обвинителю могло грозить то же наказание, что и предполагаемому преступнику. Но это, разумеется, был тупиковый путь, грозивший разгулом преступности, поэтому где-то на рубеже XIII–XIV веков практически везде закон в отношении обвинителей был смягчен, а судьям дали право и обязанность самим производить расследование тяжких преступлений и собирать доказательства с помощью специально назначенных людей. Просто по факту совершения этих преступлений – во имя общественного блага. То есть в светском праве повсеместно стала укореняться инквизиционная система.

Приговоры по уголовным преступлениям, как правило, обжалованию не подлежали, но обычно можно было обратиться к высшему суду (королю, папе, императору – в общем к верховной власти) с прошением о помиловании.

Ну и стоит добавить, что распространение идей «общественного блага» способствовало тому, что наказания за тяжкие преступления стали гораздо жестче, а мировые соглашения между сторонами в большинстве случаев – невозможны. Именно потому что преступление теперь рассматривали не просто как злодеяние против отдельной личности или семьи, а как опасность для всего общества. Возможность примирения и компенсации пострадавшей стороне полностью из права не исчезла, но сохранилась в основном для мелких преступлений.

Как нетрудно заметить, при всем разнообразии общественного устройства, правовые системы европейских стран развивались очень похоже, а с высокого Средневековья, когда начали открываться университеты, так и вовсе единообразно. Местные законы, конечно, отличались, и довольно сильно, но сама система в целом была единой. А вот недобрая старая Англия, отделенная проливом от континента, именно в то время пошла своим собственным путем. Ла-Манш, может, и не смог защитить ее от периодических завоеваний, зато позволил сохранить собственные законы и традиции и развивать их на свой лад, не особо оглядываясь на остальную Европу.

Хотя сразу оговорюсь: совсем не оглядываться было невозможно, потому что в сфере канонического права англичане, хотели они того или нет, вынуждены были следовать тем же путем, что и остальные, так как оно контролировалось Римом.

К 1066 году, когда англосаксонская Англия была завоевана нормандцами, там уже сложилась концепция общественной ответственности за сохранение порядка, которая включала в себя зачатки судопроизводства и уголовного правосудия. Самым ярким примером этого были суды сотен и графств, которые состояли из свободных людей, возглавляемых королевским чиновником или местным сеньором. Еще король Эдуард Старший (899–924) постановил, а последующие короли подтвердили, что суды сотен должны были проводиться по всей стране каждые четыре недели, а два-три раза в год – суды графств, на которых рассматривались более серьезные дела.

Так что основа будущей системы суда присяжных, ставшей отличительной особенностью английского правосудия, а за последние пару столетий распространившейся по всему миру, была заложена еще в англосаксонские времена.

Завоевавшие Англию нормандцы, говоря откровенно, были в правовом плане по сравнению с англосаксами теми еще варварами. Конечно, разница в уровне цивилизации и культуры у нормандцев с англосаксами была и близко не такая, как в свое время у варваров и римлян, но историки права такую параллель все же проводят. Англосаксонская цивилизация была заметно более высокоразвитой, чем нормандская, у которой к тому времени не было даже писаных законов, тогда как в англосаксонских королевствах они существовали уже с начала VII века.

Чиновники казначейства за работой. Миниатюра. 1460 год

Но побеждает тот, кто сильнее, так что нормандцы захватили Англию и принесли с собой свое общее право, не отменив, впрочем, и уже существовавшие законы. Вильгельм Завоеватель был слишком умным, чтобы не понять, насколько выгодно иметь уже написанный свод законов. А если в нем что-то не нравится, всегда можно будет скорректировать, а не возиться с составлением нового. Кроме того, Вильгельм старался подчеркнуть, что он не узурпатор, а законный наследник Эдуарда Исповедника, назначившего его своим преемником[60].

При Вильгельме Завоевателе (правил в 1066–1087 гг.) Англия получила то, чего у нее никогда не было, – сильную, единую, централизованную королевскую власть. И с его подачи английское королевство приобрело некоторые характеристики, которые в дальнейшем оставались неизменными еще много веков.

Во-первых, вся земля в стране была объявлена принадлежащей королю, поэтому все права на землю и недвижимое имущество теперь должны были подтверждаться королем. Владельцы из собственников превратились в держателей земли, и таким образом все, от простых крестьян до крупнейших баронов, стали юридически зависимы от короля. Кстати, благодаря этому Англия избежала главной проблемы феодализма, распространенной на континенте, – лесенки вассалов, когда «вассал моего вассала не есть мой вассал». В Англии все были людьми короля и при наличии сеньора имели что-то вроде двойного подчинения – и ему, и королю.

А кроме того, эта система привела к тому, что статус английской знати принципиально отличался от европейской. Грубо говоря, какой-нибудь родовитый и богатый французский граф или герцог был почти равен французскому же королю. Да и любому другому королю. Потому что он был зачастую такого же древнего происхождения и являлся таким же всевластным господином в своем графстве или герцогстве, пусть и принесшим королю вассальную присягу. Его земли и титулы были его полной собственностью. Поэтому феодальный король и был только «первым среди равных». А в Англии феодалы, какими бы они ни были богатыми и могущественными, все равно находились в подчиненном положении по отношению к королю, и тот мог в любой момент отобрать у них и земли, и титулы. Теоретически, конечно – если его власть была достаточно сильна. На практике английские бароны и восставали, и воевали, и навязывали королю свою волю. Но юридически он все равно всегда оставался их господином.

Казнь короля Эдмунда. Миниатюра. XII век

Чтобы не было разночтений по поводу недвижимости и ее стоимости, по приказу Вильгельма в 1085–1086 годах была проведена полная поземельная перепись, оценивающая количество и качество земель, постройки на них, проживающих там крестьян, наличие мельниц и рыболовных мест, да и вообще потенциальную доходность каждого владения. Что интересно, замки и вообще строения, не связанные с коммерческой деятельностью, не переписывались. По результатам была составлена знаменитая «Книга Страшного суда», на которую историки до сих пор чуть ли не молятся: трудно найти исторический источник большей масштабности и информативности.

Еще одной важной реформой Вильгельма было строгое разграничение королевской и церковной юрисдикции. В англосаксонских королевствах, в отличие от континентальных, церковь имела довольно много власти в светских делах. Вильгельм с этим покончил, епископам было запрещено участвовать в судах сотен, зато все духовные вопросы (в число которых входили супружеские споры, прелюбодеяние, ростовщичество, лжесвидетельство и распространение порочащих сведений), а также проступки духовенства вывели из-под юрисдикции мирских судов и отдали церкви.

Выиграла от этого светская власть, потому что одновременно Вильгельм постановил, что церковное законодательство должно быть ратифицировано королем. Да и вообще права епископов были сильно урезаны, в частности им было запрещено отлучать от церкви баронов и высших сановников без санкции короля.

Духовенство, привыкшее при англосаксах к власти и свободе, протестовало, хотело вернуть свои вольности и избавиться от диктата короля, но система с переменным успехом все же просуществовала, почти не меняясь, больше сотни лет – до уже упоминавшейся истории с Бекетом.

Королевская юрисдикция и в целом расширилась, что было вполне естественно после того, как король был объявлен собственником всей земли. Нормандцы сохранили англосаксонское территориальное деление и организацию: королевство продолжало делиться на графства, каждое из которых возглавлял граф (естественно, вассал короля), но его власть ограничивалась королевским шерифом, который назначался в графство лично королем и подчинялся только ему.

Правосудие на местах осталось в руках судов сотен и судов графств, Вильгельм не стал ломать налаженную систему. Более того, как уже упоминалось, сохранилось даже прежнее право, в которое всего лишь добавили некоторые нормандские правовые нормы. Так, в частности, в Англии в качестве альтернативы ордалиям-испытаниям появились принятые в Нормандии судебные поединки. Причем, если сакс обвинял нормандца и тот требовал поединка, саксу оставалось либо согласиться, либо смириться с тем, что нормандца оправдают. Но если нормандец обвинял сакса и дело доходило до Божьего суда, сакс мог выбирать между поединком и испытанием раскаленным железом.

Ну и было закреплено неравноправие саксов и нормандцев: в случае, если нормандца убивали, а убийцу не находили, на сотню, на территории которой это произошло, накладывали штраф, потому что существовала юридическая презумпция, что убийца по умолчанию сакс, а иное надо еще доказать. В судебных архивах за 1166 год значится шестьдесят пять таких убийств, за которые было выплачено 171 фунт 13 шиллингов 4 пенса штрафа.

Однако, хоть это и смотрится как произвол, логика в этом законе была. Не надо забывать, что это происходило еще до появления идеи «общественного блага», то есть преступления не расследовались по факту их совершения, нужно было, чтобы кто-то возбудил дело и потребовал справедливости. А поскольку нормандцы были пришлые, у них первое время не было родни, которая могла бы подать иск. Поэтому в условиях существующей правовой традиции нормандцев могли бы просто законно перерезать поодиночке. Так что ввод коллективной ответственности за убийство нормандцев был в некотором роде предшественником теории «общественного блага» – государство так заботилось о своих гражданах и стимулировало расследование преступлений. Пусть и только против одной группы населения.

Еще стоит отметить, что Вильгельм отменил в Англии смертную казнь. Правда, как это часто бывает при изучении Средневековья, самый напрашивающийся вывод будет неправильным. Никакой особой гуманностью Вильгельм не страдал, он просто считал смертную казнь не очень эффективным способом наказания. Жизнь была тяжелая и довольно короткая, люди привыкали к тому, что смерть и так не за горами. Поэтому куда более эффективным вариантом Вильгельм счел нанесение увечий – за тяжкие преступления людей ослепляли, кастрировали, отрезали пальцы и т. д. Предполагалось, что вид этих несчастных, скитающихся по стране, будет вразумлять потенциальных преступников больше, чем казни, к которым все привыкли и о которых быстро забывали.

Не могу сказать, насколько эта теория была верна, но статистика утверждает, что к концу правления Вильгельма Завоевателя количество тяжких преступлений в Англии действительно сократилось.

Шериф обязан был периодически председательствовать в суде сотен и проверять, все ли местные жители входят в эти сотни: если ловили «уклонистов», опять же штрафовали всю деревню. На этих судах шерифа ему помогали двенадцать выборных от деревни[61], которые осуществляли предварительное слушание – обсуждали все произошедшие или предполагаемые преступления, выслушивали все обвинения, с которыми жалобщики шли к шерифу, и либо принимали их и назначали суд, либо отклоняли. Позже число выборных увеличилось до двадцати трех человек, и они стали называться Большим жюри присяжных.

В общем, эта система стала фундаментом для возникновения коронерского слушания – когда собираются предварительные данные и присяжные решают, имеются ли достаточные основания для возбуждения уголовного дела. А уже позже из этой системы родился и суд присяжных.

Казнь Гийома Санса, графа Помьерского, и его секретаря Кулона в Бордо по приказу сенешаля Томаса Фельтона. Миниатюра. XV век

По сложившейся в раннее Средневековье традиции высшая судебная власть принадлежала королю, англосаксы и нормандцы в этом были солидарны, поэтому в этой сфере изменения тоже были скорее косметическими. Вильгельм даже не стал упразднять англосаксонский Витенагемот[62], но оставил ему в основном совещательные функции, а судебные передал новому органу – королевской курии (Curia regis). Она разбирала дела между феодалами и была высшим апелляционным органом для всех остальных, недовольных результатами более низших судов.

Казнь Хьюга Диспенсера, фаворита Эдуарда II. Миниатюра. XV век

Интересно, что, рассматривая судебную систему Англии при первых нормандских королях, меньше всего обычно пишут о судах графств. Они долго считались наиболее закостенелыми и отсталыми, поскольку в них заправляли феодалы и их представители (в отличие от опытных чиновников-юристов королевской курии и зарождающегося суда присяжных в судах сотен). Однако после исследований профессора Роберта Палмера, впервые опубликованных в 1982 году в книге The County Courts of Medieval England, 1150–1350 эта точка зрения сильно поколебалась. Скорее всего, суды графств не были такими уж образцами ретроградства. Представители феодалов, заседавшие в судах графств и проводившие разбирательство, чаще всего были тоже профессиональными юристами (насколько это слово применимо для того времени), а сами бароны и рыцари присутствовали на судах в основном как наблюдатели.

Другое дело, что эти суды по определению были самыми пристрастными, ведь в них затрагивались интересы местных крупных землевладельцев. И к тому же еще долго существовала сильная разница в законах разных графств, что тоже приводило к злоупотреблениям.

После смерти Вильгельма Завоевателя его наследники Вильгельм II Руфус и Генрих I в основном продолжили ту же политику касательно права: подтвердили законы Эдуарда Исповедника и продолжили активно прибегать к Божьему суду. Королевская курия набирала силу, и в частности Генрих I уже отправил судей по графствам, чтобы те собирали там жалобы в королевский суд от широких слоев населения (кто повлиятельнее, те обращались в Вестминстер, где он заседал, сами).

Кроме того, при Генрихе I Лондону в 1129 году была дарована хартия вольностей, по которой шерифы и олдермены английской столицы избирались из числа граждан, город освобождался от многих налогов, а права горожан строго охранялись от произвола. «Граждане… – говорилось там, – должны назначать из своей среды по своему усмотрению судью для рассмотрения исков моей короны и ходатайств, возникающих в связи с ними. Никто другой не должен быть королевским судьей над лондонцами. Граждане не должны отвечать ни по какому иску вне стен города, и они свободны от налогов и штрафа за убийство. Никто также не будет принуждаться к судебному поединку». Позже лондонская хартия стала образцом для подобных законов о вольностях других английских городов.

Ну и, наконец, Генрих восстановил смертную казнь и постановил, что все воры, пойманные на месте преступления, должны быть повешены. Уголовно наказуемой стала кража на сумму от 12 пенсов и оставалась таковой до 1827 года[63]. Согласно «Англосаксонской хронике Лестершира», только за один день 1124 года королевский юстициарий[64] Ральф Бассет приговорил к смертной казни через повешение 44 вора, и еще шестеро лишились глаз и тестикул.

После смерти Генриха I в 1135 году в Англии наступил династический кризис – у него в живых оставалась только дочь, да и та была замужем заграницей – за графом Анжуйским. В ее отсутствие бароны посадили на трон другого внука Вильгельма Завоевателя – Стефана Блуаского. Между ним и дочерью Генриха Матильдой началась гражданская война, которая привела не только к разорению целых графств, но и ко всеобщему падению нравов, росту беззакония и произвола крупных феодалов. Хроники рассказывали, что множество людей в то время было схвачено и подвергнуто несправедливым пыткам.

Наконец Стефан, потерявший старшего сына и наследника, заключил договор с Матильдой, по которому он оставался королем, но после него корона переходила к ее сыну Генриху, и гражданская война, наконец, закончилась.

Сын Матильды и графа Анжуйского Генрих II известен как один из самых талантливых английских королей, его стараниями Англия стала по-настоящему великой державой. В том числе и благодаря женитьбе Генриха на Алиеноре Аквитанской – разведенной жене французского короля и правительнице огромной богатой Аквитании.

Генрих был кроме всего прочего еще и очень способным администратором, чего крайне не хватало стране, переживающей последствия многолетней гражданской войны и порожденного ею произвола феодалов, а также множественных юридических проблем, вызванных многолетним отсутствием самых разных людей, отправившихся в Крестовые походы. Все его действия во внутренней политике были направлены на централизацию и сосредоточение власти в руках короля, что неизбежно привело и к определенным реформам в области права и судопроизводства.

Генрих II и Алиенора Аквитанская. Миниатюра. XIII век

Вообще Генриха II нередко называют самым юридически подкованным королем Средневековья, настолько ловко он, манипулируя законами, традициями и судебной процедурой, добивался нужных ему изменений в обществе. Так, например, он серьезно подорвал власть феодалов, разрешив крестьянам через их голову обращаться за правосудием в королевскую курию, если сеньор не хочет или не может решить вопрос касательно земельного спора (а они возникали то и дело). В таких случаях составлялся судебный приказ, который направлялся… не феодалу, а шерифу, который должен был проконтролировать феодала, а если что, так и вовсе завести дело уже против него. В итоге к концу XII века для разрешения земельных споров все уже просто сразу обращались за королевским судебным приказом.

Кстати, в земельных спорах решением Генриха II судебные поединки были заменены показаниями свидетелей. Ответчик, отстаивая свою правоту, должен был привести двенадцать соседей, которые под присягой бы показали, что все верно, земля действительно его. Аналогичная процедура – посредством дачи показаний под присягой группой соседей – была введена в те же годы для разрешения споров по поводу владения имуществом.

Великая и Кларендонская ассизы (отрывок).

Перевод Д. М. Петрушевского.

…Насколько больший имеет вес в судебных делах данное слово многих достойных свидетелей, чем только одного, настолько на большей справедливости зиждется это установление, чем поединок. Ибо в то время, как поединок возникает из свидетельства одного присяжного, это установление требует присяги по меньшей мере двенадцати полноправных людей.

Я уже писала, что еще в англосаксонский период появились преступления, считавшиеся опасными для короны – за них наказание было особо суровым. При нормандцах их список был расширен и фактически стал включать все серьезные правонарушения. С 1166 года, когда была принята уже упоминавшаяся Кларендонская ассиза – новый законодательный акт, содержавший инструкции для судебного расследования, – королевские судьи стали периодически разъезжать по всей стране и расследовать местные преступления на основе обвинений и свидетельских показаний, представленных местными присяжными. Причем это делалось именно для того, чтобы защитить, так сказать, «покой короля».

То есть еще до того, как в Риме была сформулирована идея «общего блага», английские короли заявили, что почти все тяжкие преступные деяния нарушают покой короля и поэтому подлежат судебному преследованию в королевском суде.

«В то время как на европейском континенте уголовные процессы по-прежнему проводились тайно, а для получения признаний широко использовались пытки, – пишет Джон Хостеттлер в своей книге “История уголовного правосудия в Англии и Уэльсе”, – Генрих, “король юристов”, преобразовывал уголовное право Англии из системы божьей воли в систему, основанную на доказательствах. Он объединил обычное право и королевские кодексы… создал постоянный орган профессиональных судей… положил начало новому способу суда присяжных. Произошел сильный сдвиг от англосаксонских междоусобиц и вергельда к публичному обвинению в анжуйском суде, а также от “преимущественно частного решения путем денежной компенсации к преимущественно смертной казни со стороны короны”. С этого времени преступление рассматривалось не просто как преступление против жертвы, но и против короны, с королем в качестве символической жертвы, которая должна была быть отомщена».

Жюри присяжных. Миниатюра. XV век

Впрочем, преувеличивать значение реформ Генриха II тоже не стоит, этот процесс перехода к новой форме судопроизводства был медленным, Божий суд никуда не делся, и как небоевые ордалии, так и судебные поединки существовали еще долго. Правда, только в частных делах, а не в тех, которые квалифицировались как нарушающие покой короля.

Первое упоминание о присяжных в уголовных делах содержится в Кларендонских конституциях[65], принятых в 1164 году. Там была статья, где предписывалось в случае, если в деле замешан слишком богатый и могущественный человек, против которого никто не смеет выступить, «шериф должен вызвать 12 верных людей из округа или деревни, чтобы принести клятву в присутствии епископа, что они расскажут правду об этом».

Потом в 1166 году Кларендонская ассиза закрепила правило, по которому двенадцать выборных (без судимостей и с хорошей репутацией) от каждой сотни и четверо от каждой конкретной деревни разбирали местные жалобы и происшествия и решали, какие из них действительно являются преступлениями и должны быть вынесены на суд шерифа. Это еще не было судом присяжных, но выборные уже были большой силой, потому что могли еще на этапе досудебной проверки отклонить дело, если по их мнению преступление было недостаточно серьезным или обвиняемый имел хорошую репутацию.

Ну, то есть можно уверенно говорить о том, что суд присяжных в Англии не родился как-то вдруг, неожиданно, к этому дело шло годами, если не столетиями. Тут можно вспомнить и свидетелей, которые еще в англосаксонские времена подтверждали репутацию обвиняемого, и присягу двенадцати соседей в имущественных спорах. Система складывалась постепенно, но уже давно все крутилось вокруг идеи, что дюжины порядочных обывателей достаточно, чтобы принять решение о чьей-либо порядочности и невиновности или наоборот.

Великая и Кларендонская ассизы (отрывок).

Перевод Д. М. Петрушевского.

Прежде всего постановил названный выше король Генрих по совету всех баронов своих для охраны мира и сохранения правосудия, чтобы по отдельным графствам производилось расследование и по отдельным сотням через посредство двенадцати полноправных людей сотни и через посредство четырех полноправных людей каждой деревни под клятвой, что они будут говорить правду: есть ли в их сотне или в их деревне какой-либо человек, которого на основании фактических данных или по слухам обвиняют в том, что он разбойник, тайный убийца или грабитель или такой, который есть укрыватель разбойников или тайных убийц или грабителей после того, как государь король стал королем. И это судьи пусть расследуют в своем присутствии, а шерифы в своем.

После принятия Кларендонской ассизы выезд судей королевской курии «на места», чтобы вершить там суд от имени короля и в соответствии с новым законодательством, был поставлен на поток. И, скажем прямо, народ от этого был не в восторге: старые добрые англосаксонские «тарифы» на убийства и прочие преступления были заменены на строгие наказания, включая смертную казнь с конфискацией имущества. При этом штрафы в пользу государства тоже никуда не делись, и к ним еще добавилась плата за судебные издержки – надо же как-то пополнять казну.

А поскольку ассиза была только принята и это был первый подобный масштабный выезд королевских судей, выборные от сотен подали данные по всем преступлениям, о которых сумели вспомнить. Так что дел была настоящая лавина. Впрочем, их и потом было немало, несмотря на то что выездные суды работали не покладая рук. Когда они приезжали, местные суды приостанавливали работу, все иски передавались на рассмотрение королевских судей, работа местной администрации тщательно проверялась. Выездные суды рассматривали все незакрытые уголовные дела, которые, например в Глостере в 1221 году, включали одних только убийств около трехсот, не говоря уж о менее тяжких преступлениях.

Пришлось даже строить новые тюрьмы, и это притом, что такого наказания, как тюремное заключение, еще практически не было, они предназначались для содержания под стражей подозреваемых, и судьям предписывалось как можно быстрее выносить приговоры, чтобы освобождать камеры для новых заключенных. Но в силу того, что разъездные суды приезжали не чаще двух раз в год, а лицо, обвиняемое в совершении насильственных преступлений, должно было до их приезда содержаться в темнице, некоторые томились в ожидании суда по шесть месяцев. Кстати, сидеть там было недешево. Заключенные должны были платить за еду, постель и право не быть закованными в железо. Про комфорт и санитарию я вообще молчу. Средневековая тюрьма была крайне неприятным местом, особенно для женщин.

Постепенно с этим стали частично справляться, отпуская обвиняемых в не очень серьезных преступлениях (и с хорошей репутацией) под поручительство уважаемых местных граждан и под денежный залог. Это, правда тоже привело к злоупотреблениям, и уже в Вестминстерском статуте 1275 года появились ограничения касательно преступлений, обвиняемых в которых разрешалось отпускать под залог.

Строгость новых законов и обязательное испытание водой для всех подозреваемых в серьезных преступлениях (причем, как я уже писала в главе про Божий суд, не гарантировавшее свободу) привели к тому, что подозреваемые начали попросту спасаться бегством. Джон Т. Эплби в книге «Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов» приводит такие данные: «Во время своего полугодового отчета в казначействе шерифы рассказали о результатах своей поездки. Например, шериф Линкольншира “отчитался о конфискованном имуществе беглецов и тех, кто не выдержал испытания водой. Он передал казначейству 23 фунта 15 шиллингов и 4 пенса, которые были отмечены зарубками на двух счетных палках”. За этим следовал список, содержавший сорок одно имя, и указаны выплаченные этими людьми суммы. Они варьировались от 12 пенсов, которые заплатил Херевард, до 71 шиллинга 10 пенсов от Гилберта из Харбро. В двадцати семи графствах были обнаружены 570 беглецов, которые предпочли покинуть страну, чем подвергнуться испытанию водой или не пройти его. Больше всего беглецов, 129 человек, нашли в Йоркшире, самом густонаселенном графстве, за ним шли Норфолк и Саффолк – 103 человека в каждом. Список замыкал Уилтшир, где отыскали всего трех беглецов. Общая сумма собранных денег составляла чуть меньше 400 фунтов[66]».

Англосаксонский монарх в окружении своих советников. Миниатюра из рукописи «Шестикнижия». XI век

По сути, королевские выездные суды были настоящими представителями короля, они занимались всем – от уголовных дел до выявлений халатности местных чиновников. Но как обычно бывает, благое начинание было поставлено на службу пополнения казны и доведено до абсурда. Выездные суды зверствовали так, настолько придирались к любым мелким нарушениям и штрафовали за все подряд, что после их приезда целые районы впадали в нищету. Когда в 1233 году выездной суд отправился в Корнуолл (и так один из самых отсталых регионов), там началось массовое бегство людей из городов и деревень в леса.

Выездные суды просуществовали до XIV века, но с укреплением системы суда присяжных нужда в них отпала, и они фактически прекратили свое существование.

Некоторые примеры дел, рассматривавшихся выездным судом в Бедфордшире в 1202 году

Генри Бассел подал апелляцию (возбуждено уголовное дело) против Гилберта из Флиттона за убийство своего брата Джона, в котором, как он утверждал, Гилберт признался. Роберт, декан Бедфорда, потребовал для того «привилегии духовенства» (то есть передачи его дела церковному суду), поскольку Гилберт был клириком.

Уильям из Мортона и Саймон Карпентер были объявлены вне закона за смерть Уолтера из Ли, поскольку считалось, что они убили его.

Жена Хью из Бедфорда Мод была поймана на продаже эля неправильным галлоном. Поскольку она не смогла оправдаться, ее оштрафовали на две марки.

Роберт из Саттона подал жалобу на Бонфанда из Бедфорда за нанесение увечий его племяннику Ричарду, который умер от полученных ран. Бонефанд присутствовал на слушании, защищал себя и предложил самому заплатить короне за проведение расследования, чтобы определить, виновен он или нет. Присяжные решили, что он невиновен, и Бонефанд был освобожден, а Ричард арестован за ложное обвинение.

Что касается наказаний за уголовные преступления – убийство, кража со взломом, грабеж и крупная кража (на сумму свыше 12 пенсов[67]) по установленным во времена Генриха II законам по-прежнему влекли за собой смертную казнь. Насильника кастрировали и ослепляли, а за поджог, который тогда входил в число тягчайших преступлений (напоминаю, что большая часть строений была деревянной), сжигали заживо.

Впрочем, женщин сжигали и за другие преступления – костер вообще был в Англии традиционно «зарезервирован» за слабым полом. Вообще в Средние века женщин редко приговаривали к смертной казни, но если уж это делали, то старались провести ее так, чтобы соблюсти приличия. Все эти популярные картинки с полуобнаженными дамами, которых бьют кнутом на глазах у толпы или ведут на костер в разорванной полупрозрачной сорочке, – исключительно фантазии художников. Пороли женщин без зрителей, причем в роли экзекуторов нередко тоже выступали женщины, чтобы никто не любовался на голые телеса. И костер в качестве наказания использовался тоже по этой же причине – тело быстро сгорало, тогда как повешенной можно было заглянуть под юбку, а уж другие, более сложные казни, нередко сопровождались повреждением одежды и тоже могли оскорбительно оголить женщину.

Вот такая она, средневековая логика! В наше время самостоятельно до их мотивов трудно додуматься.

Что касается мужчин, то их казни были не намного разнообразнее. Представителей высших классов общества обычно обезглавливали, а всех остальных – вешали. Но кое-где придерживались местных традиций – хоронили заживо, привязывали к столбу во время отлива, а в Дувре, например, сбрасывали со скалы.

Особо выделялась казнь изменника – у него полагалось вырвать сердце, кишки и внутренности, пока он был еще жив, затем обезглавить и четвертовать, а голову выставить на всеобщее обозрение – для устрашения. Считалось, что предатель должен погибнуть в таких муках, чтобы он даже в адском огне испытал облегчение. Земли изменника конфисковывались в пользу короны. Впрочем, и имущество обвиняемых в тяжких преступлениях тоже конфисковывалось, а родне приходилось радоваться, что их оставили в живых, потому что считалось, что злодейство у преступников врожденное и идет от «отравленной крови», так что вся его семья тоже становилась подозрительной.

Еще нужно отметить некоторый шаг вперед в том, что касалось непредумышленных убийств; хотя по закону между ними и умышленными убийствами не было разницы, все же за убийство в целях самообороны или в результате несчастного случая обычно не вешали. Приговаривали как положено, а потом запрашивали помилование у короля, которое практически всегда даровалось. Правда, ожидать его приходилось в тюрьме. Юридическая разница между умышленным и неумышленным убийством была закреплена только в конце XIII века, когда появилась статья, позволяющая присяжным голосовать по этому вопросу.

За кражу денег или вещей стоимостью меньше 12 пенсов ставили к позорному столбу, пороли и отрезали ухо. Если ловили на краже повторно – отрезали второе ухо. На третий раз просто вешали.

Отдельно надо упомянуть такие преступления, как ересь, колдовство и принятие иудаизма – инквизиции еще не существовало, но за все это сжигали на костре. Причем церковные суды сами к смерти не приговаривали, а передавали таких преступников в руки светского правосудия.

Вильгельм Завоеватель (посредине) со своими братьями. Гобелен Байё. XI век

Но и у церковных судов хватало дел – иски о клевете, лжесвидетельстве, распространении порочащих слухов, двоеженстве, прелюбодеянии, кровосмешении, расторжении браков, да и вообще практически все, что касалось личной и семейной сферы, было в юрисдикции церкви.

Хотя о роли церкви в английском правосудии надо сказать отдельно.

О конфликте Генриха II с его бывшим лучшим другом Томасом Бекетом, архиепископом Кентерберийским, я уже писала, повторяться не буду. Уточню только, что король не просто так поднял этот вопрос: подсчитано, что в то время каждый шестой житель Англии либо каким-то боком принадлежал к духовному сословию, либо был под юрисдикцией церкви, и что немало священнослужителей, избежавших наказания благодаря своему сану, были виновны в тяжких преступлениях, таких как убийство или изнасилование.

Попытка Генриха II заставить клириков отвечать по всей строгости светского закона успехом не увенчалась, церковь стеной стояла за свои привилегии. Не пошла она и на предложенный королем компромисс, предлагавший за тяжкие преступления лишать священнослужителей сана и передавать их светскому суду, поскольку они перестали быть духовными лицами. Церковные правоведы ему ответили, что лишение сана – уже наказание, следовательно, если человека еще и передать светскому суду, тот его приговорит к повторному наказанию, а никого нельзя дважды наказывать за одно и то же преступление.

Возможно, Генрих и продавил бы этот закон, его поддерживали довольно многие. Но убийство Бекета всколыхнуло всю страну и вызвало такое негодование папы, что на Англию было наложено отлучение. В итоге королю пришлось согласиться на то, что клирики подсудны только церковному суду[68]. Так в английских законах появилась норма Privilegium clericale (Benefit of clergy – «привилегия духовенства»), просуществовавшая до 1827 года. В соответствии с ней священнослужителей (и приравненных к ним лиц) судили церковные суды, по каноническому праву, и даже если их признавали виновными, они отделывались епитимьей или максимум тюрьмой за преступления, которые светских лиц привели бы на виселицу.

Пожалуй, самое интересное здесь то, как именно подсудимые доказывали, что являются клириками. Средние века – паспортов и удостоверений не существует, связь и дорога сами понимаете какие, так что вызвать каких-нибудь свидетелей с другого конца Англии, чтобы те подтвердили рукоположение в сан или постриг, совершенно нереально.

Так что через некоторое время «тестом» на принадлежность к духовенству стало умение читать Библию[69]. При Эдуарде III, в 1352 году, Privilegium clericale была законодательно закреплена, причем на этот раз подробно, с уточнением, что она распространяется не только на самих священнослужителей, но и на светских лиц, находящихся на службе церкви. А также было закреплен и «тест» на принадлежность к духовенству, что создало лазейку для грамотных мирян, которые теперь при обвинении в тяжком преступлении могли объявить себя клириками, доказать свое умение читать на латыни и таким образом избежать смертной казни.

Но и это еще не все. По какой-то причине вскоре закрепилось правило, по которому в качестве теста на грамотность давали читать первый стих 51-го псалма, со временем получивший название «шейный стих» – потому что он мог спасти шею от виселицы. Благодаря этому казни, бывало, избегали даже неграмотные люди, которые просто заучили псалом наизусть и могли изобразить, будто читают его.

Конечно, судьи были не идиоты и были прекрасно осведомлены об этой лазейке. Но английские законы своей излишней суровостью сами нередко подталкивали судей и присяжных к обходным путям. Известны случаи, когда обвиняемых, к которым суд испытывал снисхождение, отправляли обратно в камеру и откладывали слушание, чтобы дать ему возможность выучить нужный псалом и спасти свою жизнь. А бывало и наоборот: когда преступник казался судьям слишком закоренелым, они назначали повторную проверку и требовали прочитать какой-нибудь другой отрывок из Библии, что мог сделать только на самом деле грамотный человек.

«Miserere mei Deus» – 51-й псалом из Псалтири (50-й псалом в русском переводе Библии)

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною.

Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя.

Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. Отврати лицо Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.

Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою.

Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, – я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже.

Облагодетельствуй по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

Женщины, за исключением монахинь, разумеется, не попадали под действие привилегии духовенства, но, во-первых, они вообще реже приговаривались к смерти, а во-вторых, для них были свои собственные лазейки, и прежде всего беременность.

То есть женщина, осужденная за тяжкое преступление, но объявившая себя беременной (вероятность чего подтверждали осматривавшие ее матроны), должна была быть заключена под стражу до окончания родов. Некоторые такие женщины впоследствии действительно были помилованы, но не все. К сожалению, эта тема еще слишком мало изучена, чтобы можно было как-то более-менее уверенно говорить, насколько часто к этому праву прибегали и много ли от него было толку.

Женщина выходит замуж, пока ее муж в плену. XIV век

Другой женской лазейкой была обязанность подчиняться мужу. В тех случаях, когда в преступлении обвинялась супружеская пара, женщине достаточно было сказать, что она выполняла приказы мужа, и этого было достаточно, чтобы ей уже не грозила смертная казнь, да и в целом в зависимости от тяжести преступления и различных обстоятельств ее могли и отпустить. Причем в Англии это правило действовало как минимум вплоть до середины XX века – помню, я очень удивилась, когда, знакомясь с классикой «золотого века английского детектива» (20–30-е годы XX века), встретила там подобные случаи. Даже думала, что авторы это придумали, но нет, оказалось, что они знали, о чем пишут. В Средние века же многие юристы вообще высказывали мнение, что замужняя женщина в принципе недееспособна и, даже если она совершила преступление одна, ответственность должен нести ее муж. Это соблюдалось далеко не везде, и вообще вопрос был спорный и таким и оставался последующие столетия. Но тем не менее это была реальная возможность выпутаться.

Здесь пора вернуться к тому, с чего я начала эту главу – к тому, что в начале высокого Средневековья все европейские страны начали отходить от устаревшего традиционного права и развивать ius commune, которое с появлением университетов стало основой общеевропейской правовой системы. И только Англия пошла своим собственным путем.

Как писал Рауль ван Кенегем[70] в «Рождении английского общего права», это «вероятно, связано с ранним развитием системы судебных приказов и королевских судов, начиная с двенадцатого века, именно в то время, когда влияние новой юридической науки набирало силу на континенте. Если бы это развитие общего права произошло всего несколько десятилетий спустя, не исключено, что новая университетская юридическая наука римского происхождения распространилась бы и в Англии, как это произошло, например, в Нормандии и в Королевстве Сицилия, которые, будучи централизованными монархиями, во многих отношениях были очень похожи на нормандскую Англию».

В общем, к тому времени как до Англии добрались передовые идеи европейских юристов, там уже существовала собственная отлаженная система, которой все были более-менее довольны.

В чем ее особенность? Как всем известно, английское право – прецедентное. Вот, собственно, оно так и возникло – с 1194 года все решения королевских судей и стали записываться в специальные реестры. Сначала на латыни, потом, с 1292 года, – на французском законном языке[71]. Довольно скоро образовалась целая библиотека судебных отчетов – прецедентов, к которым добавились еще и королевские судебные приказы, выдававшиеся как для возбуждения новых дел, так и в ходе уже идущих процессов – с предписанием вызова в суд свидетелей, присяжных и т. п.

А со временем появилось правило, согласно которому судья был обязан следовать решению предыдущего судьи в схожем деле. То есть он должен был трактовать закон так же, как это уже делалось до него. Соответственно, после того как судьи начали рассматривать решения друг друга как обязательный прецедент, донормандская система местных обычаев и законов, различающихся в каждой местности, сама постепенно заменилась новой системой, общей для всей страны. Так и появилось английское «общее право».

Причем судебные отчеты – это вовсе не одно только решение судьи. Обычно в них давалась довольно подробная картина дела, с описанием сути спора, аргументами сторон и предоставленными доказательствам. Поэтому они использовались не только в качестве законодательной базы, но и для обучения будущих юристов, ведь по ним можно было не только понять законы и их интерпретацию, но и увидеть, как проходил судебный процесс.

В 1187 году Ранульф Гланвильский, главный судья при дворе Генриха II, составил первый сборник англо-нормандского права, в котором описал систему судебных приказов. А около 1250 года королевский разъездной судья Генри Брактон на материалах примерно пятисот судебных отчетов составил трактат «О законах и обычаях Англии», в котором описал и систематизировал уже сложившуюся систему английского общего права. Это была самая известная книга по средневековому праву, которую называли «венцом и цветком английской средневековой юриспруденции».

Юристов в Англии тоже готовили не так, как в большинстве континентальных стран. Пусть и считается, что юридический факультет появился в Оксфорде в середине XII века, особой роли он не играл, там изучали только каноническое право. Английские же гражданские юристы были практиками – они проходили обучение в центральных судах, под руководством старших опытных наставников. Делились они на две категории, грубо говоря, одна готовила документы, а другая – представляла стороны в суде. Эти категории меняли названия, частично обменивались функциями, но так и просуществовали до наших дней уже под названиями солиситеров и барристеров.

Впрочем, официально обе эти категории, да и юридические профессии в целом оформились при Эдуарде I (1272–1307), который вообще очень много внимания уделял вопросам законодательства, юриспруденции, права и всего, что с этим связано.

Казнь сожжением. Иллюстрация к «Роману о Фиалке». 1460-е

В начале XIII века в Англии произошло великое событие, во многом определившее ее дальнейшее развитие. После крупного конфликта короля Иоанна Безземельного с баронами и гражданской войны, завершившей его в целом не слишком удачное царствование, восставшие бароны в 1215 году навязали ему подписание документа, получившего название Великая хартия вольностей. Он, конечно, потом от нее отказался, ее три раза переписывали, но при его сыне, Генрихе III, была согласована новая редакция, 1225 года.

Хартия слегка ограничивала королевскую власть, в том числе право на введение новых налогов, и довольно сильно ограничивала королевский и феодальный произвол. А самое главное, хартией было установлено, что «ни один свободный человек не может быть арестован, посажен в тюрьму, лишен своего имущества, вольностей или свободных обычаев, не может быть изгнан, объявлен вне закона или оскорблен каким-нибудь другим способом, и мы не можем возложить на него руку, если это не будет требоваться приговором правильного суда пэров, веденного по законам страны. В суде и справедливости не может быть ни отказа, ни проволочки, ни подкупа».

Кроме того, хартия закрепила некоторые уже сложившиеся нормы наследования и элементы существующей судебной системы, отрегулировала вопросы взимания долгов и передачи земли в лен, расширила подсудность королевскому суду, тем самым снижая значимость суда графства и сеньориальной юрисдикции. И еще по просьбам мелких собственников ограничила количество судебных заседаний в графстве.

При следующих королях Великая хартия вольностей опять дописывалась и переписывалась, но ее основой, настоящей Magna Carta, считается именно версия 1225 года, поскольку именно она первой получила юридический статус закона.

Суд присяжных – когда двенадцать случайным образом выбранных граждан решают, виновен обвиняемый или нет, – это, безусловно, основа основ английского правосудия, со временем зарекомендовавшая себя так хорошо, что была принята на вооружение многими другими странами.

О предпосылках его складывания я уже писала, да и вообще это был процесс очень постепенный. Сначала двенадцать выбранных джентльменов выступали в качестве свидетелей только в земельных спорах в королевских судах, да и то лишь как альтернатива судебного поединка. При Генрихе II эта процедура распространилась на более широкие слои населения и назначалась королевскими судебными приказами. Параллельно в уголовном праве развивался прототип коронерского суда – когда коллегия из местных жителей изучала все предположительные местные преступления и решала, стоит ли вообще передавать их в суд.

И, по-видимому, работа таких жюри себя хорошо зарекомендовала, потому что во второй половине XII века все больше обвиняемых просили заменить им Божий суд «судом соотечественников», то есть – свидетельскими показаниями двенадцати соседей. Что в общем-то законом было не запрещено, потому что подобная система существовала еще в англосаксонском праве.

А в 1215 году события резко ускорились. Четвертый Латеранский собор запретил духовенству участвовать в Божьих судах, назвав их языческой варварской традицией. И хотя официально ордалии и судебные поединки никто не отменял и они очень редко, но продолжали все же использоваться еще несколько веков, фактически Божьему суду пришел конец. Для широких слоев средневекового общества осуждение церкви имело определяющее значение.

В Англии это вообще привело к правовому кризису – ситуация осложнялась тем, что как раз шла война между Иоанном Безземельным и баронами, а после его смерти в 1216 году на престол вступил девятилетний Генрих III, от которого тоже трудно было ожидать каких-то серьезных попыток урегулировать сложившуюся в уголовном праве ситуацию.

В итоге к 1219 году система дала сбой и практически остановилась. Божьи суды не проводились, а другие способы установления истины в законе прописаны не были. Все, что смог предложить Королевский совет, – это отпустить обвиняемых в легких преступлениях, чтобы они не занимали место в тюрьмах и не отвлекали судей, а с обвиняемыми в преступлениях средней тяжести самим как-нибудь разобраться, с кем стоит возиться, а кто, скорее всего, невиновен.

Судьи оказались перед дилеммой – брать на себя ответственность или попытаться как-то ее на кого-то переложить. Конечно, уже был какой-никакой континентальный опыт, ведь там в светское право уже внедрялись элементы инквизиционного процесса и вместо ордалий ведущую роль стали играть признание обвиняемого и показания свидетелей, в том числе и полученные под пытками.

Но в Англии же была традиция прецедентного права! Так что континентальный опыт им не годился. Зато вполне подходила возможность развить уже существующую систему показаний под присягой двенадцати свидетелей. Обвиняемым стало предлагаться отдать себя на «суд своей страны», а учитывая, что альтернативой в существующей ситуации было в основном бессрочное тюремное заключение, большинство соглашалось. Присяжные должны были выносить решение на основании морали, справедливости и милосердия, объяснять его причины суду они были не обязаны. После принятия Вестминстерского статута 1285 года для присяжных был установлен имущественный ценз, который потом периодически пересматривался.

По сути, первое время расследование сами присяжные и проводили – они расспрашивали соседей, изучали улики, совещались между собой… Но учитывая, что все они были местными жителями, довольно быстро стало ясно, что и предрассудки у них тоже могут быть общие, не говоря уж о личных счетах с обвиняемым, поэтому уже в середине XIII века подсудимым дали возможность отвода тех присяжных, которые казались им подозрительными.

Сначала решение принималось простым большинством голосов, но с 1367 года судьи стали требовать единогласного решения или хотя бы абсолютного большинства. Объяснялось это тем, что жюри присяжных в данном случае выступает альтернативой Божьего суда, то есть глас народа – глас Божий, и он должен быть так же убедителен.

Добавлю, что присяжные только решали, виновен обвиняемый или невиновен, а приговор выносил все же судья. Но поскольку судьи приезжали в каждый округ очень ненадолго, мнение присяжных было решающим – суд вершился очень быстро, и судье не было никакого резона возражать. Статистика Нориджа, административного центра Норфолка, показывает, что в XIV веке в среднем за день судили 46 человек, то есть на каждого подсудимого отводилось не больше 15 минут. А в 1316 году за два дня, 15 и 16 марта, как-то раз рассмотрели 142 дела. Ясно, что сам суд был уже в основном формальностью, следствие проводилось заранее, и присяжные были уже знакомы со всеми материалами дела.

Стоит вспомнить, что презумпции невиновности по-прежнему не существовало, и доказать следовало не вину обвиняемого, а его невиновность. Поэтому в инквизиционной процедуре не гнушались пыткой, и на континенте именно с ее помощью получали большую часть признаний и свидетельских показаний вплоть до XX века.

В Англии же пытка как-то не прижилась. Были очень жестокие казни и увечья вроде отрезания ушей в качестве наказания, были закрытые дела о государственной измене, где использовали любые методы, были злоупотребления, но в обычном светском уголовном праве пытки никогда не были официально разрешены.

Однако не надо думать, что англичане были белые и пушистые. У них существовала своя не менее жестокая альтернатива, тоже напрямую связанная с презумпцией виновности. Поскольку суд присяжных считался чем-то вроде аналога Божьего суда, обвиняемый должен был дать добровольное согласие на эту процедуру. Но что делать, если он откажется? В самом начале была лишь одна альтернатива – продолжать сидеть в заключении. Но, видимо, слишком многие ею пользовались, потому что в 1275 году обычная тюрьма для таких обвиняемых была заменена на тюрьму строгого режима. А еще через некоторое время для отказывающихся от суда присяжных появилось «испытание болью».

Испытание болью

Мужчина или женщина должны быть заключены в тюрьму и помещены там в какое-нибудь низкое и темное помещение, где они должны лежать голыми на спине на голой земле. Одна рука должна быть привязана шнуром к одной стене, а другая – к другой. То же самое будет сделано с их ногами, и на их тела будут возложены железо и камень – столько, сколько они смогут выдержать и даже больше… На следующий день они должны съесть три куска ячменного хлеба без всякого питья. На второй день они должны трижды пить воду, которая находится рядом с тюрьмой (кроме проточной воды), без всякого хлеба, и это будет их пищей, пока они не умрут. Так что они умрут от тяжести, голода и холода.

Сэр Эдвард Кок[72], Institute

Отсечение головы топором. Казнь Эдмунда Бофора. в 1471 году. Миниатюра. XV век

Здесь вполне логично возникает вопрос: почему находились люди, которые готовы были терпеть такую пытку, но не соглашались на суд присяжных? Ответ очень простой: земля и имущество осужденных конфисковывались в казну. Но для этого человека должны были по закону осудить и приговорить. Если же он не соглашался на суд присяжных и умирал от голода или боли, приговора не было, и имущество переходило его наследникам.

Уточню, что речь идет именно об уголовных делах; если человека обвиняли в государственной измене, законы были гораздо жестче.

В 1272 году на трон Англии взошел Эдуард I Длинноногий – один из самых талантливых английских королей, по иронии судьбы получивший прозвище не за свои дела, а за внешность.

В числе прочего он много занимался вопросами закона и порядка, пытался обуздать преступность. При нем были приняты два Вестминстерских статута (1275 и 1285 годов) и Винчестерский статут 1285 года, ужесточившие земельное и уголовное законодательство. Эдуард закрепил права и обязанности городской стражи (причем в таком виде они просуществовали до XIX века), ввел ответственность местных жителей за поимку преступников, а местных феодалов – за безопасность дорог.

Винчестерский статут 1285 года (выдержки). Перевод Е. В. Гутновой. Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы.

I. …отныне каждое графство должно так хорошо охраняться, чтобы немедленно после совершения подобных грабежей и преступлений начиналось бы преследование (виновных) по свежим следам из деревни в деревню, из одной местности в другую.

II. Далее, если это потребуется для изобличения преступников, должно быть произведено расследование сначала лордом в его деревне, затем в сотне и в иммунитетном округе или в графстве, а иногда сразу в двух, трех или четырех графствах, если уголовные преступления совершены на границах (нескольких) графств.

И если жители той или иной местности не пожелают взять на себя поимку преступников, то они будут наказаны тем, что каждая местность, то есть народ, живущий в этой местности, будет считаться ответственной за совершенный грабеж и за возмещение причиненного ущерба… В течение сорока дней жители местности должны взять на себя или ответственность за это преступление, или обязательство представить преступников.

IV. …король приказал, чтобы в больших городах, окруженных стенами, ворота запирались на время от захода до восхода солнца… И город должен охраняться непрерывно в течение всей ночи – от захода солнца до его восхода. И если мимо стражи пройдет какой-либо посторонний человек, он должен быть взят под арест до утра… И если они воспротивятся аресту, то стража должна поднять против них тревожный крик, и те, кто охраняют город, должны начать и вести их преследование по тревоге вместе со всеми жителями города и окрестных поселений…

V. Далее приказано, чтобы большие проезжие дороги, ведущие от одного рыночного местечка к другому, были бы расширены в тех местах, где имеется лес, кусты или канавы так, чтобы там на расстоянии двухсот футов по обе стороны от дороги больше не было канав, подлеска или кустов, в которых мог бы спрятаться близ дороги какой-либо человек, замышляющий преступление. Однако это постановление не распространяется на дубы и другие большие деревья. И если из-за небрежности лорда, своевременно не уничтожившего канав, подлеска и кустов будет совершен грабеж, то лорд будет считаться ответственным за это преступление; а если там произойдет убийство, то лорд уплатит штраф по воле короля…

VI. Далее приказано, чтобы каждый человек имел бы в своем доме вооружение, необходимое для охраны; а именно, каждый человек в возрасте от 15 до 60 лет должен принести присягу в том, что он будет иметь вооружение в соответствии с размерами его земельных владений и движимого имущества: при наличии земли с годовым доходом в 15 фунтов или движимости – на 40 марок – кольчугу, шлем, меч и кинжал; при наличии земли с годовым доходом в 5 фунтов – дублет, железный шлем, меч, кинжал; при наличии земли с годовым доходом от 40 до 100 шиллингов – меч, лук со стрелами и кинжал; а кто имеет годовой земельный доход меньше, чем в 40 шиллингов, обязан иметь алебарду, ножи и прочее мелкое оружие, и кто имеет движимость меньше, чем на сумму в 20 марок, пусть имеет меч, нож и прочее мелкое оружие; а все прочие, живущие вне территории лесных заповедников, должны иметь луки и тонкие стрелы, а в пределах лесных заповедников – луки и короткие утолщенные стрелы. И проверка этого вооружения должна производиться дважды в год… И отныне шерифы и бейлифы, управляющие каким-либо округом или частью лесного заповедника в пределах иммунитетов или вне их, независимо от того, принадлежат ли (эти иммунитеты) большим или малым людям, пусть участвуют вместе со всеми жителями этой местности в преследовании (правонарушителей) по тревоге. И для этого они должны иметь коней и соответствующее оружие…

Убийство в среде клириков. Миниатюра. XIV век

Правда, благие намерения, как известно, не всегда ведут туда, куда хочется. Так и законы Эдуарда не всегда способствовали искоренению преступности. Многие исследователи считают, что ужесточение уголовного законодательства привело к росту оправдательных приговоров, потому что присяжные, выбирая между чрезмерно жестоким наказанием и оправданием, часто склонялись в пользу второго.

Ну и, наконец, еще одним важным нововведением средневекового английского правосудия, дожившим до нашего времени, стал институт мировых судей. Любопытно, что возник институт мировых судей в противовес ставшим чересчур могущественным и коррумпированным шерифам, должности которых в свое время тоже создали в противовес слишком могущественным местным феодалам.

Изначально мировые судьи были местными дворянами, которым волей короля была дана власть держать обвиняемых под стражей до суда и вмешиваться в конфликты для поддержания мира и порядка в графстве. В 1344 году они получили право судить и выносить приговоры, а в 1361 году по очередному Вестминстерскому статуту наконец стали называться мировыми судьями: «[в] каждом графстве Англии для сохранения мира будут назначаться один лорд и три-четыре достойнейших жителя, имеющие какие-нибудь познания в праве». Таковых назначалось несколько достойных джентльменов из числа жителей графства, и они имели право преследовать и арестовывать подозреваемых, держать их под стражей, судить по законам и обычаям королевства и выносить тот приговор, который сочтут наилучшим. То есть совмещали в своих руках полицейскую и судебную власть.

В конце XIV века мировым судьям даже было даровано право в некоторых случаях действовать по краткой процедуре – обходиться без суда присяжных, если они сами готовы были засвидетельствовать факт преступления.

Причем, по-видимому, это было успешное начинание, поскольку появление мировых судей вскоре привело к тому, что суды графств, а потом и суды сотен перестали быть нужны и фактически прекратили свое существование. Хотя формально их упразднили только в XIX веке. Да и выездные суды больше не требовались, король контролировал правосудие через судебные приказы и мировых судей.

Для начала надо сказать несколько слов о репутации, иначе многое в приводимых примерах уголовных дел будет не совсем понятно.

Значение репутации в средневековом обществе трудно переоценить. Уровень грамотности, даже в Англии, был отнюдь не стопроцентный, письменное фиксирование всех сделок развивалось очень медленно, и когда люди о чем-то договаривались, главным гарантом каждого выступала его репутация.

Да и перед законом, в отличие от нашего времени, люди не были равны! Слово порядочного человека стоило гораздо дороже слова человека с дурной репутацией. Не только в Англии – это было повсеместно. Например, во Франции адвокаты в случае наговора на их клиента со стороны уже осужденных преступников вовсю привлекали свидетелей, чтобы доказать порядочность своего клиента, и тогда в глазах судей его слово действительно значило больше, чем слова людей, уже признанных злодеями.

В тех ситуациях, когда суды требовали от истца и ответчика предоставить поручителей, имелись в виду тоже люди с хорошей репутацией, потому что ручались они именно ею. И, наконец, я уже писала, что со временем был принят закон, по которому в случае назначения ордалий, после прохождения проверки водой и признания невиновными, людей с хорошей репутацией отпускали, а с плохой – изгоняли. На всякий случай. Явно король тоже верил репутации больше, чем весьма сомнительной процедуре Божьего суда.

И уж тем более репутация имела значение, когда человек сам оказывался в роли обвиняемого! Люди, своим поведением вызывавшие раздражение в обществе, с большей вероятностью могли получить обвинительный приговор, чем те, кто все это время был добрым соседом. Ведь не надо забывать, что пока испытывали ордалиями, этим руководил местный священник и местные чиновники, хорошо знавшие репутацию всех жителей. А уж суд присяжных и вовсе состоял фактически из соседей обвиняемого. Хуже всего приходилось людям пришлым: их признавали виновными гораздо чаще – просто потому, что их никто не знал и за их репутацию некому было поручиться.

Как можно было стать «человеком с дурной репутацией»? Средневековые проповеди, сборники советов, руководства по покаянию, баллады, законы, юридические трактаты, судебные протоколы, постановления городов и гильдий полны рассуждениями о том, «что такое хорошо, а что такое плохо». Но на практике, чтобы прослыть совсем уж недостойным членом общества, конечно, надо было постараться, люди обычно снисходительны к тем, кого они давно знают, и склонны прощать им мелкие слабости. Поэтому объяснить, по какому принципу те же присяжные принимали решение об оправдании или осуждении и какое поведение выводило человека за рамки терпимости сообщества, в принципе невозможно. Пределы терпимости в разных местах и в разные годы были разные. Да и от преступления тоже многое зависело.

Не могу обойти вниманием такой любопытный момент: в средневековых судебных записях женщин, осужденных за различные преступления, в том числе воровство, нередко продолжают называть «честная женщина». Такой вот нонсенс.

Но в те времена это никому не казалось странным – такое отношение вытекало из положения женщины в целом и ее прав и обязанностей в глазах общества. Это от мужчины могли в разные периоды требовать то одних, то других качеств, а женщину всегда оценивали в первую очередь с точки зрения ее порядочности в сексуальном плане. Поэтому, какие бы преступления женщина ни совершила, если у нее не было любовников, если она хранила целомудрие или была верной женой и даже если она жила во внебрачной связи, но с одним-единственным мужчиной – она все равно нередко оставалась в глазах общества «честной женщиной». И суд по этой причине мог проявить к ней снисхождение.

Убийство должностного лица. Миниатюра. XV век

Поэтому, когда женщина оказывалась замешана в какой-то скандал, ее дальнейшая судьба могла быть напрямую связана с ее поведением. Если соседи и знакомые свидетельствовали в суде, что она добродетельна, преступление могли счесть случайностью, в которой виновата слабость женской натуры. А распутница в глазах общества была порочна по определению, следовательно, способна на любое преступление и опасна для общества. Тут пощады ждать не приходилось.

В общем, Шипионе Баргальи, один из последних новеллистов эпохи Возрождения, не зря писал в одной из своих новелл: «Она твердо верила, что сохранила честь свою незапятнанной, полагая, видимо, как то делают ныне очень многие, что честь целиком исчерпывается сведениями, которыми располагают о жизни и нравах человека его соседи, и мнением, которое они о нем составляют».

Законы в те времена были жестокие, многие преступления карались смертной казнью или тяжкими увечьями. Кстати, был такой случай (наверняка не единичный), когда одному горожанину лошадь откусила ухо. Так он подал прошение властям, чтобы ему выдали об этом официальную бумагу.

Потому что мало ли – вдруг он попадет в неприятную ситуацию где-то далеко от родного дома, где его плохо знают. Подумают, что он лишился уха за какое-то преступление, и он сразу окажется человеком с дурной репутацией, что чревато окончанием жизни на виселице.

Впрочем, не только в нашей стране суровость законов часто компенсировалась необязательностью их выполнения. Про то, что почти все решившиеся на Божий суд проходили ордалии успешно и почему так получалось, я уже писала. Разумеется, у суда присяжных процент оправдательных приговоров был гораздо ниже, но тут опять же напоминаю, что Божий суд назначался только в самом крайнем случае, и таковых было на всю страну максимум несколько десятков в год, тогда как суд присяжных разбирал все уголовные дела.

«В период с 1300 по 1348 год, в ходе опроса, проведенного в пяти округах и включавшего 16 365 уголовных обвинений, среднее число обвинительных приговоров составило 25 процентов», – пишет Барбара Ханавальт[73]. Цифра достаточно невелика, ведь не надо забывать, что коронерское жюри еще до суда отсеивало всех, кого, по их мнению, схватили по ошибке, и осуждали 25 % от числа тех, кого на предварительном слушании уже сочли подозрительными.

Добавлю, чтобы не возвращаться к этой теме, что, когда судили духовенство, обвинительный приговор выносился уже не в 25 %, а в 64 % случаев. Объяснение этому простое: присяжным не было необходимости их щадить, поскольку все прекрасно знали, что они воспользуются привилегией духовенства и наказание им будет назначать церковный суд, а следовательно, виселица или увечье им не грозят. Поэтому в ситуациях, когда мирянина бы пожалели, учли молодость и другие смягчающие обстоятельства и оправдали (потому что с альтернативами было туго – или повесить, или отпустить, третьего не дано), клирика спокойно признавали виновным. Тем более что духовенство редко судили за мелкие преступления, в основном, судя по судебным реестрам, их обвиняли в грабежах и кражах со взломом. Процент судимых за убийства и изнасилования у клириков был примерно такой же, как у мирян.

Это вообще очень интересная тема, потому что, с одной стороны, можно предположить, что эти 64 % и есть реальная цифра виновных. То есть в случаях с мирянами присяжные по разным соображениям, но в основном из-за чрезмерной жестокости наказаний, оправдывали больше половины виновных. А с другой стороны, все та же привилегия духовенства, от которой английские власти сумели окончательно избавиться только в XVI веке, после Реформации, приводила к тому, что некоторые предусмотрительные профессиональные преступники действительно формально работали где-то при церквях, чтобы иметь иммунитет против виселицы. Плюс любые образованные преступники тоже пользовались этой привилегией, причисляя себя к духовенству и таким образом избегая высшей меры.

Возглавляла список тяжких преступлений, конечно же, государственная измена. На нее даже привилегия духовенства не распространялась. Фактически это первое преступление, которое вообще стало считаться тяжким – его отделили от остальных еще при англосаксонских королях. Нормандская династия была с ними в этом полностью согласна, поэтому в дальнейшем законы о государственной измене только ужесточались.

Периодически доходило до абсурда: обвинение в измене выдвигалось за все, что хоть как-то умаляло достоинство короля или его прерогативы. Например, в 1348 году, в правление Эдуарда III, некий сэр Джон Герберг был признан предателем, хотя по сути то, чем он занимался, было просто разбоем на большой дороге. Однако суд постановил, что, раз он использовал доспехи и оружие и требовал с захваченных людей выкуп, это было не просто разбоем, а ведением несанкционированной войны, следовательно, он «узурпировал, нарушив королевское величие, королевскую власть». С другой стороны, иногда у короля просто не было других возможностей справиться с распоясавшимися баронами и рыцарями, потому что по обычным уголовным статьям осудить их было слишком сложно.

Сожжение еретиков. Миниатюра. XIV век

Но иногда короли действительно злоупотребляли статьей об измене: еще раньше, в правление Эдуарда II, печально известного своей любовью к фаворитам, которая привела его к злоупотреблениям, конфликту с женой и сыном, войне с баронами и, наконец, к подозрительной смерти, по статье об измене вообще хватали всех, кто вызвал королевскую немилость или на чьи земли позарились эти самые фавориты.

В правление Эдуарда III, когда он наводил порядок в королевстве после «черной смерти», наконец был принят Статут об измене 1352 года, который до сих пор смущает и историков, и юристов, потому что он умудряется, с одной стороны, сузить и точнее сформулировать понятие измены, но одновременно его расширить. Убрать бардак и злоупотребления в этом вопросе, но при этом дать королевской власти новые возможности в борьбе против баронов.

Статут 1352 года разделил государственную измену на две группы: «высшая измена» и «малая измена», которая по существу была обычным уголовным преступлением, содержащим в себе нарушение клятвы или присяги, приносимой своему господину.

Так, по Статуту об измене «высшей изменой» стали считаться:

1) замышление убийства или убийство короля, королевы, их старшего сына и наследника;

2) изнасилование королевы, старшей незамужней дочери короля или жены его старшего сына и наследника;

3) восстание против короля или оказание помощи врагам короля внутри или вне страны;

4) подделка большой или малой королевской печати, подделка королевской монеты или ввоз в страну фальшивых монет;

5) убийство канцлера, казначея или любого королевского судьи.

«Малой изменой» являлось: убийство слугой господина, убийство женой мужа и убийство мирянином или клириком вышестоящего прелата. Плюс Статут оговаривал, что список преступлений, квалифицируемых как измена, может быть расширен, но только специальным актом короля или парламента.

Ну и собственно, возможно самое главное, из-за чего этот Статут активно приветствовали и бароны, и более широкие слои населения, – конфискация имущества преступника в пользу короны могла производиться только в случае «высшей измены».

Статистика, собранная Барбарой Ханавальт, показывает, что самый высокий процент обвинительных приговоров был именно по статье о государственной измене и шпионаже – 87 %. Фальшивомонетчиков приговаривали тоже довольно часто – в 47 % случаев. Впрочем, тут надо отметить, что большинство обвиняемых по этим статьям были людьми пришлыми, не местными, поэтому присяжные не могли сделать им скидку за хорошую репутацию. Да и вообще в Средние века чужаков нигде не любили, а уж в Англии – особенно.

За «высшую измену», как я уже писала, казнили максимально жестоко, буквально разрывая человека на части. Или в лучшем случае четвертуя. Голову потом выставляли на всеобщее обозрение для устрашения. Иногда могли приговор смягчить и просто повесить или (если речь шла о человеке знатном) отрубить голову. Женщинам оказывали снисхождение – их сжигали, как за обычное уголовное преступление.

Из уголовных преступлений самым тяжким, разумеется, было убийство. В англосаксонские времена за убийство полагалась кровная месть, причем за смерть равного убивали только самого убийцу, а за человека более высокого положения следовало убить целую толпу народу – такая была «тарифная сетка». Потом короли постарались максимально заменить кровную месть штрафами, а в нормандские времена за убийство вновь стали казнить. Это совпало с развитием идей «общественного блага», когда и власть, и общество начали осознавать, что убийство – это не только проблема жертвы и его родни, но и социально опасное деяние, с которым надо бороться.

С чем еще долго все оставалось совсем плохо, так это с классификацией убийств и дифференциацией наказаний. Вплоть до конца XII века было просто убийство и все, а как убили, почему, зачем, по какой причине, намеренно или случайно, не имело значения. Своя логика в этом была: убийство считалось делом семейным, и семья должна была получить выкуп за кровь своего родственника в любом случае: какая им разница, как и почему он был убит.

Дело слегка сдвинулось с мертвой точки после нормандского завоевания, потому что у нормандцев не было в Англии родни, которая подала бы в суд и потребовала справедливости и выкупа за кровь, поэтому эту обязанность взяла на себя корона. А в 1187 году Ранульф Гланвильский составил трактат «О законах и обычаях Англии», где разделил убийства на открытые и тайные. Под открытыми имелись в виду те, что произошли на глазах у свидетелей, или личность убийцы еще по какой-то причине сразу была известна. А тайные – это те, в которых есть труп, но кто убил, непонятно. Суть была вот в чем: за тайное убийство по-прежнему мог подавать в суд только близкий родственник жертвы, а в случае открытого убийства – практически любой, кто знал жертву.

Убийство каралось смертной казнью, но, судя по судебной статистике, приговаривали к ней не так уж часто. Барбара Ханавальт в своем исследовании, основанном на статистике первой половины XIV века, пишет, что обвинительный приговор выносился только в 12 % случаев. За воровство, например, выносили вердикт «виновен» почти в два раза чаще, хотя, если кража была крупная, расплата была как за убийство – все та же смертная казнь.

Но тут надо понимать средневековую психологию. Кражи, а тем более ограбления или тем более вооруженный грабеж на дороге – это угроза благополучию общины. А убийство чаще всего – результат какой-то личной разборки между двумя людьми. Из-за чего убивали? Из-за того же, что и сейчас – деньги, ревность, ненависть, любовь. Плюс бытовуха – пьяные драки, супружеские ссоры. И, наконец, случайные убийства – задавили лошадью, неудачно толкнули, случайный выстрел и т. п.

По статистике, почти в половине рассматриваемых судами случаев убийца и жертва были соседями или просто хорошо знакомыми людьми из одной деревни. Треть жила в соседних населенных пунктах. То есть понятно, что люди знали друг друга и убивали не потому, что любили убивать, а из-за каких-то личных счетов, не опасных для окружающих. Здесь напомню, что речь о Средневековье, когда половина детей не доживала до половой зрелости, множество женщин умирали при родах, особенно первых, и одна эпидемия сменялась другой. Так что люди спокойнее относились к самому факту смерти – на все воля Божия.

Однако здесь надо упомянуть один важный момент. Все по той же статистике, собранной Барбарой Ханавальт, убийца и жертва были членами одной семьи только в 8 % коронерских расследований и в 2 % убийств, дошедших до суда. В основном это были убийства мужем жены, женой мужа и драки между братьями со смертельным исходом. К слову об укоренившемся из литературы и сериалов мнении, что мужья могли безнаказанно убивать жен – нет, за убийство жены полагалась все та же виселица.

Авимелех нанимает банду бродяг и наемников и убивает своих братьев. Миниатюра. Библия Мациевского. XIII век

Около трети всех убийств в сельской местности и около четверти в городах произошли в доме жертвы, обычно в связи с кражей со взломом. Почти все убийства в лесах и на королевских дорогах случились в результате грабежа, когда жертва начинала сопротивляться. Но большинство случаев насилия со смертельным исходом все же происходило на улицах – так, в Лондоне таких был 61 %, в сельской местности – около 50 %, в небольших городах – что-то среднее между ними. И как нетрудно догадаться, причиной были вышедшие из-под контроля ссоры – их упоминают 84 % городских и 60 % сельских протоколов. В деревне часто ссорились из-за границ земельных участков, урожая, выпаса животных, в городах – не могли поделить дорогу: все ведь помнят, какими узкими были городские улицы. Хватались за оружие и… Вряд ли стоит напоминать, что средневековая медицина была далека от современной.

И опять же, в отличие от стереотипа, сформированного массовой культурой, убивали в этих ссорах обычно не мечом. Боевое оружие (мечи, копья, луки, арбалеты) упомянуты в 12 % случаев. В 73 % раны наносились ножами и кинжалами, в 27 % – посохами, в 18 % – всяким подручным инструментом. Если все сложить, получается больше чем 100 %, но это просто потому, что нередко в драке использовалось не одно, а два или несколько видов оружия.

Суровее всего присяжные относились к убийствам при ограблении и краже со взломом – тут преступникам трудно было рассчитывать на снисхождение. Это было общественно опасное деяние, и каждый присяжный знал, что оно касается и его, и вообще всей общины. Очень серьезно относились к отравлениям – к XVI веку за него даже стали приговаривать к более суровой казни, чем обычное повешение или сжигание. А вот к убийствам в результате ссор относились снисходительно, потому что не опасались какого-то продолжения.

И вот тут надо отдельно остановиться на важной проблеме средневекового английского правосудия: оно не делало различий между предумышленным и непредумышленным убийством. Собственно, именно это и можно назвать главной причиной такого маленького процента обвинительных приговоров в делах об убийстве. Потому что закон различия не делал, но присяжные-то понимали, что между ними большая разница.

Уже к началу XIII века суд присяжных явно стал учитывать, что убийство может быть результатом несчастного случая, самообороны или провокации, и выносить решение, учитывая факт наличия или отсутствия злого умысла.

Конечно, нельзя сказать, что государственная машина была совсем уж бездушной и не учитывала смягчающие обстоятельства. За убийство, предумышленное или нет, была положена смертная казнь, но осужденный мог подать апелляцию и получить помилование. В 1347 году палата общин даже жаловалась на слишком частые помилования, которые, по ее мнению, развращали общество: «В королевстве совершается и совершается множество убийств, ранений, грабежей, убийств, изнасилований и других преступлений и злодеяний, которым нет числа, потому что злодеям выдаются хартии о помиловании… к великому уничтожению народа. Пусть королю будет угодно предусмотреть средство правовой защиты посредством закона… и распорядиться, чтобы хартии о помиловании не выдавались без согласия парламента». Но тут надо понимать, что уже шла Столетняя война и обстановка в королевстве сильно осложнилась из-за поведения возвращавшихся с континента солдат, которые убивали особенно легко.

Но в любом случае помилование – это была не всегда успешная, но всегда довольно долгая процедура. Быстрые суды, после которых сразу вешают, – тоже продукт массовой культуры. В действительности судебное следствие, а потом апелляция иногда длились месяцами! К тому же в ожидании помилования осужденные сидели в тюрьме и занимали место. Поэтому когда местные суды присяжных стали брать на себя отсеивание неопасных, по их мнению, убийц, практически все вздохнули с облегчением.

Со временем это законодательно оформили, дав присяжным официальное право «оправдать подсудимого на основе совести, даже если он технически виновен». Это стало очень распространенной практикой, и судебные архивы показывают, что когда убийства, пусть пока еще и не совсем официально, разделили на «со злым умыслом» и «без злого умысла», во втором случае подавляющее большинство приговоров были оправдательные, а при обвинениях в злом умысле на виселицу отправлялось примерно 50 % обвиняемых.

Трактовка злого умысла вообще сам по себе интересный вопрос, юристы позднего Средневековья и Возрождения не раз его рассматривали. Окончательно он был решен только в 1578 году, когда рассматривалось дело некого Джона Сондерса. Он хотел убить жену и дал ей отравленное яблоко. Но она отдала яблоко ребенку, который съел его и умер. Технически Сондерс получался виноватым только в непредумышленном убийстве, ведь жена осталась жива, а смерть ребенка он не планировал, так случайно вышло. Но поскольку он видел, что жена отдала яблоко ребенку, и не помешал ей, присяжные приговорили его по полной программе. Сформулировали так: лицо, намеренно совершившее акт насилия, должно принять на себя последствия любой ошибки или неправильного применения силы.

Убийство. Миниатюра. XIV век

В XVI веке, когда участились уличные драки и опасные глупые шутки, это была очень актуальная поправка. Юристы поясняли, что, например, если человек охотился, а случайно попал в человека – это непреднамеренное убийство без злого умысла. А вот если он браконьерил и случайно убил кого-то – тогда со злым умыслом. Или если кинул камень через забор и попал в человека – это тоже злой умысел, потому что надо понимать, что за забором могут быть люди.

Исследователи из Кембриджского университета под руководством криминолога Мануэля Айснера несколько лет назад собрали из коронерских документов информацию о 142 убийствах, совершенных на территории Лондона в период с 1300 по 1340 год. И даже сделали две интерактивные карты Лондона[74] (одна 1270 года, другая 1572 года, карт XIV века не нашлось), на которых указали, где эти убийства произошли. Карты очень интересные, там можно отсортировать преступления по разным параметрам, а также посмотреть статистику по ним, вынесенную в таблицы.

Некоторые данные оттуда я тоже перескажу, местами буду цитировать статью Вадима Скумбриева «Статистика убийств в средневековом Лондоне», потому что он уже практически все с кембриджского сайта перевел на русский и было бы глупо с моей стороны заново делать то же самое.

Итак, в среднем за год в Лондоне убивали от 13 до 22 человек. «Это примерно 20 случаев на 100 000 населения – для сравнения, в Лондоне в 2017 году этот показатель был равен 1,2, в Москве – 2,5, а в Нью-Йорке – 3,4». Показатель этот очень условный и ни о чем не говорит, что уже можно понять по тому, насколько быстро умирали после ранений.

Сразу же – 32.4 %

Меньше чем через 2 часа – 6.3 %

Через 2–6 часов – 9.2 %

Через 6–12 часов – 4.2 %

Через 12–24 часа – 7.7 %

В течение двух дней – 6.3 %

В течение 3–4 дней – 7.0 %

В течение 5–6 дней – 6.3 %

Через неделю – 4.2 %

Через 2–4 недели – 10.6 %

Больше чем через месяц – 3.5 %

И еще у 2.1 % время не указано.

Это вполне естественные цифры – пусть средневековая медицина и не была такой дикой, как ее любят изображать, а хирургия вообще достигла достаточно высокого уровня, но антибиотиков не было, с асептикой и антисептикой все было очень плохо, а бедным людям вообще чаще всего приходилось полагаться только на волю Божию и свой крепкий организм.

Стража хватает любовников. Миниатюра. XIII век

Собственно, эта статистика в том числе очень понятно объясняет, что процент убийств на 100 тысяч населения был значительно выше, чем сейчас, не только из-за высокой агрессивности населения, наличия оружия у каждого мужчины и сильных классовых противоречий. Просто в наше время совсем другой уровень медицины, и теперь почти всех, кто не умирает на месте, то есть 60–70 % раненых, врачи спасают.

К тому же надо учитывать, что хотя в Средние века было больше убийств, но зато меньше других тяжких преступлений, от которых страдают современные города, плюс убийства были в основном без отягчающих обстоятельств вроде пыток, расчлененки, изнасилований и тому подобного. К сожалению, именно по причинам преступлений на сайте нет сводной статистики, но, если открыть и посмотреть описания, становится ясно, что подавляющее большинство убийств происходило в пылу ссоры, гнева или от страха.

Кастрация преступника. Миниатюра. 1298

Поэтому неудивительно, что большая часть преступлений происходила «на оживленных улицах, площадях, рынках и пристанях (68 %). В целом места более-менее рассыпаны по городу, но можно выделить пару злачных мест: это участок Чипсайда, один из коммерческих центров города, забитый торговцами; и второй участок на западе города – улицы вокруг треугольника Грейсчерч-стрит, Ломбард-стрит[75] и Корнхилл-стрит – тоже коммерческий центр, включающий основные перекрестки между транспортными артериями Север – Юг и Восток – Запад, проходящими через Лондон… Около 21 % всех убийств произошло на частной территории».

Из общественных помещений, естественно, лидирует таверна – 4,2 %. Немного, скажем прямо! В Новое время, с ростом популярности крепких напитков, этот процент вырастет. Еще 8,5 % убийств происходили в доме преступника, а 7 % – в доме жертвы (в том числе связанные с кражами со взломом).

Поскольку это коронерские документы, а не вердикты присяжных, то там указаны не убийцы, а подозреваемые, но что касается их половой принадлежности, то все ясно как день: 92 % подозреваемых и их сообщников – мужчины, 8 % – женщины. Причем только 4 женщины были единственными подозреваемыми по своему делу: одна избила до смерти мальчика-вора, одна зарезала любовника, одна утопила новорожденного, и еще одна убила другую женщину в ссоре.

«Около трети всех случаев касались двух или более подозреваемых; в семи случаях были привлечены пять или более преступников. Коллегами по преступному ремеслу обычно были братья (5 случаев) или другие члены семьи; коллеги по бизнесу (4 случая); слуги, помогающие своему хозяину».

Что касается социального состава преступников, то он во многом соответствует таковому в уже разобранных выше сельских преступлениях. В основном приличные горожане убивали других приличных горожан, иногда убийцами были слуги, хотя несколько преступлений и совершили маргиналы: «Пятеро были определены как принадлежащие к высшим эшелонам общества: рыцарь, камергер, два эсквайра и богатый торговец… Самая большая категория (42 случая) – это, разумеется, цеховики: ювелиры (5 случаев), пекари (3 случая), портные (3 случая), торговцы рыбой (3 случая), пивовары, плотники, сапожники, домочадцы и кожевники (по 2 случая каждый); 15 преступников описываются как слуги, но в некоторых случаях они могли действовать от имени своих хозяев. Хватало и служителей Бога, в том числе три клерка, два капеллана, владелец часовни и священник… Только пять преступников были четко определены как принадлежащие к маргинальным классам Лондона: нищие, карманники и проститутки».

Еще из коронерских документов можно почерпнуть, что 31 % убийств случался с 17 до 20 часов, почти 46 % – с 20 до 22 часов и почти 10 % – с 22 до 2 ночи. Еще 8, 5 % были совершены неизвестно когда, но, по-видимому, в основном тоже в темное время суток. А утром и днем в Лондоне было практически безопасно.

31 % убийств происходил в воскресенье, 21,1 % – в понедельник, остальные относительно равномерно распределялись по другим дням недели.

Орудиями убийств служили:

Длинный нож – 35.9 %

Короткий нож – 20.4 %

Посох – 19.0 %

Меч – 12.0 %

Руки – 7.7 %

Топор – 1.4 %

Утопление – 1.4 %

Лук – 0.7 %

Камень – 0.7 %

Неизвестно – 0.7 %

Данные, как легко можно заметить, примерно соответствуют тем, что приводила Барбара Ханавальт, с поправкой на специфику большого города.

Ну и, наконец, для того чтобы можно было сравнить с цифрами, которые я буду приводить дальше, рассказывая о самозащите, данные о том, в какие части тела наносились раны.

Голова – 35 %

Грудь, область сердца – 23,9 %

Нижняя часть торса – 9,9 %

Руки и кисти – 6,3 %

Горло – 4,9 %

Спина – 2,8 %

Шея – 2,1 %

Ноги – 1,4 %

Множественные раны на разных частях тела – 7,7 %

Другое и неизвестно – 6,3 %

Хотя большая часть убийств в Средние века и совершалась обычными ножами или просто подручными предметами, человеческое любопытство неистребимо, и наверняка многих (меня – точно!) интересует, кто побеждал, если ссорились два человека, у одного из которых меч, а у другого – копье. Или у одного меч, а у другого – алебарда.

К сожалению, по Англии исследования на эту тему не нашлось, но – ура! – обнаружилась работа Пьера-Анри Баса на основе французских источников. Да, это другой регион, но, учитывая специфику темы – не законы, а именно применение оружия, – скорее всего, в Англии статистика была примерно такая же.

Исследование Баса достаточно практического свойства. Он член Французской федерации исторических европейских боевых искусств FFAMHE, практикующий фехтовальщик и создатель и президент ассоциации REGHT. С другой стороны, он профессор средневековой истории, специализирующийся на судебных источниках и исследованиях книг о боях, а также различиях между теориями и боевыми практиками с XIV по XVI век. Как лектор, он читал в Парижском университете курс о рыцарских искусствах.

Бас, как практик, изучающий средневековые и ренессансные трактаты по фехтованию (у нас их принято называть фехтбухами[76]), выделил в них ряд приемов, когда противники используют разное оружие или вообще бросают друг в друга шляпы и другие предметы.

Надо понимать, что фехтбух – это пособие для обучения под руководством профессионала, а не учебник, который нужно читать от и до. Мастер не обязательно учил всех учеников одинаково, к нему приходили люди разного уровня мастерства и с разными целями. В основном фехтбухи посвящены подготовке учеников к дуэлям, поединкам чести и судебным поединкам. То есть к боям один на один, на одинаковом оружии и с целью максимально быстро и надежно убить или вывести из строя противника. У нас в России изучение фехтбухов и их использование пока не очень системное, поэтому их пытаются рассматривать в контексте турниров. Но в европейских и американских федерациях исторических европейских боевых искусств этот вопрос уже много лет как закрыт.

Однако в некоторых фехтбухах есть специальные разделы или отдельные упражнения, посвященные либо упражнениям с затупленным оружием – для «спортивных» поединков в условиях турниров[77]; либо как раз сражениям на разном оружии или с помощью подручных предметов.

Что это за приемы и для чего они нужны, специалистами по европейским боевым искусствам тоже давно изучено – это, так сказать, приемы самообороны. Это на дуэль противника вызывали честь по чести, выбирали одинаковое оружие, а в пьяной драке в таверне или ночью при встрече с грабителями приходилось защищаться тем, что есть под рукой, и от того, что есть у противника.

«Первоначально фехтование – это прежде всего искусство защиты, а уже во вторую очередь – искусство нападения, – пишет Бас. – Почему? Потому что фехтование – это искусство правильного использования оружия, а без оружия невозможно правильно защищаться. Эта идея в равной степени содержится в формулировке Pour la defense et tuicion de leur corps (для защиты и защиты своего тела), оправдывающий применение оружия в судебных источниках».

И вот для того, чтобы рассмотреть, был ли от этих приемов толк на практике, Бас изучил письма о помиловании – это судебные документы, выданные французскими королями и бургундскими герцогами в ответ на апелляцию приговоренных за убийство. В них содержатся данные о причинах преступления и о том, как именно оно происходило, включая время суток, участников и свидетелей, а также – что, собственно, и искал в первую очередь Бас – о том, кто какое оружие использовал и какие раны нанес.

Заодно, кстати, Бас говорит, что по этим письмам видно, как сражения происходили на самом деле, а то реконструкция их по фехтбухам не дает реалистичной картины, ведь сейчас спортсмены занимаются с затупленным оружием и в защитных масках, поэтому не боятся травм и в итоге фехтуют не так, как люди, для которых любое попадание могло означать смерть.

Публичная казнь. Миниатюра. XIV век

Впрочем, по-видимому, эта же проблема существовала всегда, ведь ученики мастеров фехтования тоже упражнялись на безопасном оружии. Не зря Джордж Сильвер, английский мастер фехтования конца XVI века, писал, что для того, чтобы сдать экзамен на мастера, человек должен сразиться с тремя лучшими английскими мастерами, тремя храбрыми, но неумелыми людьми и тремя решительными нетрезвыми мужчинами. Логика понятна: такой человек сможет не только к дуэли подготовить, но и научить самозащите против самых разных лиц.

Бас собирал эту статистику в первую очередь, чтобы проверить, насколько реалистичны приемы из фехтбухов и использовались ли они на практике. А для данной книги основной интерес представляет сама статистика как таковая.

Итак, Бас изучил 75 писем о помилованиях, в которых можно было определить, что за оружие использовалось обеими сторонами и какие раны были нанесены. На их основании он разделил все оружие на шесть условных групп:

1) кинжал – то есть разнообразные ножи и кинжалы;

2) дюссак – что-то вроде очень длинного ножа с изогнутым лезвием, как на гравюре;

3) меч – меч или шпага, обычно для одной руки, то есть небольшой длины;

4) алебарда – все древковое оружие для рубящих и колющих ударов, то есть длинное древко с чем-то вроде топора и заостренной пики на конце[78];

5) копье – все древковое для колющих ударов;

6) булава – короткое тяжелое тупое оружие, предназначенное для сокрушающих ударов.

Таблица 1. Статистика по оружию, используемому победителями и проигравшими, %

Вполне логично побеждает алебарда – ею можно и рубить, и колоть, а длинное древко позволяет атаковать на большой дистанции. Судя по статистике, с булавой или дюссаком против нее вообще не было шансов. Зато против нее оказывается удивительно эффективен меч, обладатели которого побеждали человека с алебардой в двух третях случаев. Кроме того, тогда понятно, почему в фехтбухах таких знаменитых мастеров, как Мейер и Тальхоффер, есть специальные приемы, помогающие человеку с дюссаком победить алебардира, – явно к ним приходили с таким вопросом.

Поединок на дюссаках. Гравюра. XVI век

И еще более удивительным кажется эффективность кинжала, тем более что во многих письмах указывалось, что это было не боевое оружие, а просто какой-нибудь нож для резки хлеба. Но, собственно, эта техника в фехтбухах как раз действительно описывается: нужно было резко сократить дистанцию, чтобы длина оружия из преимущества превратилась в недостаток, схватить противника одной рукой, а другой нанести удар кинжалом. Кстати, приемам по бросанию в противника подручных предметов (и уворачивания от них) мастера тоже учили не зря: судя по письмам о помиловании, в тавернах то и дело в драках кидались кружками и горшками, а на улице – камнями или просто комьями земли.

Иногда в этих письмах упоминают и случаи, когда стороны были вооружены несколькими видами оружия. Так, один из обвиняемых сначала пытался ударить противника копьем, потом они схватились на длинных ножах, а в итоге он нанес смертельный удар маленьким кинжальчиком, который носил на поясе.

Но в целом таблица показывает, что прав был мастер фехтования Йоахим Мейер: ни одно оружие на самом деле не имеет серьезного преимущества перед другим, главное – уметь его правильно использовать. Кстати, в письмах о помилованиях немало примеров, когда люди с ножом или кинжалом нападают на людей с мечами и алебардами.

И еще одно важное исследование того же Пьера-Анри Баса, уже на основе 700 с лишним писем о помиловании – о том, в какие места ранили чаще всего (речь по-прежнему об уголовных делах, а не о войнах или дуэлях) и каков был процент летальных исходов.

Таблица 2. Статистика зон поражения, а также смертельных и несмертельных ранений

Видно, что чаще всего били в корпус и голову, но вполне логично самый высокий процент смертельных ранений – при попадании в живот, бока, шею и грудь. Голову, по-видимому, просто не всегда пробивали, она крепкая. Впрочем, там разница в процентах не так уж велика, видно, что единственное более-менее безопасное место, повреждение которого приводили к смерти меньше чем в 1/3 случаев, – это руки.

В таблице не указано, сразу же наступала смерть или нет, но в целом из этих более чем 700 уголовных дел 553 закончились смертью человека, причем в 60 % случаев они умирали не сразу, а через несколько дней, а иногда даже через месяц, уже от загноившейся раны.

Собственно, эта статистика вполне коррелирует с уже приводившейся статистикой по Лондону. Увы, в Средние века раненые умирали гораздо чаще, чем сейчас, что сильно влияло на показатели смертности.

И надо вспомнить еще один достаточно расхожий миф о Средневековье. Очень часто можно встретить утверждения, что детоубийство было обычной практикой и что младенцев убивали якобы не только незамужние женщины, спасающие свою репутацию, но и семьи, которые не могли прокормить лишний рот. Потому что контрацепции толком не было, аборты были опасны (и незаконны), так что единственным реальным способом избавиться от нежеланного ребенка, не рискуя в процессе погибнуть самой, было детоубийство.

Доказательств у этого утверждения нет, кроме ссылок на некоторые раннесредневековые обычаи и обряды отказа от ребенка. Но при внимательном изучении становится ясно, что и в этих случаях речь шла не об убийстве младенца, а о добровольной передаче его в другую семью в качестве раба. Подобная практика существовала еще в античные времена и была совершенно легальной, но широкого распространения никогда не получала, в основном в силу того, о чем я уже писала выше: детская смертность была высокой, поэтому «лишними» дети бывали довольно редко. А вот рабочих рук всегда не хватало, особенно в сельской местности.

Сцена публичной казни. Миниатюра. XV век

С приходом христианства тем более ни о каком лояльном отношении к детоубийству, конечно, не могло идти и речи. Кстати, интересно, что именно это преступление – убийство собственного ребенка – чаще всего разбиралось в церковном суде, возможно потому, что опасность для общественного порядка таких преступниц была невелика, и важнее было добиться не наказания их, а максимального общественного осуждения. Поэтому им обычно назначались (как часть приговора) публичные покаяния, участие в церковных процессиях с атрибутами своего преступления и прочие позорные наказания.

Церковь же следила и за тем, чтобы дети не погибали случайно, а также чтобы детоубийство не маскировалось под случайную смерть. Например, в Англии XIII века уже появился церковный запрет класть младенцев с собой в постель, потому что там существует риск задушить их во сне. Нарушение этого запрета каралось отлучением, то есть убийца в любом случае рисковала получить крайне строгое наказание, даже если злой умысел не будет доказан.

А вот в случае участия в детоубийстве мужчины дело, по-видимому, чаще всего переходило в светскую юрисдикцию. В той же Англии, если женщине удавалось доказать, что она убила ребенка по приказу мужчины (мужа, любовника, отца, брата – учитывая юридическую недееспособность женщины, она действительно могла ссылаться на свое подчиненное положение), он становился ее сообщником и нес ответственность по всей строгости закона.

Впрочем, изучение судебных архивов показывает, что детоубийство было крайне редким преступлением. В бюрократической Англии на радость историкам сохранились полные архивы некоторых графств за несколько веков. И количество дел о детоубийстве в них ничтожно малое – одно на несколько тысяч. Понятно, что не все случаи доходили до суда, и в условиях высокой детской смертности было проще замаскировать убийство под случайность, но надо понимать и то, что жалобу в церковный суд, в отличие от светского, мог подать любой посторонний человек. На смерть ребенка в благополучной семье никто не обратил бы особого внимания, посочувствовали бы и все: Бог дал – Бог взял; а вот неожиданная смерть незаконнорожденного, несомненно, сразу вызывала подозрения у соседей, священника и местных властей. Поэтому малое количество судебных дел действительно свидетельствует о редкости подобного преступления (даже с учетом того, что в статистику не попадали подобные случаи в криминально-маргинальных кругах, где умели их скрывать).

Начиная с высокого Средневековья по всем смертям, в том числе детским, проводилось предварительное расследование, и если посмотреть собранные коронерам данные, хорошо видно, что большинство детских смертей – это типичные несчастные случаи. Дети тонули, падали с деревьев, падали в колодцы, опрокидывали на себя котлы с кипятком. Но это в основном дети уже подросшие, которые как минимум могут ходить. А у младенцев самый высокий процент смертей был от пожара – когда они сгорали в колыбели вместе с домом. И это, безусловно, не тот способ, при помощи которого кому-либо пришло бы в голову избавляться от ребенка. Кстати, статистика опять же показывает, что дети тонули (а это по идее самый надежный способ убийства, которое трудно доказать) не намного чаще, чем взрослые.

Интересно, что в городах детская смертность была ниже, чем в сельской местности, хотя тоже, казалось бы, и скученность там, и толпы, и грязь, и вообще в деревнях дети нужны, это будущие работники, а в городах они в основном обуза. Но все объясняется очень просто: в городах дети большую часть времени были под присмотром, то есть та самая скученность была в данном случае плюсом. Дети редко оставались вне поля зрения взрослых, а просто так на улице гулять их обычно не отпускали, пока не станут постарше. В деревне же родители работали в поле, а дети были предоставлены сами себе или оставались под присмотром старших братьев и сестер, которые сами были тоже еще детьми.

Между прочим, коронеры в своих записях нередко делали заметки: «оставили без присмотра», «никто не присматривал», «плохо опекал» – причем последняя запись касалась пятилетнего ребенка, который недосмотрел за братом в колыбели. Вероятно, эти заметки предназначались для священника – такие дела рассматривали в церковных судах, и за смерть ребенка, пусть и случайную, родителям могли назначить епитимью.

Количество детоубийств в Англии резко выросло во второй половине XVI века, с увеличением численности населения и приходом протестантской морали, и с тех пор неуклонно росло вплоть до XX века. Одинокой женщине стало сложнее прокормить ребенка, а мягкое средневековое отношение к незаконнорожденным и их матерям сменилось на ханжеское неприятие и осуждение. К тому же в XVI веке появилась фактически презумпция виновности – поскольку проще всего было задушить младенца сразу после рождения и выдать его за мертворожденного, теперь женщина, родившая незаконнорожденного ребенка, обязана была предоставить доказательства того, что он родился уже мертвым.

В англосаксонские времена за кражу, как и за убийство, надо было заплатить пострадавшему. Но если вора ловили повторно, могли уже и казнить. Хотя и тогда была возможность откупиться, если семья готова была поручиться за его дальнейшее поведение. Кстати, казнь не означала, что штраф отменяется – его все равно приходилось выплачивать из имущества покойника.

При нормандских королях, как я уже писала, за кражи стали казнить. Вестминстерский статут 1275 года окончательно закрепил введенную еще в XII веке планку в 12 пенсов, разделяющую мелкое и крупное воровство. Однако уже тогда присяжные неохотно выносили обвинительный приговор, считая, что украденные вещи не стоят человеческой жизни.

А вот кража со взломом, то есть с намеренным преступным проникновением в жилой дом, – это совсем другое дело. Такое преступление вызывало у обывателей серьезный страх, тем более что оно нередко сопровождалось физическим насилием, вплоть до убийства. Поэтому за кражи со взломом снисхождения обычно не было.

Еще жестче было отношение к ограблению – открытому нападению на человека с целью насильственного изъятия у него имущества любой ценности. Еще в англосаксонском праве за ограбление требовали возмещения убытков в двойном размере. В позднесредневековой Англии ограбление считалось уголовно наказуемым даже в том случае, если оно провалилось и грабителям не удалось завладеть имуществом. Смертной казнью каралось само применение силы или угроза ее применения. А уж за разбой на дорогах можно было не надеяться ни на какое снисхождение! Присяжные решительно карали разбойников, да и помилование от короля тоже получить было сложно, ведь это преступление считалось наносящим вред государству, поскольку оно мешало свободе передвижения и торговли.

Казнь бретонских рыцарей Пьера и Алена Ру. Хроники Фруассара. 1470

«Те, кому были предъявлены обвинения в простом воровстве, то есть в краже и побеге с чужими вещами, – пишет Барбара Ханавальт, – были осуждены только в 22 процентах случаев… Кражи со взломом с 38-процентным показателем осуждения и грабежи с 31-процентным показателем, по-видимому, были более возмутительными для присяжных… Люди, которые должны были быть в безопасности в своих домах, или путешественники, отправляющиеся по законным делам, подверглись внезапному и неожиданному насилию в результате краж со взломом и грабежей. Присяжные добавляли к официальным протоколам такие пометки, как “сломали стену [или окно] и вошли”, “ворвался в дом ночью”, “под покровом темноты”, “подстерегал в засаде”, что указывает на чувство беспомощности и беззащитности со стороны жертвы и трусость со стороны обвиняемого… Таким образом, имущественные преступления, совершенные скрытно, под покровом темноты, с применением насилия или угрозой его совершения, с большей вероятностью заканчивались осуждением, чем те, которые были связаны с простой кражей. Поджог, умышленное уничтожение имущества в результате пожара, не был распространенным преступлением и приводил к осуждению в 23 процентах случаев».

Интересно, что за такие преступления, как пособничество ворам и грабителям, скупка краденого и укрывательство преступников, суд присяжных выносил обвинительный приговор всего в 5 % случаев. Частично это объясняется тем, что за это полагалось слишком жестокое наказание, часто не соответствовавшее тяжести проступка, особенно в сельской местности, где были другие масштабы преступности, чем в городах. Кроме того, присяжные входили в положение: все друг друга знают, трудно отказать другу или родственнику в услуге, даже если она не совсем законная, а иногда и опасно. И наконец вновь в дело вступал такой фактор, как репутация – по обвинению по таким преступлениям чаще всего строилось на показаниях пойманного и сознавшегося преступника, выдавшего своих сообщников и всех, кто ему так или иначе помогал. Поэтому для присяжных на одной чаше весов были вполне добропорядочные люди, а на другой – обвинения со стороны преступника, человека с дурной репутацией.

А еще присяжные учитывали, что именно было украдено. К воровству еды относились снисходительно, даже если была кража со взломом. К воровству домашнего скота, как ни удивительно, тоже. Укравших домашнюю птицу вообще чаще всего отпускали – как-то присяжные с сомнением относились к идее отрезать ухо за курицу или гуся. Зато среди конокрадов на виселицу отправлялся почти каждый третий!

Еще больше обвинительных приговоров было за воровство предметов домашнего обихода и одежды, но это связано с тем, что их надо было украсть из дома, следовательно, большинство таких дел было о кражах со взломом.

Сексуальное насилие – болезненная для любого общества тема. А в средневековой Европе особенно, потому что христианство придавало сексуальной чистоте особое значение, и жертва изнасилования по определению чувствовала себя грязной, «бракованной» и виноватой в том, что не сохранила важнейшее женское достояние – добродетель.

Вообще вопрос об отношении к сексуальному насилию и его жертвам активно обсуждался теологами еще с античных времен. Раннехристианская церковь носилась с девственностью до такой степени, что некоторые богословы на полном серьезе заявляли, что в Царствие небесное войдут только сохранившие целомудрие (речь шла и о мужчинах, и о женщинах). Поэтому она долгое время и заключением браков не занималась, считая это атавизмом, который постепенно себя изживет и все добрые христиане станут хранить девственность.

Постепенно несостоятельность этих идей стала понятна всем, кроме самых узколобых фанатиков – как минимум потому что никому не хотелось, чтобы добрые христиане вымерли сами собой, не имея возможности размножаться. Церковь взяла вопросы брака, семьи и добродетели в свои руки, провозгласила моногамность, нерасторжимость брака и обязательную супружескую верность. Но сверхтрепетное отношение к женской добродетели все-таки сохранилось.

Неудивительно, что первые, еще раннехристианские дискуссии по вопросу сексуального насилия касались именно девственниц. Страстно верующие юные девы давали обет безбрачия и уходили в монастыри, чтобы пылко молиться Христу, считать себя его невестами и верить во встречу там, на небесах. Для них насилие являлось концом их мира, теряя девственность, они теряли все, ради чего жили.

Греческий теолог IV века Евсевий Эмесский[79] включил в свою книгу, очень повлиявшую на общественное мнение, три поучительных рассказа о девственницах. В двух из них героини покончили с собой, чтобы избежать изнасилования, а третья, Феодора, бежала из тюрьмы, обменявшись одеждой с единоверцем-христианином, который пробрался в ее камеру, чтобы спасти ее жизнь и целомудрие, потому что ей тоже угрожала не только смерть, но и насилие. Они представлены как прекрасные примеры истинно благородных и религиозных женщин, которые скорее умрут от своей собственной руки, чем потеряют девственность. Причем акцент именно такой – ужас изнасилования в этих поучительных историях Евсевия Эмесского и других авторов заключается не в жестокости или возмутительности нападения, а в том факте, что оно делает тела девственниц ущербным товаром, более не пригодным для небесной жертвы.

Поскольку спокойных времен в истории человечества почти не бывало, риск оказаться перед таким выбором был вполне реальным для любой девушки, особенно в позднеантичный и раннесредневековый периоды: набеги варваров и викингов, разбойничьи нападения, гражданские войны создавали такие условия, в которых насилию, бывало, подвергались даже принцессы. Поэтому неудивительно, что отцы церкви долго продолжали спорить, согрешит ли девственница, совершив самоубийство при таких обстоятельствах, ведь потеря целомудрия для нее – все равно что измена небесному жениху, а значит, еще больший грех. Раннехристианские богословы в основном стояли за то, что их вера и жертва достаточно велики, чтобы самоубийство не являлось преступлением. Но уже Блаженный Августин стал возражать против такого подхода и заявил, что бегство от греха не является достаточным мотивом для самоубийства, потому что душевная чистота важнее телесной.

Не тем свято тело, что не повреждены члены его, и не тем, что не загрязнены они никакими прикосновениями. Они могут подвергаться насильственным повреждениям в разных случаях; а бывает, что и врачи, стараясь восстановить здоровье, делают над нами такое, что кажется на первый взгляд ужасным. Повивальная бабка, производя рукою исследование невинности одной девицы, по злому ли умыслу, или по невежеству, или по случайности, уничтожила во время осмотра целость ее. Не думаю, чтобы кто-нибудь был настолько глуп, что подумал бы, будто девица потеряла что-нибудь даже в смысле святости самого тела, хотя целость известного члена и была погублена. Поэтому, пока остается неизменным душевный обет, благодаря которому получило освящение и тело, насилие чужого сладострастия и у самого тела не отнимает святости, которую сохраняет твердая решимость воздержания… Поэтому женщина, безо всякого со своей стороны соизволения насильственно схваченная и обращенная в орудие чужого греха, не имеет в себе ничего, что могла бы наказывать добровольною смертью. А еще менее имеет это прежде, чем такое с нею случится; в последнем случае она совершила бы верное человекоубийство в то время, когда злодейство, притом чужое, еще оставалось под сомнением.

Блаженный Аврелий Августин. «О граде Божьем»

Я не зря так подробно останавливаюсь на этих теоретических спорах касательно девственниц. Вся судебная практика Средневековья показывает, что этот вопрос так и продолжал оставаться определяющим. Попросту говоря, к изнасилованию относились по-настоящему серьезно, только если дело касалось девственниц. Когда на сексуальное насилие жаловались замужние женщины и вдовы, судя по всему, суд присяжных считал, что они дурью маются, это дело церковного суда, и в основном интересовался сопутствующими обстоятельствами, например избиением или другим нанесением вреда здоровью.

Перехожу от теории к практике – в англосаксонской Англии такого понятия, как «изнасилование», в законах долгое время даже не существовало. Было наказание за насильственное похищение девушки (как обычно, караемое штрафом), но о сексуальном насилии не упоминалось. Только во времена правления Альфреда Великого наконец-то появилось юридическое понятие изнасилования и в законах появилось «нападение на женщину с целью совершения полового акта». Причем наказание за него сразу же было очень жестокое – смерть и расчленение. Заодно, кстати, в законах появилось и довольно неожиданное для Средневековья преступление, так сказать, сексуальные домогательства – «похотливые прикосновения к женскому телу». Но за них, естественно, карали не так тяжко, как за изнасилование.

Вильгельм Завоеватель, как я уже писала, не одобрял смертную казнь и предпочитал увечья. Так и наказанием за изнасилование стало лишение преступника глаз и яичек. Как пояснял судья Брактон, «…преступник должен был потерять свои глаза, которые давали ему возможность видеть красоту девушки, из-за которой он желал ее… и яички, которые возбуждали его горячую похоть».

Казнь Эмериго Марселя. Миниатюра. XV век

Что касается процедуры, то Ранульф Гланвильский, главный судья при дворе Генриха II, составивший в 1187 году первый сборник англо-нормандского права, писал: «Женщина, которая пострадала таким образом, должна пойти, сразу после того как дело сделано, в ближайшую деревню и там показать заслуживающим доверия мужчинам нанесенный ей вред, а также любое кровотечение, которое может быть, и любые разрывы ее одежды. Затем она должна сделать то же самое с главой сотни. После этого она должна публично заявить об этом в ближайшем окружном суде».

И вот здесь надо отметить один важный и любопытный момент… Закон формально был на стороне женщины. Она должна была составить иск по всем правилам и подать его в королевский суд. Если же она не подавала иск, дело все равно рассматривалось, но уже по инициативе короны. То есть после заявления об изнасиловании и засвидетельствования его местными властями, подозреваемого судили, даже если жертва не являлась в суд и не подавала официального заявления.

Казнь обвиненных в предательстве Оливье де Клиссона и бретонских рыцарей. Миниатюра. 1470

Но чаще всего отпускали.

Между 1202 и 1276 годами, до принятия Вестминстерского статута 1275 года, в 20 отчетах королевского выездного суда было зарегистрировано только 142 случая изнасилования (для сравнения: убийств – 3492). Причем больше половины (56 %) женщин не стали в итоге подавать иск, хотя за ложное обвинение полагался штраф и тюрьма. Дела, конечно, все равно были возбуждены, но в итоге только 5 насильников по искам короны были признаны виновными. Приговорили их всего лишь к штрафам – высшую меру применяли только по искам самой жертвы.

Из тех, против кого женщины все же подали иск, большинство обвиняемых сбежали и были объявлены вне закона: побег считался признанием вины. Перед судом предстали только 23 человека, из которых 20 были оправданы. Причем из трех осужденных ни один не получил максимального наказания – два оказались клириками и были переданы церковному суду, а один отделался крупным штрафом.

Почти половину обвиняемых отпускали просто потому, что женщины неправильно подали иск. Придирались к юридическому оформлению и аннулировали дело.

Иногда, впрочем, женщины сами были виноваты в том, что судьи и присяжные закрывали дело – это когда они меняли показания в ходе следствия. Этого делать было нельзя ни в коем случае, история должна была повторяться максимально идентично при каждом допросе, при каждой очной ставке с подозреваемым и при каждой экспертизе. Случаи ложных исков с целью женить на себе мужчину или вытянуть из него деньги тоже были, поэтому судьи очень настороженно относились к любым изменениям в показаниях. Поэтому если у женщины был опытный в юридических вопросах консультант, он в первую очередь объяснял ей, что свою историю надо затвердить назубок и повторять каждый раз одинаково. Причем даже если она будет повторяться слово в слово, это только пойдет на пользу – в средневековых судах ценили хорошую подготовленность к процессу и строгость формулировок.

Общая статистика по убийствам и изнасилованиям в XIII веке примерно такова: по обвинениям в убийстве признавались виновными 8 % обвиняемых[80], по изнасилованиям – 6 %. Но при этом большинство убийц казнили, а ни у одного из насильников ничего не отрезали. Учитывая, что суды присяжных вообще серьезно относились к искам об изнасиловании, только если речь шла о девственнице, по меткому выражению одного из исследователей, задачей суда было решить, что важнее – девственная плевра девицы или мужские яички. Поскольку присяжные все были мужчины, нетрудно догадаться, что они обычно выбирали.

Возвращаясь к любопытному моменту, который я предлагала отметить: хотя при нормандских королях закон четко встал на сторону женщины, а общество было против. И эта ситуация сохранялась до XVI века, когда процент обвинительных приговоров за изнасилования резко возрос, а само преступление стало считаться крайне отвратительным.

В Вестминстерском статуте 1275 года власти попытались как-то исправить самые явные недостатки системы. Срок подачи иска для жертв изнасилования увеличили до 40 дней. Было четко объявлено, что преступлением считается изнасилование любой женщины (неважно, девственной или нет) против ее воли и половой контакт с любой несовершеннолетней девочкой[81] с ее согласия или без него. Наказание уже официально дифференцировали, исходя из судебной практики: по иску жертвы оставалось нанесение увечий, а по иску короны – тюремное заключение и штраф.

Но толку опять не было! За следующие десять лет было заведено 37 дел об изнасилованиях, из которых 16 были возбуждены короной и 21 – жертвами насилия. В итоге дел 11 из 21 были либо отвергнуты судом, либо женщины сами забрали свой иск. В целом осудили всего троих из 37, но никто не получил наказания серьезнее, чем штраф.

Убийство Томаса Вудстока, герцога Глостера, в Кале в 1397 году. Миниатюра. 1470

Вторым Вестминстерским статутом 1285 года был уточнен уголовно наказуемый статус изнасилования, и за него стала полагаться смертная казнь, независимо от того, кто подал иск. К тому же отозвать иск после того, как он подан в королевский суд, стало уже нельзя.

И… опять ничего не изменилось. С 1300 по 1348 год было подано 79 обвинений в изнасиловании (из 15 952 обвинений в совершении тяжких преступлений, то есть считая убийства, измену, кражи со взломом и без и ограбления). Обвинительные приговоры были вынесены лишь в 10 % случаев, причем почти все по очень резонансным делам, касающимся изнасилований юных девственниц, в том числе серийным.

Что ж, Генри Брактон в конце XIII века и выражал общественное мнение, и учитывал сложившуюся практику, когда писал, что настоящим тяжким преступлением, которое следует карать членовредительством, является только изнасилование девственницы, тогда как изнасилование замужней женщины или вдовы менее тяжелое преступление и за него следует наказывать штрафом или тюрьмой.

И действительно, хотя оба Вестминстерских статута не делали никаких различий между девственницами и недевственницами, суд присяжных использовал этот аргумент, когда старался изо всех сил выгородить мужчин. В некоторых случаях, когда вина насильника была стопроцентно доказана, присяжные спасали его от членовредительства, заявляя, что жертва не была девственной, поэтому ничего важного в результате насилия не потеряла. И судья их обычно поддерживал, заменяя в итоге лишение глаз и яичек тюремным заключением и штрафом.

А в 1287 году был вообще вопиющий случай: некая Агнес обвинила Хью Фитцтомаса в изнасиловании. Агнес было семь лет, но присяжные заявили, что из-за ее юного возраста он «смог проникнуть в нее, но не смог сломить ее девственность». Так что Хью наказали только штрафом и велели выплатить девочке компенсацию за нападение и избиение.

Вообще в большинстве случаев, когда насильников хоть как-то наказывали, им выносили обвинительный приговор по какому-то косвенному обвинению, вроде избиения или незаконного проникновения в жилище. Изучение судебных документов в ряде округов в период с 1388 по 1409 год дает 493 дела об изнасиловании, в которых это единственное преступление, не сопровождаемое обвинениями еще и в избиении, членовредительстве, похищении и т. д. Так вот из этих 493 дел вообще ни одно не закончилось обвинительным приговором.

Еще один грустный факт состоит в том, что физиология тоже была против женщин.

В Средние века медики придерживались теории Галена[82] о том, что женщина, чтобы забеременеть, должна испытать оргазм. Да, они знали, что это такое, и вовсе не стеснялись об этом говорить. Народ в те времена вообще был не очень стеснительный, привычное нам ханжество – в основном плод XIX века, а в Средневековье люди и купались голыми, и мылись в банях, бывало, совместно, и шутили в приличном обществе так, что заставили бы покраснеть любого видеоблогера.

Гален считал, что женское лоно «холодно» и требует постоянного согревания «горячей» мужской спермой. Это очень хорошо укладывалось в представления средневековых медиков, потому что женщину считали как бы ухудшенной копией мужчины, следовательно, искали в ней «дубликат» всего, что есть у мужчины. Клитор, например, считался недоразвитым аналогом мужского полового органа. Гален вполне логично предположил, что, раз мужчина и женщина созданы по одному образу и подобию, они оба должны выделить некое семя, смешав которое только и можно зачать ребенка.

Нападение разбойников. Миниатюра. XV век

С мужским семенем все просто – это сперма. И раз семя есть у мужчины, то по средневековой логике оно должно быть и у женщины. Но со знанием женской анатомии, не говоря уж о физиологических процессах в женском теле, у тогдашних медиков и философов были большие проблемы. Неудивительно, что они размышляли по той же аналогии: если у мужчины необходимое для зачатья семя выделяется при получении удовольствия, то у женщины должно происходить то же самое. Поэтому «женским семенем» считалась естественная смазка влагалища, появляющаяся при сексуальном возбуждении, и женская эякуляция при достижении оргазма (толком не изученная до сих пор, что уж говорить о Средневековье).

Теория Галена на первый взгляд выглядит очень позитивно. Учитывая высокую детскую смертность, основной целью брака действительно было появление потомства, и, вероятно, веря ученым медикам, мужчины прилагали усилия в супружеской постели. Что подтверждается и средневековой городской литературой, и фривольными новеллами, которые с легкой руки Боккаччо вошли в моду в XIV веке.

Но была у этой теории и оборотная сторона. Как пишет Мортимер, подразумевалось, что «если мужчина хочет овладеть женщиной и насилует ее так жестоко, что она не испытывает вообще никакого физического удовольствия, она от этого не забеременеет». Поэтому в случаях с изнасилованиями, произошедшими так, что женщина не смогла сразу поднять шум, она лишалась основного доказательства насилия. Если не забеременела, «а никаких других доказательств сексуальной связи с обвиняемым нет, то насильника вряд ли могли привлечь к ответственности: суду нужно было нечто большее, чем показания насильника и жертвы». А если жертва беременела, то, согласно теории Галена, она испытала физическое удовольствие, что с точки зрения закона переводило произошедшее из разряда изнасилования в сексуальный контакт по обоюдному согласию. Так что часть оправданных насильников – это те, чьи жертвы забеременели.

Может возникнуть вопрос: зачем вообще жертвы насилия затевали это дело, подавали в суд, выставляли свой позор напоказ, подвергались унизительным расспросам и осмотрам, рисковали получить встречное обвинение в возведении напраслины (и штраф!), если шанс наказать преступника был всего лишь 10 %?

На это сухой язык цифр не ответит, хотя кое-какие примеры привести можно. Так, уже в XV веке некий Роберт Тренендер и его жена пожаловались, что Филипп Ричард лишил девственности их дочь. В суде они решили дело миром: Филипп выплатил крупную компенсацию и дал обязательство «не досаждать» их семье. Другой обвиняемый в насилии над девушкой младше четырнадцати лет передал крупную сумму денег посреднику, чтобы тот выплатил их жертве, когда она достигнет совершеннолетия или выйдет замуж. Причем суммы в этих делах фигурируют очень серьезные, эквивалентные стоимости дома в городе или дохода ремесленника за 5–10 лет. То есть фактически родители девушек соглашались на отступные, которые по меркам их социального слоя могли обеспечить такое приданое, чтобы девушки, несмотря на случившееся, имели шансы благополучно выйти замуж в своем кругу.

Четвертование. Миниатюра. XIII век

О более ранних соглашениях между сторонами данных практически нет, но это не потому что их не было, просто они начали оформляться документально, в том же суде, только к XV веку. Однако известно, что закон позволял обвиняемому жениться на жертве, после чего дело закрывалось. По этой причине часть обвинений в изнасиловании, по мнению многих исследователей, были ложные – так женщины пытались заставить соблазнителей и неверных любовников жениться на себе. Хотя процент таких случаев был невысок.

Зато, похоже, лазейку в этом законе углядели мужчины, потому что в 1382 году королю Ричарду II пришлось принять поправку к закону, что если благородная дама была похищена и изнасилована, а потом дала согласие выйти замуж за насильника, она лишалась наследства и приданого. А кроме того, за ее родственниками оставалось право все равно подать на него в суд и добиться повешения. Таким образом, охотники за деньгами лишались возможности поправить свои дела через насилие и последующий брак.

Похищенные

Для примера – несколько реальных дел о похищениях и насилии, сохранившихся в английских архивах. Причем не просто дел, а выигранных женщинами!

В 1286 году, еще до поправки Ричарда II, некая Мэри Мидфилд дала согласие выйти замуж за Джеффри Сэндкрофта, но потом передумала. Джеффри подал в суд о нарушении брачного обязательства и выиграл, но Мэри не подчинилась, а тоже обратилась в суд, чтобы досказать свою правоту. По-видимому, у нее были шансы выиграть, потому что Джеффри с помощью своих братьев и священника похитил ее и привез к себе домой. По закону же обмен клятвами, скрепленный сексом, является законным браком, поэтому он вполне резонно считал, что, поскольку обещание суд признал действительным, остался только секс, и дело в шляпе.

Но Мэри сопротивлялась, всю дорогу звала на помощь, и хотя ей никто не помог, по-видимому таким образом она обеспечила себе свидетелей своего сопротивления. В итоге Джеффри то ли не решился ее изнасиловать, то ли не смог это сделать без посторонней помощи, но через пять дней он ее отпустил, взяв обещание, что она не станет жаловаться. Но Мэри была юридически подкованной, она знала, что клятва, вырванная силой, недействительна, поэтому подала на него жалобу и отсудила крупную компенсацию.

Заключение договора. Миниатюра. XIII век

В 1410 году Агнес Грэнтем, на тот момент четыре месяца как вдову преуспевающего йоркского каменщика, бизнес-леди, занимающуюся обычным женским бизнесом – пивоварением, – заманил в лес и там похитил некий Джон Дейл, желающий на ней жениться. И на ее приличном состоянии, по-видимому. Агнес оказала сопротивление, к тому же при ней был ее сын Томас и служанка, которые пытались ее защитить. Но сообщник Дейла ранил Томаса кинжалом, и Агнес все-таки увезли, хотя она продолжала громко звать на помощь.

Дейл отвез ее к себе, запер, избил и угрожал насилием. В конце концов Агнес была вынуждена согласиться обменяться с ним брачными обетами. После чего ей удалось сбежать, и она поселилась у своего хорошего друга и делового партнера Уильяма Паунтфрета. Причем все было обставлено с максимальным соблюдением приличий – Агнес делила комнату с его родственницей Кристиной, вдовой и членом благотворительной и очень уважаемой гильдии Тела Христова. Через две недели она обвенчалась с пожилым вдовцом Джоном Торнтоном, после чего Джон Дейл подал на нее в суд за нарушение брачного обязательства.

В суде Агнес дала подробные показания, настаивала, что Дейл ее похитил против ее воли и что она уже до этого дала обещание Торнтону выйти за него замуж. То, что после смерти ее мужа прошло только четыре месяца, играло в ее пользу – в ее социальном слое было не принято выходить замуж раньше чем через год вдовства, и нормой было как раз такое обручение с откладыванием свадьбы на приличествующий срок, как было у нее с Торнтоном. Свидетели подтвердили, что у нее с ним была давняя дружба, и в итоге дело решилось в ее пользу.

В 1443 году Кристиана, вдова сэра Роберта Харрингтона, подала иск в суд города Йорка, требуя, чтобы признали недействительным ее новый брак с сэром Томасом Сэвиллом, за которого ее силой выдал брат ее покойного мужа, Томас Харрингтон.

В общем-то ее ситуация была довольно типичной для английского дворянства. Ее брак с сэром Робертом был бездетным, но после его смерти она, как положено по закону, получила свою вдовью долю. А поскольку у дворянства эта доля выражалась в земельных владениях, родня ее покойного мужа очень беспокоилась, что они могут уплыть в руки кого-то неподходящего. К тому же Кристиана была дочерью к тому времени уже покойного сэра Джона Ланкастера – члена парламента и богатого землевладельца, от которого тоже получила значительное наследство.

Как выяснилось в ходе судебного разбирательства, Томас Харрингтон угрожал в случае неповиновения оставить Кристиану без гроша, потому что все документы на ее имущество были в его руках. Она смирилась, явилась в церковь, но все время горько рыдала – что подтвердили свидетели, а после венчания упала в обморок. Когда ее привели в себя, она под предлогом плохого самочувствия несколько дней провела в постели, избегая физического закрепления брака. Когда новоиспеченному мужу, сэру Томасу Сэвиллу, это надоело и он попытался настоять на своем, Кристиана стала отбиваться, вырвалась и убежала из комнаты. Тогда он предложил ей крупную сумму денег (40 фунтов серебром) в обмен на покорность, но она отказалась. В конце концов они разъехались по разным поместьям, а через некоторое время Кристиана подала в суд, требуя признать брак недействительным.

Учитывая, что брак так и не был консумирован, ей удалось добиться своего, но пришлось пойти на уступки. Сохранилось их соглашение с Томасом Харрингтоном, по которому Кристиана передавала ему в собственность свои земли, а тот возвращал их ей в пожизненное пользование. Проиграл в этой истории, похоже, прежде всего Сэвилл. Кстати, Кристиана прожила недолго, но успела еще раз выйти замуж и снова овдоветь. Земли Харрингтонов вернулись к Томасу Харрингтону, а наследство, которое Кристиана получила от отца, отошло к ее сестрам.

И, наконец, еще одно дело, касающееся потомков все того же неугомонного семейства, но произошедшее в 1470-е годы. Роджер Талбот из Сейлсбери, если верить показаниям свидетелей насчет родословного древа обвиняемого, приходился Томасу Харрингтону внучатым племянником, но деликатностью своих родственников не обладал. Когда он решил жениться на Элис Таунли, а та отказалась, он похитил ее из дома, раздел, грозил утопить в реке, придушивал полотенцем, обещал зарезать – и все это слышал его сосед, который вмешаться не решился, но наблюдал за происходящим через щель в ограде, по-видимому, очень внимательно.

Несмотря на все это, Элис упорно отказывалась, утверждая, что они с Роджером родня, поэтому пожениться не могут. Согласилась она, только когда ее избили, а сообщник Талбота, некто Марсден, сказал, что, если она не согласится, ее надо убить, иначе им самим будет грозить опасность.

Повешение. Казнь пяти царей. Миниатюра. XIII век

Талбот пошел к священнику, но тот счел ситуацию подозрительной и отказался их венчать, а кроме того, тоже указал на то, что они с Элис связаны слишком близким родством. По-видимому (опять же если свидетели были точны), она была троюродной сестрой его матери, то есть их родство как раз в упор укладывалось в ту самую степень до четвертого колена, которая оставалась под запретом после смягчения брачного законодательства. Но Талбот не сдавался, он нашел какого-то монаха, который провел брачную церемонию, во время которой Элис непрерывно рыдала.

Какое-то время они даже прожили вместе, но, как подтвердили свидетели, Талбот держал Элис под замком, бил ее, не позволял ни с кем общаться, а она все время хотела сбежать. В конце концов она все же сбежала, укрылась у своей кузины, в присутствии свидетелей рассказала обо всем случившемся, поклялась, что не давала добровольного согласия, и потребовала аннулирования брака. Родственники ей помогли, и ей все-таки удалось добиться свободы. Правда, не сохранились данные, по какой статье их развели – из-за принуждения или по причине близкого родства.

Казнь судьи Трессилиана в 1388 году, Миниатюра. XV век

Сразу уточню, что неизвестно, подвергались ли эти женщины сексуальному насилию. Если и да, то ни они, ни обвиняемые в этом не признавались по вполне понятным причинам – мужчины не горели желанием сами себе «копать яму», а женщины предпочитали не увеличивать свой позор, благо в их ситуации можно было добиться свободы.

Но из этого короткого списка можно почерпнуть достаточно информации, во-первых, о том, что, если очень постараться, можно было добиться справедливости – законы со скрипом, но работали. Во-вторых, что, хотя ждать помощи и защиты от посторонних людей не стоило, эти самые посторонние люди готовы были выполнить свой долг в суде и дать показания. Ну или по крайней мере боялись лжесвидетельствовать. Поэтому все внешние проявления сопротивления, такие как слезы, крики, физическое сопротивление, отказ дать согласие, реально имели значение. В-третьих, возможно, что поправка Ричарда II действительно работала, и это удерживало мужчин от прямого насилия.

И, наконец, нельзя не отметить, что как минимум две из этих женщин были вдовами. Действительно, именно вдовы чаще всего становились жертвами похищений, потому что их не защищало уважение перед девственностью и не оберегало покровительство отца или мужа. Вдовы были самыми свободными женщинами в Средние века, но и самыми уязвимыми.

Добавлю еще вот что. В среднем половина женщин после первоначального обвинения не подавала иска, и вместо них это делала корона. Кого-то запугивали, кого-то не поддержала семья, и они сразу сдались, но большая часть отказывалась от подачи иска, потому что с насильникам удавалось договориться до суда. Чаще всего о компенсации, в очень редких случаях – о браке. Некоторые договаривались уже после подачи иска, и тогда присяжные с облегчением выносили оправдательный приговор.

Больше половины насильников, на которых женщины все же подавали в суд, пускались в бега и объявлялись вне закона – думаю, не нужно объяснять, что это значит. Побег превращал их в изгоев, и, даже если они устраивались где-то в другом месте, все равно они там были людьми без корней и фактически вынуждены были начинать жизнь с начала с нулевым стартовым балансом. Точнее, даже с отрицательным – чужаков нигде не жаловали.

Тарквиний совершает насилие над Лукрецией. Роман о Розе. 1490

Ну и, наконец, вернемся к тому, с чего я начинала эту главу, – к репутации. Было бы ошибочным считать, что в Средние века обвинение в изнасиловании никак не сказывалось на репутации мужчины. В те-то времена, когда человеку с «дурной репутацией» могли даже результат Божьего суда не совсем засчитать? Что добрая, что дурная слава разлеталась быстро, а после такого обвинения можно было надолго стать изгоем в родных местах. У присяжных было немало причин, по которым они предпочитали выносить оправдательный приговор, но это не означает, что потом они подали бы руку подсудимому.

Да и для репутации женщины, как это ни удивительно, подача иска об изнасиловании могла пойти на пользу. Отношение общества было таково, что, если факт сексуального контакта становился известным, предпочтительнее было огласить факт насилия. Потому что для женщины лучше уж было числиться изнасилованной, чем блудницей.

Так что да, выносили обвинительный приговор за изнасилования редко, высшую меру вообще до XVI века почти не применяли, но это не значит, что женщины зря подавали в суд и что преступники оставались безнаказанными. Тут все-таки не стоит смотреть формально, большинству жертв и их родни не сам приговор был важен, а факт наказания или компенсация.

Напоследок скажу, что были еще две категории изнасилований, которые обычно не попадали в судебные реестры. Прежде всего это насилие над проститутками. От них заявление об изнасиловании практически нигде даже не приняли бы, потому что, как писал Брактон, «их статус подразумевал согласие». Но они могли подать заявление по поводу избиения, порчи одежды и, наконец, потребовать с насильника денег, потому что если их занятие проституцией подразумевало согласие на сексуальные контакты с любым желающим, то оно же так же автоматически подразумевало и взимание с клиентов платы.

Во-вторых, сексуальное насилие в семье, которое в принципе не рассматривалось как преступление. Церковь твердо стояла на том, что тело жены принадлежит мужу, а тело мужа – жене. Супружеский долг по средневековым представлениям был именно долгом, при заключении брака обе стороны давали друг другу доступ к телу и обещание отдавать этот долг по первому требованию. Отозвать это согласие можно было только одним путем – принести обет целомудрия. Но это было довольно сложно, потому что человек, состоявший в браке, не имел права давать такой обет без согласия супруга.

Правда, это не означает, что замужние женщины были абсолютно беззащитны в этом вопросе. В Средние века со всеми жалобами на поведение супруга можно было идти в церковь, к священнику. Измена, побои, насилие, даже ругань и неуважение – все это считалось недопустимым в браке. Церковь в таких вопросах играла роль так сказать «парторганизации»: священник вызывал провинившегося «на ковер», иногда даже на коллегиальный, в зависимости от тяжести проступка, назначал епитимью, заставлял примириться с женой и дать обещание вести себя прилично. И потом еще и следил за выполнением этого обещания. В идеале, конечно. На самом деле все всегда зависело от человеческого фактора, а в данном случае от личности местного священника. Но одно то, что в Средние века с их браками по воле родителей и подчиненным положением жены процент мужеубийств и женоубийств был ниже, чем в наше время, уже говорит о том, что, по-видимому, церковь со своей работой справлялась.

Думаю, после всего вышесказанного стоит еще раз остановиться на суде присяжных, но уже не как на юридическом, а как на общественном институте. По идее, для чего он вообще был создан? Ведь существовали профессиональные судьи, которые тоже никуда не исчезли, а так и продолжали работать уже вместе с судом присяжных, разделяя с ними ответственность. Присяжные решали, виновен человек или нет, а если виновен, то в каких из предъявленных обвинений, и есть ли смягчающие или отягчающие обстоятельства. А судья уже на основе их решения назначал наказание в соответствии с законом.

Собственно в этом и суть: для присяжных закон не имел значения, они выносили решение на основании своего внутреннего убеждения. И сложилась такая система не случайно – напоминаю, что «суд соотечественников» заменил собой Божий суд, главным смыслом которого тоже было не соблюдение человеческих законов, а вердикт, виновен человек или нет. Так что, после того как в Божьем суде разочаровалась и духовная и светская власть, в Англии глас Бога сравнительно легко заменили гласом народа.

Поэтому решения суда присяжных интересны не только с точки зрения юриспруденции и истории правовой культуры, они отражают взгляды современного им общества. В частности, из того, что я уже рассказала об уголовных делах, хорошо видно, что присяжные, вынося свой вердикт, руководствовались в первую очередь не фактом виновности или невиновности обвиняемого, а степенью его опасности для общества, для конкретной деревни или городка. «Суд соотечественников» – это же не в переносном смысле! Присяжных набирали из жителей той же местности, фактически из соседей подсудимого.

Детская игра в испытание водой. Миниатюра. XIV век

Еще одним важным фактором была общественная мораль. Так, детей младше двенадцати лет практически всегда оправдывали, потому что считалось, что они еще не способны осознать неправильность и незаконность своих действий. Возможно, это покажется удивительным, но существовала и экспертиза психического здоровья, пусть и не особо соответствующая современным представлениям. За тех, кого признали невменяемым, ходатайствовали перед королем, потому что считалось аморальным наказывать человека, если он не понимал предосудительного характера своих действий.

Дж. Амброуз Рафтис, канадский профессор, специалист по средневековой английской деревне, провел исследование документов конца XIII – первой половины XIV века, касавшихся жизни нескольких деревень, принадлежавших аббатству Рэмси, недалеко от Кембриджа. Потом он обменялся данными с Барбарой Ханавальт, которая изучала материалы тюрьмы, куда доставляли обвиняемых жителей того же региона. На основании этих данных они выяснили, кто какие преступления совершал, кого судили, какие приговоры выносили, а также предположили почему.

Для лучшего понимания социального устройства сельского общества он разделил исследуемых жителей на три группы – состоятельных старожилов, обычных старожилов и тех, кто поселился в данной местности недавно или являлся временным жителем, например сезонным рабочим.

Самым распространенным преступлением в деревне оказалось убийство – 40 % от общего числа. Причем чаще всего их совершали небогатые старожилы, следом за ними – богатые старожилы и только на последнем месте – приезжие. 45 % убийств были совершены жителями той же деревни, 18 % – соседних деревень, 14 % – жителями деревень, находящихся в 2–5 милях от места жительства жертвы, 8 % – в 6–10 милях.

Воровство было типичным преступлением приезжих, они совершали большую часть всех краж. Зато в кражах со взломом их обвиняли всего в 6 % случаев, в основном в чужие дома влезали старожилы или залетные профессионалы. Они же занимались и скупкой краденого. Поджогов, грабежей и изнасилований, не говоря уж о государственной измене, обнаружено не было, что в общем-то неудивительно: это были достаточно благополучные деревни в умеренно спокойные годы, в основном еще до «черной смерти».

С простыми кражами все достаточно понятно: приезжие были в основном людьми бедными, они воровали еду и всякую мелочь. А вот большая часть краж со взломом была следствием каких-то споров между соседями, когда не просто так вламывались в дом, а с уверенностью, что имеют право забрать то, что им причитается по справедливости.

Что касается убийств, то они в основном были следствием опять-таки споров, перешедших в драку и поножовщину, пьяных драк, плюс некоторый процент приходился на незапланированные убийства при кражах со взломом и месть. Состоятельные старожилы чаще всего убивали духовных лиц (тут надо еще учитывать, что изучались именно монастырские деревни) и друг друга, иногда обычных старожилов и изредка – приезжих. Обычные старожилы убивали состоятельных и друг друга, реже – духовенство и еще реже – приезжих. Те в свою очередь совершали так мало убийств, что там трудно извлечь какую-то статистику. Но, конечно, надо понимать, что это была и самая малочисленная группа населения.

Суд присяжных практически полностью формировался из представителей зажиточных старожилов, потому что в него могли входить только постоянные местные жители, соответствующие определенному имущественному цензу. Поэтому неудивительно, что, несмотря на высокий процент обвиняемых в тяжких преступлениях зажиточных старожилов, повешен из тридцати четырех человек был только один – некий Джон Гир, укравший пять лошадей. И еще один, братоубийца, был признан виновным, но воспользовался привилегией духовенства. Остальные были признаны невиновными.

Из тридцати семи обвиняемых небогатых старожилов осуждены были шестеро – трое повешены, один отправлен к позорному столбу (за кражу на сумму меньше 12 пенсов), а двое запросили и получили помилование.

А вот из всего восемнадцати обвиняемых чужаков виновными были признаны восемь! Из них пятерых повесили, двух воров освободили из-за очень низкой стоимости украденного и один получил помилование.

Статистика говорит сама за себя. Конечно, нельзя забывать, что у чужаков не было «хорошей репутации», которая могла бы помочь отнестись к ним снисходительно. Но дело было не только в этом, на что в числе прочего указывает и разница между процентом осужденных состоятельных и бедных жителей. И тут дело не в подкупе, хотя и такое, конечно, случалось. И даже не в том, что расследование обходилось дорого и богатые люди могли себе позволить заплатить специалистам, которые провели бы следствие максимально тщательно и собрали обеляющие их факты. Корень проблемы – в самой системе формирования суда присяжных только из числа состоятельных местных жителей. Каждый знал, что сегодня он судит других, а завтра сам может оказаться на скамье подсудимых, и его будут судить родственники сегодняшнего обвиняемого. Кому охота ссориться со своими потенциальными судьями?

Местных жителей победнее опасались меньше, но и они сами, и их семьи тоже могли доставить присяжным немало неприятностей. Тот самый Джон Гир, приговоренный к повешению, перечислил своих сообщников, из-за чего вслед за ним на скамью подсудимых попали несколько человек, включая небогатого местного жителя Николаса Крауча. Тот в отместку добавил к списку сообщников нескольких богатых старожилов, включая пару родственников Гира.

Сцена в кабачке. Миниатюра. XV век

Так что, когда дело касалось соседей, присяжные старались быть максимально осторожными – приговаривали к смерти только совсем уж опасных преступников. Остальным старались смягчить наказание, чтобы не иметь проблем с их родственниками. Правда, это не означает, что убийц и грабителей просто отпускали. Обычно пытались устроить дело так, чтобы их наказать, но не казнить – помогали воспользоваться привилегией духовенства, получить помилование, или признавали невиновным в тяжком преступлении, но виновным в каком-то менее тяжелом сопутствующем, за которое полагались штраф и тюрьма или позорный столб. Ну и нельзя забывать о репутации – тех, кого на первый раз отпускали, предупреждали, что в случае повторного преступления снисхождения не будет.

Может возникнуть вопрос, зачем вообще арестовывали богатых и уважаемых местных жителей, если все понимали, что их, скорее всего, придется отпустить? Тут надо помнить, что все жители сотни несли коллективную ответственность за совершенные на ее территории преступления. О любом подозрительном происшествии следовало немедленно доложить коронеру, причем за недонесение полагался штраф. Потом коронерское жюри могло отсеять самые сомнительные случаи, но явные преступления приходилось передавать в суд. К тому же местные власти строго следили, чтобы никто не уходил от закона, особенно люди состоятельные: государство хорошо зарабатывало на штрафах, судебных издержках и содержании подследственных в тюрьмах (богатые люди немало платили, чтобы обеспечить себе приличное содержание).

После выхода моей недавней книги «Пьяное Средневековье» меня спрашивали, влияло ли в Средние века потребление алкоголя на преступность и было ли состояние опьянения отягчающим или, наоборот, смягчающим обстоятельством в суде.

Прежде всего надо сказать, что статистики по влиянию алкоголя на преступность в Средние века довольно мало, да и та несколько сомнительная. Барбара Ханавальт, конечно, приводит некоторые данные – в частности, что в XIV–XV веках 6 % из 112 убийств, совершенных в Лондоне, и 4,3 % в сельской местности в Нортгемптоншире, случились под влиянием алкоголя. А изучение писем с прошениями о помиловании во Франции позднего Средневековья дают данные, что 9,9 % всех преступлений и 15 % убийств были совершены в состоянии алкогольного опьянения.

Однако А. Линн Мартин, чья специализация – как раз связь алкоголя и общественной жизни в Средние века и раннее Новое время, относится к этой статистике скептически, считая, что при ее составлении перепутали причины и следствия.

Большинство убийств в состоянии опьянения произошли в тавернах, пабах и прочих питейных заведениях. То есть в местах, где по определению обычно собирается толпа агрессивных мужчин, играют в азартные игры, крутятся женщины легкого поведения и криминальные элементы. Карл Хаммер в своем исследовании социальной подоплеки убийств в Оксфорде XIV века очень точно отмечал, что у молодого взрослого мужчины, связанного с университетом, живущего в восточном Оксфорде и посещающего таверны в поздний час в выходные дни, особенно в пригородах, были очень высокие шансы оказаться замешанным в убийстве в качестве нападавшего, сообщника или жертвы.

Смерть Уота Тайлера, лидера крестьянского восстания против Ричарда II. 1470

Итак, таверна (я буду использовать этот термин для всех подобных заведений, чтобы каждый раз не перечислять) – это публичное пространство, место, где много мужчин, все они в той или иной степени нетрезвые и – как они до сих пор делают в подобных условиях – частенько выясняют, насколько остальные их уважают. А учитывая, что в Средние века практически каждый имел при себе как минимум нож, любая ссора могла быстро вылиться в поножовщину.

Хотя для убийства и нож не всегда нужен. В 1380 году двое мужчин пили в таверне, прежде чем отправиться на работу на виноградники. Позвали еще одного приятеля третьим, тот отказался, так они обиделись и избили его лопатой. А в 1412 году апрельским вечером молодой человек пришел в таверну близ Лиона, чтобы позвать домой выпивавшего там отца, увидел, как того ударом кулака повалили на пол, схватил большой камень и проломил нападавшему череп.

А. Линн Мартин приводит многочисленные примеры пьяных драк и поножовщин, правда, далеко не все они английские, все-таки, несмотря на репутацию нации пьяниц, возникшую еще в раннем Средневековье, напивались англичане не больше, чем остальные европейцы.

К примеру, в 1230 году студенты Парижского университета возмутились размером счета за сладкое вино в таверне и полезли в драку. Хозяин позвал соседей и выгнал их вон. Студенты вернулись на следующий день, с подкреплением, вооруженные палками и мечами, отомстили за свое избиение и отпраздновали свою победу новой пьянкой. Вообще, многие лезли в драку, когда с них требовали деньги за выпитое. Однажды некая Энн Гийон попросила Бернарда де Конкванса оплатить счет, тот пришел в ярость, назвал ее наглой шлюхой, пригрозил убить, но его вытолкали другие посетители. На улице он продолжал выкрикивать оскорбления, выхватил меч и попытался вернуться, а когда его не пустили, покалечил совершенно постороннего человека.

Провоцирующими факторами были, конечно, азартные игры и проститутки. В 1415 году в Мурано шестеро молодых аристократов из знатных венецианских семей поздно вечером пили с проститутками в таверне Сан-Маттео, а когда ночная стража попыталась их арестовать, они вступили в драку, которая в итоге привела к поножовщине. В Лондоне в XIV–XVI веках неоднократно издавались указы, запрещавшие публичным женщинам вообще входить в таверны и пивные. Безрезультатно, правда.

В 1276 году в Лондоне некий Роберт играл в азартные игры в таверне, устроил ссору, и в результате погибла его жена Агнес – это, кстати, одна из первых упомянутых в английских документах смертей, связанных с алкоголем. В 1381 году Пьер Мартен, нормандец, играл в кости в таверне, выиграл и решил уйти. Но собутыльники его не отпустили, и дело закончилось дракой. В 1380 году трое приятелей из графства Вермандуа пили в таверне, а потом одному из них пришло в голову предложить остальным спутникам сыграть в кости, чтобы проигравшие заплатили за всех троих. Два его приятеля проиграли, обиделись, затеяли ссору, и «счастливчик» был убит. Не могу не упомянуть похожий инцидент, произошедший в Дижоне в 1556 году, хоть это уже и за рамками рассматриваемого мною периода. Но там трое мужчин играли не в кости, а в теннис, чтобы определить, кто заплатит за вино! В итоге они подрались с использованием ножей и камней.

Были и совсем странные случаи. В 1388 году в Орлеане школьный учитель зашел в таверну, увидел, что там играют в кости, и спросил, может ли он присоединиться. Но игроки отказали под предлогом того, что игра в кости не является подходящей для школьного учителя. Тот обиделся, затеял драку и был убит. А в 1400 году в Вермандуа один из выпивавших в компании приятелей возмутился поведением другого приятеля, который рыгал и портил воздух. Ссора закончилась поножовщиной.

Еще больше усугубляло ситуацию, когда в таверне собирались представители разных «группировок». Я не зря начала с упоминания Оксфорда: самый яркий пример – это как раз университетские города. Вражда между горожанами и студентами существовала постоянно и то и дело выливалась в групповые столкновения. Но много и других примеров. Средневековье – это время корпораций, гильдий, землячеств, профессиональных объединений, идентификации себя в качестве членов того или иногда клана и т. д. Времена были такие, что одиночки не выживали, гораздо лучше было быть членом того или иного сообщества. А клич «наших бьют» придумали очень давно.

Валерий Максим (слева) рассказывает Тиберию о пользе воздержания. Валерий указывает крестьян за передним столом, аристократы на заднем плане являются образцами воздержания. 1480

Горожане или крестьяне дрались с солдатами или моряками, горожане со студентами, то и дело вспыхивали конфликты между гильдиями или между слугами того или иного вельможи. И конечно, как и сейчас, дрались просто с парнями «не нашего района». Особенно городские с деревенскими, правда, обычно не в тавернах, а на каких-то общих праздниках, где, конечно, тоже много пили. В 1396 году на свадебном пиру в Хондевилье присутствовал молодой человек из соседней деревни Верделот. Он разбил стакан, вспыхнула ссора, он сбежал, местные вооружились дубинками и пошли его искать, встретили его односельчан… В результате в драке погиб человек (даже странно, что только один).

Впрочем, в праздники для драк между деревнями или между городскими и деревенскими парнями часто не требовалось никакого повода, они были традиционной частью праздника. В конце XV века у молодежи одной французской деревни был обычай выпивать в ночь накануне первого мая около реки, а парни из соседней деревни приходили их оттуда прогонять. В 1491 драка оказалась слишком ожесточенной и привела к нескольким смертям, о которых участники говорили, что они не знают, как так получилось и кто убил; было темно, и все были пьяные.

Праздники вообще нередко приводили к подобным происшествиям. В 1335 году студенты Тулузского университета праздновали Пасху, напились, стали нарушать порядок, а когда судья попытался арестовать зачинщика, один из студентов вытащил кинжал и отрезал ему нос, губы и часть подбородка. А в 1393 члены некого благочестивого братства мирян в небольшом французском городе собрались по случаю крупного религиозного праздника в гостях у священника, там перепились, и один из «братьев» изнасиловал сестру хозяина дома. В 1427 году на таком же празднике член другого подобного братства Жан Рагно убил священника. А одна веселая компания на карнавале в Сен-Севере ужинала вином и сыром, и некоторые стали этим сыром кидаться друг в друга. Один монах начал возражать, ему ответили, чтобы он шел отсюда, он выхватил меч[83] и был убит в последовавшей драке.

Бывало, что пьяные ссоры приводили к массовым столкновениям и даже бунтам. 10 февраля 1355 года в День Святой Схоластики в Оксфорде вспыхнули волнения после спора между владельцем одной таверны и несколькими клириками из университета. Они пожаловались на качество поданного вина, что привело к словесной перепалке и обмену оскорблениями. В пылу ссоры кто-то из клириков бросил сосуд с вином в хозяина таверны, за того вступились родственники и соседи, и в итоге между городом и университетом развернулось настоящее побоище, в котором горожане разграбили пять студенческих общежитий и убили около сорока студентов. К сожалению, данных о жертвах с противоположной стороны я не нашла, но можно не сомневаться, что студенты не остались в долгу.

Алкоголь, безусловно, подогревал страсти, но и в таких масштабных столкновениях вряд ли его роль была определяющей. К примеру, во время крестьянского восстания Уота Тайлера в 1381 году группа восставших безо всякого дополнительного подогрева напала на поместье в Эссексе, уже там нашла три бочки вина, выпила его, а потом разграбила поместье. А в Лондоне восставшие грабили дома самых ненавистных чиновников, но, добравшись до дома епископа Честера, выпили все вино из его погреба и ушли, не тронув остальное. Зато другая компания тоже разграбила чей-то погреб, перепилась и отправилась громить резиденцию герцога Ланкастерского. В целом понятно, что спиртное во всем этом не первично, хотя оно, безусловно, раскрепощало мужчин, делало их более агрессивными и безрассудными.

Женщины, впрочем, тоже иногда попадали в судебные протоколы в связи с пьянством. Но очень редко, и обычно по поводу скандалов, а не убийств, хотя бывали и исключения. Например, в 1301 году пьяная Алиса Кернбетер затеяла драку, оскорбив двух ремесленников крайне грубым ругательством. Кто-то вступился за нее, кто-то за них, и в результате один человек погиб.

Подводя итог, скажу, что нет никакой возможности точно определить, какие случаи насилия произошли под влиянием алкоголя, а какие на абсолютно трезвую голову. Да и сколько алкоголя человек должен был выпить, чтобы его считать хотя бы слегка пьяным? Все же помнят, что в Средние века эль и вино были обычными повседневными напитками. Пусть они были гораздо слабее современных. И никаких алкотестеров не существовало, поэтому точно определить, пьян ли участник конфликта, было невозможно. Так что реально статистика средневековых преступлений на почве алкоголя учитывает в основном те преступления, которые произошли в питейных заведениях, где участники по определению должны были быть нетрезвыми. А это в свою очередь означает, что статистика просто показывает количество преступлений в таких заведениях, но мы по-прежнему не знаем, происходили ссоры и драки на улицах или между соседями спьяну или на трезвую голову.

Добавлю несколько слов об отношении общества к спиртному в целом. Несмотря на то что в Средние века спиртные напитки пили все, начиная с детей и заканчивая стариками, чрезмерное потребление алкоголя все-таки осуждалось. Священники призывали к умеренности, светские власти ограничивали помещение питейных заведений, церковные иерархи составляли правила назначения епитимий за пьянство. Не постоянно, но подобные всплески антиалкогольных кампаний случались с завидной периодичностью.

Разбойники в доме. Миниатюра. XIV век

Тем не менее осуждение пьянства в средневековой христианской Европе никогда не было очень уж жестким, очень долго оно носило скорее воспитательный характер. Еще Августин Блаженный рекомендовал увещевать людей, злоупотребляющих алкоголем, но делать это «не грубо и не жестко», потому что это недостаток, а не преступление. Кроме того, он считал очень важным разделять хроническое пьянство и случайное, когда человек разово выпил лишнего.

Частично такой мягкий подход связан с тем, что христианские богословы были плотью от плоти античных философов, воспитывались на их трудах и унаследовали от них благожелательное отношение к вину как к напитку, дарящему радость и обостряющему ум. Второй причиной можно назвать все ту же сакральную роль вина, заставляющую в принципе считать его благом. И, наконец, надо понимать, что в те времена, при отсутствии современных крепких напитков, чтобы напиться до асоциального поведения, надо было сильно постараться. Так что настоящих опасных для общества алкоголиков тогда было в принципе немного.

И все же пьянство включалось в число грехов, и за него полагалось наказание. Было оно, как правило, легким: провести несколько дней без вина и/или мяса. Если же в грехе пьянства был повинен человек духовного звания, наказание ужесточалось: например, за одинаковую невоздержанность в потреблении алкоголя мирянину могли назначить поститься три дня, священнику – семь, монаху – две недели, дьякону – три, пресвитеру – четыре, а епископу – пять недель. В некоторых странах церковь устанавливала еще и отягчающие обстоятельства. Так, в Испании, если пьяницу вырвало, время его епитимьи удваивалось, а если вырвало гостией[84], то утраивалось.

Вообще к пьянству духовенства у всех слоев населения отношение было гораздо более жесткое, чем к злоупотреблению спиртным у мирян. Прежде всего к людям церкви в принципе были более высокие требования, они обязаны были являть собой пример. А кроме того, пьянство часто считалось греховным не само по себе, а потому, что приводит к греховным действиям – богохульству и повышенной сексуальной активности, что для духовенства было в разы постыднее, чем для обычных людей. Во многом именно поэтому сохранилось так много информации о пьянстве монахов и священников – эти случаи просто намного чаще фиксировали. Мирянин мог напиться, даже побуянить и подраться, но получить за это лишь устное порицание, епитимью, и все об этом забывали. Пьяная же выходка служителя церкви могла привести к заседанию церковных иерархов, составлению протокола об этом заседании и назначенном наказании, а также потом пересказываться всем местным населением, пока не получится очередной анекдот или даже песенка про пьяницу в рясе.

Из такого взгляда на пьянство как на естественную человеческую слабость, грех, но довольно простительный, вытекало и отношение к нему представителей закона. Согласно средневековым комментаторам канонического права, пьянство могло быть смягчающим фактором в грехе прелюбодеяния и, предположительно, других грехах. Из этого следовало, что доказательство совершения греха пьянства могло уменьшить наказание, налагаемое за совершенное в этом состоянии преступление. Учитывая, что в юрисдикцию церковных судов входили домашнее насилие, прелюбодеяния, оскорбления и диффамация, вполне понятно, что им часто приходилось слышать оправдания: мол, все это совершалось спьяну.

Конечно, это мнение канонистов, но оно отражало отношение к пьянству в обществе в целом. Причем не только в Англии – в Германии и Франции в уголовных судах тоже иногда указывалось состояние опьянения в качестве смягчающего обстоятельства. И своя логика в этом была: я уже писала, что при вынесении приговора учитывалось, был ли у обвиняемого злой умысел. А у пьяного какой умысел, одна глупость.

А. Линн Мартин приводит несколько случаев, когда воры оправдывались состоянием алкогольного опьянения. Они довольно показательны. Один парижанин в 1393 году напился с друзьями, украл две уздечки и решил продать их мастеру, который их сделал. Пьяный идиотизм налицо, и видимо это помогло ему смягчить приговор. А вот англичанину Сэмюэлю Уитлеру не повезло: когда его поймали с двумя свиньями и он попытался отговориться, что был пьян, судья ему не поверил и отправил в тюрьму. Еще один преступник, обвиненный во взломе – тяжком преступлении, караемом виселицей, – утверждал, что выпил три литра пива и забрался в первый попавшийся дом, чтобы отоспаться. А в 1426 году один пекарь, пойманный на краже, попросил помилования на основании того, что преступление было совершено в результате долгого пьянства в честь праздника Святого Варфоломея.

Беспокойство светских властей по поводу злоупотреблений алкоголем стало заметно расти во второй половине XIV века, после эпидемии «черной смерти». Высокая смертность, падение благосостояния, апокалипсические ожидания – все это способствовало росту потребления спиртного. И хотя статистика утверждает, что этот рост был не так уж велик, вероятно, возросло именно злоупотребление – тенденция выпивать много за короткое время, не разбавляя, как раньше, не чтобы утолить жажду и провести время, а чтобы забыться.

Лис Рейнар проповедует птицам. Миниатюра. XIV век

В это время значительно выросло количество антиалкогольных нравоучительных историй в литературе, церковь активизировала призывы к умеренности, врачи заговорили о том, что спиртное вредно детям, а светские власти начали ужесточать меры контроля за употреблением алкоголя. В Англии, например, ограничивали число таверн и требовали, чтобы все питейные заведения непременно имели вывеску. В других странах вводились похожие правила, в попытках минимизировать количество мест, где можно купить алкоголь. Кроме того, где-то ограничивали время продажи спиртного, где-то повышались налоги, чтобы сделать его менее доступным, а где-то даже запрещалось посещение таверн женщинами. Знакомые меры, не так ли?

Толк от этого всего, конечно, был, но не слишком большой. Серьезный, пусть и временный, удар по пьянству нанесло только распространение протестантизма. Адепты новой суровой религии боролись сразу со всеми злоупотреблениями скопом – сексуальной распущенностью, пьянством, чревоугодием, праздностью, азартными играми и т. д. На деле это переросло в запрет любых развлечений, от танцев и театра до чтения любой нерелигиозной литературы. И наконец вылилось в ханжество, подавление желаний и размывание понятия греха – а как иначе, когда за поцелуй и за убийство могут наказать одинаково сурово. Вот тут-то начались и охота на ведьм, и прочие «радости», до сих пор приписываемые Средневековью. А на деле-то это все уже XVI–XVII века.

Впрочем, что касается алкоголя, то ужесточение отношения к нему было во многом обусловлено распространением крепких напитков, что привело к быстрому росту пьянства, а что еще хуже – появлению алкоголизма. Конкретно Англию в первой половине XVIII века охватило «джиновое безумие», которое подорвало национальную мораль, здоровье, благосостояние и вообще все что только можно. О тех временах, когда Англия была страной эля, стали вспоминать как о благословенном золотом веке покоя, благонравия и процветания. Те данные из книг А. Линн Мартин, которые я приводила, это капля в море британской статистики, касающейся преступлений в состоянии опьянения, просто все это «море» относится к XVI–XVIII векам, Средневековье на их фоне было куда менее буйным.

Вопрос о том, как общество относилось к женской преступности, давно является предметом жарких споров. Одни исследователи считают, что судьи и суды присяжных были к женщинам снисходительнее, чем к мужчинам, на что указывает то, что мужчины получали обвинительный приговор в 20–25 % случаев, а женщины – только в 12 % случаев. От общего числа обвиняемых того или иного пола, конечно.

Другие указывают на то, что женщин среди обвиняемых вообще в принципе было мало, всего около 10 % от общего количества. В основном потому что женщины сидели дома, ходили куда-то в основном в сопровождении мужчин, не лезли в драку (а если и лезли, то без оружия). У них попросту было гораздо меньше возможностей совершать преступления. А те, кто все же оказывались на скамье подсудимых, в основном делились на профессиональных преступниц (которых в Средние века был совсем крошечный процент) и на несчастных, от крайней бедности укравших какие-то мелочи вроде еды или домашней птицы (за такое и мужчин редко приговаривали). Кстати, единственный период в первой половине XIV века, когда преступность среди женщин превысила 10 %, – это голодные 1315–1317 годы.

Но, конечно, надо учитывать и то, что в тех случаях, когда мужчина и женщина совершали преступление вместе, мужчина обычно проходил как основной преступник, а она всего лишь как сообщница. Потому что «честная женщина» всегда была под опекой мужчины и быть ведомой для нее считалось естественным состоянием. Соответственно и большинство совершенных женщинами преступлений не воспринималось присяжными как опасные для общества.

Вообще статистика показывает, что штрафы, налагаемые на женщин за преступления, в среднем были ниже, чем у мужчин. «Из всех обвиняемых, которые были оштрафованы как главные виновники краж, – пишет профессор Карен Джонс[85], основываясь на своих исследованиях в архивах второй половины XV – первой половины XVI веков, – средний штраф для мужчин составлял более трех шиллингов, в то время как для женщин он составлял чуть меньше шиллинга». Но, во-первых, как уже было сказано, женщины редко крали что-то дорогое, а сумма штрафа могла зависеть от стоимости украденного. А кроме того, как пишет Карен Джонс: «…значительная часть женщин была замужем и, следовательно, юридически ничем не владела, так что технически платить должны были их мужья. Присяжные вполне могли неохотно налагать большие штрафы на мужей за правонарушения, совершенные женами без их участия; более того, это могло бы создать прецедент, о котором они могли бы пожалеть, если бы их собственным женам когда-либо были предъявлены обвинения».

Ну и, наконец, присяжные были не звери и вообще смотрели на ситуацию довольно практично – налагая штраф, они старались учитывать платежеспособность обвиняемого, чтобы у него была возможность этот штраф выплатить. Одинокие женщины и вдовы были в среднем гораздо менее состоятельны, чем мужчины, поэтому и штрафы для них были ниже. Самых бедных иногда вообще освобождали и от штрафа, и даже от выплаты судебных издержек.

Епископ и монахиня. Миниатюра. XIV век

Кроме всего прочего, говоря о женской преступности, нельзя забывать, что довольно большая группа дел рассматривалась не светским, а церковным судом, о котором речь пойдет дальше. Да, там были менее тяжкие преступления, но зато женщин в протоколах епископских судов гораздо больше. К тому же надо понимать, что церковные суды наказали больше людей, чем любые светские. Там выносились приговоры по делам о сексуальных домогательствах, пьянстве, дебошах, азартных играх, бродяжничестве, клевете и диффамации; и по статьям за сексуальные приставания, словесные оскорбления, брань и распространение порочащих сведений женщины привлекались очень часто. Отдельно надо упомянуть супружескую измену и блуд, за которые церковные суды карали представителей обоего пола, а также проституцию и сводничество, в которых, конечно, чаще обвинялись именно женщины.

Судьи и истец с ответчиком. Миниатюра. XIV век

Ну и к тому же, как пишет Карен Джонс: «…регулярно утверждается, что в то время как мужчины прибегали к физическому насилию для разрешения споров, женщины чаще прибегали к словесным оскорблениям. Таким образом, мужское нападение в некотором смысле эквивалентно женскому ругательству».

Есть несколько тем, которые я до сих пор сознательно обходила стороной в силу того, что они либо очень плохо изучены, либо требуют слишком большого отдельного внимания. Однако о преступлениях представителей привилегированного класса – баронов, рыцарей и джентри – все-таки сказать несколько слов нужно.

Тема это важная и обширная, но, к сожалению, недостаточно изученная. Да, известно, что дворянство гораздо реже каралось судьями за уголовные преступления – за XIII век, например, в Англии было вынесено около трех с половиной тысяч приговоров за убийство, но среди наказанных не было ни одного лорда или хотя бы рыцаря. Кого все-таки арестовывали, обычно отпускали за взятку или по дружбе, а кого не отпускали, тем помогали сбежать, ну а оставшихся присяжные предпочитали на всякий случай оправдать.

Известно также, что и бароны, и рыцари нередко нарушали закон, причем иногда очень масштабно – сколачивали целые банды, которые грабили на дорогах, брали заложников и требовали выкуп, нападали на горожан, крестьян, а иногда и на других баронов. Правда, сами они марали руки очень редко, и убийство, совершенное лично каким-нибудь вельможей, – это исключение. Зато сохранилось немало данных о том, как слуги и сквайры[86] какого-нибудь знатного господина нападали на людей, пытали их и вымогали у них деньги. И таких историй великое множество.

В XIV веке королю даже пришлось издать указ, запрещающий дворянству одевать в свои гербовые ливреи тех слуг и сквайров, которые наняты ими временно. Это было сделано для того, чтобы ограничить возможности таких «банд» и заставить господ отвечать за действия своих подданных, а не отговариваться тем, что эти люди на него уже не работают. Это, кстати, тоже задокументировано, что для грязных дел лорды и рыцари предпочитали привлекать наемников со стороны, чтобы не подставлять своих вассалов и слуг, а следовательно, и самих себя.

В особо серьезных случаях, как я писала выше, таких баронов-разбойников могли привлечь по статье об измене, что для простолюдинов в свою очередь было крайне маловероятно.

Коитус. «Трактат о здоровье», Миниатюра. XIV век

Но с другой стороны, если разбирать их внимательно, оказывается, что во многих случаях все эти люди вовсе не преступали закон. И когда на них подавали в суд, присяжные узнавали, что слуги рыцаря разрушили мельницу за неуплату налогов или побили кого-то тоже потому, что человек отказывался платить. И закрывали дело. Что поделать, средневековые «коллекторы» были в своем праве.

Вот эта особенность Средневековья вообще постоянно запутывает исследователей. Где начиналось и заканчивалось право того или иного дворянина? Проблема в том, что они сами иногда этого не знали. Шла постоянная борьба между королем и знатью за то, где права короля, а где права сеньоров[87]. Когда король издавал новый закон, ограничивающий власть феодалов, многие отказывались смиряться, и нередко после нескольких лет борьбы, беспорядков, а иногда и гражданской войны, ему приходилось идти на компромисс.

Лорды тоже в свою очередь шли на такую игру на грани закона (а то и за ней) не от хорошей жизни. В средневековой Англии социальная иерархия была очень строгая и поддерживалась именно деньгами. И если какой-то дворянин вдруг потерял источник доходов, это было для него катастрофой – рушилась вся система его взаимоотношений с вассалами, арендаторами, слугами, да и с его сеньором, которому он должен платить налоги или отрабатывать военной службой. Любой дворянин содержал целую толпу людей, составлявшую его хаусхолд[88], и небольшой, но боеспособный отряд, с которым его король мог в любой момент отправить воевать куда-нибудь во Францию или Шотландию. Поэтому, если у него исчезали доходы, это означало не просто что он вынужден будет урезать себя в тратах, не покупать новые наряды и новых лошадей. Это значило, что его мир, его хаусхолд, распадется, а все эти люди, которые зависят от него, останутся без жилья и работы.

Так что некоторые «банды» появлялись именно так – например, подобной преступной деятельностью отметился сэр Роджер де Лейборн, впавший в немилость соратник Эдуарда I. Когда король его простил и пожаловал ему владения, он стал верным слугой короны и еще долго и успешно воевал за короля. К тому же, надо отметить – и Лейборн как раз подходящий пример, – бароны и рыцари создавали «банды» в основном тогда, когда в стране намечалась или уже шла очередная гражданская война. Жизнь была такая, что поделать! И деятельность этих «банд» была тоже неоднозначной, их в чем-то можно сравнить с бандитскими «крышами» из 1990-х. В неспокойное время местные жители часто даже радовались, что в их округе есть сильный отряд, который защищает их от вторжения залетных лихачей. А уж насколько это законно, мало кого интересовало. Ну и платить налоги все равно приходилось, какая разница кому. Простой народ в такие тонкости не вникал.

Были и другие подобные примеры. Кто-то из рыцарей выходил на большую дорогу, как Дубровский: почему-либо лишившись положенных им по праву владений. Это, кстати, еще одна важная особенность преступности в правящих кругах – она по большей части была направлена как раз на представителей своего класса. Простой люд попадал под раздачу в основном случайно.

Среди них какой-то период времени особую категорию составляли те, кто лишились своих поместий, как герой английских баллад Робин Гуд. То есть уходили в Крестовый поход или отправлялись воевать за короля куда-нибудь еще, а когда возвращались, обнаруживали, что в их владениях уже хозяйничает кто-то другой. Причем долгое время это было абсолютно законно. Просто английское земельное право не было рассчитано на долгое отсутствие хозяев.

Суть была в следующем: земли в Англии принадлежали королю или были пожалованы короной крупным магнатам, а все рыцари были лишь держателями этих земель, управляя ими и получая с них доход. Когда крестоносец уходил в поход, он оставлял свои земли кому-то в управление, чтобы в его отсутствие уже тот управлял ими и, разумеется, получал с них доход за это. Но были случаи, когда по возвращении рыцаря этот временный держатель отказывался возвращать земли крестоносцу. Старинное общее право при этом было на стороне жуликоватого держателя, потому что архаичные законы в принципе не предусматривали такого действия, как временная передача земель другому лицу. Отдал – значит отдал.

Тогда крестоносцы стали обращаться в королевский суд, и вот там решения стали выносить без учета архаичного общего права, а «по совести». То есть лорд-канцлер постановил, что крестоносцы являются истинными держателями земель, а те, кому они их передавали, – только временными доверительными управляющими, которые могли получать с земель доход в свою или чью-то пользу, но не имели права совершать с ними какие-либо сделки.

Впоследствии, кстати, эта система стала широко использоваться в английском имущественном праве и наконец добралась и до замужних женщин. В XV веке немалая часть собственности замужних женщин была юридически оформлена как временное доверительное управление, а сами женщины были выгодоприобретателями, поэтому они могли ею пользоваться, но мужья при всем желании не имели возможности как-то у них ее отобрать. Тем более что управляла этими «трастами» обычно церковь, выступающая в качестве надежного посредника, поскольку она подчинялась клерикальному праву, а не общегражданскому и ей мнение парламента или других светских властей было глубоко безразлично.

Ревнивый муж. «Роман о Розе». Миниатюра. 1490–1500

Но, возвращаясь к обездоленным рыцарям: несмотря на то что законы изменились, действовали они не всегда и не везде. Короли пытались защитить земли тех, кого они призвали на службу и отправляли воевать за границу, выдавая патенты, ставящие их земли под королевскую защиту. Но и это не всегда работало, особенно если у рыцаря не было детей. Так что все равно оставался риск, вернувшись, обнаружить, что дело решено (обычно путем подкупа или других злоупотреблений) не в пользу отсутствовавшего хозяина. А теперь попробуй верни все назад, когда противник богаче и влиятельнее! Так что среди таких лишенных собственности рыцарей тоже многие создавали «банды». Некоторым потом удавалось добиться справедливости, и они возвращались верно служить короне и вести добропорядочный, по меркам своего времени, образ жизни.

Плюс еще одна категория – младшие сыновья, у которых ничего нет, кроме амбиций и оружия. Они тоже собирали отряды, в конце концов их ведь с детства учили именно воевать, и предлагали свои услуги кому-то из недовольных жизнью или королем вельмож. И кочевали такие наемники от лорда к лорду, воюя за того, кто платит, и не особо утруждая себя моралью. Для простого люда они были куда опаснее баронских отрядов.

И вот эта вся мешанина прав, обязанностей, закона, беззакония, личных обид, жизненной необходимости и вдобавок ко всему отсутствия документов, по которым мы могли бы точно понимать все происходящее, и приводит к тому, что разбирать преступность правящего класса – совершенно безнадежное занятие.

Законы, по которым жили широкие слои населения, действовали всегда и для всех одинаково. Ну, по крайней мере должны были. Законы для знати могли отличаться в мирное время и военное, в период восстаний, а также в зависимости от того, кто кому служил и на каких основаниях. Да, они редко представали перед судом присяжных, ну так они не всегда были ему и подсудны – кого-то судили манориальные суды, а кого-то вообще сам король.

Я уже упоминала, как в 1348 году, в правление Эдуарда III, сэр Джон Герберг был осужден по статье о государственной измене, хотя фактически он был именно руководителем «банды». До него так поступал и Эдуард II – например, когда был схвачен сэр Гилберт Миддлтон, ограбивший и взявший в заложники высокопоставленных священнослужителей. Его вместе с его людьми тоже обвинили в государственной измене и казнили.

Да и в целом в конце XIII–XIV веке три правивших друг за другом Эдуарда сильно поприжали феодальную вольницу. В 1351 году в Эссексе рассматривался любопытный случай, показывающий, как королю Эдуарду III приходилось выкручиваться, чтобы и преступников наказать, и с баронами не поссориться, и свою выгоду соблюсти.

Преступник в колодках. Роман о Розе. 1490

Был схвачен и отдан под суд вместе со всей его бандой Джон Фитцуолтер, который с начала 1340-х терроризировал весь Эссекс. Но дело в том, что он был не просто Джон, а третий барон Фитцуолтер, прославленный в Столетней войне, которого все эти годы король то и дело отправлял снова воевать с французами, чтобы он поменьше времени проводил в своих владениях. Но Фитцуолтер умудрялся все успевать. Его отряд был как раз чем-то вроде бандитской «крыши», он выбивал деньги из фермеров и ремесленников, его люди то избивали кого-то, то заставляли передать ему в пользование земли и постройки, то однажды он заблокировали город Колчестер, никого не впускал и не выпускал, и жителям пришлось откупаться от него.

Правда, надо сказать, что не все было так просто, как выглядит. Горожане не оставались в долгу и тоже, бывало, вторгались в его владения и убили его слугу, за что он подал на них в суд, однако убийцу не нашли. Земли и постройки он «отжимал» полузаконным способом, обещая за них заплатить – потом. Да и несмотря на то что на суде ему и его людям были предъявлены обвинения в убийствах, грабежах и изнасилованиях, реально ничего, кроме одного убийства, доказать не удалось. Его люди даже пытали свои жертвы, выбивая из них деньги, очень аккуратно, стараясь, чтобы жертвы ни в коем случае не умерли: ведь за убийство была положена виселица. То есть беззакония он творил так, чтобы не переходить грань и сохранять хотя бы видимость закона.

Но в конце концов, несмотря на то что король завяз в войне на континенте, и на то, что Фитцуолтер был храбрым военачальником и героем этой войны, события в Эссексе переполнили чашу терпения Эдуарда III. Фитцуолтера и его людей судили. Одного повесили, один воспользовался привилегией духовенства, остальных кого осудили по менее тяжким статьям, кого помиловали, кого вообще оправдали. Но самое главное, чего с нетерпением ожидали все, это как же король решит судьбу самого Фитцуолтера.

Эдуард провел многоходовую комбинацию. Он посадил Фитцуолтера в Тауэр и конфисковал его земли. А через год выпустил и фактически продал ему его земли обратно – то есть как бы вернул, но назначил такой штраф, что барон выплачивал его все оставшиеся десять лет своей жизни, и, по легенде, в день смерти он оставался должен всего один фартинг. На содержание военных отрядов у него теперь, конечно, денег не было.

Конечно, можно задать вопрос, почему короли так мягко обходились с разбойниками-баронами, договаривались с ними, причем даже тогда, когда вина была несомненна, да и среди представителей самого правящего класса поведение барона осуждалось.

Ответ простой: по той же причине, по которой присяжные старались не слишком сурово наказывать преступников из числа своих соседей. Ему с родней этих мерзавцев было еще в одном королевстве жить. Да и не только с родней, но и со всеми, кто ревностно оберегал права и привилегии своего класса.

До сих пор речь в основном шла о тяжких преступлениях, за которые полагались очень серьезные наказания, вплоть до смертной казни. Хотя, как все уже поняли, суды крайне редко наказывали по всей строгости закона.

Однако количество дел, рассматриваемых уголовными судами, – это капля в море в сравнении с тем, сколько исков разбирали местные суды и церковные суды. Особенно вторые. Как я уже писала, церковные суды вообще наказали больше людей, чем все светские вместе взятые.

Преступления, которые рассматривались в этих судах, были менее страшными, чем те, которые рассматривались на заседаниях суда присяжных. Многие из них, особенно те, которыми занимались церковные суды, в наше время вообще не считались бы противоправным деянием. Но по сути на жизнь общества в целом именно эти суды влияли сильнее всего – потому, что мелкие преступления и проступки против нравственности были куда более распространенным делом, чем убийства, ограбления, изнасилования и даже кражи.

Интересно, что, хотя формально юрисдикция канонического и светского судов была разной, на деле они периодически заходили на «поле» друг друга. Так, например, в протоколах церковных судов встречаются дела о кражах. Исследователи считают, что целью некоторых из них было восстановление репутации и признание человека невиновным, после чего его уже не мог преследовать светский суд, потому что дважды за одно преступление не судили. В других случаях стороны передавали дело церкви, рассчитывая уладить его полюбовно, а заодно обойтись без предварительного тюремного заключения обвиняемого и высоких судебных расходов.

Карен Джонс, изучая протоколы местных судов Фордвича, Кентербери, Сэндвича, Куинборо и Нью-Ромни второй половины XV – первой половины XVI века, а также архивы епархий Кентербери и Рочестера и книгу актов заседаний суда консистории в Хайте, Ромни и Дувре за 1462–1468 годы, нашла двенадцать дел о краже, разбиравшихся в церковных судах. Все они закончились примирением, причем в семи случаях обвиняемые, похоже, сами инициировали расследование, чтобы очистить свое имя, и привели с собой в суд по старому обычаю (по-прежнему принятому в канонических судах, основанных на римском праве) нескольких свидетелей, поручившихся за них своей репутацией.

Избиение жены. Миниатюра. XV век

В главе о тяжких преступлениях я уже писала о редкости детоубийств в Средние века, но сейчас надо к этой теме вернуться, потому что это преступление было в церковной юрисдикции.

Карен Джонс, изучая архивы епископских судов, нашла 28 дел, касающихся детоубийства, абортов, небрежности, приведшей к гибели ребенка, и других преступлений, связанных с детьми. Половина из них была как раз непреднамеренная вина в гибели детей. В пяти из них обвинялись супружеские пары – родители погибшего ребенка. В одном – кормилица, в одном – мужчина.

Одну пару обвинили в том, что по их вине незаконнорожденный ребенок их дочери умер некрещеным. По-видимому, они скрывали это от соседей и не позвали ни акушерку, ни священника. Муж сначала сваливал вину на жену, но потом признался, что тоже знал о беременности дочери и не позаботился о «спасении» ребенка. Что имелось в виду – спасение жизни или спасение души, в данном случае непонятно, но в любом случае оба попали под суд. Причем, что особенно показательно, – они, а не мать ребенка, потому что она была под властью родителей и ничего не могла сделать в данной ситуации. А ее блуд, приведший к беременности, в этом деле не рассматривался.

Пять случаев «уничтожения ребенка» относятся к абортам, причем по одному из них судили мужчину, а по другому – пару, не состоящую в браке. Еще одну женщину обвиняли сразу в двух преступлениях – в аборте и в том, что она вышла замуж за человека, брак с которым был запрещен каноническим правом[89]. В том числе на скамье подсудимых оказывались и женщины, консультировавшие по поводу абортов. Одну из них обвиняли еще и в колдовстве, но непонятно: за то, что она прописала травки для прерывания беременности, или по отдельному делу. Все-таки записи церковных судов не такие подробные, как у светских.

«Гельмгольц, – пишет Карен Джонс, – обнаружил в церковном суде Рочестера с 1447 по 1455 год тринадцать обвинений в детоубийстве[90], из которых пять касались супружеских пар, пять – женщин и три – мужчины, а в суде Кентерберийской консистории с 1469 по 1474 год – десять обвинений, из которых восемь были предъявлены женщинам. Таким образом, вполне возможно, что в середине пятнадцатого века отцов почти с такой же вероятностью, как и матерей, обвиняли в преднамеренном или случайном убийстве своих детей… В трех случаях родители были привлечены к ответственности за пренебрежение, приведшее к смерти детей. Роберт Ньюленд и его жена были наказаны за то, что их ребенок сгорел заживо из-за их небрежности, а Джон Бери и его жена – за то, что позволили своему сыну упасть с повозки со смертельным исходом. Гельмгольц утверждает, что имеющиеся данные не свидетельствуют о том, что детей женского пола убивали чаще, чем мальчиков… Только в одном случае фатального пренебрежения была обвинена одна мать: Марджери Селби из Кентербери весь день отсутствовала дома, оставив одиннадцатинедельного ребенка».

В шести из двадцати восьми случаев, рассматриваемых Карен Джонс, были назначены епитимьи – родителям всех троих детей, которые умерли в результате родительской небрежности, супружеской паре, случайно убившей своего ребенка, паре, виноватой в смерти внука некрещеным, и неженатой паре, виновной в аборте. Остальных либо оправдали, либо они получили нестрогое наказание вроде выговора, а по нескольким случаям сделана отметка, что это был оговор и виновные в свою очередь привлечены к ответственности за клевету или распространение порочащих сведений.

Думаю, никого не удивит, что главным источником доходов церковных судов были именно преступления, связанные с «развратом». Причем исследования архива Кентерберийского консисториального суда показывают, что в середине XIV века церковный суд только ими и занимался. Это уже потом процент дел, связанных с вопросами секса, стал потихоньку снижаться, и в 1474 году они составляли уже только 69,6 % от общего числа и в дальнейшем так и держались около 70 %. А все остальное – большое количество дел о клевете и оскорблениях, преступления духовенства, гибель детей и аборты, так любимые массовой культурой колдовство и ересь, работа в праздники, непосещение церкви и прочие преступления и проступки составляли не больше 30 % рассматриваемых церковными судами дел.

Боюсь разочаровать, но во всей огромной массе документов, перерытых Карен Джонс и Ричардом Гельмгольцем, не нашлось ни одного дела о содомии. Правда, были два обвинения в скотоложестве, но, по-видимому, не доказанные. И несколько инцестов, хотя по современным меркам далеко не все они являются таковыми, поскольку сейчас этим термином определяют лишь связь с кровным родственником, а не отношения с родственниками жены или мужа.

В общем, скучные они были, средневековые люди, по сравнению с тем, что любят показывать в кино или описывать в романах а-ля Средневековье. Подавляющее большинство обвинений сексуальной тематики – это совершенно обычные гетеросексуальные прелюбодеяния, блуд, проституция и иногда двоеженство (еще реже – двоемужие).

Содомиты и лесбиянки, искушаемые демонами. Миниатюра. XIV век

Правда, четко классифицировать сексуальные преступления нет никакой возможности – просто потому что в Средние века такой классификации не существовало, и каждый случай описывали так, как его озвучивали в жалобе или как считал нужным священник. Поэтому где реальное двоеженство/двоемужие, а где обычное прелюбодеяние, то есть когда человек состоит в браке с одним, а живет (не венчаясь) с другим, не всегда понятно. Кстати, в тех случаях, когда речь идет точно о двоеженстве/двоемужии, ситуации обычно связаны с тем, что у обвиняемой персоны куда-то пропал муж/жена и он/она заключил повторный брак, но кто-то нажаловался, что пропавший супруг вовсе не умер. В таких случаях никакого наказания не было, просто паре приказывали либо найти доказательства смерти первого супруга, либо разойтись.

Провести границу между прелюбодеянием, то есть супружеской изменой, и блудом, то есть внебрачным сексом – вообще невозможно, кто как хотел, тот так и записывал, и не всегда ясно, в браке обвиняемый или нет. Иногда вообще преступление одного и того же человека упоминается в одном месте как блуд, а в другом – как прелюбодеяние.

И даже с проституцией та же проблема: иногда обвиняемые в блуде выглядят очень подозрительно и список их партнеров слишком велик для обычной женщины того времени, но официального обвинения в проституции им не предъявляется.

Но проституцию оставим в стороне, о ней чуть позже будет отдельный разговор. Пока поговорим об обычном «разврате».

Ревнивый муж. Миниатюра. XIV век

Несмотря на то что общественное мнение невысоко оценивало женскую верность и треугольник муж/жена/любовник был основной темой средневековой и ренессансной литературы, статистика показывает, что супружеская измена жены в церковных судах составляла всего около 10 % дел, плюс еще очень небольшое количество замужних женщин проходили по обвинению в блуде. Но гораздо больше было незамужних, обвиняемых в блуде или проституции.

Я уже не раз писала в предыдущих книгах, что тотальное ханжество Средневековья, крайняя строгость нравов, забивание камнями прелюбодеек, изгнание из дома потерявших девственность дочерей и прочие страшилки – это миф. Да, все это бывало, но это единичные случаи, разбросанные по всей Европе и всему тысячелетнему Средневековью. Эпоха ханжества пришла позже, вместе с Реформацией, а ее общеевропейский пик вообще пришелся на XIX век.

В Средние века, несмотря на все старания церкви сакрализировать девственность, о чем я много писала в «Средневековье в юбке», широкие слои населения относились к ней скорее по-деловому, как к ценной характеристике товара. Собственно, в разделе об изнасиловании об этом тоже уже говорилось – с насильника над девушкой старались взять хороший денежный выкуп, чтобы приданым восстановить ее брачную ценность, уменьшившуюся с потерей девственности.

Причем тут надо еще помнить, что в Англии для заключения брака не обязателен был священник, достаточно было при свидетелях объявить друг друга мужем и женой и отправиться в постель. В деревнях часто так и делали, а если и венчались, то чаще всего как-нибудь потом, когда время будет – в основном после сбора урожая. Так что там нередко запись о браке и запись о крещении первенца записаны в церковной книге одновременно.

В городах была своя специфика – большую часть населения составляла молодежь, приехавшая туда из деревни в поисках лучшей жизни. Все они – и девушки, и юноши – жили без родительского присмотра и, конечно, обладали куда большей свободой, в том числе и сексуальной, чем их ровесники в деревнях. При этом, не имея собственного дома, они не могли съехаться и жить как положено супругам, но часто они тоже давали друг другу слово и вступали в сексуальные отношения. Помню, когда я читала английские романы XVIII – начала XX века, меня всегда удивляли английские долгие помолвки, по 5–10 лет, но после изучения британского брачного законодательства и традиций стало ясно, откуда «ноги растут».

Что касается людей, состоящих в браке, то надо учитывать, насколько в Средние века долгими были любые поездки. Не зря в средневековой и ренессансной литературе большинство неверных жен замужем за торговцами, рыцарями и врачами. Первые две категории могли отсутствовать по делам и на войне месяцами, а то и годами (и, понятное дело, тоже не хранили в это время стопроцентную верность), а третья, по-видимому, слишком много ночей проводила вне дома, потому что и обострения болезней, и роды почему-то имеют свойство случаться по ночам.

Впрочем, на деле прелюбодеев хватало среди всех категорий населения, просто некоторые были более заметны, чем остальные. И хотя массовая культура отражает довольно лояльное отношение общества к внебрачному сексу, церковь… А вот тут не так просто сформулировать! С одной стороны, церковь однозначно считала блуд грехом, а прелюбодеяние – еще большим грехом. Причем как для женщин, так и для мужчин. Но с другой стороны, нельзя сказать, что наказания за это были такие уж тяжелые. Хотя супружеская измена вызывала у богословов серьезное негодование, потому что мог родиться ребенок с сомнительным отцовством, а это в свою очередь могло привести к тому, что в следующем поколении он по незнанию мог вступить в сексуальные отношения со своими родственниками.

Драка на улице. Миниатюра. XV век

Кстати, государство в свою очередь относилось к прелюбодеянию гораздо жестче, чем церковь, в общем-то по той же причине – из-за сомнений в отцовстве. Но власти интересовались не потенциальным инцестом, а проблемами в вопросе наследования. Заодно тут добавлю, что не раз случались столкновения церковных и светских властей касательно законнорожденности того или иного младенца. Потому что по светским законам первым в очереди на наследование шел ребенок, рожденный в браке, а уже после него дети, рожденные до брака и узаконенные после. А для канонического права все дети были равны, если родители все же поженились. Поэтому церковь наотрез отказывалась предоставлять светским судам сведения о том, родились дети в браке или до него.

К сожалению, данных о том, какое по какому делу было вынесено решение и тем более какое назначено наказание, в документах церковных судов сохранилось мало. Но те, что есть – не чета светским, это всего лишь епитимьи и штрафы. Интереснее всего те случаи, когда обвинялись сразу мужчина и женщина, а таких в выборке было 67 – по ним можно увидеть, кого наказывали строже.

Итак, Карен Джонс пишет, что в 46 случаях оба партнера получили одинаковые публичные епитимьи. Еще в восьми случаях количество дней епитимьи было у обоих одинаковым, но мужчине также было приказано оказывать финансовую поддержку женщине и/или рожденному ею ребенку. Еще в одиннадцати случаях наказание мужчины было более строгим, чем наказание женщины, причем в трех из них им тоже велели еще и оказывать ребенку финансовую поддержку. И только в двух случаях женщины были наказаны строже, чем мужчины, причем из материалов дела совершенно непонятно почему – судьи не сделали на этот счет никаких пояснений.

Упомяну еще любопытный случай уже из XVI века, когда вообще-то отношение к женскому прелюбодеянию стало жестче, чем в Средние века. В 1532 году некая Маргарет оказалась беременна, будучи незамужней, причем ее обвиняли в связи аж с четырьмя мужчинами. Она признала двоих из них, те тоже не отрицали связь с ней, но отказывались от отцовства. Их долго таскали по судам, в конце концов обоим дали по двухдневной публичной епитимье, а одного заставили финансово поддерживать ребенка (видимо, как-то определили отцовство). При этом сама Маргарет получила всего лишь однодневную публичную епитимью.

Так что мнение, что в Средние века (да и в Возрождение) за блуд расплачивалась только женщина, а мужчина не нес никакой ответственности, – не более чем миф.

Но Англия не была бы Англией, если бы на этом можно было закончить! Нет, церковный суд обходился дешевле светского, но церковь тоже всегда нуждалась в деньгах. Поэтому за смягчение приговора можно было заплатить, чем некоторые – в основном мужчины – и пользовались. Интересно, что из 67 мужчин пятеро заплатили за смягчение приговора и себе, и партнерше (четыре в XV веке и один в 1503 году), и пятеро – только за себя. И еще отдельно за себя заплатила одна из женщин.

И по этим делам, и по тем, где обвинялся только мужчина или только женщина, видно, что церковные суды довольно часто становились на сторону женщины. И в первую очередь это касается денежных вопросов, потому что в тех случаях, когда мужчинам не удавалось отказаться от отцовства незаконнорожденных детей, их практически всегда приговаривали к выплате «алиментов», а иногда еще и заставляли дать женщине денег на приданое, чтобы она могла найти себе мужа. Были случаи, когда и с женщин, чей блуд был доказан, снимали обвинение по причине их «простодушия», то есть они как бы признавались жертвами обмана со стороны мужчин.

Вообще, общепринятое мнение о женоненавистничестве церкви сильно преувеличено. В теории – да, богословы во всем винили женщин, и общество в целом относилось к ним как к людям второго сорта. Но когда доходило до практики, подчиненное и зависимое положение женщины становилось в глазах церкви ее смягчающим обстоятельством. Положение стало меняться только в XVI веке, но в то время в принципе многие законы стали гораздо суровее, а кое-что просто изъяли из юрисдикции церкви и передали светским судам.

Стоит, кстати, отметить, что в XV веке к ответственности за сексуальные преступления чаще привлекали мужчин, а в XVI–XVII – женщин.

Изучая архивы церковных судов, любопытно отмечать такие детали, как статистика признания или отрицания своей вины обвиняемыми. Замужние женщины обычно отрицали вину. Из 112 дел против замужних женщин, рассматриваемых Карен Джонс, только в пяти случаях обвиняемые сознались, причем одна из них утверждала, что блудила не добровольно, а подчиняясь силе. Двадцать сумели доказать свою невиновность, а еще двадцать восемь сначала отрицали, а потом признались.

Незамужние чаще признавались, причем процент признававшихся женщин вырос с примерно 40 % в середине XV века до 80 % в середине XVI века. Исследователи предполагают две возможные причины. Во-первых, росла юридическая грамотность, и все больше ложно обвиняемых подавали встречный иск о клевете и порче репутации, поэтому число ложно обвиняемых могло в принципе уменьшаться. А во-вторых, в XVI веке увеличился процент дел, связанных с внебрачной беременностью, а незамужней беременной женщине вообще трудно что-то отрицать: доказательства налицо.

Проститутки и их клиенты в бане. Миниатюра. XV век

Зато мужчины чем дальше, тем свою вину признавали реже. Скорее всего, это было связано с тем, что в XVI веке суды и общество в принципе стали склонны перекладывать основную часть вины на женщин. Кстати, может возникнуть вопрос, зачем мужчины вообще признавались, ведь их вину доказать сложнее, они не беременеют. Тем более что наказания для признавшихся сразу и для отрицавших, чью вину пришлось доказывать, особо не различаются. Некоторые исследователи тоже задавались этим вопросом и пришли к выводу, что, по-видимому, признавались чаще всего те, кто понимал, что его вину скорее всего докажут и лучше закрыть дело сразу, чтобы избежать огласки и судебных расходов.

Еще добавлю, что почему-то принято считать, будто в Средние века плохая репутация в сексуальном плане могла быть только у женщины, а мужчине разглашение его похождений ничем не грозило. Однако по их поведению в церковных судах видно, как сильно они пытались скрыть не только свое преступление, если оно было, но и сам факт того, что против них выдвигались какие-то обвинения в блуде или прелюбодеянии. По-видимому все же совращение девиц могло подпортить репутацию. Ну а женатые люди, и это хорошо заметно, стремились не ссориться с женой, которая по христианским законам была дана им на всю жизнь и могла эту жизнь серьезно отравить. Собственно, мужчины и женщины, состоящие в браке, действовали достаточно похоже: после того как доказывали несостоятельность обвинений в свой адрес, вместе со своей второй половиной подавали иск против клеветника.

Еще одной часто рассматриваемой в церковных судах группой преступлений было все, связанное с проституцией. Вот тут почти все обвиняемые были женщины, потому что именно они обычно являлись не только проститутками, но и своднями или содержательницами публичных домов. Мужчины в большинстве своем были только клиентами, а за это наказывали очень редко. Конечно, церковь не одобряла посещение публичных домов, но что поделать: мужчины в Средние века женились не так уж рано – только верхушка аристократии ради семейных связей заключала браки между детьми, остальные могли себе позволить жену, только когда «встанут на ноги», то есть примерно после двадцати пяти лет. При этом половое созревание мальчиков происходило, даже по мнению церкви, примерно в пятнадцать лет. И что они должны были с этой своей зрелостью делать десять, а то и больше, лет до брака? Хранить целомудрие, как требовали богословы?

Такая наивность осталась далеко в прошлом, священники высокого и тем более позднего Средневековья трезво смотрели на мир и знали, что подавляющее большинство молодых людей поддастся зову плоти. Однако приличные женщины для удовлетворения сексуальных потребностей свободных мужчин были недоступны, ведь девушкам положено было хранить добродетель, а уж соблазнение замужней женщины – это и вовсе осквернение священных уз брака. Гомосексуализм и даже онанизм строжайше осуждались. О зоофилии и речи быть не может – за это кое-где смертная казнь полагалась!

Поэтому общество и церковь оказывались в сложной ситуации: прелюбодеяние являлось подкопом под общественные устои, изнасилование – преступлением, выливать дарованную мужчинам Богом сперму куда попало (и тем более, в других мужчин) было нельзя. Остается только блуд со свободными распутными женщинами. Это тоже грех, но зато не преступление – то есть действительно меньшее из зол.

Роберт Фоссье называет проституцию в Средние века социальным регулятором. Проститутки удовлетворяли ради сохранения порядка «неудержимые инстинкты молодежи или даже зрелых людей». Изучая документы – судебные, изобразительные, нарративные, он пришел к выводу, что «далекая от того, чтобы добиваться воплощения такой безрассудной утопии, как искоренение проституции, о чем во все века мечтали наивные либо невежественные моралисты, средневековая Церковь видела здесь единственно допустимую уступку тирании пола – разумеется, она осуждала проституцию, но плотно ее контролировала».

Автор одного трактата XIII века сравнивал проституток с купцами, потому что они тоже продают товар – свое тело – и так же, как купцы, имеют право получать деньги за этот товар. Поэтому то, что они берут деньги, – вовсе не грех. Порочной и бесстыдной продажная женщина, по мнению автора трактата, становится лишь тогда, когда начинает получать удовольствие от своей работы.

Старый муж избивает молодую жену. Миниатюра. XV век

Церковь также стремились разделять распущенность и продажность. Для нас сейчас секс за деньги является определяющей характеристикой проститутки, но средневековые церковники гораздо больше беспокоились о распущенности проститутки, чем о деньгах, которые она брала у своих клиентов. Сам Грациан вслед за святым Иеронимом говорил, что проститутка в первую очередь грешит своей неразборчивостью, а материальная выгода второстепенна. Фома Аквинский пошел еще дальше, утверждая, что проститутка не совершает ничего плохого, беря деньги за свою работу. Она, по его мнению, плоха тем, что оказывает сексуальные услуги клиентам, но не тем, что берет за это деньги. Фактически он тоже признавал, что это всего лишь работа, потому что заявлял, что церковь может брать с проститутки десятину и принимать ее пожертвования (хотя в идеале – только после того, как она оставит свое занятие и покается).

Проституция в Средневековье достаточно быстро превратилась в легальное и регулируемое законом занятие. Разумеется, в каждой стране, а то и в городе были свои правила – в зависимости от того, насколько город нуждался в услугах продажных женщин.

Коммерческая проституция, как правило, являлась в первую очередь городским явлением из-за относительной анонимности городской жизни и потому, что концентрация населения создает спрос на широкий спектр услуг. Крупнейшими центрами проституции являлись большие торговые города, где всегда было много молодых и надолго оторванных от дома мужчин – купцов, моряков, солдат. Процветала проституция и в университетских городках, тем более что студенты обычно не имели права жениться, пока не доучатся. Примером средневековой двойной морали является расцвет проституции в городах, где располагались святыни и куда стекались пилигримы. Очень удобно приехать на богомолье, там же разок согрешить (дорога была долгая, жена, если и есть, то далеко), а потом поклониться святыне и отмолить все грехи разом.

Но и в остальных городах без проституток обойтись было сложно! Ученики цеховых мастеров, как и студенты, не могли жениться, пока не закончат обучение. Неудивительно, что они были завсегдатаями публичных домов, тем более что с XIV века в ученики стали брать мальчиков не моложе тринадцати лет, к XV веку повысили этот возраст до пятнадцати лет, а учиться приходилось, в зависимости от профессии, от двух до двенадцати лет.

Была еще одна категория постоянных клиентов проституток, хотя о ней предпочитали не говорить вслух. Это священники: после того как им запретили жениться, они тоже вынуждены были посещать «веселые дома». Завести в доме постоянную конкубину означало лишиться сана, а поход к проституткам грозил разве что епитимьей.

Неудивительно, что даже города с населением в 500–1000 жителей имели свои, хоть и небольшие, публичные дома. А кроме «профессионалок», в каждом городе существовали еще и женщины, которые занимались проституцией время от времени, нигде не числясь.

Поскольку общественное мнение было против проституции, каждый раз, когда к власти приходил строго настроенный монарх или церковь усиливала свои позиции, публичные дома запрещали, а проституток начинали наказывать. Но толку от этого было мало: например, в Лондоне и Йорке запреты на занятия проституцией издавались каждые несколько лет – с конца XIII вплоть до XVI века, но продолжали существовать официальные публичные дома, посещаемые даже представителями высшей аристократии. По одному только количеству этих запретов видна их несостоятельность. Так, в 1277 году Лондон запретил бордели (то есть закон был направлен именно против организованной проституции, а не против общей безнравственности). Вторично их запретили в 1301 году. Но уже в 1310 году Эдуард II вновь приказал мэру Лондона упразднить бордели, в которых, по его словам, укрывались воры и убийцы.

Были города, которые пытались бороться не с самими проститутками, а с явлением в целом. Так, в Ковентри в 1495 году незамужним женщинам в возрасте до сорока лет было запрещено жить самостоятельно, без отца, мужа или опекуна. Исключение делалось только для тех, кто официально работал прислугой и за кого могли поручиться хозяева.

А вот мужчин за посещение проституток практически нигде не наказывали: считалось, что не спрос рождает предложение, а присутствие в городе развратных женщин дурно влияет на добропорядочных граждан и сбивает их с пути истинного.

Впрочем, как раз в Англии по сравнению с континентальной Европой, было гораздо меньше профессиональных проституток. В основном бедные женщины так подрабатывали, когда другой работы было мало. Связано это было во многом с тем, что в Англии женщины в городах тоже вступали в брак довольно поздно, от них не особо ждали девственности, и многие жили до брака в полузаконных отношениях.

Прелюбодеи в саду. Миниатюра. XV век

Неудивительно, что церковные суды не очень горели желанием преследовать проституток и больше внимания уделяли содержателям борделей, сводницам и сутенерам (в светских судах, кстати, тем более).

В XIII–XV веках по лондонским законам для проституток предусматривались позорные публичные наказания за непристойное поведение, особенно пойманным впервые – видимо, с расчетом на то, что это устыдит их. Так, новеньких проституток стригли или брили наголо и под громкую музыку вели к позорному столбу, где зачитывали их приговор. Пойманных во второй раз сажали в тюрьму на десять дней, а в третий – изгоняли из города.

В Кентербери отношение было похожее – проституток всего лишь наказывали епитимьями за непристойное поведение (причем от нее тоже можно было откупиться, заплатив штраф). Примерно в 20 % случаев кроме самой обвиняемой в суд вызывали также ее клиента.

Аббат жалуется на побои со стороны мирянина. Миниатюра. XIV век

Кроме того, в портовых городах довольно много случаев, когда женщинам предъявляли сразу два обвинения – в проституции и мошенничестве.

Зато к сводникам, сутенерам и содержателям борделей отношение было достаточно жесткое. Выражалось оно в первую очередь в том, что им не давали откупиться от епитимьи и единственной альтернативой предлагали изгнание из города. А это было серьезно – либо перед всем народом признаться, что ты занимаешься таким позорным делом, и твоя репутация погублена навсегда, либо покинуть город и начать жизнь с чистого листа в новом месте, что для средневекового человека обычно было довольно тяжело. Конечно, бывали авантюристы, которым все было нипочем, но таких было мало.

Еще одна категория обвиняемых, связанных с проституцией, – это люди, которые предоставляли помещения для занятий сексом. Но по ним обвинительные приговоры вообще выносились очень редко, поскольку большинство стояли на том, что ничего не знали о том, чем там занимаются в их доме, и виновны только в неосторожности и доверчивости. Доказать обратное обычно было очень сложно.

Стоит добавить, что иногда по разным причинам дела о «разврате», проституции и прочих преступлениях, связанных с сексом, рассматривались и светскими судами.

Трудно выделить какие-то закономерности, чтобы точно определить, когда и почему городские власти начинали так заботиться о вопросах морали. Единственное, за что можно зацепиться, это официальный городской бордель в Кенте – пока он работал, светские власти «аморалкой» не занимались. Так что, возможно, причиной периодических всплесков внимания общества к «разврату» и проституции связаны с тем, что наплыв подобных дел увеличивался и церковный суд не справлялся или выносил слишком мягкие приговоры, не помогавшие улучшить ситуацию.

Часть случаев, касающихся прелюбодеяний, попали в поле зрения светских властей, по-видимому, потому что сопутствовали таким преступлениям, как рукоприкладство, драки, скандалы на улицах – это когда жены узнавали о неверности мужей и устраивали разборку с любовницей. Но в таких случаях светские суды, как и церковные, старались изо всех сил способствовать примирению супругов. Мужа заставляли поклясться оставить любовницу и жить с женой, а любовницу под угрозой тюремного заключения или изгнания – что она больше не будет видеться с чужим мужем.

Светские наказания по таким вопросам варьировались от простых предупреждений до заключения под стражу, штрафа и изгнания. Выбор между штрафом и изгнанием, очевидно, был такой же, как между публичным покаянием и штрафом за смягчение наказания в церковных судах: изгнание грозило тем, кто не мог позволить себе заплатить штраф или найти поручителей на значительную сумму в случае тюремного заключения.

Проституток, кроме тех, что были приписаны к официальным городским борделям, светские власти обычно тоже предпочитали изгнать или сначала поставить к позорному столбу, а потом изгнать. Правда, в некоторых городах, например в Кентербери, чаще всего дело заканчивалось штрафом, но, возможно, это связано с богатством города, а следовательно, с более состоятельными клиентами и лучше зарабатывающими проститутками, которые могли себе позволить платить штрафы.

Клиентов публичных женщин наказывали очень редко, но частично это может быть связано с тем, что большинство из них не были местными жителями. Купцы, моряки, солдаты, студенты, просто путешественники – в общем, мужчины, оказавшиеся давно от своих постоянных женщин, – вот основная клиентура проституток. Приехали и уехали, кто их будет искать? Ну а солидных местных граждан, как известно, по мелочам старались не трогать, чтобы не нажить себе неприятностей.

А вот за сводничество и содержание незаконных борделей светские власти штрафовали очень охотно. Настолько, что по изучению некоторых судебных архивов создается впечатление, что между местной властью и сутенерами был негласный договор: одних и тех же людей регулярно привлекали по одному и тому же обвинению и отпускали после выплаты штрафа. Словно это не штраф, а лицензия на работу. Правда, сразу добавлю – так было не везде. Судя по всему, каких-то общегосударственных регулирующих норм толком не было, и все зависело от местных властей.

Рассказывая об английских преступлениях против нравственности, нельзя обойти вниманием совершенно феерическое дело Джона Райкнера, рассматривавшееся в Лондоне в конце 1394 года.

Итак, что было записано в протоколе допроса Джона Райкнера 11 декабря 1394 года: «В 11-й день декабря, в 18-й год правления короля Ричарда II, были приведены [и допрошены] в присутствии Джона Фреша, мэра [Лондона], и олдерменов Лондона Джон Бритби из графства Йорк и Джон Райкнер, называющий себя Элеонорой [и] пойманный в женском платье. Эти [двое] были найдены в прошлое воскресенье, вечером, между 8 и 9 часами, несколькими городскими [судебными] исполнителями [в тот момент, когда они] предавались отвратительному, нечестивому и позорному пороку, лежа в некоей торговой лавке на улице Соперс Лейн. [Они были] приведены и допрошены раздельно в присутствии упомянутых мэра и олдерменов о случившемся, и т. д.

В связи с чем этот Джон Бритби сообщил, что он проходил по центральной улице Чипа в воскресенье в упомянутое время. [Там он] встретил Джона Райкнера, одетого как женщина, и, думая, что перед ним женщина, спросил его (как если бы говорил с женщиной), не сможет ли она удовлетворить его сексуальное желание. Запросив с [Бритби] денег за свою работу, тот согласился, и они вместе направились в упомянутую выше лавку, дабы совершить [задуманное]. Однако в то же время они были застигнуты на месте [своего] ужасного преступления упомянутыми выше [судебными] исполнителями, арестованы и посажены в тюрьму, и т. д.».[91]

На первый взгляд история, рассказанная Джоном Бритби, не выдерживает никакой критики. Он встретил на улице мужчину, переодетого женщиной, принял его за женщину-проститутку и занялся с ним сексом как с женщиной? Это даже читать смешно.

Однако Джон Райкнер, который, кстати, и на суде был все еще в том же женском платье, подтвердил все до последнего слова. И вообще не стал скрывать свою богатую биографию. Создается даже впечатление, что он рассказывал ее с удовольствием, наблюдая за вытаращенными глазами шокированных олдерменов и вызванного ради такого случая самого мэра Лондона.

Он поведал, как некая Анна научила его заниматься «данным отвратительным делом» в женском обличье, потом некая Элизабет Броудерер стала привлекать его к своим аферам с занятиям проституцией и наряжать в женское платье. Перечислил своих клиентов, в том числе некого Филиппа, ректора церкви Всех Святых, у которого он еще и две мантии украл, но тот не решился возбуждать дело, чтобы не оказаться замешанным в скандале. При этом Райкнер продолжал утверждать, что все клиенты, включая Филиппа, считали его женщиной, просто он, будучи умным, когда дело пахло скандалом, говорил, что замужем (а блуд с замужней женщиной карался церковью, так что никому не хотелось связываться с этим).

Тайное свидание. Миниатюра. XV век

Потом он поехал в Оксфорд, где, продолжая выдавать себя за женщину, официально работал вышивальщицей, а неофициально у него были три клиента из числа студентов. Дальше он поехал в Бурфорд, в Оксфордшире, где шесть недель жил с неким Джоном Клерком, параллельно встречаясь за деньги с двумя францисканцами (один из которых подарил ему золотое кольцо), одним кармелитом и шестью иностранцами. Еще он одно время жил в рыночном городе Беконсфилде, где в облике мужчины сожительствовал с некой Джоан, а в облике женщины встречался с двумя иностранными францисканцами. В Лондоне у него тоже были клиенты – три капеллана. И вообще сказал, что среди его клиентов было очень много представителей клира, он предпочитал их остальным, потому что они лучше платят.

При этом в своей личной жизни, не относящейся к работе, он сожительствовал только с женщинами, причем, по-видимому, их было немало, потому что он говорил о девушках, замужних женщинах и монахинях.

А что было потом – неизвестно. Судя по отсутствию соответствующих документов, суда по делу Джона Райкнера не было. Ольга Тогоева считает, что в данной истории ни один блудодей не пострадал, и я склонна с ней согласиться – в английских законах просто не было статей, по которым их могли бы осудить. Конечно, были законы против проституции, но они касались исключительно женщин – британским законодателям в голову не пришло бы вписать туда такую унизительную для мужчин статью.

Теоретически всех участников можно было бы попробовать осудить за содомию. Но любой адвокат разбил бы это обвинение в прах, ведь все клиенты Райкнера считали его женщиной, поэтому были жертвами обмана, и единственное, в чем их можно было обвинить, это в сексуальном контакте противоестественным способом, но это не было в юрисдикции светского суда, такими вопросами занималась исключительно церковь.

Самого Райкнера тоже нельзя было с полной уверенностью назвать содомитом, ведь он занимался проституцией исключительно ради заработка, а в своей личной жизни имел дело только с женщинами. Кстати, добавлю, что в те времена к пассивным гомосексуалистам относились терпимее, чем к активным, видимо потому, что они не сливали семя в неподобающее место. Богословы по этому поводу говорили четко и строго: «Каждый, кто регулярно и сознательно изливает свое семя не в жену, совершает серьезный грех».

Ни о бисексуальности, ни о трансвестизме в те времена вообще не принято было говорить. Да и не особо эти темы, в том числе гомосексуализм, в Средние века кого-то интересовали, в отличие от нашего времени! Так только, временами моралисты поругивали королей, при дворах которых процветали подобные нравы. Да и то непонятно, насколько им можно верить, потому что обвинения в расцвете содомии были обычно дополнением к политическим, чтобы создать максимально яркий образ порочного монарха.

Любовники. Миниатюра. XV век

Ольга Тогоева нашла еще два случая, которые можно назвать трансвестизмом: один в Венеции, где мужчина был очень женоподобен и работал проституткой примерно как Райкнер, а второй в Париже, где как-то раз в таверне поймали монахов, переодетых женщинами. Несчастного венецианца сожгли – на его родине законы против содомии были строгие. Что стало с французскими монахами – неизвестно, но, по-видимому, ничего страшного, иначе сведения бы сохранились.

Что же касается Райкнера, то английские исследователи выдвигали версию, что приговор не стали фиксировать на бумаге. Это очень сомнительно, в английском суде и не к такому привыкли. Скорее всего, его, как и его клиента, передали церковному суду – он напризнавался достаточно и в блуде, и в обмане, ну а клиент был виновен в том, что снял проститутку. Серьезного наказания ни тот ни другой, конечно, в церковном суде не понесли бы, но, учитывая особенности дела, могли наложить епитимьи и оштрафовать, а Райкнера даже изгнать из города, от греха подальше.

Дело Джона Райкнера, клиентами которого были в основном представители духовенства, логично подводит к еще одной группе дел, рассматриваемых церковными судами. К преступлениям клириков, которые изначально вообще-то и были основной сферой церковной юрисдикции, прежде чем она узурпировала право на контроль за моралью и нравственностью всего общества.

Когда-то очень давно, еще на рубеже раннего и высокого Средневековья, церковь очень строго относилась к прегрешениям слуг Божьих. Но к позднему Средневековью эти времена давно прошли, и уже мало того, что клирики имели привилегию в светских судах, их и в церковных «отмазывали» от всего как могли.

В выборке Карен Джонс всего в 149 случаях речь идет о представителях духовенства, причем когда обвинения касались монахов, имена даже не упоминались, а наказания не назначались – по-видимому, их прегрешениями занимались их собственные ордена. Да и представители белого духовенства тоже не все названы по именам.

В целом пятерым назначили публичную епитимью, но двое заплатили штраф и откупились. Троих отстранили от службы, дело одного передали архиепископу, и одного после нескольких лет многочисленных обвинений наконец-то уволили из его прихода. Судя по такой статистике, одно из двух: либо народ кругом огульно обвинял бедных невинных священников, либо церковный суд им потворствовал.

Впрочем, Карен Джонс склонна считать, что верно и первое и второе – все же духовенство в силу целибата было довольно уязвимо перед клеветой и слухами, поэтому им чаще, чем мужчинам-мирянам, приходилось отстаивать в суде свое доброе имя.

Но по большей части все же дело в крайне лояльном отношении суда и сохранении «чести мундира». Яркий пример тому – викарий Роджер Джонсон из Пэтема в графстве Кент, от которого его приход не мог избавиться пятнадцать лет. Было это, правда, уже в начале XVI века, но еще до Реформации, поэтому можно говорить о преемственности судебных традиций. Первый раз его обвинили в сексуальных домогательствах еще в 1515 году, но он привел поручителей за свою репутацию (одного из них, кстати, тоже привлекали по такому же делу еще в 1505 году). Шесть лет спустя его обвиняли в прелюбодеянии, но опять безуспешно.

А в 1529 году против него выдвинули обвинение в клевете на прихожанок, о которых он сказал, что среди них нет ни одной честной женщины. Он снова привел поручителей, но против него выступило девять прихожан-мужчин. А в ходе расследования выяснилось, что насчет прихожанок он не был так уж неправ, потому что сам блудил с некоторыми из них. После этого его к облегчению паствы наконец-то сняли с должности, но были ли к нему применены еще какие-то меры – непонятно.

Разбиралось однажды в церковном суде Лондона дело об оскорблении: некая Мэри Гоатс подала жалобу на свою соседку Элис Флавелл. С чего началась их перебранка, значения не имеет, но закончилась она тем, что Мэри крикнула: «Поцелуй меня в задницу», а Элис ответила: «Нет уж, пусть это делает Джон Карре». И Мэри подала на нее в суд – за оскорбление и клевету.

Бывший пленник заявляет о своей повторной жене перед судом. Миниатюра. XIV век

Вроде бы что такого? Но в Средние века и даже в эпоху Возрождения оскорбительные слова несли совсем иную нагрузку, нежели сейчас. Для нас слова – это просто слова, и когда кого-то посылают самым извращенным матом, люди обычно обижаются на само намерение их оскорбить, но вряд ли кто-то в здравом уме решит, что речь на самом деле идет о его матери. Конкретная смысловая нагрузка в ругательствах осталась только у некоторых специфических групп населения, самая известная из которых – уголовники. Там есть свой жаргон, и оскорбительные слова несут вполне конкретный смысл, поэтому за некоторые оскорбления могут на самом деле убить – они, как и в Средневековье, смываются только кровью.

Возвращаясь к Мэри Гоатс. Так что же такого было в словах Элис, что Мэри пришлось обращаться в церковный суд?

Надо сказать, Мэри сама подставилась. Потому что сказала она на самом деле не «kiss my ass», а «kiss my arse», то есть предложила поцеловать ее не в ягодицы, а конкретно в анальное отверстие. И этим дала Элис повод ответить метким и многозначным оскорблением. Слова «нет уж, пусть это делает Джон Карре» для всех окружающих намекали на то, что:

а) Джон Карре – любовник Мэри;

б) значит, Мэри наставляет мужу рога;

в) они занимаются сексом в извращенной форме;

г) причем в унизительной для мужчины.

То есть ответ Элис бил сразу во всех – Мэри объявлялась шлюхой и извращенкой, ее муж – рогоносцем, а Джон – прелюбодеем, извращенцем и подкаблучником. А поскольку смыть кровью это оскорбление благопристойной лондонской горожанке было бы сложно, пришлось подавать в суд. Потому что, если бы она такое спустила, в глазах всех соседей это означало бы, что она признала обвинения. К сожалению, как и во многих других делах, до нас дошли только материалы следствия, а решение суда не сохранилось, но опираясь на аналогичные дела, можно предположить, что Мэри этот процесс выиграла.

Драка простолюдинок. Миниатюра. Начало XVI века

Это, кстати, вовсе не было особенностью Англии, репутация была не менее важна в любой другой стране. Симона Ру пишет о подобных делах в средневековом Париже: «Оскорбление ближнего, задевающее его репутацию, причиняет серьезный моральный ущерб, и потерпевшие требуют его возмещения. В документах, сообщающих об оскорблениях, показано, что зачастую от слов переходят к драке, в которую порой втягиваются все родственники и соседи. Так, одно дело 1338 года завершилось штрафом, наложенным на двух мужчин, которые избили третьего, пытались похитить его жену, в пылу драки разбросали хлеб, выставленный в лавке соседа-булочника, и обозвали булочницу “чертовой шлюхой и сводней”. Оскорбленная женщина добилась публичного восстановления своей чести, поруганной площадной бранью. Обиженные могли восстановить свою репутацию и другим образом: собрав соответствующие свидетельства и заверив их у нотариуса. Так, одна супружеская пара, пострадавшая от клеветы, воспользовалась такой процедурой в 1486 году, и это был, вероятно, не единичный случай».

Мужчин в Средние века оскорбляли множеством разных способов, и они касаются разных сторон человеческой жизни. Можно было поставить под сомнение интеллект мужчины и тем самым усомниться в его мужественности, обидеть его как профессионала, усомниться в его способности зарабатывать деньги и содержать семью, назвать его лжецом и вором, слабаком и грязнулей, пройтись по его происхождению и воспитанию, задеть его гордость.

Обвинение и пытка убийцы священника. Миниатюра. 1340–1350

В отношении женщин все эти обвинения были бы совершенно несерьезны. Женщина и так была «сосудом греха», считалась слабой и глупой, нуждающейся в заботе и присмотре, легкомысленной и болтливой. Она была подчинена мужчине, поэтому даже вместо гордости за женщиной признавалось только тщеславие.

Так что серьезно оскорбить женщину можно было только одним способом – усомниться в ее добродетели. Поэтому неудивительно, что среди подававших в суд за клевету и опорочивание доброго имени было очень много замужних женщин. Они находились в очень уязвимом положении. И потому что зависели от мужа и могли пострадать, если он поверит обвинению. И потому что их честь в Средние века была неразрывно связана с честью мужа, и часто, чтобы опорочить мужа, его недруги метили в жену. Попросту говоря, подраться с мужчиной у многих пороху не хватало, а вот назвать женщину шлюхой казалось гораздо проще и безопаснее.

Какое-то время так, видимо, и было, даже еще в середине XV века среди исков о защите доброго имени женских очень мало. Но их количество неуклонно росло! Сначала женщины в основном отрицали обвинения в свой адрес и приводили доказательства своей добропорядочности, а со временем стали выступать сразу с исками о защите своего доброго имени, не дожидаясь, когда сплетня распространится и их вызовут к священнику. После 1520 года иски за распространение порочащих сведений стали самым многочисленным видом судебных дел в кентерберийской консистории. А в середине XVI века женщины уже настолько активно отстаивали свою честь в суде, что само количество обвинений их в сексуальной распущенности сильно уменьшилось.

Причем к делу они относились очень серьезно: так, в 1537 году некая Агнес Боньяр, отрицая обвинение в том, что прелюбодействовала с Джоном Эгледеном, привела больше двенадцати поручившихся за ее порядочность, хотя от нее требовали только четырех. А выиграв дело, вместе со своим мужем сразу же подала иск о клевете против Эгледена и его жены.

Обвинение прелюбодея и убийцы священника. Миниатюра. 1380–1395

«Эти суды и дела, содержащиеся в них, – пишет Л. Р. Поос[92], – были частичным фильтром социальной реальности… Обвинения… со стороны A против В иногда сопровождались обвинениями против В в том самом проступке, который лег в основу клеветнических слов A. В суде консистории 1496 года, проводимом настоятелем и монастырем Дарема, Кристина Фресселл выступила в качестве истца в иске о диффамации против Николаса Ламбарта и его жены Джоан: “[Кристина] добивается их наказания, потому что упомянутая Джоан Ламбарт сказала и публично заявила, что видела, как ее [то есть Джоан] муж плотски совокупляется с упомянутой Кристиной, что приводит к серьезному скандалу для ее души и к потере ее доброй славы”. На следующем заседании суда три недели спустя терминология дела изменилась на гораздо более прямое обвинение в блуде: “Кристина Фресселл, истица… уличена в преступлении блуда с Николасом Ламбартом, и у нее есть этот день и время, чтобы очистить себя”, что она затем и сделала. Несмотря на довольно разные формальные юридические аспекты двух судебных исков, представляется очевидным, что жалоба, первоначально отклоненная как клеветническая, приобрела в период между судебными заседаниями… такой вес, что скорее навлекла подозрение на истца, чем на ответчика».

Разнообразие грубых слов, обозначающих «доступную женщину» и «продажную женщину», в одном только английском языке просто небывалое. «Как в историческом, так и в современном английском языке, – отмечает Поос, – гораздо больше уничижительных терминов для женщин, чем для мужчин, особенно применительно к сексуальной активности, практически все они имеют “сильный моральный или эмоциональный подтекст”… Гендерно нагруженные эпитеты, вошедшие в лексикон оскорблений, использовались мужчинами и женщинами, чтобы опорочить других людей…»

А что поделать, если разнообразно ругаться хочется, а ничего оскорбительнее, чем возвести поклеп на добродетель женщины, придумать все равно не получится? Вот и изощрялись в выдумывании новой терминологии, обозначавшей по сути одно и то же.

Хотя то же, да не то. Были свои тонкости, которые иногда могли сыграть большую роль.

Самым распространенным было банальное слово «шлюха», которое, однако, существовало в трех вариантах – «whore», «harlot» и «quean». Разницы в них особой не было, все они означали сексуально распущенную женщину, неважно, продающую себя за деньги или занимающуюся беспорядочным сексом просто по причине собственной порочности. Я не буду подбирать аналоги на русском языке, каждый может сделать это самостоятельно, поясню разницу между этими терминами так: «quean» было словом уличным, сленговым, «harlot» – скорее литературным, так проповедники называли даже Марию Магдалину до встречи с Христом, а «whore» использовалось чаще всего у самых широких слоев населения.

Менее конкретными были выражения «slut», «strumpet», «flap», «draggletail», «waggletail», «flirt» или «bitch» – они означали разную степень испорченности, от «вертихвостки» до «суки».

И, наконец, были термины «gill», «drab», «trull», «jade», «punk», которые обозначали конкретно проститутку, то есть женщину, торгующую собой. Они тоже различались между собой по степени оскорбительности – вроде бы, уж что оскорбительнее, чем назвать женщину проституткой, но всегда можно постараться и придумать что-то еще обиднее. Так, слово «jade» означало вообще-то дешевую наемную лошадь – думаю, смысловая нагрузка в качестве ругательства ясна. А «punk» – это не просто продажная женщина, но еще и воровка.

Но что любопытно, для женщины, которую публично оскорбили, оскорбление «проститутка» было лучше «шлюхи». Во-первых, никто не отнесется к этому серьезно, все же знают, что она не оказывает сексуальные услуги за деньги, такое не утаишь в средневековом городе, где все на виду. Во-вторых, она подаст в суд и легко докажет, что это была клевета – где доказательства, что она берет деньги за секс, нет таких!

Ревнивый муж. Роман о Розе, Миниатюра. 1490

Другое дело, если обозвать шлюхой или использовать еще какой-нибудь из не очень конкретных терминов вроде «подстилки». Судиться с таким человеком будет сложнее, поскольку непонятно, что именно и как доказывать, если нет конкретики. Зато на окружающих слово «шлюха» произведет большее впечатление, чем «проститутка», потому что в работу «на панели» своей добропорядочной соседки они не поверят, а вот в то, что у нее есть какие-то тайные грешки, – запросто.

Этим, впрочем, спектр оскорблений не ограничивался, но я уже подробно писала о них в «Блудливом Средневековье», вновь повторять всю эту грязь нет ни желания, ни необходимости.

Хотя почти все средневековые оскорбления, касающиеся сексуальной сферы, рассчитаны на женщин, для мужчин тоже придумывали обидные эпитеты. Хотя это было и сложнее. Да, конечно, мужчину могли назвать кобелем, жеребцом, петухом[93], но, положа руку на сердце, признаем, что даже в те времена негодование в ответ могло вызвать только сравнение с животным, а что касается намека на сексуальную неразборчивость, то это был скорее повод для гордости. Как бы там церковь ни требовала, чтобы мужчины тоже были целомудренны до брака и верны жене в браке.

Фактически существовало только два серьезных оскорбления, затрагивающих сексуальную жизнь мужчины. Первое – это «импотент» и его вариации («кастрат», «женоподобный»). Тут можно не пояснять, сомнения в мужественности воспринимались так же болезненно, как сейчас, и даже сильнее, потому что неспособность выполнять свой долг в постели низводила мужчину на уровень… женщины. Мужчина переставал быть мужчиной, автоматически лишался таких «мужских» качеств, как ум, сила, смелость, а следовательно, не мог требовать уважения и послушания от женщины. Жена могла от него уйти, и ее никто бы не осудил, а в Англии ей даже могли вернуть свободу, чтобы она нашла себе настоящего мужчину.

Второе оскорбление куда более специфическое, потому что на первый взгляд задевает снова не мужчину, а женщину. Это «рогоносец», то есть мужчина, жена которого ему изменяет. Но, если присмотреться повнимательнее, не все здесь однозначно. Сказать мужчине «ты – рогоносец» фактически означало: «ты слабый и неполноценный, ты не можешь ни удовлетворить свою женщину, ни заставить ее слушаться, и даже дети в твоем доме неизвестно от кого». В общем, тот же «импотент», только хуже.

Ссора. Роман о Розе. Миниатюра. 1455–1465

При этом, разумеется, как отмечает Поос, люди часто «использовали эпитеты сексуального характера в качестве оскорблений в ситуациях, когда фактическая проблема (насколько ее можно определить) вовсе не касалась секса… В Леверингтоне (Кэмбс) Уильям Леонард оклеветал Роберта Чейни и его жену Элис, заявив, что они украли его гусей и продали их на рынке Уисбек, добавив, что Элис была подкидышем. В Фулхэме в 1497 году две женщины обвинили мужчину в краже ложки и назвали его рогоносцем».

Но все же по отношению к мужчинам чаще использовались другие оскорбления, не сексуальной тематики. Так, например, в архивах периодически встречается ругательство «бродяга» – что в сочетании с английскими законами против бродяжничества приобретает совсем не тот смысл, который мы обычно вкладываем в него сейчас. Это что-то вроде «бомжа», причем в самом уничижительном смысле.

Еще мужчину могли обозвать «serf», что означало раба или крепостного – оскорбление, которому сейчас трудно подобрать аналог[94], но в крайне классовом Средневековье это было хуже чем тот же «подкидыш», которым обозвали Элис Чейни, потому что в те времена лучше было быть безродным, чем происходить от крепостных. Хотя к концу XV века это оскорбление практически сошло на нет, потому что потеряло актуальность.

Постепенно одним из лидеров в рейтинге оскорблений стало слово «подлец», превратившееся к концу Средневековья из простого пренебрежительного термина в грубость, а в конце XVI века стало одним из самых грубых оскорблений.

Вообще изначально слово «подлец» («knave») означало всего лишь человека низкого происхождения. Но постепенно, видимо с ростом влияния разбогатевших торговцев и ослаблением земельной аристократии, акценты стали смещаться, и слово приобрело значение «противоположность джентльмену». Такое противопоставление сразу переводило слово «подлец» в число обидных. Оно било по самоуважению, принижало человека в глазах окружающих. А уж если добавить какое-нибудь подходящее прилагательное и назвать, например, «вонючим подлецом» или «грязным подлецом», да еще и нос при этом зажать, то это отлично усиливало эффект, ведь чистота и хороший запах тоже считались признаками приличного человека.

Популярными были и оскорбления на национальной почве. Причем, судя по церковным протоколам, в XV веке в Англии больше всего не любили шотландцев. В суде Дарема в 1453 году двум женщинам было предъявлено обвинение в том, что они оклеветали одного местного монаха, сказав, будто тот родился в Шотландии. В том же городе в 1493 году одна служанка обвинила другую в том, что та назвала истца «обычным блудником, вором и шотландцем». В Миддлсексе двум подсудимым было предъявлено обвинение, что они обозвали женщину шотландской шлюхой. В XVI веке по-видимому вспомнили и о других национальностях – так, в Норидже в 1510 году зафиксирована как оскорбление фраза «лживый фламандец и рогоносец».

Еще одно популярное и крайне оскорбительное ругательство – это всем нам хорошо известное слово «дурак». Причем его многозначность в английском языке тоже во многом совпадает с русской, но степень оскорбительности гораздо выше. И продержалось оно на верхушке рейтинга бранных слов очень долго – с глубокого Средневековья практически до XVIII века.

Современному человеку трудно представить, какой спектр оскорблений был в этом простом и привычном нам слове. Кто такой дурак? В первую очередь это – глупый человек, лишенный ума. И в Средние века уже одного этого хватило бы для серьезного оскорбления. Ум считался неотъемлемым признаком мужчины, все знали, что сам Бог создал мужчину умным и сильным, а женщину – глупой и слабой. Существовало даже «научное» объяснение этого: считалось, что в теле человека есть четыре жидкости, и у мужчины доминирующей является та, которая дает ему силу тела и ума. Причем в детстве этот баланс жидкостей другой, поэтому мальчики и девочки все глупые и слабые, различия проявляются с возрастом.

Схема кровного родства. Декрет Грациана. 1170–1180

Из этого следовало, что нормальный мужчина не может быть дураком, и назвать его таковым – значило поставить под сомнение его мужественность, намекнуть, что он женоподобен, задеть его авторитет как главы семьи и самолюбие как мужчины.

Здесь следует вспомнить, кого с давних пор называли «дурачками» – юродивых, умственно отсталых и шутов. То есть оскорбительность слова «дурак» усиливалась еще и тем, что намекала на физическую и умственную неполноценность.

Впрочем, не все обидные слова непременно били ниже пояса, и самый яркий пример этому – еще одно очень распространенное оскорбление, которое смывалось только кровью. Это слово «лжец».

В одной комедии была шутка, что джентльмен джентльмену всегда верит на слово и если он сказал, что в картах выпало двадцать одно очко, значит, двадцать одно, проверять не надо. Шутки шутками, но я уже писала о том, как много в Средние века значила репутация порядочного человека. Слово джентльмена – краеугольная основа власти и бизнеса. Торговец, потерявший репутацию честного человека, быстро разорится, рыцарь, которому не доверяют, не сможет собрать отряд, чтобы отдать королю свой вассальный долг. В Средние века очень многое держалось на честном слове – им подкреплялись сделки, гарантировалась оплата, оно выступало в качестве доказательства на суде и как гарантия качества продукции. Потеря доверия могла привести человека к социальной смерти, практически как отлучение от церкви.

Именно поэтому джентльмен мог вести не слишком праведный образ жизни – пьянствовать, соблазнять чужих жен, бить свою, пускать по ветру семейное состояние – но при этом быть абсолютно честным и готовым вызвать на бой любого, кто в этой честности усомнится.

Поэтому когда дворянина называли лжецом, он вполне мог вызвать на поединок, а когда так называли торговца или ремесленника, да еще, не дай бог, во время заключения деловой сделки, за этим сразу следовал вызов в суд.

Средневековая английская церковная судебная практика характеризовала клевету как злонамеренное вменение преступления кому-либо, ранее не пользовавшемуся дурной славой среди хороших и достойных людей (на основе решения Оксфордского собора 1222 года).

Трактат начала XV века «Dives and Pauper» о десяти заповедях включал словесные оскорбления в число грехов, нарушающих сразу две заповеди – «Не убий» и «Не укради». Логика там довольно сложная, но зато автор трактата довольно четко сформулировал, какое зло может принести обычное злословие – убить репутацию человека. А что это означало в Средние века, повторять не буду.

Несмотря на то что этот трактат за критику коррупции среди духовенства в середине XV века уже был признан еретическим, он успел оказать довольно большое влияние на умы, и в делах о клевете периодически встречаются формулировки, по всей видимости, восходящие к нему.

Поэтому даже если жертвы клеветы, доказав свою невиновность, просто вздыхали с облегчением, а не подавали иск против клеветника, церковные суды все равно того наказывали.

Таблица родства через брак в декрете Грациана. 1170–1180

Вокруг этих наказаний тоже умудрились появиться мифы. Так, крайне распространено мнение, что женщин с раннего Средневековья за злоязычие сажали на «позорный стул»[95] и погружали в воду.

Позорный стул. Гравюра. XVIII век

В законах некоторых городов действительно значился такой «позорный стул», правда, виновную должны были просто носить на нем по городу под насмешки толпы. Это был аналог мужских колодок или позорного столба, более безопасный для сексуальной неприкосновенности. Но на деле это наказание практически нигде не применяли на практике. Ограничивались штрафами, выговорами и в редких случаях, видимо когда терпение судей иссякало, – запугиваниями. Так, в одном из городов, где в законах было такое наказание, в 1479 некая Кристина Найтсби, известная своими склоками, сплетнями, оскорблениями и клеветой на соседей, была предупреждена, что любое следующее преступление приведет к тому, что местный аналог позорного стула (ступу) повесят у дверей ее дома. Аналогичного предупреждения удостоились еще одна женщина в 1521 году. И, наконец, была третья женщина, которая, видимо, не вняла предупреждениям, и «позорный стул» все-таки доставили к ее дому.

В другом городе с аналогичными законами между 1460 и 1560 годами «позорный стул» тоже несколько раз фигурировал в приговорах как угроза, которая будет исполнена в случае повторного нарушения. Но она ни разу не была реализована. Только в 1563 году, двум женщинам и мужчине было приказано «нести ступу по городу и чтобы… менестрель выступал перед упомянутой процессией».

Ну и, наконец, единственная женщина, приговоренная к окунанию в воду на «позорном стуле», которую нашли в церковных архивах Джонс, Гельмгольц и Поос, звалась Агнесс Сэмпсон. Была она проституткой и воровкой, укравшей семь серебряных ложек и другие вещи. Ее трижды окунули в воду, а потом изгнали из города на двенадцать лет. Надо сказать, что мужчина в светском суде за такое воровство, даже без проституции, был бы приговорен в лучшем случае к отрезанию уха, а скорее всего, был бы повешен. Так что вопрос о степени жестокости этого наказания тоже остается открытым.

Вероятно, «позорный стул» и окунание в воду начали реально использовать в конце XVI – начале XVII века, но, как это часто бывает, подобные «развлечения» людей Нового времени в XIX веке начали приписывать Средневековью. А как же иначе, ведь это по определению эпоха невежества, дикости и беззакония…