Люди в черной униформе с автоматами наперевес вынырнули из-за сосен внезапно. Троица перекрыла проезд, внимательно всматриваясь в приближающийся автомобиль

— Откуда в этом глушняке нарисовались менты? — Физиономия сидевшего за рулем владельца роскошного джипа «Судзуки Гранд Витара» прилипла к лобовому стеклу.

До этого момента джип шел по лесной дороге уверенно и плавно — как классная яхта по морским волнам Колеса с приятным шорохом вминали в песок опавшую хвою сосен. Почти неслышно урчал мощный двигатель, спрятанный под сверкающим лаком капотом. В такт лилась ритмичная негромкая музыка из колонок квадрофонической системы.

— От ментосов даже в лесу нет житья, — бормотал, затравленно озираясь, гориллообразный водила.

Машина, словно почуяв перемены в настроении хозяина, пошла рывками, что никак нельзя было ожидать от полноприводного джипа с отлаженным двигателем.

Пассажир, с виду крепыш, сидевший рядом с водителем, примирительно заметил:

— Не психуй, приятель. Вряд ли менты сюда по нашу душу приехали.

На безобидную фразу водитель почему-то отреагировал агрессивно. Его массивная шея налилась кровью. Он повернулся, недобро посмотрел на спутника и, брызгая слюной, сорвался на крик:

— Приглуши храповик — тебя не спрашивают! Какого черта я тебя подобрал?!

Пассажир спокойно вытер слюну с лица и, невозмутимо рассматривая силуэты ментов, произнес:

— Я не набивался в друзья и в тачку твою не щемился. Ты сам попросил показать короткую дорогу к Кольцевой.

— Спасибо, показал, — скрипнул зубами владелец джипа.

Машину повело вправо. Обнаружив поляну, водитель, видимо, решил развернуться. Менты заметили маневр. Один из них махнул рукой, приказывая не менять маршрут. Двое взяли короткоствольные автоматы на изготовку. Настроены они были решительно.

— Не дури, братан. Это собровцы. Шутковать не станут. Полоснут по лобовухе, и поминай как звали, — тихо заметил пассажир.

Руки водителя побелели от напряжения. Медленно, как бы нехотя баранка провернулась против часовой стрелки. Колеса джипа вернулись в накатанную колею.

— Какие собровцы? Откуда? Они все в Чечне восстанавливают конституционный порядок… Мать их за ногу… Ты что, филин? В темноте видишь? — вновь брызнул слюной владелец джипа.

Пассажир по-прежнему сохранял олимпийское спокойствие. И только проницательный физиономист, умеющий читать чужие мысли, мог бы заметить, что сидевший рядом с водителем мужчина не жаждет встречаться с парнями в черной униформе. Желваки размером с перепелиное яйцо играли на его гладко выбритых щеках. Бросив косой взгляд на взопревшего водителя, он процедил:

— Раньше надо было оглобли разворачивать. Сейчас поздно. С этими парнями лучше не связываться. Как говорится, следуй инструкциям и ни о чем не беспокойся.

Пассажир откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Набычившийся водила, вцепившись в руль, сбросил скорость, оттягивая момент встречи с патрулем. Джип медленно катился по лесной дороге. Еще недавно она петляла между сосен, а сейчас стала прямой, словно стрела. Почти рядом, на трассе, мчались сотни машин. Там было легко затеряться. Здесь же, в вечернем лесу, среди угрюмо шумящих сосен и колючего кустарника по обочинам найти подходящее укрытие казалось невозможным.

— Просто наваждение. Дежа всю какое-то, — тихо произнес пассажир.

Водила срывающимся от волнения голосом переспросил:

— Чего?

Фигуры в черном увеличились в размерах.

В свете фар отчетливо поблескивали кокарды на беретах и шевроны на погонах. Вороненая сталь автоматных стволов тускло отсвечивала синевой. Старший, широкоплечий офицер, отступил к обочине, готовясь к проверке документов.

— Дежа вю… Это на французском… Кажется, что все это уже было, и ничего нельзя поделать, — негромко пояснил пассажир.

Он совершенно случайно оказался в этой машине, сверкающей лаком и хромированными дугами отбойников. С мордастым водителем они встретились на перекрестке грунтовых дорог, больше похожих на партизанские тропы. Солнце уже клонилось к закату, когда человек, которого в прошлой, безвозвратно ушедшей жизни звали Константин Панфилов, брел по обочине с тульской двустволкой и пустой охотничьей сумкой, болтавшейся у левого бедра. Он любил такие длительные прогулки в полном одиночестве Ружье, сумка, полупустой патронтаж и прочее охотничье снаряжение он брал скорее по привычке, чем по необходимости. Любитель побродить по лесам дальнего Подмосковья не тратил понапрасну патроны, не бил из двустволки по братьям нашим меньшим. В прошлой жизни Панфилову пришлось немало поохотиться. На прицел к нему попадалось главным образом лютое двуногое зверье. Человек, которого когда-то звали Константин Панфилов, устал убивать. В тихих, согретых летним солнцем лесах он отдыхал душой. Но от прошлого не убежишь. Оно настигает тебя в самый неподходящий момент, напоминая, кто ты есть на самом деле. И тогда приходится возвращаться к прежнему ремеслу.

Когда на перекрестке передок джипа с раскосыми фарами чуть не уперся в колени Панфилову, он еще не догадывался, что такой момент настал. Что короткой передышке под названием спокойная жизнь пришел конец.

Высунувшаяся из окна машины потная ряха водителя проревела:

— Мужик, ты местный?

— Почти, — ответил охотник.

— Дорогу до Кольцевой покажешь?

Недоброе предчувствие шевельнулось в душе любителя длительных прогулок, и он солгал:

— Вообще-то мне в другую сторону. По этой дороге до Кольцевой километра три. Сворачивай только направо. Не ошибешься.

Водила, скорчив кислую физиономию, затряс коротко стриженной с бритыми висками башкой:

— Хорош пургу гнать, земляк. Мне по точняку на Кольцевую выскочить надо. Опаздываю. Я забашляю. — И он показал кожаное портмоне. — Купишь пару флаконов. Кирнешь дома с устатку. И бабу свою угостишь, а потом в постели потешишь. — Он прищелкнул языком, издав звук, напоминающий рык водопроводного крана со стертой прокладкой. — Садись, прокатимся с ветерком. Все зайцы уже отправляются спать. Остается только лягушек дуплить.

Владелец джипа указал мясистым пальцем на темнеющее небо, где ползли тяжелые, набухшие влагой облака. Натягивало к дождю, а может быть, и к грозе. Лес тревожно гудел.

— Запрыгивай в тачку, зверобой, — здоровяк гостеприимно распахнул дверцу.

Поколебавшись, Панфилов влез в джип. Водитель оказался словоохотливым и рассказал, что ездил к другу, который отгрохал особняк в дачном поселке.

— Раньше там тузы гужевались. Писаки всякие, директора и прочие бугры. А теперь участки за бесценок продают. Клевое место Не Рублевка, конечно. От Москвы далековато. Но все равно ништяк. Я решил дорогу сократить. Поехал по проселку, потом лесом и заблудился.

Манерами здоровяк походил на недавно разжившегося деньгами братка. Наглость перла из него, словно забродившая брага из бидона.

— Меня Трифоном кличут. А тебя? — пробовал установить контакт говорун.

Панфилов промолчал

— Не хочешь базарить. Лады. Я в душу не лезу. Доедем до Кольцевой и разбежимся, как в море корабли.

«Мое настоящее имя я и сам стал забывать, а лжи на сегодня достаточно», — думал Панфилов, отстраненно глядя в окно, но краем глаза следил за новым знакомым. Некоторая странность в поведении Трифона настораживала. Роскошную тачку он вел не слишком уверенно. Постоянно ерзал на сиденье. Иногда засовывал волосатую лапищу в «бардачок» и что-то нашаривал. Чувствовалось, что машину Грифон приобрел недавно. Движения были неуверенными, и он то и дело смотрел на панель со светящимися датчиками. А ведь для опытного водилы машина — что дом родной. Руки автоматически ложатся на нужные рычаги.

Панфилов не выдержал и спросил:

— Недавно тачку купил?

Водила набычился и с неожиданной злостью огрызнулся:

— А тебе что за дело? Сиди, музыку слушай.

— Радио включи. Прогноз погоды послушаем, — усмехнулся пассажир, решив, что голос дикторши гораздо приятнее сиплого баса громилы.

Минуты три толстые пальцы Трифона тыкались в кнопки и ручки настройки автомагнитолы «Филипс». Сначала он запустил проигрыватель компакт-дисков. Какая-то симфония звоном литавр под завывание виолончелей и флейт ударила из динамиков квадрофонической системы.

— О блин, кошачий концерт, — ругнулся Трифон.

— Ты что! Не знаешь своей фонотеки? — удивился пассажир.

— Мужик, не доставай меня. Твое дело — дорогу показывать. Просек, приятель? — нажимая на кнопки, рявкнул Трифон.

На этом разговоры закончились. Трифон наконец-то нашел радиостанцию, передающую музыку в режиме нон-стоп. Закурив, он принялся напевать себе под нос, безбожно перевирая мотивы звучащих из динамиков попсовых шлягеров. Так продолжалось минут двадцать, пока дорогу не перекрыли люди в униформе. А ведь стоило повернуть ручку настройки чуть левее, поймать волну, на которой звучали региональные новости, — и появление собровцев на лесной дороге уже не было бы неприятным сюрпризом.

Блок новостей в тот день открывался сообщением о чрезвычайном происшествии на неохраняемом железнодорожном переезде. Авария имела непосредственное отношение к пикету на лесной дороге…

Веселый солнечный зайчик плясал на серых стенах камеры изолятора временного содержания. Следователь не спешил с допросом, наплевав на права задержанного. По закону Панфилова уже должны были отпустить. Срок задержания без санкции прокурора закончился. Но законы в России — понятие растяжимое

«Начни права качать, мигом рога обломают. Пришьют какую-нибудь подлянку, и доказывай, что ты не верблюд», — размышлял Панфилов, прислонившись к холодной стене.

Сырой, стылый бетон притуплял боль. Ушибы, полученные при падении, оказались не слишком серьезными. Молодой доктор, проводивший осмотр, отнесся к пациенту внимательно. Ссадины на лице смазал какой-то вонючей жидкостью, пощупал ребра и дал пригоршню болеутоляющих таблеток. На этом медицинская помощь закончилась. О правовой помощи никто и не заикался.

В свое время Константин Панфилов на собственной шкуре испытал все прелести правоохранительной системы. Он оттрубил свой срок от звонка до звонка, железно усвоив главное правило: «Ничего не бойся, ничего не проси, никому не верь». Этим нехитрым правилам он следовал всю жизнь, и они его ни разу не подвели. Обстоятельства вынудили Панфилова сменить фамилию, изменить черты лица, постараться забыть свою биографию. Но в душе он оставался Жиганом, не прощающим подлости и предательства. Устав бороться с несправедливостью, он взял тайм-аут. Купил небольшой домишко в Подмосковье. Подремонтировал, обставил по собственному вкусу, познакомился с соседями.

Любопытные сельские жители быстро потеряли интерес к новому соседу. Панфилов вел тихий, уединенный образ жизни, а дом, обставленный со спартанской простотой, больше напоминал келью отшельника. Только одна деталь удивляла сельчан, побывавших в жилище соседа, — сверхсовременная аудиосистема класса «хай-энд» японской фирмы «Накамичи». Стоимость этого чуда техники была, пожалуй, больше, чем у всей деревеньки с живностью, сельхозинвентарем и вызревающим урожаем. Но обитатели деревеньки не догадывались об этом и поэтому не завидовали.

Панфилов любил музыку, точнее, одно конкретное направление — джаз до самозабвения. Понимать искусство импровизации его научил один старый вор. Архип — такое скромное погоняло носил бывалый скокарь — любил повторять:

— Джаз — это свобода. Тебя могут парить на киче. Могут даже на яйца повесить браслеты, но если в твоей башке зазвучит джаз, значит, ты вольная птица. Запомни, Жиган, у каждого должно быть что-то, чего никто не сможет отнять. Твою хазу могут спалить, бабу увести, бабки стырить. Джаз, если он звучит в душе, не слямзит ни скокарь, ни прокурор.

Тогда Жигану показалось, что старый вор блажит. Но жизнь доказала правоту Архипа. Некогда преуспевающий бизнесмен Константин Панфилов потерял свое дело. Умерла его мать. В жестоких разборках сгинул брат. Да и сам Архип, верный и мудрый советчик, закончил свой земной путь с пулей в башке.

Жизнь пыталась спустить Жигана. Но он падал и поднимался, потому что в душе оставался свободным. За свободу пришлось дорого заплатить — потерей собственной фамилии, утратой лица… Но цена свободы не бывает слишком высокой. Это Панфилов знал наверняка. Потому и купил безумно дорогую аудиосистему, из ее динамиков лилась свобода, преобразованная в музыку,

Фонотека, собранная Жиганом и частично доставшаяся ему в наследство от старого скокаря, требовала классной аппаратуры. На дешевом «ящике» с мигающими индикаторами, переливающимися эквалайзерами, караоке и прочей дребеденью джаз не звучал. Музыкальные центры, похожие на украшенный неоновой рекламой бордель в миниатюре, искажали божественную трубу Луи Армстронга или голос Эллы Фитцджеральд до неузнаваемости. Хотя здесь, в камере, даже «ящик» с парой-тройкой оцифрованных записей джазовых классиков не помешал бы.

Размышляя об этом, Жиган засмеялся. Музыкальный центр в камере такая же нелепость, как деревянный сортир в резиденции президента.

Он принялся мерить камеру шагами. Случившееся не укладывалось в голове. Идиотское стечение обстоятельств прервало размеренный, спокойный ход жизни. «Может, все образуется. Разберутся что к чему. Установят личность открывшего пальбу мудака. Поймут, что я ни при чем, и вся эта бодяга забудется, растает, как ночной кошмар», — старался утешить себя Жиган, хотя и не верил в благополучный исход. Бывший солдат, бывший заключенный и бывший бизнесмен слишком хорошо знал, что представляет собой наша правоохранительная система.

Времяпрепровождение в камере приятным не назовешь. Но Жиган давно усвоил простую истину: в жизни все можно преодолеть, кроме смерти. Главное не раскисать. И быть в форме.

Камера, конечно, не спортзал и не комната с тренажерами. Но нехитрые физические упражнения можно выполнять и в бетонной клетке. Поэтому после скудной утренней кормежки, состоявшей из кружки чая, пахнущего гниющей листвой, и миски каши, заправленной прогорклым маслом, Жиган приступил к тренировке. Для начала выполнил серию отжиманий, покачал пресс. Основательно размявшись, сделал минутную передышку, чтобы восстановить дыхание.

Отработать следующий блок упражнений не успел. Визгливый голос контролера из-за стальной двери скомандовал:

— Руки за спину. Лицом к стене.

Пронзительно заскрипела дверь, и в камеру кто-то вошел. Жиган слышал лишь тяжелое сопение и шаркающие шаги. Когда дверь захлопнулась, обернулся, чтобы рассмотреть вошедшего.

Потный толстяк в спортивном костюме с трилистником «Адидас» на куртке и штанах стоял посреди камеры и мило улыбался, демонстрируя свое расположение к сокамернику.

— Здравствуйте. Меня зовут Роман Иванович, — церемонно представился он.

Жиган подошел ближе и стал рассматривать незнакомца. Тому можно было дать и тридцать, и сорок с хвостиком. Бывает такой тип мужчин, чей возраст трудно определить. Рано обрюзгшее тело и невыразительное лицо делают их похожими на фарфоровых болванчиков — китайских божков. Роман Иванович напоминал резинового манекена.

Его фальшивая улыбка сразу не понравилась Жигану. Люди, попадающие в камеру, обычно демонстрируют иные эмоции. У них редко хватает сил, чтобы изобразить хотя бы некое подобие радости. А толстяк буквально сиял, излучая доброжелательность.

Ответив на приветствие, Жиган отошел в дальний угол, дав понять, что не намерен продолжать беседу, и все время чувствовал на себе липкий взгляд Романа Ивановича.

Вечером после отбоя толстяк, взгромоздившись на нары, завел душевный разговор. Вкрадчивым голосом, напоминающим мурлыканье кота, он принялся жаловаться на злодейку-судьбу:

— Знаете, я по недоразумению за решетку угодил. Купил по случаю стройматериалы для будущего дома, а они оказались крадеными. Мало того, сторожа склада, где хранились эти проклятые стройматериалы, крепко помяли. Дедок преставился в больнице. А я теперь пытаюсь доказать, что не верблюд. Попался на собственной глупости.

«Или жадности», — предположил Жиган.

Толстяк вызывал у него тревожные чувства. Слишком сладко он улыбался. Слишком уверенно вел себя в камере. Хотя утверждал, что впервые отведал тюремной баланды.

— А вас почему держат в гордом одиночестве? Везде пишут, что места лишения свободы переполнены. Подследственные спят по очереди. Задыхаются в тесноте, — проявил осведомленность новый сосед.

Жиган не сдержал улыбки. Приподнявшись на шконке, он пристально посмотрел на соседа.

— Вы тоже не без комфорта устроились, — ответил он.

— Куда определили, — горестно вздохнул толстяк.

Перевернувшись на спину, он принялся яростно чесать покрытую рыжеватыми волосами грудь и от удовольствия даже похрюкивал, что-то бормоча себе под нос. Решетка шконки жалобно поскрипывала под многопудовой тушей толстяка. Молния на его спортивной куртке разошлась, и из-под сбившейся майки показался коричневый сосок с кустиком волос. Казалось, ничего необычного в этом не было.

Однако дрожащая, словно холодец, грудь заплывшего жирком мужика почему-то вызвала у Жигана приступ тошноты. И все же он не мог оторвать от нее взгляд. Даже напряг зрение. Чуть выше закрытого порослью соска виднелись светлые линии шрамов. Когда-то на этом месте была татуировка, от которой толстяк постарался избавиться. Но сделано это было неумело и некачественно. Линии образовывали контур, в котором угадывались очертания животного с длинным хвостом.

«Крыса… Так ты, пирожок, у своих тырил на зоне. Прикидываешься воспитанным человеком. Невинной жертвой стечения обстоятельств, а на самом деле последний негодяй. Пробовал вывести татуировку… Может, у тебя еще какие-нибудь клейма имеются. Похлеще, чем грызун. То-то курточку снять боишься… Нет, колобок. Тебе лучше закрыть матюгальник. Не лезть ко мне с расспросами. А то уж больно ты на «наседку» похож. Разведешь гнилой базар, а потом следаку побежишь стучать», — с ходу определил Жиган.

Его опыт пребывания на зоне подсказывал: толстяк в камере появился не случайно. Жиган знал, что подобных типов надо сразу ставить на место, особенно, когда будущее неопределенно, а дальнейший ход событий непредсказуем.

Заметив пристальный взгляд сокамерника, толстяк быстро одернул майку и запахнул куртку. Лег на живот и отвернулся к стене. Теперь взгляду Жигана предстали широченная спина с жировыми складками, объемистые ягодицы и ноги с подрагивающими ляжками.

В камере воцарилось молчание. Над дверью туск по светила зарешеченная лампа. Спертый воздух в камере, казалось, застыл.

— Рома, ты чего замолк? — тихо окликнул его Жиган.

Толстяк не шелохнулся. Он лежал, словно снежный ком, отброшенный дворником к краю тротуара.

— Рома, побазарим за жизнь. Тебе крысу за стройматериалы накололи? — продолжал подначивать Жиган.

Спина толстяка заколыхалась, будто от озноба. Он буквально прилип к стене, а если бы смог, просочился бы сквозь бетон со стальной арматурой…

Председатель крупной страховой компании Владимир Петрович Колесников имел за плечами богатый жизненный опыт. И, как у всякого предприимчивого человека, начинавшего еще при советской власти, у Колесникова были нелады с законом. В году этак восемьдесят третьем его, директора автоколонны, расположенной в Твери, обвинили в каких-то махинациях…

Машины каждый год отправлялись на уборку зерновых в Казахстан. Водилы возили на элеваторы зерно и неплохо заколачивали. Кое-что перепадало и директору предприятия.

Но аппетит приходит во время еды.

Взяток Владимиру Петровичу явно не хватало. Не то чтобы он отличался жадностью. Нет. Просто скромные подношения от откомандированных трудяг казались чересчур пошлой формой пополнения личного бюджета. А Владимир Петрович любил фантазию и размах. Его далекие предки были купцами, скупали пушнину на Крайнем Севере, и гены давали о себе знать.

Найдя толкового компаньона среди торгашей, Колесников загрузил отправлявшийся в Казахстан караван партией дешевого, но невероятно ходового плодово-ягодного вина. Уставшие хлеборобы брали веселящий напиток ящиками. Тем более что ассортимент спиртного во время уборочной был до безобразия скуден.

Казахские товарищи из разных коопторгов и прочих подобных контор отрывали дефицитный товар с руками, неплохо при этом наживаясь.

Личный бюджет Колесникова вырос как на дрожжах. Его жена обзавелась бриллиантовыми серьгами, норковой шубой и остродефицитными тряпками, приобретенными у фарцовщиков. В укромных уголках квартиры хранились бесчисленные сберегательные книжки на предъявителя.

Прокрутив по отработанной схеме несколько подобных акций, Владимир Петрович заскучал. Казахские партнеры побаивались расширять бизнес, а московские контрагенты предлагали новые партии спиртного.

В начале осени восемьдесят третьего автопредприятие, где директорствовал Колесников, получило указание выделить машины для отправки в районы Крайнего Севера. Нефтяникам срочно понадобился какой-то груз, связанный с монтажом новой линии трубопровода и дополнительных буровых вышек. Корабли, осуществлявшие так называемый северный завоз, с правительственным заданием не справлялись.

Сводную бригаду водил большегрузных автомобилей возглавил лично Колесников. Он отправился в те места, где его предки вели торговлю, обдирая до нитки и спаивая охотников из числа падких на «огненную воду» туземцев. С собой Колесников прихватил партию забористого картофельного спирта, выгнанного на украинских заводах.

Товар пошел на «ура». Нефтяникам было с чем коротать долгие зимние ночи. А вот компаньоны почувствовали себя обделенными. Кто-то из них, ослепленный жадностью, сделал анонимный звонок в грозную контору под названием «Отдел борьбы с расхищением социалистической собственности».

Владимир Петрович вернулся домой уже в качестве арестанта. Показательный суд с выездным заседанием по месту работы отмерил потомку купцов второй гильдии весьма солидный срок.

На зоне теневой делец быстро нашел общий язык с уголовными авторитетами.

Башковитого мужика уважали за деловую хватку, знание Уголовного кодекса и независимый нрав. Перед хозяином зоны Колесников не прогибался, в оперчасть стучать не бегал. Кроме того, Владимир Петрович, весивший до ареста сто двадцать килограммов, обладал недюжинной физической силой. Слегка заплывший жирком, он напоминал холеного племенного быка-производителя. На тюремных харчах Колесников сбросил лишний вес, а на лесоповале его мышцы стали будто железными.

Когда у костра три уркагана пошли на Колесникова с топорами, он поднял сосновый сук внушительной величины и бесстрашно бросился на нападавших. Отходив урок дубиной, Колесников и сам отведал кованых сапог вертухаев. Все четверо угодили в лагерную больницу. Из урок вытягивали десятисантиметровые занозы, а Колесникову наложили с дюжину швов и гипс на обе руки.

После этой драки авторитет Колесникова поднялся на недосягаемую высоту. По зоне прошел слух, будто Колесо — так стали величать новоявленного героя — скентовался с блатными и сам смотрящий по зоне балуется с ним чифирем.

Так или иначе, свой срок Владимир Петрович отмотал от звонка до звонка.

На свободу он вышел в начале перестройки. Страна быстро менялась. Теперь таких, как Владимир Петрович, называли не теневыми дельцами, а первыми ласточками капитализма, невинными жертвами советской системы. Впрочем, журналистской трескотне Колесников не верил. И пытался разобраться в новой обстановке.

К этому времени первая жена Владимира Петровича отошла в мир иной. Во время конфискации имущества ее сердце не выдержало расставания с норковой шубой и бриллиантовыми серьгами. Инфаркт свел супругу в могилу.

Колесников недолго ее оплакивал. Он вообще не любил оглядываться на прошлое. Да и времени на это не хватало.

Еще на зоне в руки к нему попала никем не читанная книга. В занудном курсе лекций по древнекитайской философии он нашел запавшее в душу изречение, гласившее, что в эпоху распада царств делаются самые большие состояния. Эту максиму он запомнил как «Отче наш».

Казалось, возможности для бывшего директора автоколонны открывались безграничные.

Получив первоначальный капитал от старых знакомых по зоне, Владимир Петрович занялся знакомым водочным бизнесом. Но конкуренция в этой прибыльной сфере оказалась жестокой.

Занимаясь делами, Колесников не забывал и о личном. Статус вдовца его не устраивал. И вскоре, в соответствии с новыми веяниями, седенький попик с редкой бородой повенчал раба божьего Владимира со статной молодой брюнеткой, работавшей в фирме Колесникова бухгалтером.

Этот брак можно было назвать счастливым. Светлана обожала мужа. А он в свою очередь боготворил хрупкую и чувствительную супругу. Плодом их взаимной любви стала очаровательная малышка, которую по настоянию матери нарекли Клавдией. Счастливый отец не возражал, хотя имя казалось ему немного смешным и старомодным.

Есть люди, чьи судьбы отмечены злым роком. Может, сбываются наложенные на их пращуров проклятия. А может, мистика здесь ни при чем.

Судьба с завидным постоянством стремилась переломить Колесникову хребет.

В один из погожих майских дней чета Колесниковых отправилась на загородный пикник с шашлыками, обильной выпивкой и прочими увеселительными мероприятиями. Пикник организовали подлинные владельцы водочного бизнеса, уголовные авторитеты Шнур и Паша Архангельский. Оба помогали Колесникову подняться на ноги, за что имели от дела немалый процент. Такое положение дел тяготило Владимира Петровича, стремившегося к полной самостоятельности. Но идти на открытый конфликт он не отваживался.

Компания собралась обмыть подписание контракта с немцами, обещавшими поставить в Россию изрядное количество декалитров пойла с гордым названием «Генералиссимус Суворов» и с профилем полководца на пестрых бутылочных этикетках.

Удачный контракт обмывали на даче Паши Архангельского, стоявшей на берегу живописного озера.

После того как первая порция шашлыков исчезла в желудках гостей, к берегу причалили две моторные лодки. Из посудин выпрыгнули вооруженные люди. Рассредоточившись, они взяли дачу в клещи. Двое, надев на ноги монтерские «кошки», предназначенные для лазанья по телеграфным столбам, вскарабкались на деревья. Спрятавшись в кроне, они расчехлили снайперские винтовки и по сигналу приступили к делу.

Снайперы сняли охрану, а основные силы учинили настоящую бойню. Убийцы вели огонь из автоматического оружия, стреляя веером, от бедра.

Колесников видел, как лопнула, словно перезревший арбуз, голова Паши Архангельского, как полз к воде изрешеченный свинцом Шнур и трава становилась алой от крови.

Позже в ночных кошмарах Владимир Петрович видел бегущую к нему жену с младенцем, прижатым к груди. Светлана не добежала до мужа нескольких метров. Она медленно опустилась на колени, бережно положила девочку на траву и повернулась к убийцам лицом. Она знала, что любящий отец подхватит ребенка. Выпущенная в упор очередь отбросила ее в сторону.

А Колесников, подхватив дочь, помчался к забору, за которым шелестел спасительный лес.

Вслед ему грохотали выстрелы, сливавшиеся с криками умирающих.

Колесникова подстрелили у дымящегося мангала. Падая, он зацепил железный ящик, наполненный пышущими жаром углями, и упал лицом вниз, прикрывая телом ребенка. Угли из мангала просыпались ему на спину.

Он лежал, не шелохнувшись, превозмогая боль в раненой ноге, и еще более дикую боль от раскаленных углей, жгущих спину. Колесников чувствовал, как горит его собственная плоть, распространяя удушливую вонь паленого мяса.

Теряя сознание, он слышал, как переговариваются подошедшие убийцы.

Невидимый киллер насмешливо просипел:

— Смотри. Готовый шашлык.

Второй отвечал.

— Все. Уходим…

Расследование преступления оказалось безрезультатным. Ни заказчиков, ни исполнителей не нашли.

Колесников, оправившись от ранения, свернул бизнес. На время исчез из Москвы. По своим каналам узнал, что бойню заказали конкуренты Шнура и Паши Архангельского. Когда и их проводили на кладбище, Колесников вернулся. Он долго искал убийц, чтобы расквитаться с ними за жену. Но это оказалось бесполезным занятием…

Ветер, дувший со стороны реки, приносил спасительную прохладу. Пестрые зонтики, раскрытые над пластиковыми столами, давали желанную тень. Лучшего места, чем открытое кафе на набережной, казалось, не было в целом мире. Спокойная обстановка, холодные напитки, тихий плеск воды — что еще надо человеку, уставшему от летнего пекла?

Но следователь Петрушак не замечал всего этого великолепия. Он сидел напротив серьезного господина и чувствовал себя шестеркой, прибывшей на прием к строгому боссу.

Колесников говорил властным тоном. Беседа, начавшаяся еще в машине, касалась дела, над которым трудился Петрушак. Точнее, человека, задержанного собровцами.

Осведомленность Колесникова поражала. Он знал все детали происшедшего. Для следака было ясно, что вышестоящее начальство уже успело проинформировать его о ходе расследования. То есть об отсутствии результатов.

«Наверное, этот туз хорошо проплавил начальничкам. А они переправили господина Колесникова к тому, кто копается в этом дерьме. То есть ко мне. Какая наглость!» — сокрушенно думал Петрушак, потягивая прохладное пиво.

Надо сказать, Владимир Петрович умел деликатно построить беседу. Представившись и доложив, кто порекомендовал обратиться к следователю, он ненавязчиво предложил продолжить разговор на открытом воздухе. Рекомендацию дал непосредственный начальник следователя, а значит, отказываться было, по меньшей мере, глупо. Поэтому Петрушак без колебаний сел в черный «СААБ», припаркованный у подъезда.

В машине разговор шел на общие темы. Колесников дымил трубкой, пространно рассуждая о проблемах наведения порядка в стране, о недофинансировании правоохранительных органов и о горькой участи следователей, которые пашут, не покладая рук, а общество платит им черной неблагодарностью. Эта болтовня была своего рода ритуалом, предваряющим серьезный разговор.

За столиком Колесников без проволочек перешел к существу дела и, вытряхнув пепел из трубки в подставленную официантом пепельницу, сказал:

— Вы догадываетесь, Геннадий Семенович, кто меня интересует.

— Задержанный, — хрустя подсоленными орешками, ответил Петрушак.

— Судя по имеющимся данным, довольно странная личность.

— Б России много загадочных людей. Страна у нас такая, — не без ехидства заметил следак.

— Да, вы правы, — задумчиво произнес Колесников.

Запустив пальцы в пакетик с изображением античной амфоры, Колесников выудил щепоть ароматного табака. Набив трубку, достал из кармана коробок, вынул длинную спичку и принялся раскуривать трубку. Выпустив клуб сизого дыма, он осмотрелся по сторонам.

На территории, прилегающей к кафе, ничего примечательного не происходило. Но взгляд у Колесникова был каким-то затравленным, как у волка, которого обложили охотники. Ослабив узел галстука, он поудобнее устроился на стуле. Минутная слабость, промелькнувшая во взгляде, сменилась уверенностью.

Затянувшись в очередной раз, он, что называется, взял быка за рога:

— Вероятно, вам известно, что моя компания оказалась под ударом.

— Да, — подтвердил следователь.

Средства массовой информации все уши прожужжали о серии дерзких угонов, имевших место в Москве. Угоняли машины известных и далеко не бедных людей. Ничего нового в этом нет. В столице тачки угоняют каждую секунду, но в данном случае бандиты действовали с особым цинизмом. Они не применяли орудия взлома. Не отключали сигнализацию при помощи сканера. Не пользовались хитроумными приспособлениями. Они попросту нападали на владельцев роскошных иномарок, грубо лишая их собственности.

В газеты просочились сведения, что все угнанные машины застрахованы в компании «Светко». Этот факт зубастые журналюги обыгрывали на все лады.

Петрушак газеты почитывал и был в курсе.

Попыхивая трубкой, Колесников цедил:

— Против моей компании ведется планомерная разрушительная работа.

— А вы не преувеличиваете? — перебил Петрушак.

— Нет.

— Вам не позавидуешь, — с деланым сочувствием вздохнул следователь.

— Мне необходимо найти организаторов этого безобразия, — стукнув кулаком по столу, с нажимом произнес Колесников.

Стаканы, стоявшие на красной пластиковой поверхности стола, жалобно звякнули.

Следователь невольно отодвинулся, напуганный темпераментом собеседника. Свирепая решимость Колесникова внушала уважение.

«Такой глотку зубами перегрызет и не поморщится», — отметил про себя следак.

Бесшумно подскочивший официант вытер пролившееся пиво и смел рассыпавшиеся орешки. Сменив пепельницу, он столь же бесшумно удалился.

Сняв напряжение большим глотком пива, Геннадий Семенович поинтересовался:

— Чем, собственно, я могу помочь?

Колесников, подавшись вперед, произнес тоном заговорщика:

— Поднажмите на задержанного. Поработайте с ним в жестком режиме. Может, он причастен к последнему угону.

Следователь почувствовал, что наступает самая интересная часть разговора. Устремив задумчивый взгляд к небесам, Петрушак принялся изучать синие и красные полосы на зонтике. Так длилось минуту, пока он не выдавил:

— Незаконные методы дознания преследуются по закону. На что вы меня толкаете, уважаемый Владимир Петрович?..

Тот прервал следака резким окриком:

— Да бросьте ломаться! Я в свое время испробовал ваши законные методы на собственной шкуре. Показать шрамы от сапог вертухаев?

Колесников нервно затеребил ворот рубашки. Он потерял над собой контроль, что редко с ним случалось.

Потом откинулся на стуле и почти равнодушно произнес:

— Если это дело вам не по зубам, его передадут другому следователю.

Угроза заставила Петрушака засуетиться. Он понял, что перспективное сотрудничество может прекратиться, так и не начавшись.

Придав лицу сосредоточенное выражение, следователь поспешил сказать:

— Ну, зачем так болезненно реагировать? Я готов оказать посильное содействие.

— Прекрасно, — удовлетворенно буркнул владелец страховой компании.

— А если клиент к преступлению не причастен?

— Мне нужна стопроцентная уверенность. Он, возможно, единственная зацепка, — продолжал гнуть свою линию Колесников.

— Понимаю… понимаю, — словно заведенный, повторял следователь.

В следующее мгновение на столе появилась сложенная пополам пачка зеленых. Изображенный на купюре грустный старик в кафтане с меховым воротником, казалось, подмигивал следователю. Колесников подвинул пачку к следователю:

— Возьмите.

— Взятка? — спросил Петрушак.

— Материальная помощь. Первый взнос в честь начала нашего плодотворного, надеюсь, сотрудничества, — ответил глава «Светко».

Накрыв пачку чуть подрагивающей ладонью, следователь ловко смел ее со стола. С виртуозностью карточного шулера, убирающего ненужную карту.

— Значит, покрепче прижать парня, — с легкой задумчивостью произнес Петрушак.

— Уж будьте любезны, — кивнул Колесников.

Через минуту оба покинули кафе. Официант, получивший от респектабельного господина щедрые чаевые, стал убирать со стола.

Примерно за сутки до разговора в кафе кумир домохозяек и перезревших невест, эстрадный певец Александр Сернов, ехал на прием к частному венерологу.

Известную болезнь он подхватил во время гастролей. После выступления на стадионе одного из сибирских городов Сернов отужинал с местным начальством. Хлебосольные хозяева закатили шикарный банкет, не поскупившись на угощение для московского гостя. Мэр лично наливал Сернову, не доверив столь ответственной миссии ни официантам, ни подчиненным.

По сибирским меркам на банкете пили весьма скромно. Тем не менее, к концу программы Сернов, уже успевший спеть несколько шлягеров из своего репертуара, забравшись на стол, вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Пустил пьяную слезу, пожаловался на давнюю депрессию мэру:

— Ты знаешь, в шоу-бизнесе — как в волчьей стае. Молодые норовят в загривок вцепиться, о высоком искусстве никто и не помышляет.

Мэр, привыкший произносить официальные речи и крыть матюгами нерадивых подчиненных, оказался человеком черствым. Вместо того чтобы посочувствовать заезжей знаменитости, гаркнул:

— Сашке больше не наливать. Спекся соловей. Концерт закончен!

Оскорбленный в лучших чувствах, Сернов незаметно прошмыгнул на кухню. Не брезговавший общением с народом, певец накатил еще по одной с поварами и, выскользнув через черный ход, очутился на улице.

В поисках приключений совершенно окосевший певец нашел, что искал, пышнотелую крашеную блондинку, готовую к самому тесному общению. Где произошла встреча и как звали блондинку, Сернов не помнил.

Очнулся он под несвежей простыней в комнате с ободранными обоями. Абсолютно голая блондинка, оказавшаяся коротко стриженной брюнеткой, сопела рядом, лежа на боку. Парик висел на гвоздике, вбитом над изголовьем кровати.

Кляня себя за распущенность, Сернов тихонько выбрался из-под одеяла, оделся, не найдя собственного нижнего белья, и направился к выходу. По пути заглянул на кухню, чтобы утолить испепеляющую жажду водопроводной водой.

На кухне, за столом, заваленным объедками и заставленным бутылками, гуляли три мрачных небритых мужика. Извинившись, Сернов попытался уйти, но его перехватил хозяин квартиры. Перегородив путь к прихожей, мужик укоризненно помахал пальцем с черным ногтем перед носом эстрадной звезды:

— А забашлять?

— За что? — спросил Сернов.

— Сеструхой моей попользовался. Отдуплил во все дыры, и все?! Поймал халяву? Не выйдет… Бабки гони, — скорчив зверскую физиономию, просипел алкаш.

Проверив карманы, готовый от страха обмочиться певец признался:

— У меня нет денег.

— Тогда котлы снимай, — приказал небритый родственник стриженной под больную тифом дамы.

Со швейцарскими часами фирмы «Патэк Филипп» певцу не хотелось расставаться. Оставлять сверкающие платиной и бриллиантами на циферблате часы в этом тараканьем шалмане показалось звезде верхом глупости. Подбоченясь, он гордо бросил в рожу явно мнимому родственнику:

— Я Александр Сернов! Пропустите немедленно.

— Мудак ты оборзевший, — со зловещим спокойствием заявил небритый, пахнувший перегаром мужик…

Изрядно помятого певца подобрал на окраине города милицейский патруль. Менеджер, ответственный за организацию тура, чуть с ума не сошел, увидев грязного, с фиолетовыми фингалами Сернова. Гуляку отмыли в ванне и показали врачу. Эскулап осмотрел знаменитость и, не найдя серьезных увечий, на всякий случай посоветовал:

— Сдайте кровь на ВИЧ-инфекцию. В дуэте небось без презерватива работали?

— Да, а что… у вас распространена эта чума? — заплетающимся языком спросил Сернов.

— Стараемся не отставать от столицы. Хоть в чем-то с Первопрестольной на равных, — ответил эскулап.

Анализы показали, что певец подхватил венерическую болезнь, требовавшую серьезного лечения.

По возвращении в Москву Сернов стал пациентом частной клиники, занимавшейся подобного рода недугами. Клиника гарантировала полную конфиденциальность и восстановление здоровья после курса терапии.

В тот день. Александр Сернов ехал на промежуточное обследование. Он ерзал на сиденье; от полученных уколов нестерпимо болела задница.

Вояж совершался на новеньком джипе «Мицубиси Паджеро», купленном Серновым в качестве утешения за перенесенные во время гастрольного тура страдания.

Следуя по Богородскому шоссе, Сернов не замечал апельсиновой «Таврии», лавирующей в потоке машин. Автомобильная рухлядь украинского производства демонстрировала завидную резвость. Владельцы дорогих иномарок пропускали «Таврию», не желая связываться с ярко-оранжевым уродцем, уже тронутым пятнами коррозии. Так шарахаются от прокаженного здоровые люди.

В салоне «Таврии» сидели крепко сбитые парни, одетые, несмотря на жару, в одинаковые кожаные куртки. Глаза парней были прикованы к джипу певца.

Доехав до переулка, в конце которого находилась клиника, Сернов повернул. Он был аккуратным водителем, лишь иногда позволявшим себе полихачить.

Выполняя поворот, Сернов ощутил мягкий удар, прошедший по касательной, по правому борту машины. Джип вздрогнул от соприкосновения с апельсиновой «Таврией». Остановившись, Сернов выпрыгнул из машины. Он ничего не нарушал, вовремя включил поворот и абсолютно не понимал, как могло произойти столкновение.

Из «Таврии» колобками выкатились два крепких молодца. Один, помоложе, сразу опустился на корточки, разглядывая практически не поврежденный бампер джипа. Второй, мрачноватый тип со шрамом над верхней губой, присел на капот «Таврии».

Подошедший певец, привыкший, что его узнают на улицах, развел руками:

— Ну вы даете, мужики!

Сидевший на корточках парень осклабился в волчьей улыбке:

— Дают давалки, а мужики на зоне вкалывают.

Человек со шрамом негромко процедил:

— Заткнись.

В это время певец осматривал ревнивым взглядом свою четырехколесную собственность. Узрев маленькую царапину, капризно заныл:

— Тачка только из салона. Наделали вы дел. Испортили своей колымагой весь внешний вид.

Человек со шрамом положил руку на плечо певцу. Усмехаясь, произнес:

— А ты не плачь. Царапина — дело поправимое.

Попробовав стряхнуть руку незнакомца, Сернов выкрикнул:

— Убери руку. Я с тобой на брудершафт не пил.

— Еще бы, — засмеялся крепыш.

Повернувшись, он неожиданно обхватил шею певца. Резким движением пригнул Сернова к земле. Тот краем глаза заметил, как один из парней бежит к джипу.

— Отойди от тачки, — сипло выкрикнул певец, не осознавая опасности, нависшей над ним.

Затылок певца содрогнулся от нанесенного удара. Это рука крепыша со стальным кастетом испробовала загривок эстрадной звезды на прочность. Сернов вскрикнул, пытаясь прикрыть руками голову. В то же мгновение колено незнакомца свернуло ему нос.

Жалобный вопль вырвался из глотки певца.

— Не бейте.

— Сдохни, тварь. Здесь я руковожу шоу, — с холодной усмешкой процедил тип со шрамом.

Мощным толчком он направил Сернова прямиком на бетонный столб, возле которого стоял куб уличной мусорки. Недра мусорки, подожженные непотушенным окурком, дымились. Врезавшись в столб, Сернов отлетел и угодил спиной на зловонный костер. Приподнявшись, он увидел, что нападавшие сели в джип. Заурчал двигатель, и машина исчезла в московских проулках.

По лицу певца струилась кровь вперемешку со слезами…

В выпусках вечерних новостей опухшую от побоев физиономию Сернова показали крупным планом. А редакторы, работавшие над выпуском утренних газет, срочно меняли верстку, втискивая экстренные сообщения о нападении на известного певца. Почти в каждой заметке упоминалось, что джип застрахован в ставшей печально известной компании «Светко».

Камера не лучшее место для беседы, но Жиган и Филимон не замечали времени. В коридоре недовольно кряхтел следователь. Напарника Филимон отправил слушать музыку в машину:

— Дай по душам поговорить с человеком. Мы вместе пайку на зоне ломали.

После малозначительных восклицаний и похлопываний по плечу беседа пошла на конкретные темы.

Жиган говорил мало, больше слушал. Он был неприятно поражен тем, что его узнали. Не для этого нож пластического хирурга кромсал ему лицо. В то же время он рад был видеть этого московского паренька, которого когда-то отвел от края бездны.

Впрочем, сейчас Филимона вряд ли можно было назвать пареньком. Из худосочного восемнадцатилетнего пацана он превратился в респектабельного, хорошо упакованного, уверенного в себе мужчину.

Сначала Жиган вел себя осторожно.

Дружба дружбой, но с тех пор много воды утекло. Люди быстро забывают сделанное им добро. Впрочем, Жиган, выручая кого-нибудь из беды, никогда не думал об этом и уж тем более не рассчитывал на благодарность.

Словно прочитав мысли друга, Филимон в самом начале разговора предупредил:

— Я не из ментовки. Не бойся.

— А я уж испугался. Парюсь в ментярне и думаю, кто еще в гости наведается. Хозяин тачки или нанятые им вышибалы. Я же теперь крайний. Всех собак на меня вешают. Ты случайно не на разборки приехал? Так сказать, в качестве доверенного лица хозяина джипа, — рассмеялся Жиган.

Филимон кисло улыбнулся.

— Хозяин тачки откинулся вчера в больнице.

— Как? — невольно приподнялся Жиган.

— А хрен его знает. Дело вроде пошло на поправку. Врачи уже поговаривали о выписке пациента, а потом у Капканова какой-то отек начался. Мозг из черепушки вроде перебродившего теста полез. Лекари говорят, такое может случиться после травмы, усиленной нервным шоком, — сообщил Филимон.

Смерть владельца «Судзуки» неприятно удивила Жигана. Дело принимало совсем другой оборот.

Жиган в задумчивости прошелся по камере. Предстояло выяснить цель визита неожиданно появившегося старого лагерного знакомого.

Глядя в глаза Филимону, Жиган спросил:

— Так чем ты сейчас занимаешься?

Филимон, не отводя глаз, ответил:

— Работаю, в… скажем так, отделе собственных расследований крупной страховой компании.

— Как контора называется?

— «Светко». Слышал про такую?

— Нет, — честно признался Жиган.

Достав пачку «Мальборо», Филимон ловким жестом выбил из нее несколько сигарет. Протянув пачку, предложил:

— Кури.

— Вообще-то я предпочитаю «Кэмел», — заметил Жиган.

— А разве в камере выбирают? На зоне мы смолили, что попало.

Выпустив кольцо дыма, Жиган заметил:

— Зона — в прошлом. Зачем его ворошить? Лучше расскажи, как ты так круто поднялся. Упакован по первому классу. Пахнешь, как цветочная клумба, и прикид у тебя, наверное, от «Версаче» — не меньше.

— Чуть похуже, но тоже ништяк, — польщенный, ответил Филимон. — Ладно, давай все по порядку перетрем. А потом о деле побазарим.

Жиган отодвинулся к стене, приготовившись слушать.

Филимон и Жиган подъехали к деревне в сумерках. Красная «Мазда» свернула на проселочную, незаасфальтированную дорогу Машина мягко покачивалась на ухабах.

Филимон вертел головой по сторонам, пытаясь рассмотреть окрестности. Фиолетовый сумрак окутывал дома, палисадники, сады. Тихий сельский пейзаж нагонял дремоту. Все вокруг было безмятежным и спокойным. Казалось, время застыло. Если бы не некоторые следы цивилизации в виде телевизионных антенн, машин во дворах, череды столбов с провисшими проводами, в деревне можно было бы снимать фильм о событиях прошлого века. Селение тонуло в зелени садов, а к самой околице подступал сосновый бор.

Свет от раскосых фар «Мазды» не мог рассеять тумана, сползавшего с гряды пологих холмов, окружающих деревню с севера. Молочная пелена быстро накрывала дорогу, словно торопилась добраться до бора и спрятать деревню под свое покрывало, непроницаемое для чужих глаз.

Нервно выкручивая руль, Филимон бросил:

— В крутой дыре ты гнездо свил. Просто отшельник какой-то.

— Не нравится? — рассмеялся Жиган.

— Охренительно нравится. Особенно, когда в нос навозом шибает, — втянув воздух, струившийся в приоткрытое окно, буркнул Филимон.

Указав на дом, у которого надо было остановиться, Жиган сказал:

— Привык к выхлопным газам и промышленным выбросам? Эх ты, Филимоша! Жертва большого города. Не умеешь ценить тишину, свежий воздух, покой. Изуродована твоя психика столичной суетой. Все носишься, суетишься. Днем рубишь капусту, ночью просиживаешь штаны в казино. Под утро перепихнешься с какой-нибудь шлюшкой и с утра все по новой. И это ты называешь жизнью?..

Машина плавно затормозила у покрашенного голубой краской забора. За забором пламенели кусты мальвы.

Выходя из машины, Филимон задумчиво покачал головой.

— Может, ты и прав, Жиган. Только по-другому у меня не получается.

— Каждому свое.

Тихо скрипнула калитка. Мужчины прошли по выложенной бетонной плиткой дорожке. У двери, казавшейся на первый взгляд неказистой, остановились. Сделанная из грубо отесанных, но плотно пригнанных дубовых досок дверь была скреплена стальными стяжками. По периметру ее огибали полосы кованого железа с декоративными накладками. Такие двери, наверное, когда-то стояли в княжеских теремах.

Достав из тайника ключ, Жиган повернул его против часовой стрелки. Затем проделал ту же операцию в обратном направлении. Где-то внутри раздался щелчок. Цилиндры стальных ригелей вышли из пазов. Слегка подтолкнув массивную дверь плечом, Жиган отступил, пропустив гостя:

— Добро пожаловать, Филимоша.

С опаской заглянув внутрь, Филимон уступил дорогу хозяину.

— Нет, Жиган. Иди первый. У тебя не хата, а какая-то пещера Али-Бабы. Одни двери чего стоят…

Они прошли внутрь. Оказавшись в большой комнате, Жиган включил свет. Обставленный со спартанской простотой зал, тем не менее, мало напоминал жилище сельского жителя. Отпечаток личности хозяина чувствовался во всем.

Особенно диковинно смотрелся камин с дымоходом, сложенным из серых камней. На каминной полке стояли несколько фотографий в рамках, на которых были изображены улыбающаяся женщина и парень, удивительно напоминающий Жигана.

Подойдя к камину, Филимон спросил:

— Кто это?

— Мать, — не оборачиваясь, ответил Жиган.

— А это? — указал на следующую фотографию гость.

— Брат.

— Но ты ведь даже не смотришь, на что я показываю, — глядя в спину Жигану, произнес гость.

Тот, подняв голову, кивком указал на большое зеркало, в котором отражались и Филимон, и каминная полка с фотографиями.

Вернув фотографии на место, гость невзначай поинтересовался:

— Ты ничего не говорил про родственников. Где они?

Тень набежала на лицо Жигана. Голос предательски дрогнул:

— Далеко. Очень далеко. — Помолчав, Жиган добавил: — Там, где ни одна сволочь ни брата, ни мать больше не достанет.

Сообразив, что к чему, Филимон еще раз посмотрел на фотографии людей, покинувших этот бренный мир. Больше с расспросами он не приставал, чтобы не бередить душевную рану приятеля. Впрочем, Жиган быстро взял себя в руки.

Они приехали сюда не ради воспоминаний. Жиган хотел забрать необходимые вещи. Проверить все и оставить свое жилище до лучших времен, обезопасив от вторжения непрошеных гостей. А те могли появиться…

Сложив в сумку одежду, Жиган подошел к стойке с компакт-дисками. Четыре башни с горизонтально уложенными коробками стояли по обеим сторонам аппаратуры. С тоской оглядев коллекцию, Жиган выбрал несколько дисков. Коробки легли в боковой карман сумки. Туда же отправился плоский плеер для проигрывания компакт-дисков и пара высококачественных наушников.

Заметив взгляд Филимона, Жиган усмехнулся:

— Не могу отказать себе в удовольствии.

— Да у меня на хате этого добра пруд пруди. Компактов не меньше, чем у тебя, — пожал плечами Филимон, не понимающий привязанности к странной, непонятной для непосвященных музыке.

— От попсы, наверное, тащишься? — съехидничал Жиган.

— Ну, в общем, да.

— А я от попсы болею. Вот если заставить тебя есть отбросы, живот заболит?

— А то… — согласился Филимон.

— Вот и у меня от помоев, которые проникают через уши, организм бунтует. Аллергия на попсу, — застегивая молнию сумки, признался Жиган.

Подавив очередной зевок, Филимон покачал головой:

— Завернутый ты мужик. Не простой. Не такой, как все. Живешь по своим понятиям.

Подойдя к приятелю, Жиган хлопнул его по плечу:

— В этом-то весь кайф. Стадом только бараны ходят, а я сам по себе.

Усевшись в плетеное кресло-качалку, стоявшее рядом с окном, Филимон погрузился в размышления. Он пытался разобраться в принципах, по которым жил Жиган. Филимон морщил лоб и чесал затылок. Наконец, утомленный непосильным умственным трудом, честно признался:

— Не въезжаю… Сейчас поодиночке не прожить. Одиночку мигом затопчут. Сейчас только в команде выжить можно. Когда за твоими плечами надежные люди стоят.

— А есть ли на этой земле надежные люди? — тихо спросил Жиган, подумав о чем-то своем.

Сколько раз его предавали, подставляли под пули, продавали за ломаный грош клявшиеся в вечной дружбе товарищи. Теперь он полагался исключительно на себя. Впрочем, распространяться на эти темы Жиган не собирался.

За окном сгущались сумерки. Первые звезды уже украсили купол небосвода. Ветви деревьев в саду тихо барабанили в оконное стекло, словно поторапливая гостей отправиться в обратную дорогу.

В Москве приятелей, а теперь уже и компаньонов по общему делу ждал Колесников. Поэтому время на сборы было ограничено.

Разобравшись с вещами и дисками, Жиган открыл ящик стола. Под стопкой бумаг лежала плоская металлическая коробка с диском без маркировки. По внешнему виду диск не отличался от матриц, на которые записывают компьютерные программы или музыкальные произведения

Достав диск, Жиган смахнул с внутренней поверхности невидимые пылинки. Затем подошел к аппаратуре, нажал кнопку. Повинуясь посланному импульсу, из верхней части музыкального центра бесшумно выплыл лоток.

Жиган уложил диск на лоток. Заметив пульт дистанционного управления в руках у Филимона, предупредил:

— Не вздумай включать.

Филимон, раскачиваясь в плетеном кресле, удивленно поднял брови.

— Я думал, ты на прощание хочешь послушать шарманку.

Жиган повернулся к приятелю со зловещей улыбкой Подмигнув, объяснил истинное предназначение диска, исчезнувшего в недрах музыкального центра.

— Не люблю, когда мою коллекцию слушают чужаки. На диске записан маленький сюрприз. Симфония особой силы, после нее вой сирены «Скорой помощи» покажется ангельским пением.

Филимон с опаской отложил дистанционный пульт. Поднялся с кресла:

— Не понял. Глушилка, что ли?

— Еще какая, — засмеялся Жиган.

— Растолкуй, — заинтригованный, попросил Филимон.

Поочередно нажимая сенсоры программирования, расположенные на панели музыкального центра, Жиган разъяснил принцип действия хитроумной электронной ловушки:

— На диске записан ультразвуковой сигнал. Внутри центра есть приемник и дешифратор. По сигналу приемник посылает импульс на колонки квадросистемы.

Филимон обвел взглядом комнату. В каждом углу находились массивные колонки с блоками динамиков. Колонки напоминали пограничные столбы.

Жиган продолжал:

— Внутри каждой фиговины находится небольшая порция пластида с электродетонатором. При воспроизведении записи детонаторы срабатывают и происходит направленный взрыв.

Покосившись на пульт дистанционного управления, который только что держал в руках, Филимон выдохнул:

— Нехилая шарманка.

Желая окончательно добить приятеля, Жиган добавил:

— Кстати, ты стоишь в самом центре возможного фейерверка.

Приятель на всякий случай вернулся в кресло. И больше не вылезал из него. Сидел, скорчившись, стараясь даже не раскачиваться.

Жиган тем временем подошел к камину. Отбросив совком золу, просунул руку в глубь пасти камина и в нижней части дымохода нащупал кольцо. За него привел в действие поворотный механизм.

Шлифованный камень, казавшийся намертво вмонтированным в дымоход, с тихим скрипом отошел в сторону. За ним матово блеснул металлический ящик, занимающий глубокую нишу, выдолбленную в необработанных камнях.

Достав ящик, Жиган положил его на стол. Затем набрал код, поочередно прокрутив колесики шифровального замка, и поднял крышку. Внутри ящик был облицован жаропрочным материалом, напоминающим серебристую фольгу, с жаропоглощающим наполнителем внутри. Материал, служивший прокладкой, походил на гранулированные сливки, упакованные между двумя слоями фольги Дополнительную защиту создавал и гибкий лист тефлона, изготовленного по особой технологии, применяемой в космической промышленности. Все содержимое ящика было упаковано в этот лист, скрепленный скобами.

Аккуратно развернув упаковку, Жиган принялся выкладывать на стол содержимое ящика. Сначала достал пистолет системы «Парабеллум» — под девятимиллиметровый патрон. Сконструированный немецким инженером Люггером, пистолет обладал неплохими огневыми качествами. Из него можно было вести прицельный, интенсивный огонь, не опасаясь, что ствол заклинит в самый неподходящий момент.

Считавший себя знатоком в области огнестрельного оружия, Филимон не упустил возможности блеснуть знаниями.

— Жиган, ты что, антиквариатом увлекаешься? Это же старье. Нынешние игрушки помощнее будут. Восьмизарядный дедушка времен Второй мировой войны. В каком болоте ты этот «парабеллум» откопал?

Любовно оглаживая рифленую ручку, Жиган ответил:

— Купил у черного следопыта. Мужик много интересных вещей из Кёнига привозил.

— Из Калининграда, — уточнил Филимон.

— Оттуда. Там в полузатопленных бункерах и схронах много немецкого оружия осталось. В смазке лежит. Ждет хозяина. Представляешь, сколько времени прошло, а на стволах ни пятнышка ржавчины. Как будто вчера с конвейера сошли… Дас ист фантастиш, — шутливо на немецком произнес Жиган, проверяя боек пистолета. — Ствол незасвеченный. Пристрелянный. В трудный момент очень даже может пригодиться.

В следующую минуту на свет появился кронштейн, ловко закрепленный за прицельной планкой. На кронштейн Жиган установил лазерный целеуказатель. Включив приспособление, поднял пистолет.

Красная точка размером с идеально круглую дробинку заплясала на стене, перебежала на фотографии и неожиданно легла на переносицу Филимону. Тот инстинктивно махнул рукой.

— Да ну тебя!

Жиган засмеялся:

— Бьет по нервам. А ты говоришь, старье… Старый конь борозды не испортит. Так-то…

Оправившись от испуга, Филимон с делаиым спокойствием спросил:

— Этот гробокопатель больше не возит такие цацки? А то я бы, пожалуй, прикупил какой-нибудь раритет для прикола.

Разбирая усовершенствованную конструкцию «парабеллума», Жиган произнес:

— Запомни, Филя, оружие для прикола не покупается. К стволу надо относиться с почтением, как к опасному инструменту, который в любую секунду может оказаться либо твоим другом, либо смертельным врагом.

— Ясно. А с черным следопытом все-таки познакомишь, — настаивал Филимон.

— Он исчез полгода назад. Пропал в подземном бункере под Гвардейском. Может, на старой мине подорвался, может, конкуренты завалили Пропал парень с концами. Не исключено, правда, что залег на дно. Оружейный бизнес — цело опасное.

Филимон многозначительно хмыкнул:

— Ты тоже к мероприятию серьезно готовишься. Будто на фронт собираешься.

Жиган пристально посмотрел ему в глаза.

— Просто стараюсь во всеоружии встретить любую неожиданность, — как само собой разумеющееся произнес он.

Достав из ящика несколько пачек с патронами, Жиган извлек наплечную кобуру для немецкого пистолета. Примерив ее, подогнал ремни, положил в кобуру пистолет и набросил джинсовую куртку.

Куртка отлично скрывала ствол.

Он вынул из ящика пачку денег, комплект документов.

— Кажется, все, — удовлетворенно произнес Жиган.

Ровно через полчаса после приезда красная «Мазда» отправилась в обратный путь.

Жиган возвращался в Москву, чтобы выполнить условия заключенного с хозяином компании «Светко» контракта. Он пока смутно представлял, что, собственно говоря, придется делать. И эта неопределенность беспокоила его.

Возвращались они в кромешной тьме. Ритмично работающий дизель «Мазды» нагонял сон. Чтобы встряхнуться, Филимон включил магнитолу. Из динамиков, настроенных на волну «Русского радио», раздался хриплый вопль безголосой певицы Ирины Венегровой.

Дива стенала, как обычно, о неразделенной любви, жарких ночах на смятых простынях, чужих руках, ласкающих ушедшего любимого, и горькой доле покинутой женщины. В особо трагические моменты певица безбожно фальшивила.

Внимательно выслушав первый куплет, Жиган процедил сквозь зубы:

— Полная ботва.

— А народу нравится… Хитовая бабенка. Правда, местами уже штукатурка осыпается. Но прыгает по сцене, как козочка. И ножки очень даже ничего, — приглушив звук, высказался Филимон.

— Прыгала бы в кордебалете. Или стриптиз показывала. А петь ей категорически противопоказано. Разве что в аэропортах через динамики хрипеть.

Ворон с взлетной полосы распугивать, — разнес в пух и прах фальшивившую поп-диву Жиган.

«Мазда» выскочила на кольцевую трассу и, влившись в общий поток машин, взяла курс на столицу.

Новый удар судьбы Владимир Петрович Колесников выдержал со стоическим спокойствием. По крайней мере, внешне. Но внутренне… Бежевый «Лексус» эстрадной дивы Венегровой постоянно маячил перед глазами владельца страховой компании.

Жара этим летом стояла невыносимая. Дожди с грозами не приносили спасительной прохлады.

Кондиционеры в огромном доме Колесникова работали на полную мощность, разгоняя по комнатам охлажденный воздух. Вентиляторы прогоняли воздух через фильтры, насыщая его ионами и освобождая от пыли. Но от их едва различимого гула у Колесникова разламывалась голова. Только у бассейна, примыкавшего к правому крылу дома, он чувствовал себя хорошо.

Открытый бассейн, построенный на манер американских, облицованный испанской плиткой и украшенный итальянской терракотой, был по большому счету бесполезным сооружением. В средних широтах, где осень ранняя, а зима затяжная, лучше строить сауны и русские бани. Они, впрочем, в усадьбе Колесникова тоже имелись.

Но сегодня Владимир Петрович радовался, что не отказал себе в такой роскоши, как бассейн. Устроившись в шезлонге, он смотре и то на воду, то на искусственный водопад, журчавший на противоположной стороне бассейна, то на альпийскую горку, обустроенную фитодизайнером. Рукотворный пейзаж успокаивал взвинченные нервы владельца страховой компании «Светко». Но, несмотря на царившую вокруг идиллию, тяжелые мысли не покидали Колесникова…

Он даже не заметил неожиданно появившихся визитеров.

Потревожил шефа Филимон. Подойдя ближе, негромко окликнул:

— Владимир Петрович, мы приехали.

Шеф встрепенулся, посмотрел на визитеров и усталым жестом пригласил сесть.

— Уже слышали? — указав глазами на разложенную на столике газету, спросил он.

Бульварная газета, издававшаяся в цвете, на первой полосе разместила коллаж: Ирина Венегрова в ужасе закрывает ангельское личико ладошками, а на заднем плане банда здоровенных уродов в масках куда-то тащит, словно бурлаки на Волге, шикарный автомобиль. Заголовок был набран едва не аршинными буквами: «Исполнительница ресторанных шлягеров, лишившись автомобиля, заплакала по-настоящему».

Прочитав заголовок, Филимон горестно вздохнул:

— Вот писаки: Никакого сострадания к женщине.

На что Колесников зло заметил:

— Ты не этот охрипший патефон в юбке жалей. Ты о наших проблемах подумай. Венегрова посипит посипит, и на новый «Лексус» капусты нарубит. А нам страховку выплачивать.

— Я думаю, Владимир Петрович, крепко думаю, — кивнул Филимон.

Наливая в высокий стакан французскую минеральную воду «Перье», Колесников раздраженно сказал:

— Хреново кумекаешь. Я был более высокого мнения о твоих умственных способностях. Сколько возишься — и никаких результатов. Нас живыми в землю закапывают, а ты все думаешь.

Оскорбленный незаслуженными упреками, Филимон посмотрел на Жигана, словно прося у того поддержки. Жиган сидел с отсутствующим видом, наблюдая, как переливаются на солнце струи воды искусственного водопада.

Прополоскав глотку «Перье», Колесников с мрачным видом сообщил:

— Щелкоперы трезвонят, что всенародная любимица на грани нервного срыва. Мол, у нее на глазах погибли телохранитель и водитель, от этого баба малость умом тронулась, — кривая улыбка исказила его лицо. — Может, Ирина Васильевна и в шоке, но интересы свои блюдет строго. Уже звонили и адвокат, и она сама. Интересовались сроком и условиями получения страховки.

Филимон осуждающе покачал головой:

— Надо же! Еще ничего не известно, а они на ходу подметки рвут. Акулы, а не люди.

Шеф обреченно махнул рукой:

— Брось. Не о том речь. Сам знаешь, тачки уходят безвозвратно. Менты пока ни одной не вернули. Кто-то умело прячет концы в воду Пора прекращать этот беспредел.

Пара водянистых, как у осьминога, глаз уставилась на Жигана. Колесников смотрел, не моргая, точно гипнотизируя человека перед ответственным заданием.

«Ну давай выкладывай. Что ты для меня приготовил? Какую роль я должен исполнить? Кого из твоих врагов убрать? Я ведь для тебя вроде мусорщика, убирающего грязь с твоего пути», — вел внутренний монолог Жиган, не отводя взгляда.

Игра в гляделки закончилась победой Жигана. Белесые глаза Колесникова опустились, а затем медленно поднялись.

— Значит, так, ребята-акробаты. Будем действовать на опережение, — многозначительно произнес он.

По интонации Жиган понял, что у шефа «Светко» созрел план, от которого он не отступит.

— То есть… — встрял некстати Филимон.

— Не перебивай, — одернул его Колесников и продолжил: — тачки угоняются по определенной схеме. Так?

— Да, — кивнул Жиган.

— Машины уводятся у известных людей, преимущественно из шоу-бизнеса. Таких клиентов у меня не слишком много. Можно перечесть на пальцах рук. Я имею в виду только значительные фигуры. Все тачки застрахованы на солидные суммы. Но главное, каждый угон вызывает общественный резонанс…

Колесников повторялся, излагая то, что Жиган уже слышал. Но он не перебивал шефа. Даже повтор следовало выслушать очень внимательно, чтобы не пропустить какого-либо значимого нюанса.

— Попробуем выманить зверя из логова. Знаете, как охотятся на мурен?

Филимон, не специалист по ихтиологии и рыбалке, переспросил:

— На кого?

Шеф, в свое время освоивший азы подводной охоты на курортах Шарм-эль-Шэйха и Патайи, охотно поделился сведениями о грозном морском хищнике:

— Мурена, Филя, это такая трехметровая гадина, живущая в расщелинах и гротах. Ее зубами можно проводить хирургические операции, настолько они острые. Вытащить из укрытия без риска для здоровья эту красотку практически невозможно. Она охотится из укрытия. Схватив добычу, уволакивает ее в грот. Но когда добыча долго не появляется, мурена выползает из грота и становится очень уязвимой. Ее легко можно поймать или прикормить.

— И что вы предлагаете делать? — задал вопрос Жиган.

Колесников не медлил с ответом:

— Лучше всего прибить гадину, вытащить на берег и наслаждаться трофеем.

— Я так и думал, — задумчиво усмехнулся Жиган.

Теперь составленный для него сценарий, приобретал вполне четкие очертания.

Владимир Петрович изложил детали:

— Я подберу подходящие кандидатуры, Нескольких известных людей, чьи машины застрахованы в моей фирме. Затем ты, Жиган, угонишь выбранные тачки. Машины спрячем в укромном месте. Эти сволочи задергаются. Начнут совершать ошибки. Выползут из своей норы. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Ну, как план?

Глава компании «Светко» выжидательно уставился на Жигана. тот не торопился с ответом. Наконец, обдумав предложение, тихо сказал:

— Впечатляет. Очень образно и доходчиво вы все изложили. Значит, я должен выполнить самую грязную часть работы.

— Получается так, — пожал плечами Владимир Петрович.

Жиган усомнился:

— И ради этого вы вырвали меня из лап Петрушака?

— Ты идеально подходишь для таких акций. Подставлять сотрудников своей фирмы я не могу. В случае провала и мне, и компании кранты. А ты посторонний человек. Если залетишь, будешь отдуваться по полной программе.

— Спасибо за откровенность, — не сдержал улыбки Жиган.

Колесников широко улыбнулся:

— Пожалуйста.

В цинизме Владимира Петровича было что-то привлекательное. Он не юлил. Он спасал свою шкуру и не скрывал этого. С такими людьми просто работать. Они не притворяются друзьями и благодетелями. Не скрывают своих планов. С ними можно разговаривать в открытую.

Поэтому Жиган не стал особо упражняться в изящной словесности. Выпив без приглашения охлажденной минералки, поставил стакан, вытер салфеткой губы и по-деловому продолжил:

— Я полагал, что моя миссия будет носить более интеллектуальный характер.

Колесников скривился.

— Ты же не гениальный сыщик. Мы уже проверяли сотрудников фирмы. Отрабатывали их связи, знакомства, личную жизнь. Да и времени копаться в чужом грязном белье нет. Компания выплачивает крупные суммы. Отношения с банками у меня уже натянутые. Никто не даст значительного кредита компании с подмоченной репутацией. Еще несколько ударов мы выдержим. А потом… — надув щеки, Владимир Петрович издал звук, напоминающий хлопок, — … потом лопнем как мыльный пузырь.

Финансовые трудности владельца «Светко» Жигана волновали меньше всего. Ему казалось, что Колесников чего-то недоговаривает. Что план этот не единственный, что есть варианты. Впрочем, их немного. Точнее, всего один.

Подавшись всем телом вперед, Жиган в упор смотрел на хозяина компании.

— Владимир Петрович, а если план не сработает? Если никакого шевеления не будет? Если ваши враги так и останутся в тени? Если гадина не выползет из норы?

Лицо Колесникова покрылось испариной. Он отмахнулся от этих вопросов как от назойливой мухи:

— Слишком много «если»…

— Мы договорились вести честный базар? — напирал Жиган.

— Договорились.

На полных, гладко выбритых щеках Колесникова проступили красные пятна.

— Так что же ты меня за пацана держишь? — в сердцах воскликнул Жиган, откидываясь на стуле.

Ерзавший рядом Филимон чувствовал себя третьим лишним И не желая быть свидетелем резкого разговора, попытался улизнуть.

— Сбегаю в дом. Принесу джин, лед и тоник, — бодро произнес он.

Жиган придержал приятеля:

— С утра, Филимоша, пьют большие начальники, подзаборная рвань и бедолаги, не умеющие правильно похмеляться. Сиди, друг лагерный. Втянул меня в эту бодягу — теперь будешь со мной до конца.

Застывший Колесников напоминал выброшенную на берег гигантскую медузу. Он вяло шевелил полными пальцами, пытаясь выдавить из себя что-нибудь членораздельное.

Перейдя на слегка фамильярный издевательский тон, Жиган продолжил:

— Не тужься, Владимир Петрович. Я за тебя до-расскажу. Любой хищник хорошо ловится и на живца. Верно, Владимир Петрович?..

— Точняк, — пробурчал Колесников.

Он неожиданно растерял всю свою благообразность, превратившись из преуспевающего бизнесмена в вороватого делягу, хлебнувшего лиха на зоне.

А Жиган продолжал уверенным тоном:

— Так вот, если рыбка не клюнет, ты решил ловить на живца. Засветить меня каким-нибудь образом. Подставить и понаблюдать, какая гнида явится по мою душу. Ты балакал, как мурен ловят, а я читал, как некоторые африканские племена крокодилов из воды выманивают. Привяжут барана к дереву, сами в кустах спрячутся и ждут. Баран на привязи бегает, блеет дурным голосом, а крокодил слышит и забалдевает в предвкушении плотного обеда. Только он на берег сунется — его хлоп между глаз, и кердык зеленому. Ну а если успеет барана схватить, невелика беда.

Владелец компании смотрел на Жигана исподлобья, испытующим, немигающим взглядом.

— А котелок у тебя варит, — хрипло каркнул он.

— Не олигофрен.

— И не баран. Это точно… Просек все до донышка.

— Значит, вторая часть плана — ловля на живца? То есть на меня?

— Как получится, — неопределенно хмыкнул Владимир Петрович.

Все стало на свои места.

Жиган испытал неожиданное облегчение.

Так чувствует себя игрок, получивший на руки карты. Пусть не самые лучшие и шестерок среди них больше, чем тузов, но партия только начинается, и в прикупе еще много интересного.

Выговорившись, Жиган достал из кармана пачку «Кэмела». Одним щелчком выбив сигарету до половины, зажал фильтр губами и вытащил.

Проявив необычайную любезность, Колесников дал ему прикурить.

— Не считай меня скотом, — неожиданно попросил хозяин дома.

Он на самом деле выглядел подавленным. Или блестяще имитировал раскаяние.

— Я привык воспринимать людей такими, какие они есть, — уклончиво ответил Жиган.

— Уговор остается в силе?

— Если вы не изменили условий, то да, — выпустил колечко дыма Жиган.

Колесников самодовольно усмехнулся.

— Значит, ты готов рисковать за деньги?

— Это не самый худший вариант. Можешь поздравить себя с приобретением высококлассного наемника. А вообще, Владимир Петрович, давай не будем заниматься психологией. Сначала ты меня пугаешь, можно сказать, шантажируешь, а потом в душу лезешь. Какая, к черту, разница, почему я согласился. Для тебя ведь важен результат, а не мое душевное состояние. Это пусть Филя душу рвет, что друга подставил. Втолкнул в дерьмо, не посоветовавшись.

Одарив приятеля насмешливым, слегка презрительным взглядом, Жиган переключил внимание на бассейн.

Ему нестерпимо захотелось искупаться. Сработал развившийся в заключении синдром «грязного тела». Даже после десятка ванн с лучшими гелями, жидким мылом, шампунями и прочими косметическими изысками, человеку кажется, что он по-прежнему грязен и его тело источает зловоние. Запах несвободы как бы впечатывается в подсознание. Его не смывают вода и мыло. Только время.

Взгляд Жигана хозяин дома истолковал по-своему.

— Пойдем в дом. Нарушим правило деловых людей и пропустим по маленькой, — предложил Колесников.

Поднявшись на второй этаж, они очутились в комнате, где в углу находился мини-бар. Встав за стойку, сделанную из карельской березы, Владимир Петрович взял на себя обязанности бармена. Широким жестом гостеприимного хозяина указал на батарею бутылок.

— Джин, вискарь… Может, по порции «Хеннеси»?

— Можно коньячка? — указывая на хрустальную пузатую бутылку, попросил Филимон.

— Обойдешься. Ты за рулем. Да и не заработал еще на «Хеннеси», — бесцеремонно заявил Колесников.

Оценив по достоинству роскошный выбор, Жиган остановился на бутылке с чуть голубоватым напитком внутри. Казалось, бутылка светится.

— Мне немного абсента, — попросил Жиган.

Колесников оценил выбор. Его лицо вытянулось, а в голосе прозвучали нотки невольного уважения.

— Напиток для крутых парней. Эта штука запрещена во многих странах. Семьдесят оборотов как-никак.

Встав рядом со стойкой, Жиган объяснил свой выбор:

— Знаю. Хорошая штука, чтобы встряхнуться. Лучшего допинга для мозгов не придумаешь. Главное, соблюсти меру. А с абсентом мера определяется легко. Одна стопка, и все. Рубеж Дальше можно элементарно надраться.

Колдуя с бутылкой, Колесников одобрительно крякнул:

— Толково рассуждаешь. Без выпендрежа. Надо уметь получать максимальное удовольствие от минимальных порций.

Голубоватый напиток перетек из бутылки в стопку с толстым дном. Себе Владимир Петрович налил немного водки и облагородил ее порцией белого «Мартини».

Пили в полном молчании, словно выполняли какой-то очень важный таинственный ритуал.

Абсент огненной рекой скользнул по пищеводу и разлился теплым озером в желудке. Жиган даже зажмурился от остроты ощущений.

Хозяин тоже испытывал удовольствие от приготовленного коктейля. Он со смаком тянул «Мартини» с водкой, блаженно причмокивая губами. Оставив на донышке немного напитка, Колесников поставил бокал на стойку.

— Больше ты в этом доме не должен появляться.

— Само собой, — согласился Жиган.

— Связь будем поддерживать через Филимона. Через него получишь все инструкции. Кстати, ты где остановился? Надеюсь, не у Фили?

— Снял квартиру на Юго-Западе. Хозяйка летом уезжает в деревню, на родину. Живет там безвылазно, а квартиру сдает. Есть телефон, — ответил Жиган.

Квартиру он подыскивал долго. Полдня колесили с Филимоном по городу, осматривая предлагаемые варианты. К временному местожительству Жиган относился серьезно. Некоторые квартиры не устраивали его по техническим причинам. Расположенные на первых и последних этажах он отметал с ходу. Такие квартиры легко уязвимы. Расположенные на последнем этаже не гарантируют безопасности. Непрошеные гости могут спуститься с крыши и, пройдя через балкон, наведаться, когда их не ждут. О первом этаже и говорить не приходится.

А вот стандартная «хрущевка» Жигану приглянулась сразу. Балкон выходил во двор с какими-то хаотичными постройками. Соседний балкон находился на расстоянии вытянутой руки. На него легко было перескочить. Внизу росли невысокие деревья с пышной кроной и кустарники. При прыжке со второго этажа эта растительность могла послужить отличной площадкой для приземления. В соседних квартирах, кроме запойных пьяниц и их забитых жен, никто больше не проживал.

Об этом Жигана честно предупредила квартиросдатчик, грузная старуха с огромным синеватым носом — видимо, тоже любительница спиртного.

Вручая Жигану ключи, она с философским спокойствием заметила:

— Красть тут нечего. Мебель старая. Попробуешь утащить рассыплется. Холодильник говенный. Морозилка то морозит, то нет. А телик я в деревню увожу. Так что, милок, хата в твоем распоряжении.

Принимая ключи с брелоком «Мерседес», Жиган поблагодарил:

— Спасибо, баба Вера! Квартира будет в полном ажуре. Я парень чистоплотный. В постели не курю и влажную уборку раз в неделю обязательно делаю. В армии к чистоте приучили

Неожиданно старуха шмыгнула сизым носом.

— А моего сынка армия сгубила. Убили моего мальчика на учениях. Шмальнули из пушки, да не в ту сторону. Всем соколикам, что с моим Васей на машине ехали, досталось. Кому руки-ноги потом в госпитале отрезали, а кого сразу в цинковые ящики и домой… — Смахнув набежавшую слезу, баба Вера посоветовала постояльцу: — Ты, милок, девок-то не води. Они, шалавы, таперяча все насквозь спидушные. Если невмоготу станет, приезжай ко мне в деревню. Подыщем кралю.

— Спасибо, баба Вера! Только не до девок мне. Дел невпроворот. — улыбнулся Жиган.

— Ну, давай, трудись, милок, — тяжело вздохнула старуха и пошла вниз по лестнице…

Дом Колесникова был настоящим раем по сравнению с убогой «хрущевкой» бабы Веры. Но и в раю, оказывается, существуют проблемы…

Колесников тем временем отдавал распоряжения:

— Филя, обеспечь нашего приятеля пейджером и сотовым. Со связью проблем быть не должно.

— Заметано, Владимир Петрович, — ловил на лету Филимон.

— Так, с квартирой и связью разобрались. Ты с электроникой как? — спросил хозяин дома.

Жиган начал ощущать, как алкоголь зашумел в голове. Это было то приятное состояние, когда ум работает с необычайной четкостью.

— Вилку в розетку умею вставлять, — пошутил он.

— Уже немало, — в тон ему заметил Колесников. — А обращаться со сканерами и прочими электронными орудиями взлома умеешь?

Речь шла о хитроумных приборах, способных разобраться с любой охранной системой. Опыта обращения с подобной техникой Жиган не имел. О чем поспешил сообщить:

— У меня по жизни другая специализация была. И инструментами иными приходилось пользоваться.

— На оружие намекаешь? — усмехнулся Колесников.

— В точку попали.

— Ну, ничего. Учиться никогда не поздно, — допив коктейль, Владимир Петрович убрал пустой бокал со стойки. — Оружие тебе не понадобится. С моими клиентами надо обращаться бережно. И тачки их портить не надо. Ведь мне за ущерб проплачивать придется…

С неожиданно вспыхнувшей неприязнью Жиган подумал: «Сейчас заявит, что за небрежно выполненную работу из моего гонорара вычтет. На ремонт тачек… Да, Владимир Петрович, скупости вам не занимать. Наверное, с пеленок калькулятором научились пользоваться. Хотя какие калькуляторы в то время? Бухгалтерскими счетами в колыбели забавлялись».

Увлеченный инструктажем, Колесников не замечал ироничной улыбки на лице у Жигана. А тот при упоминании оружия показал Филимону кулак. Тот в ответ моргнул, давая понять, что болтать лишнего не станет.

Оружие было надежной страховкой Жигана С определенного момента жизни ствол стал как бы частью его самого. Он пытался изменить такой порядок вещей. Отказаться от оружия. Поэтому и сделал тайник, где схоронил «Парабеллум», лазерный целеуказатель и боеприпасы к пистолету. В тайник Жиган почти не заглядывал. А если и заглядывал, то лишь пополнить неприкосновенный запас финансов штукой зеленых или, наоборот, облегчить его.

Но судьбу невозможно обмануть. Все возвращалось, как сказано в Библии, на круги своя…

Задумавшись, Жиган не терял нить разговора. Он давно приметил за собой особенность — думать о своем и одновременно слушать собеседника, не упуская ничего важного.

Вот и сейчас он услышал, как к дому подъехала машина. Двигатель стих. Потом хлопнула дверь. Снизу донеслись голоса. Один был женский. Видимо, она беседовала с охранником.

А вот Владимир Петрович, похоже, был туг на ухо. Он говорил самозабвенно — точно гениальный стратег, рисовавший план будущего генерального сражения.

— … оборудование доставит Филимон. Пока есть время, научись обращаться с этими электронными прибамбасами. Это в твоих интересах. Решив немного разрядить атмосферу, Колесников неуклюже пошутил: — Обретешь новую специальность, свежие навыки. Станешь специалистом, многостаночником. Не так ли, Жиган?

В этот момент Жигану захотелось послать этого седовласого дельца очень далеко. Его тошнило от таких типов, присвоивших себе право распоряжаться чужими судьбами. Но Жиган умел сдерживать эмоции. Он свято верил, что каждому воздастся по заслугам еще при земной жизни. Только не следует форсировать события.

Поэтому он ответил коротко:

— Вы правы, Владимир Петрович.

Послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Колесников взглянул на дверь. Повернувшись, распорядился:

— Пройдите в комнату рядом. Нас не должны видеть вместе. И добавил: — Кажется, дочь приехала.

Жиган и Филимон вышли через другую дверь и очутились в кабинете, где из окон открывался чудесный вид.

Неброский подмосковный пейзаж с зубчатой кромкой леса на горизонте настраивал на умиротворенный лад.

Жиган подошел к окну. Но не стал любоваться красотами природы, а осмотрел двор. Напротив окна внизу стоял черный «БМВ». Возле машины, облокотившись на капот, курил немного располневший блондин. Его развлекал беседой уже знакомый охранник.

Жиган подозвал приятеля:

— Это кто?

Взглянув на блондина, Филимон ответил:

— А… это… Муж дочери Колесникова. Сергей Пономаренко. Конкретный мудак. Погоняло у него прикольное.

Приподняв жалюзи, Жиган усмехнулся:

— Хочешь, угадаю какое?

— Ну и… — как бы сомневаясь в способностях приятеля, подначил Филимон.

— Пономарь, — отходя от окна, бросил Жиган.

Удивлению Филимона не было предела. От восторга он всплеснул ладонями и сделал круглые глаза.

— Как догадался?

— А какое прозвище может быть у парня с такой фамилией? Только Пономарь. Погоняло здесь, на фирме, приклеили.

Демонстрируя недюжинную осведомленность в семейных раскладах шефа, Филимон не без обиды сказал:

— Почему на фирме? У нас солидная компания, не сходняк блатарей. А кликуха… — Он замялся, вдруг заколебавшись, выкладывать ли подноготную зятя Колесникова, и после непродолжительной паузы закончил: — Парень на срочной службе в дисциплинарный батальон загремел. Там погоняло получил да так и привык к нему. На кликуху отзывается быстрее, чем на собственное имя. Даже некоторые борзые секретарши не по имени-отчеству его величают, а все Пономарь да Пономарь.

— Дисбат. Это уже любопытно, — задумчиво пробормотал Жиган, возвращаясь к окну.

Внизу никого не было Спасаясь от жары, зять Колесникова и охранник вошли в дом.

В соседней комнате Колесников беседовал с дочерью. Из обрывков разговора было невозможно понять, о чем речь.

Жиган осторожно приоткрыл дверь. В узкую щель он мог видеть часть зала, по которому дефилировала несостоявшаяся певица.

Дочь Колесникова можно было бы назвать хорошенькой. Но излишек косметики и чересчур мрачная одежда портили ее. Несмотря на жару, Клавдия была затянута в кожаные джинсы и черную майку с большим вырезом и короткими рукавами.

Девушка устроилась за стойкой бара. Теперь Жиган мог рассмотреть ее в профиль. В лице у девушки было что-то неприятное. Жиган не сразу определил — что именно. Но первое впечатление редко его обманывало. Раскрыв пошире дверь, он одновременно отступил к косяку, стараясь остаться незамеченным.

За спиной зашипел Филимон:

— Зачем совать нос не в свои дела? Базар шефа с дочулей нас не касается.

— Меня теперь все касается, — оттолкнув плечом приятеля, тихо ответил Жиган.

Даже в доме отца Клавдия вела себя так, словно выступала на подиуме. Она манерно курила, зажав длинную сигарету с перламутровым мундштуком между большим и указательным пальцами. Иногда прикладывалась к высокому стакану, наполовину заполненному виски со льдом.

— Куколка понимает толк в жизни, — обращаясь сам к себе, произнес Жиган.

Теперь он точно мог определить, что портило миловидное личико Клавдии Колесниковой. Ее глаза. Глаза зеркало души, как говаривали древние мудрецы. Судя по их холодному блеску, душу она унаследовала от отца или же души у нее вообще не было.

Начавшийся вполне мирно разговор постепенно переходил на повышенные тона. Жиган прислушивался к каждому слову, несмотря на осуждающее покряхтывание Филимона у него за спиной. Отец упрекал дочь в нежелании проникнуться его проблемами.

— …сейчас мне не до вас, — расхаживая по залу, басил Колесников. — Что тебе и твоему муженьку надо? Развлекайтесь, живите в свое удовольствие, а мне не мешайте. У меня куча проблем.

— Нам с Сергеем давно пора открыть свое дело. И не зависеть от тебя, — настаивала Клавдия.

— Ты уже пробовала. Угрохала деньги на клип. И что в результате? Полное фуфло. Нулевой эффект. Только дала повод позубоскалить музыкальным критикам.

— Зато обзавелась нужными связями. Кто тебе клиентов подгоняет? Смотри, какую рекламу сделала твоей фирме. Целая команда звезд с моей подачи застраховала свои тачки в «Светко». А ты даже спасибо не сказал…

Поманив пальцем Филимона, Жиган спросил:

— О чем это они?

Подойдя к двери, тот шепотом ответил:

— Девочка хотела второй Аллой Пугачевой стать и облажалась по полной программе. Остальное потом в машине расскажу. Слышь, Жиган, хорош подслушивать… — попросил он.

Легким толчком в бок Жиган отогнал приятеля от двери.

Колесников игнорировал упреки дочери. Судя по всему, он считал себя главой рода, и никто не смел ему перечить. Что-то в отношениях родственников не клеилось.

— Самостоятельными хотите стать? — гудел, точно церковный колокол, Владимир Петрович. — Чего вам не хватает? Знаю, муженек тебя подзуживает. Это белобрысое ничтожество! Эта моль раскормленная! Неймется Сереженьке! Мечтает большим бизнесом заняться.

Неожиданно Клавдия с размаху швырнула стакан на пол.

— Не смей оскорблять моего мужа.

Разбившийся вдребезги стакан разлетелся десятками осколков. Стряхивая их с брюк, Колесников выругался:

— …твою мать! Ты что творишь!

Дочь с вызовом парировала:

— Не получится. Мать давно в могиле по твоей милости.

Подскочивший к ней Колесников замахнулся, чтобы влепить пощечину. Девушка успела перехватить его руку.

— Только попробуй, — с волчьей яростью прошипела она.

Жиган хотел было вмешаться, но подумал, что Колесников вытащил его не для улаживания семейных конфликтов.

Ссора прекратилась так же неожиданно, как и началась. Девушка в черном спорхнула с высокого стула, одернула джинсы и быстро направилась к выходу. Возле двери остановилась.

Резко обернувшись, наградила отца презрительным взглядом.

— Ты всегда считал себя умнее других. Но запомни: не все, кто окружают тебя, полные ничтожества. И не все покупается за бабки. Особенно любовь близких. — Тряхнув гривой густых волос, Клавдия с вызовом бросила. — Чао, папенька!

В это мгновение слонявшийся без дела Филимон зацепился ногой за ножку стула. Теряя равновесие, схватился за край стола, смахнув с него массивную пепельницу из уральского малахита. Тяжелая пепельница грохнулась на пол. Ворсистый ковер приглушил звук, но все равно удар прозвучал достаточно отчетливо, чтобы привлечь внимание.

Жиган не успел отпрянуть от двери. Бросив быстрый взгляд, Клавдия успела увидеть лицо незнакомца в дверном проеме.

Жигану показалось, что в его зрачки вонзились две острые булавки — настолько холоден был взгляд дочери Колесникова. Это длилось сотую долю секунды. Сделав вид, что ничего не произошло, Клавдия отвернулась и исчезла за дверью.

После размолвки с дочерью у Колесникова испортилось настроение. От былой словоохотливости не осталось и следа. Когда Филимон и Жиган покинули свое укрытие, он был мрачнее тучи. Вернувшись к бару, Владимир Петрович поднимал жизненный тонус порцией чистой водки.

Опрокинув стопку «Абсолюта», неприязненно покосился на Жигана и Филимона.

— Подслушивали?

— Я — нет, — поспешил заверить Филимон.

Жиган промолчал.

— Большие дети — большие проблемы, — угрюмо пробормотал Колесников.

Аудиенция была закончена. Хозяин сухо попрощался, не подавая руки. На прощание сказал:

— Подождите, пока они уедут.

По лестнице Филимон и Жиган спустились в подземный гараж, куда охранник отогнал красную «Мазду». Подняв капот, Филимон принялся осматривать двигатель автомобиля. Жиган устроился в салоне.

«Гнилая семейка. Надо поподробнее узнать о родственничках Колесникова. Раскрутить Филю. Может, ближайшее окружение этого самоуверенного борова и заварило всю эту кашу? Труднее всего обнаружить противника, если он у тебя под носом. Часто люди переоценивают свою проницательность… Да, кажется, запутанное дельце. Головоломка со многими неизвестными. А самое мерзкое — это моя роль, ~ Жиган улыбнулся. — Впервые меня в открытую подставляют. Поручают грязную работу и одновременно роль приманки. Неслабый расклад. Даже в чем-то захватывающий. Уже поздно выходить из игры, но принимать ее правила я не обязан. Пока есть время, надо провести собственное расследование. Покопаться в прошлом Колесникова, в его связях. Сыграть на опережение, а не ждать у моря погоды. Но с чего начать?.. Филя слишком предан хозяину. На него нельзя полагаться. Придется действовать в одиночку. Поднимем старые связи, напомним кое-кому о себе. Придется выходить из тени. Закончился твой отпуск, Жиган».

Размышления Жигана прервал негромкий гул. Железные ворота гаража поднялись, приведенные в действие охранником. Возникнув на пороге, он радостно изрек:

— Путь свободен. Стартуйте.

Филимон занял место водителя. Мерно заурчал двигатель «Мазды». Машина тронулась и плавно покатилась по бетонным плитам. Преодолевая порожек гаража, «Мазда» слегка подпрыгнула Водитель машинально вцепился в баранку. Жиган видел, как побелели костяшки пальцев у Филимона.

— Расслабься, приятель, — он шутливо хлопнул Филимона по плечу.

Машина миновала центральные ворота. На прощание Филимон нажал на сигнал. Пронзительный гудок нарушил спокойствие виллы. Жиган оглянулся.

Колесников стоял на балконе со стопкой в правой руке и бутылкой «Абсолюта» — в левой.

«Богатые тоже плачут», название популярного сериала пришло на ум Жигану неспроста. Главная героиня мыльной оперы удивительно напоминала дочь Колесникова. Только вот сентиментальности Клавдии недоставало. Девушка производила впечатление расчетливой стервы, затаившей обиду на отца. Впрочем, столь категоричные выводы делать рано. Жиган постарался не сосредоточиваться на ее персоне.

Открыв окно, он подставил лицо потоку воздуха.

— Ну, что, Филимоша, на сегодня дела завершены? — спросил Жиган.

— Похоже, да.

— Отвезешь меня в апартаменты или посидим где-нибудь в кафешке? Покалякаем по душам, — дипломатично предложил Жиган.

— О чем? — уставившись на ленту шоссе, поинтересовался Филимон.

— Былое вспомним. О семейке шефа посудачим.

«Мазда», выполнив поворот, выскочила на прямую как стрела трассу. Элитный поселок остался позади.

— Какого хрена ты к ним прицепился. Люди как люди. Клавка и ее муженек не у дел. Ничего не решают. Гужуются на папашины деньги. Прожигают жизнь. И весь базар… — неожиданно огрызнулся приятель.

Закуривая, Жиган с показным равнодушием заметил:

— Тем более интересно, чье благосостояние я спасаю. За кого шкурой рисковать придется.

Видимо, найдя доводы приятеля резонными, Филимон согласился:

— Ладно. Вечерком загляну. Притараню кое-какие железки для тебя. Заодно бутылочку раздавим. Расслабимся маленько… — Глубоко вздохнув и расстегнув верхние пуговицы рубашки, он с грустью добавил: — Чего-то на душе паршиво. Такое чувство, что в спину все время кто-то пялится. Может, у меня крыша едет? Мания преследования развивается?

Жиган озабоченно посмотрел на приятеля. Он и в самом деле выглядел неважно. Фиолетовые круги под глазами и морщины на лбу добавляли Филимону пару-тройку лет.

Желая поддержать приятеля, Жиган бодро произнес:

— Не дрейфь, Филимон, прорвемся. Где наше не пропадало...

Отдельная бригада морской пехоты готовилась к отправке на войну. Командиры рот и батальонов днями пропадали в штабе. Старшины получали на складах дополнительное обмундирование и сухой паек на время следования к месту назначения. Взводные занимались с личным составом воспитательной работой, инструктажем по проведению в районе боевых действий и неизменной строевой подготовкой.

Сборы проходили в суматохе и спешке. Приказ о выступлении еще не был получен. Командир бригады ждал его со дня на день. А на станции уже формировался эшелон для переброски частей бригады в мятежную республику.

Шел девяносто пятый, недоброй памяти, год…

В каптерке разведроты коротали вечер двое морпехов.

Накануне пронырливый каптерщик Сергей Пономаренко раздобыл у секретчиков спирта — получил его в качестве благодарности за новые тельники, отнятые у молодых солдат. «Духи» переоделись в выцветшие, провонявшие потом полосатые майки старослужащих, а каптерщик отправился за «огненной водой».

Спиртом протирались части шифровальных машин, стоявших в секретной комнате штаба. Прапорщик, заведовавший этим хозяйством, приносил из дома тройной одеколон, которым и обрабатывались головки аппаратуры. Часть сэкономленной драгоценной жидкости воровали подчиненные прапорщика. Он ругал бойцов, даже занимался рукоприкладством, но вышестоящему начальству, по понятным причинам, о воровстве не докладывал.

— Салаги долбаные. Якорь вам в задницу. На гражданке киряли и здесь пьете. А кто родину защищать будет? Пушкин? — проведя пробу украденного спирта, вопил прапорщик.

Спиртягой секретники делились неохотно, но на дембель каждый хотел отправиться в новом тельнике. Поэтому для Сергея Пономаренко обмен с доплатой прошел без проблем.

Угостив как положено одногодок по службе, каптерщик уединился с самым близким другом. В трехлитровой банке из-под сока черноплодной рябины еще оставался спирт, а вот с закуской было слабовато. Из еды на столе присутствовали начатая буханка хлеба, пара луковиц и пожелтевший кусок сала. Под такую закуску разговор получался мрачноватым

Собутыльником каптерщика был старший сержант, заместитель командира взвода Иннокентий Ротов.

Даже комбрига молодые бойцы взвода боялись меньше, чем старшего сержанта. Сам испытавший немало от старослужащих, Ротов спуска «духам» не давал. Любимым развлечением для Ротова была проверка на прочность. Построив новобранцев в шеренгу по одному, он совершал обход. Непонравившихся бил под дых. А затем, стоя над корчившимся на полу «духом», презрительно кривил губы:

— …что, салабон? В детстве мармелада не доел? Здесь тебе не конфетная фабрика, а морская пехота.

Неравнодушное отношение старшего сержанта к мармеладу было общеизвестно. Некоторые новобранцы в письмах домой просили непременно вложить в посылку коробку мармелада. Лакомство предназначалось для замкомвзвода Ротова. Как-то незаметно и прозвище ему дали соответственное — Мармелад.

Морпехов, глушивших спирт в каптерке, объединяло многое. Во-первых, они были земляками. Ротова призвали из Орехова-Зуева. Его корефана Сергея Пономаренко — из Ногинска. Оба начинали службу в одной учебке. Но Пономаренко, закончив ее, заветных сержантских лычек не получил. А главное, оба были воспитанниками детских домов, сиротами при живых родителях.

С тех пор много воды утекло. Многое изменилось и в судьбах армейских дружков. Каждый пошел своей дорогой. Но даже параллельные линии, как известно, где-нибудь да пересекаются…

Из Чечни Мармелад вернулся другим человеком. Он научился убивать. Там, на горных перевалах и в сумрачных долинах, старший сержант морской пехоты отточил свое мастерство. Убийство стало для него ремеслом, приносящим радость. Убивать Мармеладу действительно нравилось. Он пьянел от восторга, наблюдая, как вместе с кровью из чьего-то тела вытекает жизнь.

На самые рискованные операции старший сержант шел добровольно. Он не был героем и к чеченам особой ненависти не питал. Политика, стремление к независимости, религиозные проблемы не касались морского пехотинца. С таким же успехом он мог воевать против марсиан. Но когда в чеченском селении подписали мирный договор, старший сержант почувствовал себя обманутым.

Война закончилась.

Иннокентию Ротову, подумывавшему подписать контракт о продолжении службы, податься было некуда. На гражданке его никто не ждал, а однообразная мирная жизнь казалась убогим времяпрепровождением для слабаков.

Дембельнулся Мармелад, переслужив положенный срок. Не долго думая, отправился на родину. Родина встретила морпеха неприветливо. Никакие военные заслуги в расчет не принимались. Работу отставному сержанту предлагали низкооплачиваемую, а то и вовсе идиотскую — вроде дворника в ЖЭКе. Мармелад от унизительных предложений отказывался, пока не вспомнил о старинном друге отца..

Крепкий еще дед по прозвищу Кащей вел активную общественную работу. Якобы отошедший от дел, матерый уголовник был старостой церковной общины. На средства общины и самого Кащея реставрировался храм. Церковь иконы «Божьей матери, Утоли моя печали» уже сияла позолотой куполов, когда Мармелад навестил церковного старосту.

Встреча, круто изменившая жизнь отставного морпеха, состоялась в строительном вагончике Закончив распекать напившихся строителей, по чьей вине застыла машина бетона, Кащей вызвал водителя и отвез Мармелада в свой загородный дом.

Там, за столом с обильной выпивкой и богатой закуской, состоялся примечательный разговор. Старик, чьи лучшие годы прошли в «крытках» и на зонах возле Полярного круга, отличался завидным аппетитом. Поглощая деликатесы, он внимательно рассматривал гостя.

— Рубай, Кеша. Не стесняйся. И выпей со стариком беленькой. За папашку, царство ему небесное, накатим по стопарю, — разливая смородиновый «Абсолют», произнес церковный староста. — Что может быть лучше, чем похавать и бабу помацать… Прости, господи, за словоблудие, — Кащей размашисто перекрестился.

Дом был обставлен с претензией на царскую роскошь. Мебель сияла позолотой, а оклады икон — серебром и золотом. Перед ликами святых горели лампады. На столе стояла фарфоровая посуда девятнадцатого века. Жизнь рецидивист Кащей доживал достойно.

— Так с чем пожаловал? — отрывая хвост у свежесваренного на укропной воде рака, спросил он.

— Работу бы мне подыскать, — заискивающим тоном произнес Мармелад.

— Работа работе рознь. Сколько ни паши, пьяным не будешь. Можно быкам в деревне хвосты крутить, а можно настоящим делом заняться. Так, чтобы и нос был в шоколаде, и в кармане деньга шуршала, — поблескивая золотыми фиксами, загадочно сказал Кащей.

От четвертой рюмки Мармелад наотрез отказался. Ему предстояло сделать выбор. А выбирать бывший морпех предпочитал на трезвую голову. Пока Кащей крушил розовые панцири членистоногих, его собеседник цедил минералку.

Наконец, хитрый старик вскользь спросил:

— Ты где, сынок, служил?

— В Чечне альпинизмом занимался.

— По горам с мокрой задницей носился или за семью контрольно-пропускными пунктами генеральские тела охранял? — недоверчиво переспросил хозяин дома.

Вместо ответа Мармелад взял невесть как затесавшийся среди столового серебра самодельный нож с плексигласовой наборной ручкой. Проведя пальцем по лезвию, не целясь, метнул нож в дверной косяк. Лезвие вошло в дерево по самую рукоятку.

Старик даже не повернул голову. Докушав очередной рачий хвост, Кащей вытер руки салфеткой, налил в серебряную рюмку водки, выпил и, с наслаждением крякнув, отметил:

— Такими номерами, Иннокентий, в цирке удивить можно. Меня фокусами не проймешь. Не такое в жизни видывал. Но парень ты толковый. Справный фраерок. И папашу твоего я уважал. Так что, страдалец за Отчизну, работенку мы тебе подыщем, — неожиданно взгляд старика стал колючим. — Ты только просеки, родной, ко мне вход — рубль, а выход — два.

Угрозу Мармелад проигнорировал. Спокойно посмотрел на насупившегося деда, похожего на облезлого филина, и, сплевывая в ладонь косточки от маслин, спросил:

— Что за работа?

— По профилю, Кеша. По профилю… — пряча улыбку, ответил Кащей.

На прощание церковный староста снабдил гостя деньгами. Это были не мятые рубли из церковной копилки, а полновесные американские доллары, извлеченные из пачки, перехваченной лентой банковской упаковки.

Вручая подъемные, Кащей посоветовал:

— Ты бабками-то не сори. Я ведь не сироте подаю, аванс проплачиваю. Бабло отработать придется. От халявных денежек крышу сносит, а от заработанных мозги в нужном направлении крутятся. Так что не шикуй. Свечечку за упокой родителя в церкви поставь. Обедню закажи. Помяни, как следует, батяню.

— Ладно, — кивнул Мармелад, спускаясь с крыльца. — Когда на работу являться?

Смерив гостя взглядом, церковный староста махнул короткопалой пятерней, украшенной вытатуированными перстнями.

— Отдыхай служивый. Работа подождет.

Через неделю Кащей вызвал Мармелада к себе. Встреча состоялась на берегу реки, где старик удил рыбу. Устроившись в зарослях, окружавших старицу, Кащей раз за разом забрасывал блесну, рассчитывая поймать щуку.

— Люблю за зубастой погоняться. Хитрая рыбина, но жадная А по жизни надо уметь делиться, — распутывая зацепившуюся за камыш леску, с легким недовольством бормотал старик. — Тут один чурбан делиться не хочет. Я по-хорошему объяснял. Все расклады подбивал. Пытался добазариться с урюком, а он ни в какую. Уперся рогом. Предъяви непонятные мне лепит. Говорит, я на чужую долю лапу положил. А я, Иннокентий, никогда на чужое не зарился. Но как говорится: чужой землицы нам не надо, но и своей ни пяди не отдадим…

Брошенная блесна сверкнула на солнце и скрылась в воде. Поставив удочку на распорку, Кащей достал из кармана куртки фотографию. На ней был запечатлен бородатый толстяк азиатской наружности в окружении плечистых парней и длинноногих блондинок

— Вот, сынок Этого урюка завалить надо… По силам задачка, — без долгих предисловий, прямо в лоб, выдал дед, чья худоба и тщедушность и впрямь делали его похожим на известного сказочного персонажа.

Мармелад посмотрел на потенциальную жертву и вернул фотографию рыбаку.

— Трудно подобраться к чурке? — поинтересовался он.

Внимательно следя за вяло покачивающимся на воде поплавком, Кащей ответил:

— Непросто. Кое-какие наводки я дам. С инструментом могу подсобить. А дальше сам колоду тасуй. Башку тебе не зря к плечам приварили. Покумекай соображалкой. А я в долгу не останусь…

Этнический узбек по прозвищу Сулейман, контролировавший распространение наркотиков в городах Подмосковья, отмечал в загородном ресторане свое пятидесятилетие. Заведение, расположенное в березовой роще, плотно охраняли люди наркоторговца. Все подъезды к ресторану были заблокированы. Каждую машину, каждого пассажира тщательно проверяли.

Примерно через четыре часа после начала пиршества, когда в зале уже царила пьяная неразбериха, к ресторану подкатил голубой фургон. Внутри грузовой «Газели» истошно блеяли перепуганные барашки. Заглянувший внутрь охранник спросил водителя:

— Ты чего привез?

Поставщик, крепкий парень со шрамом над верхней губой, объяснил:

— Свеженину на шашлыки.

Охранник по рации попытался выяснить, кто заказывал баранов. Запарившийся шеф-повар, боявшийся потревожить гостей, схватился за голову.

— Может, это причуды Сулеймана, — сдвинув на затылок накрахмаленный колпак, сказал он помощнику. — У нас в меню шашлыки из осетрины, перепела на вертелах, маринованная оленина

Помощник шеф - повара, ответственный за праздничный торт, отмахнулся.

— Хрен поймешь этих азиатов. Может, им в кайф рожи в бараньем жире пачкать? Пусть пропустят эту отару. А то потом нам отдуваться придется. Сулейман, как напьется, совсем дурным делается.

Охранник тщательно обшмонал поставщика. Забравшись в машину, телохранитель наркоторговца осмотрел каждый угол, даже под сиденья заглянул. Убедившись, что все в порядке, пропустил «Газель» на охраняемую территорию.

Так Мармелад пробрался на вечеринку.

Поставив машину возле черного хода, он вошел в ресторан, точнее, в его служебные помещения. По коридорам суетливо бегали официанты в униформе, работники кухни и прочая обслуга.

Заметив, что один из официантов отклонился от традиционного маршрута, пролегавшего между кухней и залом, Мармелад последовал за ним. В туалете для персонала, находившегося в конце длинного узкого коридора, двоим было тесновато. Официант заперся в кабинке, а Мармелад стал около умывальника. Подставив под струю воды ладони, терпеливо ждал, пока официант справит нужду. Когда тот наконец «отстрелялся», Мармелад как бы вскользь спросил:

— Когда торт подавать будут?

— Да скоро уже, — встав в очередь к умывальнику, ответил официант. — Свечами оформим и повезем. Главное, в темноте не облажаться. На какого-нибудь гостя не наехать.

— А что, и свет выключать придется? — стряхивая капли с ладоней, поинтересовался Мармелад.

— Обязательно, — вопрос вызвал у официанта законные подозрения; он удивленно уставился на незнакомого человека. — Ты из охраны или новенький?

Верхняя губа Мармелада, изуродованная шрамом, поднялась, как у волка, показывающего клыки.

— Не угадал, братан. Я из другой конторы.

Коротким ударом по горлу он вырубил официанта. Быстро снял с него униформу и осторожно выглянул в коридор. Убедившись, что путь свободен, он выволок официанта из туалета, спрятал в закутке под подвальной лестницей и переоделся. Форменные брюки подпоясал ремнем с прямоугольной металлической пряжкой.

Пряжка представляла собой хитроумную конструкцию, бывшую тайной для непосвященных. Скрепленная шарнирами с блокировочным механизмом, она легко раскладывалась, превращаясь в достаточно широкую полоску металла. Одна грань этой полоски была остро заточена.

Проверив, насколько легко пряжка отделяется от ремня и в порядке ли шарниры, Мармелад вышел из укрытия, стараясь не попадаться на глаза людям из службы безопасности Сулеймана. В общей суете и полумраке коридора это оказалось несложным.

Кульминационный момент пиршества приближался.

Многокилограммовый торт, водруженный на столик, вкатили в зал. Впереди гордо шествовали шеф-повар и его помощник. Где-то позади, в группе официантов, толкавших столик, маячило лицо человека со шрамом.

Торт пылал десятками свечей. Их свет рассеивал мрак. Сулейман под аплодисменты попытался задуть свечи. Не справившись, он крикнул гостям:

— Помогайте…

Приглашение наркоторговца было воспринято с восторгом. Каждый почитал за честь задуть свечу на праздничном торте. На несколько секунд зал погрузился в темноту. Никто не обратил внимания на то, как за спиной у Сулеймана появился белый призрак.

Приведя свой инструмент в боевое состояние, Мармелад отработанным движением взрезал глотку наркоторговцу от уха до кадыка. Булькая кровью, вытекавшей из раны толчками, Сулейман опустился на стул. В общем гаме и шуме никто не услышал его предсмертные хрипы.

Когда вспыхнули лампы, гости замерли от ужаса. Наркобарон бился в предсмертных конвульсиях.

Воспользовавшись паникой, Мармелад выскользнул из ресторана. Прежде чем сесть в «газель», выпустил на свободу баранов. Очумевшие животные разбежались во все стороны. У каждого барана под брюхом был прикреплен брусочек тротила с радиоуправляемым детонатором. Густая шерсть надежно скрывала взрывное устройство.

Сев в кабину, Мармелад достал из бардачка пульт. Заметив мечущихся охранников, процедил:

— А это вам на закуску.

Пальцы киллера, точно пальцы пианиста по клавишам, забегали по кнопкам пульта. Взрывы гремели по всей территории. В дыму было не отличить несчастных животных с развороченными внутренностями от ползающих на четвереньках людей.

Голубая «Газель» беспрепятственно покинула территорию увеселительного заведения, превращенного в земной ад…

Кащей остался доволен акцией.

Расспрашивая обо всем до мельчайших подробностей, он удовлетворенно кряхтел, хихикал и потирал искривленные артритом пальцы:

— Лихо завернул! С причудой. Но в нашем деле лишние понты ни к чему. Проще действуй. Так оно вернее.

Следующее убийство Мармелад совершил спустя месяц.

Очередной жертвой стал высокий чин из Главного таможенного управления. По скудной информации, предоставленной Кащеем, таможенник не выполнил условий контракта. Большую партию электроники, ввезенной из-за границы, обложили пошлиной. Со следующей партией повторилось то же самое. А третью поставку вообще арестовали и разместили на складах временного хранения.

Растолковывая расклады, Кащей цедил:

— Эта сука прикормлена нами была. Каждый месяц пять косарей отстегивали. За помощь по отдельному тарифу платили. А он кидать вздумал.

— Может, зажали по службе? — осторожно предположил Мармелад.

— Да нет. В этой конторе все как обычно. Он конфискованный товар по дешевке в одну фирмочку спихнет. А директором фирмочки его двоюродный брат… Чистое кидалово. Мы уже другого человечка на крючок посадили. Обещал помочь. Но этого хмыря надо убрать.

Слушая тихий говор старика, Мармелад равнодушно пожал плечами:

— Надо так надо. Давай наводку.

Дед ласково дотронулся до предплечья киллера. Заглядывая в лицо Мармеладу, попросил:

— Только без фантазий, Кеша. Таможенник к одной бабе перепихнуться заглядывает. Домой возвращается не позже одиннадцати. Вот по пути и попробуй суку перехватить. Особо не усердствуй. Сделай так, чтобы было похоже на ограбление. Пусть менты шпану ищут или за обкумаренным лохом гоняются, — Кащей хлопнул себя по острым коленям. — Помни, Иннокентий. Государева человека валить придется. Не засветись.

Таможенника нашли возле подъезда собственного дома с множественными колото-ножевыми ранами. Он дополз до первой ступени крыльца, где и умер. Карманы жертвы оказались вывернутыми и опустошенными.

Портмоне, органайзер, швейцарские часы «Омега» и друтие побрякушки Мармелад выбросил в реку.

Список жертв бывшего сержанта морской пехоты пополнялся с устрашающей быстротой.

Кащей исправно выплачивал обещанные деньги и давал новые задания. Но что-то в поведении старика настораживало. Иногда Кашей бросал на молодого подручного странные, тяжелые взгляды. Так смотрят на вещь, которую собираются отправить на свалку.

Мармелад знал о судьбах киллеров. Наступал однажды момент, когда столь опасных свидетелей пускали в расход. Но любой человек до последнего момента не хочет поверить в плохое. Каждому свойственно заигрывать с судьбой. Надеяться обмануть рок и избежать неизбежного.

Тем не менее, Мармелад старался быть начеку. Он контактировал только с Кащеем. Встречались они, за исключением первой беседы, или в укромных местах, или в церкви, где, кроме подслеповатых старух и столь же древнего батюшки, их никто не видел.

Следующей жертвой киллера оказался прелюбопытнейший субъект.

Представляя его, Кащей опять напирал на патриотические чувства, круто замешенные на ненависти к особям иной расы. Показывая фото мужчины с физиономией, похожей на печеный картофель, бубнил:

— Задолбали инородцы. Травят русский народ дурью, а таньгу в карман складывают. Вот, к примеру, Малахай, — палец старика уткнулся в фотографию. — Скупает тут паленые тачки и переправляют к себе в Киргизию. Слыхал про Чуйскую долину?

— Рай для наркоты. Конопля под самое небо растет, — проявил недюжинные познания Мармелад.

— Вот, вот, — поддакнул дед, — травки полна коробушка. Так они еще заводик сляпали. Чистейший героин гонят. А наши менты все об афганской дури вопят. У них под боком, в братской, можно сказать, республике, «герыч» тоннами банкуют, а они все за бугром войну ведут. Тупари... — дед горестно поцокай языком, словно сожалея о близорукости правоохранительных органов и политиков. — Короче, сынок. Надо отправить Малахая на беседу с Аллахом. Пассажир серьезный. Тертый калач. На зоне морда обуглилась. Кто-то толково поработал над киргизом. С той поры охранников вокруг него — орда беспредельная. Но ты не гужуйся. Вали чурку как в голову придет. На небе Аллах разберется, если кого лишнего вместе с Малахаем пустишь в расход. Но амбец киргизу должен быть конкретный…

Готовясь к покушению, Мармелад чувствовал за собой слежку. А может, он просто устал и это ему кажется? Уж слишком напряженный график работы организовал старик. Впервые Кащей потребовал полного отчета о ходе подготовки к операции.

Столь мелочная опека еще больше насторожила Мармелада.

Покушение на киргиза должно было состояться прямо возле дома, где он жил. Малахай снимал апартаменты в обычной пятиэтажке. Предприимчивый делец скупил все квартиры на лестничной клетке четвертого этажа, пробил в стенах дверные проемы и сделал в расширенной квартире евроремонт.

По плану Мармелад должен был выстрелить из гранатомета в машину, на которой рассекал Малахай. Идеальной огневой точкой была выбрана крыша соседнего дома. Параллельно, почти впритык, стояла еще одна крупнопанельная пятиэтажка. Дома разделяла неширокая улица, обсаженная молодыми деревцами

В день акции странное спокойствие овладело Мармеладом. Сложив в длинную спортивную сумку гранатомет «Муха», он засунул за пояс пистолет «ТТ», спрятал во внутренний карман куртки две запасные обоймы и сканер, позволяющий прослушивать эфир.

Сканер был настроен на частоту «мобилы» киргиза. За эту хитрую штуковину Мармелад отдал полштуки «зелени». В два раза больше заплатил бородатому рахиту, умеющему подключаться к коммутаторам сотовой связи GSM. Компьютерщик по своим каналам в компании мобильной связи пробил номер телефона киргиза, определил частоту и помог настроить сканер. Теперь Мармелад имел возможность контролировать телефонные разговоры жертвы в любое время суток.

Такую же шутку он хотел сыграть и с Кащеем. Но дед оказался на высоте. Сигнал с его мобильника шел искаженным. Внутри навороченной трубки стоял миниатюрный генератор помех, делавший прослушку практически невозможной. Бородатый умелец крепко запал на это техническое новшество и пообещал Мармеладу:

— Я эту фишку тоже разгрызу. Дай срок.

— Чтобы только поздно не было, — в задумчивости ответил киллер…

На огневую позицию Мармелад пробрался без помех за час до рассвета. Все было загодя подготовлено — вырван замок на двери чердака, разостлан картон, чтобы не холодно было лежать, определена точка, с которой открывался наилучший обзор территории…

Киргиз вставал рано. В восемь выезжал в город.

Скорее ради любопытства, чем по необходимости, Мармелад включил сканер и вложил в ухо наушник. Ровно без четверти восемь будущая жертва позвонила какому-то Тофику.

— Тофик. Сегодня полный облом. Я в берлоге отлеживаюсь после вчерашнего. Коза попалась — сущий зверь. Заездила меня. Легче верблюдицу удовлетворить, чем ее. Она чуть мой балдометр вместе с бейцалами не проглотила. До сих пор ходули трясутся.

Собеседник киргиза резко оборвал разговор:

— Малахай, хорош грузить. Завязывай ты под бухалово марафетом баловаться. В нашем бизнесе это полное западло.

«Так. Сегодня не выгорело. Этот мудак целый день собирается на койке валяться», — подумал Мармелад, особо не анализируя услышанное.

Долго оставаться на крыше было опасно. Мало ли кто может подняться. Собираясь уходить, он заметил, что на крыше соседнего дома в утренних лучах солнца что-то блеснуло. Дом находился у него за спиной.

Спускаясь по лестнице, он все думал о солнечном зайчике на крыше соседнего дома. Повинуясь инстинкту самосохранения, Мармелад задержался между первым и вторым этажами.

Народ потихоньку начинал тянуться на работу. Услышав детский плач, Мармелад спустился ниже. Из квартиры на первом этаже мать тащила розовощекого бутуза лет четырех.

— Не хочу в садик. Отвези меня к бабушке в деревню, — голосил ребенок.

Раздраженная мамаша пыталась урезонить крикуна:

— Митенька. Скоро поедем, не плачь, мой маленький. Глазки покраснеют.

Мгновенно сориентировавшись, Мармелад подхватил ребенка на руки.

— Ну, что, допризывник, не хочется в садик идти? Мне тоже утром неохота вставать, — улыбаясь притихшему от неожиданности бутузу, сказал киллер.

Столь же ослепительную улыбку подарил он молодой мамаше. Не давая опомниться ни ребенку, ни женщине, Мармелад вышел на улицу. Он что-то говорил без остановки, острил и улыбался. Но при этом мальчишка и оставленная с нужной стороны мать, надежно прикрывали Мармелада.

Дойдя до угла дома, Мармелад опустил ребенка на землю и нырнул в ближайший подъезд. Он пробежал по лестнице, поддерживая сползавшую сумку. Миновав пятый этаж, проник на чердак и вылез на крышу. Двигался осторожно, приближаясь к месту, где видел отблеск. Добравшись, вновь спустился в чердачный проем.

На чердаке пахло голубиным пометом и сыростью. Мармелад присел, давая глазам привыкнуть к темноте. Сумку поставил у входа. Бесшумно ступая, продвинулся в глубь чердака.

Предчувствия не обманули киллера.

Возле вентиляционного проема, опустившись на колено, замер мужчина. В руках у него была снайперская винтовка с оптическим прицелом, известная у специалистов как «эсвэдэшка». Блик от линз и выдал снайпера.

Рука Мармелада скользнула в карман. Достав удавку, сделанную из стальной рояльной струны, киллер метнулся к снайперу. Тот не успел обернуться. Струна обвила ему горло, а сильные руки принялись закручивать смертельную петлю.

— На кого охотишься, сука? — прошипел Мармелад, упираясь коленом в спину снайперу.

Тот запрокинув голову, хрипел. Розовая пена хлопьями падала с синеющих губ.

— Пусти, — просипел снайпер.

Завернув потуже петлю, Мармелад задал наводящий вопрос:

— Кащей приказал концы обрубить?

Струна впилась в кожу снайперу. Из раны на горле засочилась кровь. Мужчина издал клокочущий звук.

— Да… Кащей. Ты стал слишком опасным. Старик приказал снять тебя на выходе, — мычал снайпер, хватая воздух ртом.

Немного ослабив петлю, Мармелад подарил мужчине еще несколько мгновений жизни. Снайпер, ощутив живительный приток кислорода в легкие, схватился за окровавленное горло.

Нависший над ним Мармелад ухмыльнулся:

— Снимают девочек на дискотеках.

— Пощади… — сипел снайпер.

— Пусть Кащей за тебя свечку в церкви поставит… Если успеет, — негромко произнес Мармелад.

Его руки резко провернули концы удавки. Струна почти перерезала глотку снайперу. Он запрокинул голову, а его ноги забарабанили по бетонной стене.

Когда глаза снайпера, так и не увидавшие цель, вылезли из орбит, Мармелад снял удавку. Пнув труп, отошел в сторону, помочился, и, подхватив сумку, направился к выходу с чердака…

Церковь быстро опустела. Утренняя служба закончилась. Через час для продолжения реставрационных работ в храм должна была прибыть бригада строителей.

Устроившись возле притвора, Кащей ждал телефонного звонка. Лики святых скорбно взирали на него с еще свежих настенных росписей и богато отделанного позолотой и резьбой иконостаса.

Утренняя дремота допекала. Прикрыв глаза, Кащей привалился спиной к холодной стене. Неожиданно чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо.

— Пойдем на воздух, — раздался вкрадчивый голос.

Кащей открыл глаза. Рядом с ним на скамейке сидел Мармелад. Старик подпрыгнул от неожиданности и уронил лежавший на коленях мобильник.

— Кеша… — прошамкал он, натужно улыбаясь.

— Пойдем, Кащей. На колоколенку поднимемся. Полюбуемся на божий свет, — недобро ухмыляясь, произнес киллер.

Уголовник понял, что произошла осечка. Мармелад не должен был появляться в церкви. Он вообще не должен был нигде появляться. Почуяв недоброе, Кащей заюлил. Потирая сухие ладошки, спросил:

— Ну, как все прошло?

— Отлично… — ухмыльнулся киллер.

Рывком Мармелад поставил старика на ноги. По узкой винтовой лестнице они поднялись на колокольню. Колокола, привезенные из литейного цеха, уже успели поднять, но еще не закрепили. Они стояли на деревянных лагах, сияя медью. В них отражался сгорбленный старик.

— Решил, Кащей, избавиться от меня? Выбросить, как рваный носок? Попользовался, и хватит? — ненависть клокотала в голосе Мармелада.

Губы старика презрительно скривились.

— А ты что думал, сосунок! Каждому овощу свое время. За мокруху тебе отдельное спасибо. Но твое время вышло, Кеша. У мокрушников век недолог. Пора и на покой.

— На вечный покой. — уточнил Мармелад.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. Неожиданно из белесых глаз Кащея скатилось несколько слезинок. Его челюсть предательски задрожала, а колени подогнулись. Старику явно хотелось еще погреть косточки под солнцем.

Именно этого момента Мармелад и ждал. Он наслаждался страхом казавшегося всесильным Кашея.

— Слушай, сынок. Может, договоримся? Ты свалишь за бугор. С большими бабками свалишь… Черт. Я — старый пес — дал промашку. Обмишурился маленько. Не надо было так с тобой поступать. Все-таки сынок моего корефана. Лажанулся я. Бес попутал старого грешника, — каялся дед, шмыгая носом.

Он даже сделал попытку стать на колени. Но Мармелад его опередил. Подтолкнув старика к невысоким перилам, огораживающим площадку, сказал:

— С богом договаривайся.

Быстро наклонившись, он схватил Кащея за ноги.

Дед нелепо взмахнул руками, закричал и перелетел через перила. Через мгновение он лежал на куче строительного мусора, распластав руки. Подойдя к перилам, Мармелад с минуту смотрел на труп.

Сверху мертвый Кащей был похож на незаконченное распятие, оставленное нерадивым скульптором.

Жиган ждать не любил. И куклой, которой управляют, дергая за нитки, никогда не был. Он привык действовать самостоятельно, вести собственную игру.

Пока Колесников комбинировал, Жиган решил зайти с другого конца. Логика рассуждений была простой. Тачки не могли растворяться в воздухе. Даже будучи украденными, они оставляли следы. Уж слишком приметные авто угонялись тайными недоброжелателями Колесникова

Маясь без дела в снятой квартире, Жиган поливал цветы бабы Веры. Иногда, задумавшись, надолго застывал возле какого- нибудь развесистого фикуса. Вода лилась в старенькую кадку.

«Скорее всего, паленые тачки уходят из Москвы. Тут, конечно, классных телег навалом. Просто деваться некуда от всяких «мерсюков», «Линкольнов» и прочей автомобильной элиты. Дорогих машин в златоглавой — как грязи. Но эти… эти слишком приметные. Расписанные в каждой газете. К тому же их усиленно ищут менты. Стараются оправдаться в глазах населения. Найти нажитое непосильным трудом и вернуть народным любимцам. Поэтому перепродавать тачки даже с перебитыми номерами в Москве никто не станет. Если, конечно, угоном не занимается банда дебилов. А на дебилов ребята не похожи. Скорее — наоборот. Шустрят весьма сообразительные ублюдки. Беспредельничают без тормозов, но грамотно…»

Иногда к Жигану заглядывал в гости кот. Алкоголик, живший в соседней квартире, не кормил бедное животное. Облезлый, с отрубленным хвостом котяра перебирался через балкон и усаживался напротив Жигана. Заискивающе заглядывал ему в глаза, терся о ногу и хрипло мурлыкал.

Пришлось завести для полосатого бродяги дежурную бутылку молока, Глядя, как кот его лакает, Жиган возвращался к своим мыслям.

«Краденое авто идет по конвейеру: угонщик — перегонщик автомобиля — мастер, который изменит облик машины, — оформитель документов. Затем тачка уходит к покупателю. Первое и последнее звенья вычислить трудно, а вот остальные можно попытаться. Умельцев переваривать номера кузовов и перебивать номера двигателей в городе до хрена. Спецов по подделке документов гораздо меньше. Отсюда и надо плясать. Авось что-нибудь да выгорит…»

И Жиган решил навестить одного старого знакомого.

Гравера по прозвищу Чичо прооперировали по поводу катаракты.

До операции похожий на карлика гравер считался лучшим изготовителем фальшивых документов во всей Москве Свою карьеру он начинал еще при Сталине, подделывая продуктовые карточки в блокадном Ленинграде. Его поймали с поличным, посадили и хотели расстрелять. Но мастера взяло под крыло могущественное ведомство.

Чекисты, а точнее отдел, занимавшийся заброской в тыл немцев диверсионных отрядов, поручили граверу изготовку фальшивых аусвайсов, военных билетов войск «СС» и проездных документов отпускников. Чичо работая на совесть и до сих пор помнил, какого цвета была обложка у военного билета солдата сухопутных войск, а какого — у артиллеристов. Работая с немецкими документами, гравер научился педантичности и точности.

Заслуги гравера оценили по достоинству. После войны вместо «вышки» ему вкатили смешной срок. Отмотав его в лагерях под Воркутой, Чичо исчез из поля зрения правоохранительных органов. Сделал себе новую биографию, по которой Чеслав Викторович Лыбедько, житель Восточной Украины, проливал кровь в партизанском отряде, а позже восстанавливал экономическое могущество родины на шахтах Донбасса. За что был награжден заслуженной медалькой и целым букетом болезней.

В криминальном мире о Чичо знали немногие, а когда старик стал слепнуть, и вовсе забыли. Но он не обижался, полагая, что все, что ни делается, — к лучшему.

Когда Жиган постучал в дверь неприметного одноэтажного дома в подмосковном поселке, Чичо принимал лекарство. Он вышел, накинув на плечи клетчатый плед, подслеповато прищурился и, узнав гостя, радостно воскликнул:

— Ба, Жиган! А базарили, что ты на кладбище червей кормишь.

Шутки у старика были своеобразные. Он обожал пересыпать свою речь прибаутками и поговорками. Шаркая обутыми в теплые бурки ногами, Чичо прошел в дом.

— Извини, Жиган. Бухалово не предлагаю. Боюсь, если выпью, на молодку потянет. А в моем возрасте кобелиться опасно. Перевозбудишься, и кердык! Все-таки неприлично, если понесут хоронить с елдой как оглобля, — старый балагур захихикал, представив собственные похороны в столь неприглядном (или, напротив, — приглядном) свете.

Устроившись на чистенькой кухне, Жиган достал плоскую бутылку «Смирновки».

— Да я свою принес. Может, сделаем по капле?

Посмотрев на этикетку, Чичо взболтнул жидкость, наблюдая за полетом пузырьков, пошамкал ртом и важно заметил:

— Уважаю хорошее берло. За встречу можно и накатить. На халяву ведь и уксус сладкий. А с шалавой я, пожалуй, еще справлюсь, если брыкаться не будет.

Из холодильника Чичо достал нежирный бекон, помидоры, початую банку паюсной икры и пучок зелени. Неторопливо сервируя стол, старик искоса поглядывал на гостя. Понимал, что Жиган пожаловал неспроста. Когда-то Чичо делал для него документы. Теперь, из-за болезни и старости, не мог оказать подобную услугу. Однако не торопился объявлять о своей немощи. Первое слово должен сказать гость.

— За что пить будем? — укладывая розовый ломтик бекона на аккуратно отрезанный кусок батона, спросил Чичо.

Жиган разлил водку по пузатым рюмкам.

— За здоровье.

Они выпили. Перекусили и употребили еще по одной. Ритуал вежливости был соблюден. Слегка порозовевший старик барским жестом предложил попробовать икру.

— Давай, налегай на рыбьи яйца. Для мужика очень пользительно. Если есть проблемы по этой части… — старик выразительно хлопнул себя по низу живота, — икорочка очень даже помогает.

Жиган сделал бутерброд, откусил кусочек, отложил бутерброд в сторону.

— По этой самой части у меня все нормально. Но есть другие проблемы.

Еще недавно сочившийся добродушием старик мгновенно посерьезнел. Беспокойная жизнь приучила Чичо к осторожности — он никогда не болтал лишнего. Как известно, молчание — золото. А язык твой — враг твой. Особенно в криминальном мире.

— Проблемы, говоришь? — зыркая колючими глазками, произнес Чичо. — Стар я решать проблемы. Вот доживаю свой век в тишине и спокойствии. Летом цветы выращиваю. Зимой по телику фильмы с голыми девками смотрю. Чего еще для счастья надо?

Еще не зная, о чем пойдет речь, старик осторожничал.

— А у меня не получается садоводством заниматься. Молод еще лютики выращивать, — засмеялся Жиган, стремясь разрядить напряженную атмосферу.

Сообразив, что гость просто так не отстанет, Чичо предупредил:

— Я ксивами больше не занимаюсь. Гляделки подводят. Доктора катаракту убрали. Но толку мало. Годы берут свое.

Налив по третьей, Жиган успокоил старика:

— Да ты, Чичо, не напрягайся и лапшу мне на уши не вешай. Старый конь борозды не испортит. Твои ксивы по-прежнему самые лучшие. Я знаю. Не прибедняйся.

Польщенный старик только хмыкнул в кулак.

— Не умеет молодняк работать. Это факт. Лепят фуфло по-скорому. Не чувствуют от работы кайфа. Им бы поскорее деньгу срубить и впарить клиенту дешевый левак. А у нас бумага — страшная сила. Без бумаги человек круглый ноль. Но я, Жиган, без дураков, крепко сдал. Руки дрожат, да и с ментурой неохота встречаться. Отбанковал свое Чичо.

Вспомнив славное прошлое, старик махнул еще стопку. И наконец оттаял. Он снова повеселел, пытливо поглядывал на гостя.

Настало время перейти к главному.

Жиган отодвинул тарелку и рюмку и, тщательно взвешивая каждое слово, начал:

— Тут одна бодяга паршивая закрутилась и меня боком зацепила. Что да как, тебе не интересно. Но мне надо знать, кто сейчас на дорогие тачки липу клепает. Ну там всякие техпаспорта, купчие и прочую ботву.

Чичо наморщил лоб, собираясь с мыслями. Он знал, что гость никакого отношения к правоохранительным органам не имеет. Следовательно, можно не суетиться. Но и консультировать гостя хитрый старик не спешил. Важно выпятив губу, произнес:

— Подожди-ка, дай пораскинуть мозгами. Лепил-то немало развелось. Но настоящих классных мастеров единицы, — перебирая в уме погоняла, дед молча загибал пальцы.

На самом деле одна неблагодарная скотина с ходу всплыла в памяти у изготовителя фальшивок. Его лучший ученик по прозвищу Картон даже не пришел навестить старика в больнице. А перед этим хвастался, что в последнее время круто поднялся на изготовлении «фальшака» для угонщиков автомобилей.

В старости внимание обретает особое значение. Старикам хочется, чтобы о них не забывали. Оказывали хотя бы символические знаки внимания. Старики порой бывают капризны, как дети. А лучший ученик Чичо оказался полнейшей сволочью, не знающей, что такое благодарность.

Выдержав минутную паузу, Чичо как бы нехотя произнес:

— Наводку я тебе дам. Только… — он поднял палец.

— Понимаю. Как пишут в журналистских репортажах — источник информации пожелал остаться неизвестным, — успокоил старика Жиган.

— Очень пожелал, — улыбнулся Чичо, — дело ведь не шутейное. Разборками обернуться может. Ты же неспроста палеными тачками занялся?.. Ну да ладно! Это твой бубновый интерес. А я живу по принципу — меньше базаришь, позже схавают, — показав жестом, что пора наполнить рюмки, дед потер глаза; выпив и закусив, продолжил: — Не знаю, в тему ли, но один фраерок гоношился выточными бумажками на машины. Болтал у меня лишнего. Мол, на улетные тачанки бумажки варганит. А тачанки эти, — старик сделал большие глаза, — корыта эти, значит, у нехилых людей угнаны.

Жиган даже привстал на стуле:

— Поподробнее, Чичо. У кого угнаны?

Старик пожал плечами:

— Откуда я знаю! Только кент этот талдычил, что об угонах и по «ящику», и в газетенках гугнили. Я, по причине слабого зрения, всю эту муть не читаю и не смотрю. Но краем уха слышал, что какие-то отморозки берут на гоп-стоп авто у конкретных людей. Я тему не развивал. Мне этот базар — по барабану. Меньше знаешь, дольше в постели, а не в могиле поспишь. Но раз ты спросил… — хитро прищурившись, Чичо замолчал.

От удачи у Жигана засосало под ложечкой. Новость была настоящим подарком судьбы. Осторожно, словно не веря в невероятное стечение обстоятельств, он спросил:

— И как погоняло этого художника?

— Картон, — намазывая на хлеб толстый слой икры, ответил Чичо.

Звонок от изготовителя фальшивок обеспокоил Мармелада. Он вел опасную игру, в которой не было мелочей. И вдруг выясняется, что кто-то пытается наступить ему на хвост и сует нос не в свое дело. Мармелад даже представить себе не мог, от кого исходит угроза, а это бесило его все больше и больше.

Тайный враг страшен втройне. Неизвестно, откуда ждать удара…

В последнее время у главаря банды с делами не ладилось. Его компаньон, старый армейский дружок Пономарь, все больше скисал. Кажется, начал догадываться о неверности жены. На встречи приходил мрачнее тучи. Часто срывался. Много пил и хмуро поглядывал на Мармелада и Клементину.

Главарю банды было глубоко плевать на переживания отставного каптерщика. Пономарь поставлял нужную информацию о клиентах фирмы и до поры до времени был нужен Мармеладу. А потом от него можно будет избавиться.

До попытки угона джипа эстрадного затейника Капканова все шло без сучка и задоринки. Банда действовала нагло, но расчетливо, что приносило успех.

С джипом вышла промашка.

Они долго пасли Капканова. Изучали маршруты, по которым тот передвигается, места, где он бывал, его привычки и распорядок дня.

Капканов показался главарю банды несложным клиентом. Зажравшегося комика, любителя выпить и потрахаться на стороне, можно было брать голыми руками — как карася в прибрежной тине. Даже неинтересно. Мармелад любил риск. Поэтому на дело отправился ближайший подручный — Трифон.

Вместе с двумя головорезами Трифон должен был обработать клиента на даче. Угнанный джип в назначенное время следовало перегнать в определенное место возле Кольцевой дороги, погрузить в трейлер и доставить в мастерскую. В мастерской бы быстро перебили номера кузова и двигателя, перекрасили и отправили покупателю с оформленным пакетом документов.

Но в отлаженной схеме произошел сбой.

У Трифона мозгов оказалось меньше, чем у человекообразной обезьяны, и он занялся самодеятельностью. Сначала отказался от услуг помощников. Решил, что справится сам Когда двое битюгов вернулись раньше назначенного срока, Мармелад заволновался. Он давно подозревал, что Трифон втихомолку стал ширяться. В банде действовал строжайший запрет на употребление наркотиков. Но запреты, как известно, для того и существуют, чтобы их нарушать. А Грифон, успевший пристраститься к дури еще до зоны, особенно тяжело переносил этот запрет.

Главарю банды докладывали, что Трифон балуется шмалем. Мармелад смотрел на проказы бандита сквозь пальцы. Трифон был его правой рукой. К тому же лишние разборки могли помешать делу. Поэтому Мармелад не реагировал на доносы, отложив беседу с Грифоном до более спокойных времен.

Это было большой ошибкой. Под кайфом Трифона тянуло на подвиги, к тому же в нем просыпалась звериная жестокость, вытеснявшая остатки здравого смысла и рассудительности.

Узнав, что за джипом гориллообразный бандит отправился один, Мармелад попытался дать отбой операции. Он звонил на мобильник Трифону через каждые пять минут. Телефон молчал. Видимо, охваченный азартом охоты, бандит предусмотрительно отключил трубку.

К назначенному сроку Трифон не явился. Трейлер пришел пустой. Ехать на дачу к эстрадному затейнику Мармелад посчитал бессмысленным и опасным. Мало ли чего наворотил бестолковый помощник. Если ситуация выходит из-под контроля, лучше не дергаться, а подождать, когда все прояснится. В спешке можно наделать много ошибок, а то и угодить в лапы к ментам.

Ситуация прояснилась очень быстро. Уже утром от своего человека в ментуре Мармелад узнал, что нашпигованное свинцом тело помощника стынет в морге, джип стоит на стоянке как вещественное доказательство, над покалеченным Капкановым колдуют врачи-травматологи, а его убитую подругу обследуют судмедэксперты.

На информацию об арестованном попутчике Трифона главарь банды тогда не обратил внимания. Он даже не задумался о бедолаге, случайно оказавшемся в угнанной машине.

Трифон мертв. Со смертью бандита обрубались все ниточки, которые могли привести к главарю. Мармелад успокоился, постарался забыть о неудаче и сосредоточиться на новых делах…

Звонок в дверь отвлек Мармелада от тяжелых мыслей.

Он снимал уютный двухэтажный особняк в элитном поселке на Рублевском шоссе. Поселок по периметру был обнесен двухметровым забором с системой видеонаблюдения. На въезде и по территории круглосуточно дежурила охрана.

Дом из красного кирпича, крытый немецкой металлочерепицей, построил генерал, убывший в долгосрочную заграничную командировку. О генерале Мармелад слышал еще в Чечне. Там московский полководец прослыл первостатейным вором и трусом. Даже когда летал на «вертушках» над районами, где не было боевиков, под задницу подкладывал ворох бронежилетов. Опасался случайного ранения.

Теперь генерал убыл в штаб-квартиру НАТО крепить дружбу России с западными странами. А чтобы дружба была крепче, потащил с собой все семейство.

Дом помогла снять Клементина, знавшая генеральскую дочку. Получая ключи от уютного особняка, Мармелад саркастически заметил:

— Любопытно, эта толстозадая сволочь в лампасах и на Западе сумеет что-нибудь стырить? Пусть побольше таких мудаков в НАТО посылают. Они эту контору изнутри развалят, и тогда нечего будет нашим политикам беспокоиться о расширении НАТО на восток…

В элитный поселок головорезы из банды не приезжали. Для соседей вежливый молодой человек был сибирским бизнесменом, торгующим в Москве металлопрокатом и пиломатериалами. Он всегда первым раскланивался при встрече, интересовался здоровьем и охотно говорил о погоде. Никто не подозревал, чем на самом деле занимается приятный молодой человек..

Открыв дверь, Мармелад впустил гостью.

Клементина приехала одна. С порога она обвила шею любовника руками, прошептав:

— Как я соскучилась!

Мармелад чуть не задохнулся от продолжительного, страстного поцелуя. Девушка сунула руку под ремень его брюк. Ее быстрые пальцы принялись ласкать Мармелада. Но он решительным жестом отстранил ее. Сегодня Мармеладу не хотелось заниматься сексом.

Истолковав это по-своему, Клементина капризно надула губы.

— У тебя проблемы? — спросила она.

— У нас общие проблемы, — уходя внутрь дома, бросил на ходу Мармелад.

В гостиной он подошел к стеклянному столику, на котором громоздилась батарея бутылок с изысканным спиртным. Выбрав белое «Мартини» и шведскую водку, Мармелад взял шейкер, служивший для приготовления коктейлей. Залив в никелированную тубу спиртное, энергично потряс шейкером. Этот незатейливый коктейль особенно любила Клементина.

Наблюдая за приготовлением коктейля, девушка попыталась сострить:

— Надеюсь, не с потенцией?

— Нет. Со стояком нормалек. «Виагра» пока не требуется, — с солдафонской грубостью хмыкнул Мармелад.

— В чем же дело?

— Кто-то слишком усердно интересуется моей персоной, — вертя в руках шейкер, угрюмо произнес главарь банды.

Клементина встрепенулась:

— Менты?

— Да нет. Непохоже, — покачал головой Мармелад.

Поднявшись с кресла, девушка подошла к столику. Взяв высокий узкий стакан с коктейлем, она посмаковала напиток, сделала большой глоток и спросила:

— Тогда кто же?

Любовник ответил вопросом на вопрос:

— А ты как думаешь, кто больше всего заинтересован выйти на мой след?

Девушка наморщила лоб, усиленно размышляя. Клементина потерла виски, словно у нее разыгрался жуткий приступ мигрени. Вывод было сделать несложно.

— Отец… конечно же, отец в первую очередь заинтересован в том, чтобы защитить свою долбаную фирму. Он землю роет, чтобы узнать, что происходит на самом деле, — рассуждая вслух, Клементина расхаживала по комнате со стаканом в руке.

Мармелад следил за любовницей, чувствуя, как нарастает напряжение внизу живота. Он уже пожалел о том, что отказался от секса. Клементина в обтягивающих джинсах и короткой майке походила на старшеклассницу и выглядела весьма соблазнительно. Покачивая узкими бедрами, она расхаживала из угла в угол.

Не выдержав, Мармелад вскочил. Перехватил девушку на полпути, потащил к дивану. Неожиданно та оказала сопротивление.

— Подожди, я не закончила, — резко бросила она, упираясь ему в грудь обеими руками.

— Зато я сейчас кончу, — с неожиданной страстью выдохнул Мармелад.

Его жесткие пальцы мяли податливую мягкую грудь Клементины. Но женщина не реагировала на ласки. Она пыталась что-то вспомнить, свести воедино известные только ей события. Наконец, разгадав головоломку, быстро заговорила:

— Слушай… Я знаю, зачем отец ездил в ментуру. Кстати, вместе со своим холуем… Ну этим… Филимоном. Там они вели базар с каким-то следаком.

— Петрушаком? — уточнил Мармелад, оставив грудь подруги в покое.

— Не знаю. Но потом в доме у старика я видела какого-то крутого мужичка и Филимона. Они спрятались в кабинете папаши. Не хотели, чтобы их видели, — рассказав о засаде возле дороги, Клементина глотнула коктейля, закурила и вернулась к теме, в которой фигурировал незнакомец. — Этот кент не из числа знакомых папика. Раньше я что-то с ним не встречалась.

Последнее обстоятельство ни о чем не говорило. Мало ли у владельца фирмы за день деловых встреч. Но совпадения слишком легко составлялись в звенья одной цепи. Вслед за любовницей Мармелад еще раз сопоставлял факты. Картина получалась тревожной. Если все сказанное оказалось бы правдой, это означало, что Владимир Петрович Колесников теперь играл на опережение. А это разрушало все планы.

Странно, но сделанные выводы еще больше возбудили Мармелада. Он в очередной раз пробежался руками по телу женщины. Задержавшись на бедрах, поднял руки повыше. Расстегнул пуговичку, затем молнию на джинсах любовницы.

Клементина повернулась спиной. Чуть прогнувшись в пояснице, прижалась к мужчине и шагнула к дивану. Но вместо, того чтобы лечь на него, вытянула руки. Они уперлись в спинку дивана, а пальцы с длинными ногтями впились в обшивку. Обернувшись, она посмотрела в глаза любовнику. Мармелад, тяжело дыша от возбуждения, снял с нее джинсы.

— Ложись, — просипел он.

— Нет. Давай сделаем это так, — облизывая пересохшие губы, прошептала Клементина еще больше прогнувшись в пояснице.

Разогретый видом женских прелестей, Мармелад тихонько зарычал от возбуждения. Со стороны любовники могли показаться обезумевшей парой животных в период весеннего гона, так яростно и ненасытно было их соитие.

Опустив голову, Клементина содрогалась от резких толчков, когда Мармелад входил в нее. А он работал, словно отбойный молоток, выпуская наружу всю свою звериную энергию. Дойдя до кульминации, оба зашлись в полустоне. И рухнули на диван.

Утомленная Клементина вскоре задремала. Мармелад, лежа рядом, уставился в потолок. Бегающие по нему блики казались бандиту отражением зажженных автомобильных фар. Мармелад помотал головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Разбуженная Клементина приподнялась.

— Что случилось?

— Спи, котик. Ничего не случилось.

— А… — полусонно протянула она. — Я думала, ты что-нибудь хочешь сказать.

Мармелад ласково убрал прядь волос, упавшую ей на лоб, и спокойно произнес:

— Зачем пустые базары разводить? Скоро все узнаем. Тогда и потолкуем, с кем надо.

Подняв руку, бандит посмотрел на часы. Стрелки равнодушно отсчитывали бег времени. До встречи, которую Картон назначил следователю по требованию Мармелада, оставалось еще несколько часов. Изготовитель фальшивок всячески отнекивался, старался увильнуть.

Мармелад недвусмысленно пригрозил:

— Удумаешь слинять из города — завалю, как свинью. Мои ребята присмотрят за тобой. Не вздумай сорваться, бумажная душонка.

Сникший изготовитель фальшивок, не успевший вовремя исчезнуть, робко сказал:

— Я сведу тебя со следаком. Но, когда все закончится, уеду. Устал. Подлечиться пора. Нервы сдавать стали. Руки дрожат. Теряю профессиональные навыки.

Тогда эта почти детская уловка рассмешила Мармелада до слез. Он потрепал Картона по щеке и ласково, словно воспитатель в детском саду, произнес:

— Куда ты от нас денешься? Мы тебя и подлечим, и успокоим. Если станешь сильно волноваться, крепко успокоим. Никакие лекарства не понадобятся. Будешь отдыхать на атласной подушке, в белых тапочках, в лакированном номере на одного человека, а наверху станут бабочки порхать, и бомжи на могильной плите бормотуху кирять. Заметив, как побледнел изготовитель фальшивок, Мармелад ободряюще хлопнул его по плечу: — Не напрягайся. Пошутил я. Ты только сведи меня со следаком, а дальше делай, что хочешь. Без тебя разберемся.

В присутствии Мармелада перепуганный Картон связался со следователем. В трубку нес какую-то ахинею, намекая на наличие важной информации о готовящемся преступлении. Картон лгал самозабвенно, посматривая на главаря банды. Тот лишь одобрительно усмехался. Следователь сам шел в расставленные сети.

Иногда Мармелад удивлялся человеческой глупости, не имевшей предела. От бормотания вспотевшего Картона за версту несло махровым бредом, на который мог купиться только полный идиот или тупой как валенок человек. Что собой представлял следователь Геннадий Семенович Петрушак, предстояло разобраться на месте.

Время тянулось мучительно медленно. День казался вечностью. Собственное расследование Жигана зашло в тупик. Он позвонил нескольким старым знакомым из криминального мира, но о Мармеладе никто ничего не знал. А если и знал, то предпочитал держать язык за зубами. Колесников тоже не звонил. Лишь иногда в квартиру с фикусами наведывался Филимон. Приезжал усталый, доставал бутылку водки и просил составить компанию.

— Что-то муторно у меня на душе, — признавался дружок, затравленно озираясь вокруг.

— Ты себя не трави. Лучше делом занимайся. Почему Колесников молчит? — разливая водку, заметил Жиган.

Филимон лишь пожимал плечами:

— Решает. Он — шеф. Ему виднее.

— Близорукий какой-то твой шеф, — с легкой укоризной говорил Жиган.

— Какой есть, — влив в себя водку, отвечал Филимон.

Выпив, приятель, втянувший Жигана в это грязное дело, становился разговорчивее. Рассказывал о проблемах Колесникова с дочерью, о муже Клементины, явно затаившем обиду на тестя, о полукриминальной карьере самого Колесникова.

Жиган внимательно слушал. На ум ему приходило изречение какого-то ветхозаветного мудреца. Изречение гласило: «Никто не бывает к нам так жесток, как самые близкие люди». Мудрец выражался фигурально, имея в виду не конкретную жестокость, а невнимание, требовательность и неосознанную жестокость родственников. Но в случае Колесникова мудрость могла иметь прямое значение. По мере того, как Жиган узнавал все больше и больше подробностей, его интерес к родственникам Владимира Петровича возрастал день ото дня.

Опустошив бутылку, Филимон уходил, а Жиган прокручивал в памяти услышанное и возвращался к своим раскладам.

«Нельзя сидеть, сложа руки, — размышлял он. — Надо попробовать зайти с другого конца. Кто-то же скупает эти тачки. Вывозит их из Москвы. И где-то паленым тачкам перебивают номера. Значит, надо попытаться найти перекупщика и мастерскую. Но где их искать?»

Он подходил к окну. Над многомиллионным городом-монстром зажигались первые звезды. Город встречал приближающуюся ночь мириадами огней, неоновыми сполохами реклам, сиянием подсветок зданий и статуй. Город не хотел тонуть во мгле.

Всматриваясь в вечернюю синь, Жиган курил сигарету за сигаретой. А за два квартала от него в пустой однокомнатной квартире так же всматривалась в надвигающийся мрак молодая вдова…

Как это часто бывает в жизни, одна роковая случайность, цепляясь за другую, тащит третью, третья — четвертую, и вот уже случай с неотвратимостью снежной лавины поворачивает человеческую судьбу вспять.

В один из воскресных дней Вера Хохлова, гуляя с друзьями по парку, заглянула в тир. Тогда Вера впервые и взяла оружие в руки. Пневматическая винтовка не показалась ей ни тяжелой, ни чужой. Скорее наоборот. Она ощутила сладкое, щемящее чувство, будто прикоснулась к нежному и любимому существу. Прицелившись, Вера плавно нажала на спусковой крючок, и жестяная мишень в дальнем углу тира, жалобно всхлипнув, кувыркнулась и повисла вниз головой. Девушка снова прицелилась, выстрелила, перезарядила винтовку, прицелилась, выстрелила… — и так, пока не закончились свинцовые пульки. Когда Вера наконец отложила винтовку, десять жестяных фигурок — по одной на выстрел беспомощно свисали на противоположной стене тира.

— Ну, ты и снайпер! — одобрительно загудели ребята за спиной, — прямо ворошиловский стрелок.

До сих пор парни не обращали на нее внимания, считая некрасивой. И вдруг все в их школьной компании изменилось. Мальчишки оживились и с нескрываемым любопытством рассматривали ее, словно увидели впервые. Их подружки молча переминались с ноги на ногу, ревниво переживая чужой успех.

— Пошли отсюда, — сказала тощая блондинка с вертлявым задом, схватив своего парня за руку и потащив к выходу. — Можно подумать, других занятий нет, как только стрелять по банкам!

Вера будто не слышала, не в силах оторвать взгляд от черного, гладкого ствола. Этот холодный предмет казался ей живым, родным и чутким, понимающим ее с полуслова. Сейчас ей больше всего на свете хотелось снова прижаться щекой к прикладу.

Старик за стойкой тира, до сих пор безучастно наблюдавший за происходящим, поднялся и, прихрамывая, подошел к посетителям. Его желтое в глубоких морщинах лицо напоминало восковую маску. Казалось, сама смерть смотрит на мир его глазами, усталыми глазами вохровца, которому приходится доживать свой век, влача жалкое существование в городском парке.

— Удивительно! — низким, охрипшим голосом произнес хозяин тира, наклонившись к Вере.

— Удивительно? — переспросила Вера, отводя глаза.

— Да, конечно! Неужели ты не видишь, как оно тянется к тебе? Оружие, оно, как живое.

Девушке стало почему-то страшно от таких слов. В душе шевельнулось недоброе предчувствие, будто это был решающий момент в ее жизни.

— Но я никогда прежде не стреляла, — сказала Вера.

— По большому счету, это не важно. Опыт сам по себе не может заменить настоящего чувства, а умение метко стрелять ничего не стоит, если нет страсти. Человек, придумавший аркебузу, был поэтом, переложившим стихи на язык пороха. Когда рассеялся дым от первого выстрела, мир стал совершенно иным.

— И что же изменилось?

— В мире стало меньше зла. — В бездонных глазах хозяина заплясали холодные, голубые искорки; неуловимым движением руки он вдруг положил перед Верой лист бумаги с мишенью. — Доплати еще немного, и ты сама сможешь в этом убедиться.

Десять выстрелов прозвучали один за другим.

— Неплохо, — сказал старик, отдавая Вере мишень. — Три девятки. Может, попробуешь еще?

Пока мальчишки выгребали из карманов мелочь, чтобы купить новую мишень и партию пулек, Вера стояла, не смея пошевелиться. Но стоило ей снова взять винтовку, как все в одно мгновение изменилось. От скованности не осталось и следа. Выстрел за выстрелом она вгоняла пули в мишень. Ее приятели замерли, предвкушая необычное.

Когда смотритель тира, прихрамывая, доплелся до бумажного листка на стене, он долго возился с мишенью, щурился, разглядывая ее на свет и бормоча что-то себе под нос. Наконец старик вернулся к стойке, где его с нетерпением ждали.

— Десять из десяти, — прохрипел он, протягивая листок девушке, и добавил: — Это талант.

— Талант убивать! — с ненавистью бросила тощая подружка и скривилась в злобной усмешке.

Последние слова прозвучали как приговор. Оттолкнув оружие, Вера бросилась к выходу. Почти до вечера бродила по аллеям парка, не замечая гуляющих, не слыша музыки. Только вернувшись домой, обнаружила, что все еще сжимает в руке злополучный клочок бумаги с мишенью.

Прошло две недели. Все, что произошло в тире, теперь казалось ей сном, наваждением. В то же время она помнила, какое испытала чувство, впервые взяв в руки винтовку. Состояние душевного смятения закончилось после визита к директору школы.

Веру вызвали прямо с урока. Идя по коридору, она терялась в догадках, что же могло случиться.

— Это и есть ваша Хохлова?! — с нескрываемым разочарованием произнес мужчина в коричневой замшевой куртке, похожий на французскую кинозвезду, поднимаясь навстречу Вере.

— Я же говорил, — подобострастно залепетал директор, с ненавистью глядя на Веру. — Видимо, ваш знакомый ошибся. Вряд ли это была та девочка. Будь у нас в школе такой талант, я бы давно знал. Нам не помешало бы иметь собственного Вильгельма Тел-ля. — Он захихикал.

От этого смеха Вере стало не по себе — словно смеялись над ней. Ей захотелось поскорее вернуться в класс.

— Я могу идти? — спросила она робко.

— Подожди секундочку, — остановил ее мужчина и представился: — Иван Артемьевич Чернов, тренер по стрельбе. Понимаешь, я ищу девушку, внешне очень похожую на тебя. Один мой приятель убежден, что она обладает феноменальной меткостью. Мне бы очень хотелось с ней встретиться. Если это на самом деле так, мы могли бы вместе попробовать развить эту способность в нечто большее, ну, ты должна понимать: для настоящего спортивного успеха одного таланта мало — нужны еще опыт, мастерство, выдержка…

— Напрасно вы ей это все объясняете, — недовольно буркнул директор. — У меня таких, как она, в школе две тысячи, и, поверьте моему педагогическому опыту, талантливы они только в одном — голову взрослым людям морочить, так что вряд ли вы найдете здесь своих будущих олимпийских чемпионов.

— Ну, а что, если это была я? — вдруг вырвалось у Веры.

Директор кисло ухмыльнулся. В его планы явно не входило спорить с ученицей, тем более при постороннем человеке.

— Возвращайся в класс, — произнес он и повернулся к девушке спиной, давая понять, что разговор закончен.

От обиды Вера едва не разрыдалась, но, почувствовав на себе взгляд незнакомца, усилием воли сдержала слезы и вышла из кабинета. На урок она не пошла, до перемены проплакала в школьном туалете.

Чернов встретил ее на выходе из школы. Он курил, опершись на капот своего «Форда», разглядывая галдящую толпу учеников, хлынувших из дверей с последним звонком. Увидев Веру, Чернов замахал ей рукой.

— Я боялся, ты не подойдешь, — произнес он, как только девушка поравнялась с ним, и тут же добавил: — Извини, если я тебя чем-то расстроил. Не думал, что ваш директор настолько не любит собственных учеников.

— Все нормально, — отмахнулась Вера.

— Вот и хорошо. Но мне все-таки хотелось бы продолжить нашу беседу Мне почему-то кажется, что ты как раз тот человек, которого я ищу. — Он бросил на девушку многозначительный взгляд и продолжил: — Есть только один способ проверить это.

— Какой?

— Садись, — Чернов распахнул дверцу автомобиля.

Как тогда в тире, ощущение необъяснимой тревоги вновь охватило Беру, и она замешкалась. Ей показалось, что сейчас, именно в это мгновение, решается ее судьба. Тренер воспринял нерешительность Веры по-своему.

— Не волнуйся. Со мной ты в полной безопасности. Мы подъедем к тиру, и ты покажешь, на что способна, а потом я отвезу тебя домой.

— А если окажется, что я не та, кого вы ищете, вы все равно подвезете меня? — съязвила Вера.

— Посмотрим, — улыбнулся Иван Артемьевич и пошутил: — В зависимости от того, насколько плохо ты отстреляешься. Запрыгивай скорее в машину, а то твои подружки прожгут во мне дырку, — добавил он, кивнув в сторону школы.

Девушка оглянулась. На опустевшем школьном крыльце стояли ее одноклассницы, а среди них блондинка, которая тогда в тире произнесла страшные слова: «талант убивать». Сна что-то сказала подругам, указывая в их сторону, и ее губы расползлись в ядовитой ухмылке. Вера даже издали ощущала ее испепеляющий, завистливый взгляд. Именно этот взгляд заставил Веру сесть в автомобиль совершенно незнакомого мужчины.

— Пристегнись, — кивнул Чернов на ремень безопасности, черной петлей свисающий рядом с креслом, и завел двигатель.

За окном «Форда» промелькнули школа, дома родного микрорайона, замелькали деревянные пригородные домики. Девушка сидела молча, не смея пошевелиться. Молчал и Иван Артемьевич, боясь показаться навязчивым. Полчаса пути показались Вере вечностью. Наконец они подъехали к серой кирпичной коробке без окон, внешне смахивающей на ангар какого-то завода. Кроме таблички «Тир» у входа, ничто не говорило, что это сооружение — спортивный зал олимпийского резерва. Вера и подумать не могла, что с этим местом у нее будут связаны несколько лет жизни.

Неприветливое снаружи, внутри здание показалось Вере фантастическим резервуаром, в котором чьи-то заботливые руки спрятали от посторонних глаз целый мир. Площадка для стрельбы напоминала скорее лужайку для пикника или грот в недрах глубокой пещеры, и была разительно непохожа на ту, где Вера впервые взяла винтовку. В кабинках замерли стрелки, каждый высматривал заветную цель в противоположном конце площадки. Время от времени под сводами тира слышались глухие хлопки выстрелов, после чего наступала звенящая, тягостная тишина.

К тренеру и его спутнице подошла темно-русая девушка в спортивном костюме, с длинным хвостом волос, заколотым на затылке.

— Жанна, — представилась она и, словно проверяя руку Веры на прочность, крепко сжала ее, после чего довольным тоном обратилась к Чернову: — Чувствуется хватка. Уверена, это о ней рассказывал дед.

— Сейчас посмотрим, — сдержанно ответил тренер. — А пока помоги нам с инвентарем.

Жанна задержалась еще на мгновение, с нескрываемым любопытством рассматривая Веру.

— Это моя лучшая ученица, — с гордостью сообщил Иван Артемьевич, когда Жанна ушла. — Честно признаться, именно она настояла, чтобы я разыскал девчонку, так поразившую воображение старика. Он — дед Жанны. Работает в городском тире и все уши прожужжал внучке о школьнице, которая выбивает десять из десяти.

Вскоре Жанна вернулась, неся винтовку.

— Главное — не волнуйся, — ободряюще бросила девушка Вере, протягивая оружие. — В стрельбе важно собраться, и тогда все получится само собой. Просто соберись.

В эту минуту воскресный день в городском парке показался Вере далеким прошлым — чем-то, что случилось с ней еще в той, прежней, жизни. Винтовка больше не оттягивала девушке руки. Вера привычно, словно всегда занималась стрельбой, встала в отведенную ей кабинку, медленно поднесла приклад к плечу, подержала несколько секунд в воздухе, потом прижала к себе, прицелилась и нажала на спуск. Десять раз она то опускала, то поднимала винтовку.

Первое, что поразило Веру, когда она сняла защитные наушники, была тишина — такая, как если

бы все соседние секторы вымерли. В томительном ожидании прошло несколько минут. Вере стало по-настоящему страшно, когда вдруг она услышала голос Ивана Артемьевича:

— Пешком сегодня ты домой не пойдешь, это точно!

…Так стремительно началась спортивная карьера Веры Хохловой.

Баба Катя, заменявшая Вере мать, сперва была категорически против. Ей, учительнице литературы, воспитавшей сироту-внучку, казалось ненормальным, что ее девочка займется стрельбой. От одной мысли, что Вера будет прикасаться к оружию, у бабы Кати начинался приступ мигрени, и ни слова Чернова о том, что у девушки талант к стрельбе, ни просьбы самой Веры не могли ее переубедить. Но Жанна, ставшая к этому времени лучшей и, к слову, единственной настоящей подругой Веры, нашла способ преодолеть бабушкины страхи. Что она там рассказала на кухне за чашкой чая бабе Кате, для Веры навсегда осталось тайной. Что-то о несчастной любви и преданных чувствах и о том, что спорт — лучшее лекарство от сердечных потрясений, которые в столь раннем возрасте могут иметь необратимые последствия. Бабуля внимала этой белиберде, затаив дыхание.

Теперь у Веры был плотный распорядок дня. Школу она старалась не пропускать, хотя директор стал с некоторых пор к ней особенно благосклонен. Учеба больше не была девушке в тягость, она просто ее не замечала. Вместе с последним звонком выскальзывала на улицу, чтобы успеть на маршрутный автобус, и мчалась к тиру, где ее ждали Зернов и Жанна. С этого момента начиналась ее настоящая жизнь.

Глядя на худую, небольшого роста девчонку с простодушным деревенским лицом, тренер только диву давался откуда у нее такой сверхъестественный талант попадать точно в цель. На фоне женственной, грациозной Жанны, которая в свои шестнадцать даже с винтовкой выглядела соблазнительно, Вера была больше похожа на некий неуклюжий, хитроумный механизм, Ее движения — то резкие, почти нервные, то медлительные, будто во сне, иногда доводили Чернова до бешенства, но он сдерживался, зная, что на прицельность огня это никак не влияет.

Стрельбу по мишеням Вера воспринимала, как нечто самодостаточное, не задумываясь, что из оружия можно стрелять по живым целям.

Несмотря на уникальные способности, на спортивный Олимп Вера Хохлова поднималась не спеша. Сначала выиграла несколько городских, петом областные соревнования, заняла призовое место на универсиаде, сдала на разряд. И вдруг все закончилось — так же внезапно, как и началось. Первая громкая победа на соревнованиях в Праге стала для Зеры последней.

В Чехию они с Жанной ехали бесспорными фаворитками, причем большинство специалистов, внимательно следивших за рейтингами молодых спортсменов, отдавали предпочтение Вере. И она блестяще оправдала самые смелые прогнозы, поразив всех виртуозностью стрельбы и получив золото, обогнав на одно место подругу. Безразличная до сих пор к успеху, она вдруг с удовольствием ощутила теплые лучи славы.

Возвращение было кошмарным. На обратном пути, в вагоне, Чернов открыто сказал Вере, что федерация дала на их школу одну путевку на отборочные соревнования для поездки на Олимпиаду, и она достанется Жанне. Впервые Вера позволила себе возразить тренеру.

— Это нечестно. Последний год я стреляю лучше Жанны.

— Что ты себе вообразила! — вспылил Иван Артемьевич, который накануне изрядно наотмечался в ресторанчике на Карловом Наместье в честь победы своих учениц. — Да ты Жанне в подметки не годишься. Она и представительнее тебя. По крайней мере, не будет стыдно перед столицей за лицо нашей школы, — он запнулся, увидев, как покраснела Вера; Чернов приготовился увидеть слезы, услышать крики, но вместо этого натолкнулся на ледяную, непроницаемую стену молчания.

А еще через два дня, уже дома. Вера заявила о своем уходе из спорта. Никакие уговоры, извинения, мольбы, даже угрозы не могли изменить ее решения. Она разом порвала со всем: со стрельбой, друзьями, мимолетной мечтой о славе. Исчезли с полок вымпелы и призы, опустел шкаф. Вера не отвечала на звонки Жанны, избегала встреч с Черновым, а осенью уехала в Москву, где и осталась. О стрельбе, которой она успела отдать несколько лет, девушка больше не вспоминала, словно вычеркнув эту страницу из своей жизни.

Размолвка с тренером и отъезд в столицу совпали для Веры с еще одним печальным событием: умерла ее любимая баба Катя. Вера осталась совершенно одна в мире, полном скрытой злобы и ненависти. Насколько мир несправедлив, Вере пришлось очень скоро убедиться, когда через месяц после похорон появился брат бабули вместе со своими отпрысками, до сих пор обходивший их дом стороной, и потребовал раздела оставшейся после сестры квартиры. Всегда такая заботливая и предусмотрительная, бабуля в свое время не догадалась оформить дарственную, уверенная, что проживет до ста лет, чтобы всегда присматривать за внучкой. Но судьба распорядилась иначе.

Сердечный приступ застал бабу Катю на улице, среди городской толчеи, в тот день, когда внучка в Москве сдала последний вступительный экзамен. Вера еще успела позвонить домой и поделиться радостной новостью, пообещав приехать через неделю. Бабуля, хотя и не признавалась, тяжело переживала разрыв внучки с Черновым и ее отъезд в Москву. Она всегда была женщиной неугомонной, на месте сидеть без дела не любила, да и не умела, и, услышав, что внучка поступила в институт, сразу отправилась на рынок выбирать подарок, на который давно копила деньги. Но волнения последних месяцев взяли свое: баба Катя потеряла сознание, возвращаясь домой, прямо на остановке, рядом с собственным домом.

Вера плохо помнила, кому и сколько платила денег, организовывая похороны, сквозь пелену слез, перед ней проплывали лица врачей, шоферов, священника, служащей ЗАГСа, каких-то бомжей с городского кладбища, подрабатывавших рытьем могил… Не было только Чернова и Жанны, они не пришли на похороны, хотя знали о случившемся. Жанна была занята подготовкой к Олимпиаде, а Иван Артемьевич ждал, когда Хохлова прибежит к нему за помощью и попросится обратно в команду, да так и не дождался. А потом появились родственники…

Вере нужно было возвращаться в Москву, начинался учебный год, а в городском суде ее родного города рассматривалось дело о наследовании имущества умершей Екатерины Хохловой. Накануне брат бабы Кати встречался на даче с судьей, которая должна была принимать решение, и нашел нужные аргументы в свою пользу. В результате Вера оказалась выброшенной на улицу с двумя тысячами долларов отступного за квартиру, где прошла вся ее жизнь. Родной город она покидала поздно вечером под холодным сентябрьским дождем, с обидой в сердце и твердым намерением никогда больше сюда не возвращаться. Последнее, что она успела разглядеть сквозь мутное вагонное стекло, была бегущая по перрону с букетом цветов Жанна. Вера плакала.

Со временем все как-то наладилось. В Москве Вера сперва моталась по студенческим общежитиям, пока на третьем курсе не нашла комнату в Долгопрудном, которую снимала с еще двумя студентками. Главным ее имуществом был «Пентиум» — по тем временам предел мечтания любого программиста, — купленный на квартирные «отступные». Ее внезапное увлечение компьютером было вызвано не столько учебой, сколько желанием вернуть утраченный мир, в который можно уйти с головой, спрятаться от предательства и подлости. Если к стрельбе у нее был прирожденный талант, то программистом она стала от безысходности и внутренней опустошенности. Теперь день и ночь Вера просиживала перед мерцающим голубым экраном, выстукивая пальцами по клавишам барабанную дробь и стараясь не замечать недовольные взгляды соседок. В конце концов, устав бороться с Верой, те отгородились от нее шкафом с ширмой и незаметно подсовывали подруге квитанции за свет. Девушка не обижалась. Она с готовностью отдавала деньги за электричество, добавляя еще на покупку продуктов, благо программисту в Москве всегда можно найти, пусть и небольшой, приработок, и в деньгах девушка практически не нуждалась.

С Владом они встретились случайно. Он зашел на огонек к одной из Вериных соседок по комнате, с которой познакомился накануне в электричке, а вместо нее обнаружил за ширмой хрупкое, взъерошенное существо с синими разводами под глазами. Их первый разговор состоял из коротких, как удар по клавишам, фраз. Вера разговаривала с парнем, не отрываясь от работы. Так и не дождавшись своей знакомой, Влад удалился. На следующий день он уже пришел за Верой и почти силой вытащил ее на прогулку в парк, Беседа не клеилась. Девушка все больше молчала и в задумчивости ворошила ногой опавшую листву, будто не замечая своего спутника. Но постепенно пестрые краски осенней аллеи вернули Вере почти утраченное ощущение реальности, на словно очнулась после долгого тяжелого сна и, оглядевшись, с удивлением обнаружила себя прохаживающейся по парку вместе со смуглым мужчиной неопределенного возраста. После нескольких встреч Влад предложил Вере выйти за него замуж.

Это с самого начала был брак по расчету. Оба сделали шаг навстречу друг другу, надеясь получить мелкую выгоду. Влад зарабатывал на жизнь починкой подержанных автомобилей и искал женщину, которая согласилась бы ждать его каждый раз, когда он задерживался в своей мастерской, колдуя над очередной грудой металлолома. Тихая и безропотная Вера как нельзя лучше подходила на эту роль. Соседки по комнате злословили, дескать, рядилась под дурочку, а пристроилась лучше всех — нашла москвича с квартирой.

Настоящее чувство появилось не сразу, и, на первый взгляд, любовь Веры и Влада скорее была привязанностью, чем серьезным влечением. Но это была привязанность особого сорта. Она напоминала привычку дышать: что-то, о чем почти не задумываешься, не замечаешь, но задержи дыхание — и все остальное покажется никчемным и пустым. Буднично и незаметно, без сентиментальных признаний, они слились в одно неразделимое целое, хотя каждый продолжал думать, что способен существовать независимо от другого. Однако этой иллюзии суждено было развеяться самым трагическим образом.

Вера по-прежнему просиживала целыми днями перед компьютером, но теперь не из-за стремления убежать от окружающего мира, а потому что ощутила талант к программированию, как прежде — к стрельбе. О своем прошлом она старалась не вспоминать: ни о маленьком городке, где прошло детство ни о погасшей на взлете карьере в большом спорте и забытых друзьях, ни о подлости людей одной с ней крови. Не могла да и не хотела забыть только бабу Катю.

И все же прошлое не хотело отпускать ее, и однажды вечером пронзительно зазвонил телефон. Первой мыслью было: что-то случилось с мужем. Накануне он поехал по делам в Орел. С трудом сдерживая волнение, Вера взяла трубку и услышала женский голос еще из прежней жизни:

— Привет.

— Привет, — пролепетала она растерянно. — Кто вам нужен?

Говорившая на мгновение замешкалась, словно подбирая слова

— Не узнала? Ну, значит, буду богатой! — На том конце провода натянуто засмеялись.

— Жанна? — словно камень свалился с души. Вера обрадовалась, снова услышав подругу. — Ты где?

— Пока еще в Москве, но ненадолго. Пустишь переночевать?

— Приезжай. Только запиши адрес, — Вера приготовилась диктовать, но Жанна сказала.

— Не нужно, я знаю твой адрес. — И не дожидаясь вопроса Веры, добавила — Встретимся, все расскажу.

Меньше чем через полчаса подруга уже стояла на пороге квартиры Веры со спортивной сумкой через плечо и огромным пластиковым пакетом в руках, наполненным всевозможной снедью.

— Честно признаться, с детства не могу избавиться от чувства голода: как недоедала на тренировках, так до сих пор постоянно хочу есть, — пошутила Жанна, выкладывая на стол содержимое пакета. — Одно хорошо, времени нет отъедаться, а то запросто стала бы толстухой.

Жанна кокетничала. За несколько лет, что прошли со дня их последней встречи, она не утратила своей привлекательности. Изменилась только прическа — вместо длинных волос Жанна носила короткую стрижку. Да еще в глазах появилась усталость.

Подруги просидели за столом до утра, потягивая за женской неторопливой беседой «Метаксу». Прошлые обиды теперь показались Вере ничтожными и глупыми, особенно на фоне счастливой и спокойной жизни с любимым человеком; и она с удовольствием делилась своим счастьем.

Жанна, наоборот, о себе рассказывала мало, на все расспросы о работе и семье отшучивалась или отвечала уклончиво, невпопад, словно пытаясь что-то скрыть. Только однажды обмолвилась, что узнала о Вере через одного знакомого полковника из службы безопасности.

— Откуда у ФСБ мой адрес? — удивилась подружка, на что Жанна лишь пожала плечами.

— Видимо, оттуда же, что и мой. Существует своеобразная система контроля над вчерашними «звездами». Бывшие спортсмены относятся к группе повышенного риска, в смысле криминальной карьеры, поэтому некоторые из них, даже уйдя из спорта, остаются в поле зрения спецслужб.

Вера хотела было расспросить поподробней о таинственном полковнике и о том, что его связывает с бывшей чемпионкой России по стрельбе, но удержалась, посчитав подобное любопытство чрезмерным, и вместо этого поинтересовалась тренером. Оказалось, что Иван Артемьевич благополучно переехал в Сидней и теперь трудится на ниве австралийского сперта.

— Писал, у него там большие перспективы, вплоть до национальной сборной. Меня к себе звал, — сказала Жанна и вдруг добавила: — Про тебя спрашивал… Он сильно переживал твой уход. Говорил, глупо все получилось и второй такой, как ты, ему не найти.

— Ну, Австралия большая, пусть поищет, — как ни странно, успехи тренера не произвели на Веру никакого впечатления. — Винтовки я больше в руки не возьму, — сказала она как отрезала.

— Если бы это от нас зависело, — Жанна грустно улыбнулась и замолчала, словно вспомнив о чем-то, чего не расскажешь даже лучшей подруге.

Под утро, часов в пять, Жанна ушла, оставив пустую бутылку из-под коньяка, пепельницу, до краев наполненную окурками, и некий странный предмет. Это была туба, похожая на футляр для хранения чертежей. Жанна так и не сказала, где ее искать, бросив на прощание:

— Спрячь эту вещицу на антресоли. Пусть полежит до лучших времен Я улетаю за границу. А это негабаритный багаж. Могут возникнуть проблемы на таможне и в самолете — Жанна загадочно усмехнулась и добавила: — буду в Москве — загляну.

Этот нежданный визит оставил у Веры странное ощущение; такое бывает после внезапно оборвавшееся я тяжелого сна, когда просыпаешься с тягостным чувством и не знаешь, чем все закончилось: превратился ли твой сок в кошмар или завершился счастливой развязкой. Тубу, оказавшуюся на удивление тяжелой, Вера положила на антресоли, нависавшие над входной дверью.

После ухода подруги тревожные мысли не покидали Веру до самого вечера. Она снова начала волноваться за мужа. Работа не шла. Чтобы хоть немного отвлечься, женщина включила телевизор. Какое-то время сидела, бездумно перещелкивая каналы на пульте, как вдруг внимание ее привлек репортаж с места очередного заказного убийства. Передавали местные новости. На экране мелькали чьи-то лица, диктор за кадром безразличным тоном перечислял криминальные «заслуги» покойного; тело, завернутое в черный пластиковый пакет, на фоне роскошной виллы в венецианском стиле показывали несколько минут крупным планом в разных ракурсах, — так, чтобы в кадр попадала и часть построек, скрытых в свое время от любопытных взглядов высоким, непроницаемым забором.

Вера не сразу поняла, что убитый был «вором в законе», «авторитетом», но хорошо запомнила сообщение в самом конце репортажа о том, что погибшего, по предварительным данным следствия, расстреляли из снайперской винтовки с противоположной стороны озера, на котором находилась вилла. Вера еще подумала, что в Москве не так много стрелков, способных попасть с такого расстояния.

«Я бы могла, — внезапно пронеслось в голове, — Жанна тоже. Только мы никогда не стали бы…»

В этот момент ключ в замке повернулся и Вера, выключив телевизор и отшвырнув пульт, бросилась босиком в коридор встречать мужа…

С некоторых пор бизнес Влада стал процветать. Автомастерская потихоньку разрасталась, превращаясь из кустарного промысла в преуспевающее предприятие с достаточно стабильным доходом. Нельзя сказать, что Влад приносил шальные деньги, но их стало значительно больше, чем он зарабатывал прежде. Однако достаток имел и обратную сторону. Супруг стал каким-то дерганым. Его часто поднимали ночью. Он уезжал в мастерскую, пропадая там сутки напролет. Домой возвращался с деньгами, которые брезгливо бросал в ящик стола.

Вера нечасто бывала в мастерской. Но именно там видела людей, с которыми Влад вел дела. Двоих из них — азиата с обожженной физиономией и русского со смешным прозвищем Мармелад — она хорошо запомнила. Запомнила потому, что они разговаривали с ее Владом, как с рабом.

Однажды муж вернулся домой весь избитый. В милицию не стал обращаться. Заперся на кухне и в одиночестве пил водку. Такого прежде не случалось. Потом Влада долго выворачивало наизнанку. Он плакал и блевал, а Вера носилась вокруг него не в силах помочь. В полупьяном бреду Влад рассказал, что поддался искушению. В его мастерской перебивали номера на краденых автомобилях. Тачки забирал киргиз по прозвищу Малахай, а поставку осуществляли люди Мармелада. Сам Мармелад, по словам мужа, был настоящим дьяволом во плоти.

Надо завязывать с этим гнилым бизнесом.

Прости меня, Верочка, — всхлипывал он. — Они страшные люди. И не оставят нас в покое.

Их жизнь в одно мгновение могла превратиться в ад. С этого момента судьба Веры Хохловой стала цепью катастроф. Омутом, затягивающим в бездну. Она ничем не могла помочь мужу. А тот обещал самостоятельно разобраться со своими проблемами.

Какое-то время ничего не происходило. Судьба словно замерла, как кобра перед броском. А потом нанесла удар…

Труп Влада нашли в лесополосе приехавшие на пикник. Перед смертью мужа пытали. Вера опознала Влада по шву после аппендицита и большой родинке под левой лопаткой. Лицо его превратилось в сплошную фиолетовую вздувшуюся массу со сломанным носом и щелочками вместо глаз. Хоронить мужа пришлось в закрытом гробу.

Через неделю после похорон Вера приехала в мастерскую. Там уже хозяйничали другие люди. Из служебной каморки, где Влад обычно пил кофе, вышел кривоногий киргиз, разодетый, как темнокожий сутенер из голливудских фильмов. Поигрывая золотой цепью, заявил:

— Слушай, соска. Не порть себе жизнь. Ты еще молодая. Найдешь себе какого-нибудь бычка. Он сделает тебе деток, и жить будете долго и счастливо. Забудь о мастерской, не то у кладбищенских работников появится очередной заказ.

Следом за киргизом с пачкой бумаг в руках вышел Мармелад. Он критически окинул взглядом молодую вдову, переглянулся с киргизом и подошел к Вере.

— Забудь сюда дорогу, — тихо процедил он. — Считай, что тебе повезло…

Больше он не сказал ни слова. Но у Веры болезненно сжалось сердце. Она впервые столкнулась с преступным беспределом. Раньше только читала о нем в разделах криминальной хроники. Сейчас эта страшная машина могла затянуть и ее в свои жернова.

Повернувшись, Вера, словно сомнамбула, впавшая в летаргический сон, вышла из мастерской.

Следователь, которому Вера высказала свои подозрения, пообещал разобраться. При очередной встрече с какой-то непонятной радостью сообщил, что мастерская переписана на компаньона Влада. Никакого киргиза и тем более субъекта по прозвищу Мармелад работники мастерской не видели. Следователь посоветовал Вере показаться медикам, попринимать успокоительные, а может, даже пройти курс лечения в стационаре.

— Я разделяю ваше горе. Но органы не всесильны. Мы ищем убийц. Постараемся сделать все возможное, чтобы справедливость восторжествовала, — пообещал похожий на молочного поросенка упитанный служи гель закона.

В опустевшей квартире молодая вдова не находила себе места. Вере казалось, что жизнь ее закончилась. Она с удивлением обнаружила, что на всем белом свете у нее никого не осталось. Она ни с кем не могла поделиться своим горем. Чтобы окончательно не сойти с ума, Вepa пыталась заняться работой, по три раза на день делала уборку, часто ездила на могилу к мужу.

Однажды возвращаясь с кладбища, Вера спустилась в метро. Было уже поздно. Редкие пассажиры занимали места в вагонах. Вера села рядом с пожилым мужчиной в мятой шляпе. Мужчина достал из пакета газету. Внимательно прочел заголовки на первой странице. Перевернул несколько страниц и задремал. Газета лежала у него на коленях. Вера скосила глаза. На развороте увидела фотографию Жанны. Подруга была изображена в странном ракурсе. Шея неестественно вывернута, глаза закрыты. Вера осторожно взяла газету у дремлющего пассажира и так и впилась в набранный жирным шрифтом заголовок, сообщавший о таинственной смерти бывшей спортсменки, подозреваемой в связях с русской мафией, осевшей на французском Лазурном берегу.

Корреспондент «Московского комсомольца» сообщал, что Жанна Лакова была найдена задушенной в ванной комнате арендованного особняка. По данным газетчиков, девушка могла выполнять роль киллерши экстра-класса. Ее смерть при таинственных обстоятельствах могла быть вызвана войной, разгоревшейся накануне между двумя могущественными группировками, чье влияние уже давно вышло за пределы России.

Вера не помнила, как добралась до дома. В полном изнеможении рухнула на диванчик в прихожей. Постепенно пришла в себя, принесла из комнаты стул и забралась на антресоли. Покрытый пылью футляр лежал на месте. Вера отщелкнула замки и разъединила тубу. Сделала она это неловко и поспешно, но из футляра ничего не выпало. Тогда Вера осторожно заглянула внутрь. Поочередно достала закрепленные в держателях детали. Руки вдовы сами собой составляли детали в единое целее. Вера даже не напрягала ум, чтобы состыковать их. Ствол сам укладывался в цевье, а к ним примыкали механизм затвора и приклад из синтетических материалов. Последними из футляра появились оптический прицел с электронной системой наведения и магазин с десятью патронами «Манлихер». Выпрямившись, Вера увидела в зеркале женщину, сжимающую в руках снайперскую винтовку системы «Зиг-Зауэр».

Оружие приятно холодило ладони. Глаз оптического прицела мягко отсвечивал прозрачной линзой с нанесенными делениями. Вера дотронулась до затвора. Механизм плавно подался вперед, как бы захватывая из непристегнутого магазина патрон. Ставшие вдруг сильными руки подняли винтовку. Вера положила палец на спусковой крючок и медленно нажала. Боек негромко щелкнул.

Когда Вера опустила оружие, из зеркала на нее смотрела женщина, готовая мстить.

Озеро, окруженное сосновым бором, сверкало водной гладью в лучах полуденного солнца. Денек выдался на славу. Почти южный зной прогрел воду до температуры парного молока. Этим летом все живое или стремилось укрыться в теньке, или искало спасительной прохлады у воды.

Малахай со своей командой не был исключением.

Сегодня наркоделец с группой приближенных развлекался на лоне природы. Они оккупировали частный пляж, на котором не было посторонних. Когда-то в сосновом бору располагался пионерский лагерь. Теперь от лагеря остались только раздевалки на берегу и несколько дощатых домиков в сосновом бору. Но и им оставалось жить недолго.

Новый владелец обустраивал элитную зону отдыха с размахом. Вместо летних домиков пионеров и их воспитателей возводились уютные коттеджи со всеми благами цивилизации. Прямо на берегу предполагалось построить развлекательный комплекс, небольшой ресторан, казино и тренажерный зал. Для тех, разумеется, у кого тугой кошелек. Дело имело неплохие перспективы. Новая российская элита устала шастать по заграницам. Отдых в родном отечестве становился все более популярным. Долю в этом бизнесе имел и Малахай.

Часть денег от продажи наркоты уходила на историческую родину. Надо было платить поставщикам и перевозчикам. Но львиную долю доходов киргиз планировал вкладывать здесь, в России. Азиатские просторы взрывоопасны и не годятся для долгосрочных проектов. Кроме того, там с незапамятных времен все поделено между кланами, баями, ханами — попросту говоря, между племенными вождями, которые теперь называются президентами.

В России Малахай чувствовал себя отлично.

Безграничный рынок поглощал любое количество дури. Объемы поставок росли. Соответственно росли и доходы киргиза.

Но сегодня Малахай не думал о делах.

Сидя под полосатым тентом, он смотрел на резвящихся в воде девушек. Четыре длинноволосые блондинки с ногами от ушей плескались в озере, словно русалки. Визжали, бегали, поднимая тучи брызг и посматривая в сторону киргиза. Но в данный момент еще больше, чем девушки, Малахая интересовал готовящийся плов.

Сидевший рядом с наркодельцом мужчина с физиономией, изрытой оспинами, тоже смотрел на девушек. Помощника, за привычку носить круглые черные очки, звали Крот. Он отвечал за транспортировку наркотиков и охрану груза. Работа у Крота была нервной и опасной. Приходилось проявлять недюжинную смекалку, чтобы обеспечить бесперебойную поставку дури. Даже у озера он не мог до конца расслабиться и то и дело возвращался к разговорам о делах. Сейчас Крот пытался обсудить новый способ транспортировки героина.

— Слушай, Малахай, тут один чудик мне идею подкинул, — неторопливо цедил Крот, посматривая на особо резвую блондинку с аппетитно вздрагивающей грудью.

На девушках были только трусики.

— Что за идея? — лениво переспросил наркоделец.

— Провезти герыч в ацетоне.

— То есть?

— Растворить груз в ацетоне, закачать в цистерну, оформить накладные, как положено, и притаранить бочку в Москву. Здесь ацетон выпарим, а в осадке останется чистый герыч. Надежно и удобно. Ни одна собака ни унюхает. И партию солидную протащить можно.

Малахай, налив джина, разбавил его капелькой тоника. Выпив, облизнул полные, неестественно синие губы и отодвинулся подальше под тент. На солнце старые ожоги давали о себе знать. Посмотрев на Крота, он спросил:

— Задолбали курьеры?

— Задолбали, — признался Крот, снимая очки. — Недавно у одной сучки презерватив с герычем прямо на таможне в желудке лопнул. Она у таможенной стойки с копыт свалилась. А я предупреждал, чтобы не жадничали. Человеческий желудок не безразмерный. В общем, курьерша загнулась, а товар пропал.

Наркоделец почесал волосатую грудь, украшенную витой золотой цепью с подвеской в виде исламского полумесяца, и, пожевав губами, огорченно произнес:

— Да, достача. Бабу не жалко. У них тут плодятся быстро. Еще нарожают. Да и смерть у нее была легкой и приятной. Так бы загнулась на хлопковых полях от пестицидов, а так откинулась в аэропорту и еще на самолете успела прокатиться. Но вот насчет твоей идеи стоит покумекать. Забойная мыслишка.

Принесли миски с пловом. Наркоделец немедленно запустил пальцы в дымящееся блюдо и, причмокивая, принялся с жадностью поглощать пищу — будто неделю не ел. Куски проглатывал целиком. Его живот на глазах раздувался, наплывая на шелковые трусы с фирменным логотипом «FILA».

Утолив голод, Малахай заорал:

— Музон врубите! Куколкам скучно!

Разухабистая российская попса привела проституток в полный восторг. Они принялись отплясывать, призывно вращая бедрами и жестами приглашая присоединиться к ним. Но Малахай не спешил. Подлил себе джина с тоником и потребовал еще порцию плова.

Крот, напротив, ел мало и то и дело таращился на пышнотелую девицу. Заметив это, пугана старалась изо всех сил. Сладострастно извивалась, демонстрируя округлые ягодицы под изящными трусиками.

Стараясь отвлечься, Крот закряхтел и передвинул свой стул поближе к наркодельцу. Придав лицу озабоченное выражение, сказал:

— Малахай, с тачками от Мармелада завязывать пора.

— Почему? — облизывая пальцы, спросил тот.

— Слишком приметные. Залетим рано или поздно. Эти тачки он тырит у известных людей. По-наглому. Так долго продолжаться не может.

Наркоделец согласился:

— Не может. Но понимаешь, Крот, на Востоке за эти тачки башляют в десять раз больше. И не потому, что тачки такие крутые, а потому что на них козырные людишки рассекали. В этом весь кайф — дать чада на «мерине» какого-нибудь комика, чья рожа не сходит с телевизионных экранов. Или поднять пыль на джипняке певички, чей голос звучит из каждого киоска, торгующего кассетами. Так что пока Мармелад толкает такие тачки, мы будем их брать. Это выгодно.

Прикрыв рот ладонью, Крот тихонько рассмеялся. Он представил себе дорогу, по обочинам которой растет чахлый саксаул, а на горизонте виднеется верблюжий силуэт, и водителя за рулем джипа, принадлежавшего некогда русской эстрадной звезде. Полный идиотизм. Вот до чего доводит тщеславие.

— Перед кем там понты гнуть, — не удержался он.

— Дурак ты, Крот. Восток — дело тонкое, — лениво пояснил Малахай. — Теперь большим гаремом никого не поразишь. Не те времена. А вот тачка Венегровой под задницей — это престижно. Русскую попсу ведь повсюду слушают. Ее звезд даже в кишлаках знают. Музыка, Крот, великая сила, — киргиз назидательно поднял палец, желтый от бараньего жира. — Америкосы музыкой и фильмами весь мир завоевали. Они и Советам хребет сломали, когда приучили молодняк штатовскую музыку слушать. Какую музыку слушаешь, под ту дудку и пляшешь, — выдал киргиз, не лишенный здравого смысла.

Крот, привыкший мыслить более конкретными категориями, наморщил лоб и, прополоскав глотку порцией спиртного, сказал:

— Не врубаюсь. Откуда в степи могут знать, на чьей тачке ты рассекаешь?

На что Малахай, снисходительно хлопнув его по плечу, с истинно восточной загадочностью изрек:

— Э…э… дорогой. Слухами земля полнится. В степи беспроволочный телеграф работает лучше, чем сети Интернета. От чабанов все можно узнать. Это Восток, Кротик, Восток… — Киргиз мечтательно зажмурился, словно стараясь вызвать в памяти образы далекой родины с порыжевшими под солнцем степными просторами.

Магнитофон надрывался, выдавая шлягер за шлягером. На компакте были собраны отборные хиты, сводившие с ума и провинциалов, и продвинутых жителей столицы. Наконец, настал черед прокричать свою забойную вещицу двум соплюшкам, умело имитирующим лесбийскую парочку. Девочки из дуэта, сделанного умными взрослыми дядями, знающими, как стрясти с народа деньгу, застонали про подростковую однополую любовь:

Консервативный Крот, уважавший блатной шансон и песни Михаила Круга, негромко выругался:

— Ковырялки мурзатые. Ноют, как у гинеколога на приеме.

— А ты к гинекологу ходишь? — поддел приятеля наркоделец

Крот пропустил насмешку мимо ушей, продолжая возмущаться лесбийским дуэтом:

— Уши в трубочку сворачиваются… Малахай, пусть эту муйню вырубят. Лучше птичек послушать, чем ботву мокрощелок.

Киргиз лениво перевалился на бок и поставил под ноги миску из-под плова. Сытно отрыгнув, подтянул сползшие трусы и вытер о них руки. Теперь внимание киргиза переключилось на девушек. Посмотрев на плещущихся нимф, Малахай обнажил в улыбке желтые зубы:

— Хороши лошадки.

— Хороши, — подтвердил Крот, почесывая промежность.

Жест не остался незамеченным. Плоская физиономия наркодельца расплылась в улыбке:

— Что, Крот, елдешка чешется? На кого запал?

Подельник признался. Сладко потянувшись, указал на понравившуюся путану.

— Вон та меня заводит. Убойная герла. Наверное, бывшая гимнастка.

Малахай, заложив руки за голову, подставил солнцу живот.

— Не знаю, какая она гимнастка, минет делает классно. Проверял самолично. Но, Крот, ты же знаешь, что этих мотыльков я для себя берегу.

— Надеешься всех четырех оприходовать? — засмеялся напарник.

— А как же! Ночь долгая. По разику каждой вдую, — уверенный в своих сексуальных способностях, хмыкнул киргиз.

Крот с сомнением покачал головой. Водрузив на нос круглые черные очки, сказал:

— Опять кокса нанюхаешься… Берегись, Малахай. Многим авторитетным людям это не нравится. Ты ведь серьезный бизнес ведешь. Оставь дурь для дураков. Надо форму держать.

Малахай давно баловался кокаином. Об этом многие знали, но только Крот мог открыто высказывать свое мнение. Поэтому сказанное им киргиз воспринял вполне мирно, сплюнул под ноги, встал и заявил:

— А я в форме. В отличной форме. Хочешь убедиться?..

— Ну, давай, — пожал плечами Крот и тоже встал.

— Сделаем три круга на водных мотоциклах по озеру. На спор — я приду первым.

— Идет. А на что спорим? — азартно хлопнут ладонью о ладонь, спросил Крот.

— На баб, — торжественно объявил Малахай.

— Всех четырех?

— Ну, одну на ночь какую-нибудь мне оставишь. На выбор, — прищурившись, произнес он.

— Нет проблем А что взамен: — переступая с ноги на ногу, словно застоявшийся жеребец, поинтересовался Крот.

Киргиз подумал и сказал:

— Продуешь — вякать про кокс сегодня больше не будешь. И штукарь баккарей за моральный ущерб отстегнешь.

— Ну ты и жлоб! На ровном месте бабки стрясти пытаешься, — захохотал Крот.

— Чего же зря рыб пугать! Задаром только на очке скакать годится А в остальном бабки надо на ходу рубить, — так же весело отозвался Малахай.

Предложение было с готовностью принято. Дельцы ударили по рукам. Спустились к пляжу, подошли к девушкам. Не заходя в воду, киргиз крикнул проституткам:

— Лапочки, сейчас состоятся гонки за вашу честь. Кто победит, тот вас и оприходует. Так что готовьтесь, милашки. Смотрите внимательно, как я Крота сделаю.

Подельник тихонько буркнул.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнул.

Девицы радостно заржали, словно лошади, которым насыпали овса в стойло. Особенно бурно отреагировала понравившаяся Кроту блондинка. Выпятив грудь с острыми сосками, пообещала:

— Мальчики, я отдамся победителю прямо на водном мотоцикле…

Собравшаяся на берегу толпа восторженно загоготала и зааплодировала.

Спорщики прошли к лодочной станции, где у деревянного причала, покачиваясь на мелкой волне, стояли водные мотоциклы. Выбрав машины для гонок, мужчины забрались на сиденья. Добровольцы вытолкнули аппараты на глубокую воду, и по сигналу с берега мотоциклы рванули с места.

Они помчались по синей глади озера, оставляя за собой белые бурунчики вскипающей воды…

Поднявшись на гребень холма, Вера выбрала позицию для наблюдения. Она уже достаточно долго следила за объектом, чтобы решиться на главный шаг.

В городе к Малахаю сложно подобраться. Он практически не выходил из машины. Всегда был окружен охраной. Долгая слежка для непрофессионала, каковым и была Вера, могла закончиться плачевно. Белая «восьмерка», оставшаяся в наследство от мужа, могла привлечь внимание охранников наркодельца.

Адрес Малахая вдова вычислила по телефону, найденному в записной книжке покойного мужа. Подруга, работавшая в городской справке, без лишних вопросов определила по номеру адрес логова киргиза. С тех пор Вера следовала за ним, словно тень.

В прогретом солнцем лесу пахло смолой и медом.

С вершины холма открывался чудный вид на озеро. Ближе Вера подойти не могла, да и не стремилась. В оптический прицел видела здоровенных молодцов, слоняющихся вдоль забора со слюнявыми ротвейлерами на поводках.

Устроившись возле куста можжевельника, Вера открыла футляр. Точными и быстрыми движениями состыковала части снайперской винтовки, собрав оружие, прикрепила к кронштейну оптический прицел.

Осталось привести в порядок огневой рубеж.

Отломив несколько веток от куста, Вера с чисто женской педантичностью убрала попадавшие под локоть камушки. Она лежала в глубине леса и ощущала себя охотником, призванным избавить людей от матерого хищника, приносящего людям боль и горе. С такого далекого расстояния она не могла слышать гогота и криков толпы на берегу. Но отчетливо видела в линзы немецкой оптики эти бандитские рожи, физиономии откормленных проституток и их трясущиеся груди.

— Стервы, — прошептала вдова.

Внезапно у нее за спиной раздался стук. Вера испуганно обернулась, вскинув винтовку. На стволе сосны, пристроившись возле обломанного ветром сука, искал добычу дятел. Он самозабвенно барабанил клювом по стволу, выковыривая из-под коры паразитов.

«У каждого свое предназначение. Кто-то питается соками других, кто-то должен уничтожать вредителей. Иначе равновесие в природе нарушится. Тогда все полетит в тартарары», — подумала Вера, наблюдая за птицей.

Она пропустила старт. Когда ее глаз вновь прильнул к монокуляру прицела, водные мотоциклы уже бороздили гладь озера. Сделав первый круг, гонщики пошли на второй.

Лидировал тип в черных очках. Он мастерски закладывал виражи, скрываясь за фейерверком брызг. Второй ублюдок в красных трусах, почти не отставал. На шее у него сверкал золотой хомут толщиной в палец.

Цель была достаточно далека от притаившегося под сенью деревьев снайпера. Но Вера была уверена в себе на все сто. Ее дыхание стало ровным. Она замерла, словно пантера перед прыжком. Прижавшись щекой к прикладу, Вера повернула кольцо на оптическом прицеле. Черные линии деления захватили цель.

— Ну вот ты и попался! — прошептала снайперша, прикасаясь к спусковому крючку.

Вера, что называется, вела цель, перемещая ствол винтовки по траектории движения водного мотоцикла. Когда гонщики стали приближаться к дальнему берегу, у кромки которого бесновалась толпа, она плавно нажала на спусковой крючок…

Малахай отставал. Соперник лучше управлял верткой машиной. По договоренности, спорщикам предстояло сделать три круга. До финиша оставалось немного. Киргиз, не привыкший проигрывать, громко матерился.

— Крот, сука. Думаешь меня сделать? — орал наркоделец, вращая ручку газа.

Двигатель мотоцикла яростно ревел. Из его сопла вылетала тугая струя вспененной воды. Ветер хлестал в лицо, нос машины норовил взмыть к небесам.

Возле берега гонщики закладывали крутой вираж и выходили на финишный круг. Это был последний шанс обойти соперника. Привстав, киргиз подался вперед, перенеся центр тяжести на руль. Внезапно он изогнулся, точно рыба, угодившая на крючок.

Пуля, выпущенная снайпершей, вошла точно между лопаток. Раздробив хрящ позвоночника, изменила траекторию движения и закувыркалась в теле. Киргиз, теряя сознание, машинально провернул ручку газа до упора. Неуправляемый водный мотоцикл понесся по прямой.

Крот оглянулся.

На него с бешеной скоростью надвигалась взбесившаяся машина соперника. В облаке водяных брызг мотоцикл мчался наперерез, грозя неминуемым столкновением. Крот понял: с киргизом случилось что-то неладное. Малахай болтался в седле, заваливаясь набок и судорожно цепляясь за руль.

Поворачивая мотоцикл, Крот закричал:

— Бля. Ты что!..

Больше он не успел ничего сказать. Мотоцикл Малахая на огромной скорости протаранил машину соперника. Удар был настолько силен, что бензобаки обеих машин сдетонировали. Огненный шар пронесся по озеру в направлении пляжа.

Толпа, словно обезумевшее стадо, рванула к спасительному лесу. На берегу осталась лишь грудастая проститутка, сбитая с ног вихрем осколков и огненных капель. Раненная, она в шоке вскочила, но тут же рухнула на колени. Сердитая волна швырнула к ее кровоточащим коленям круглые очки со сломанными дужками и выдавленными стеклами.

Запрокинув голову, проститутка завыла, словно сука, у которой утопили щенков.

Филимон висел на металлическом крюке, вмонтированном в потолок. Его руки, заведенные за спину и перехваченные в запястьях наручниками, были вывернуты. Он болтался между небом и землей, подвешенный за скованные руки, словно освежеванная туша бычка на мясокомбинате перед окончательной разделкой.

Еще несколько часов тому назад он наслаждался жизнью, а сейчас готовился к смерти.

Филимона взяли на перекрестке, когда включился красный глаз светофора. Из вставшего рядом джипа вышел человек со шрамом на лице, за ним — еще двое. Человек со шрамом подошел к «Мазде» Филимона, постучал пальцем в стекло дверцы и приветливо улыбнулся. На секунду Филимон упустил из виду остальных пассажиров джипа.

— Чего? — не слишком дружелюбно бросил он, чуть приспустив стекло.

Человек со шрамом, продолжая загадочно улыбаться, весело сказал:

— Перебазарить надо.

На всякий случай водитель «Мазды» заблокировал дверь. Негромко щелкнул центральный замок.

Филимон, уставившись на странного человека, которого видел первый раз в жизни, с нескрываемой подозрительностью спросил:

— Ты че, приятель, с дуба грохнулся? На перекрестке с какой-то хренью подваливаешь. Ты, мужик, вообще в себе или малость чокнутый? — он выразительно покрутил пальцем у виска.

Утром машин на дороге было много. Счастливчики ехали за город спасаться от жары. Менее удачливые спешили на работу. И никому ни до кого не было дела в этой железной толчее на асфальте.

Незнакомец оглянулся, словно желая удостовериться, не наблюдают ли за ними. Убедившись, что все спокойно, махнул рукой, подавая кому-то сигнал. Филимон услышал, как дрогнула крыша у него над головой. Он поднял глаза и вжался спиной в сиденье. В проем открытого люка на него смотрел ствол пистолета. Взобравшийся на крышу тип шутить не собирался.

— Открывай ворота, Филя. Покалякаем маленько в спокойной обстановке, — заглядывая в окно, с угрозой в голосе произнес незнакомец и тут же добавил металла в голос. — Двери, сучара, открывай, а то башку прострелим…

Уже в машине его начали бить. Филимона заставили пересесть назад. Рядом устроились человек со шрамом и худощавый субъект с черными как смоль волосами. Когда «Мазда» свернула в тихий безлюдный проулок, человек со шрамом представился:

— Будем знакомы, Филя. Меня зовут Мармелад,

Не удержавшись — настолько потешной показалась кличка угонщика, — Филимон с издевкой хохотнул:

— А почему не Эскимо или, например, Зефир? Я больше зефир люблю.

Главарь угонщиков, оценив юмор владельца красной «Мазды», осклабился в волчьей ухмылке, обнажив ряд белых ровных зубов.

— Это без разницы, приятель. Сейчас, главное, чтобы я тебя полюбил. А пока твоя наглая рожа мне не очень нравится, — положив руку на плечо пленнику, он обратился к чернявому. — Фейсал, мальчик обожает шутить. Повеселим нашего нового знакомого?

Чернявый, не говоря ни слова, ударил пленника в переносицу рукой с тяжелым кастетом. Запрокинув голову, Филимон откинулся на спинку сиденья. Из сломанного носа хлынула кровь. Он попытался зажать нос ладонью, но последовал новый удар — в подбородок.

Перехватив руки пленника, Мармелад сковал их наручниками.

— Тихо, мальчик! Это только ягодки. Цветочки впереди. Побереги силы. Толковище с тобой намечается очень серьезное…

Медленно занимался рассвет. Густой туман рваными клочьями сползал в овраги, пытался спрятаться в низинах, отступал с лесных опушек в чащу, непроницаемую для солнечного света. Последние звезды на небосклоне медленно гасли. Горизонт с красной полосой зари казался окрашенным кровью. Прохладный воздух предвещал приближение осени.

Караван из двух машин въехал на территорию заброшенного асфальтового завода. Развернувшись возле полуразрушенного главного корпуса, пара джипов вырулила на открытую площадку и остановилась. Из головной машины вышел Мармелад.

Хозяйским взглядом окинув территорию покинутого людьми промышленного объекта, он подошел к черной от копоти стене. Расстегнув ширинку, облегчился и удовлетворенно вздохнул. Вернувшись к машине, Мармелад скрестил на груди руки и уставился на проем в обветшавшем бетонном заборе. Когда-то этот проем был воротами. Но железные створки уже давно слетели с проржавевших петель, а дорога начала зарастать травой.

Мармелад заметно нервничал. Скоро ему предстояло разыграть решающую комбинацию и поставить финальную точку. Одни предпочитают развязывать узлы, другие — их разрубать. Бывший морской пехотинец относился ко второй категории. Возня с фирмой «Светко» затянулась. События приняли непредсказуемый оборот. Но Мармелад не привык проигрывать. Он считал, что из любой неудачи можно извлечь пользу. Стоит только напрячь мозги и не стесняться в выборе средств. А уж в этом, полагал главарь банды, ему нет равных.

Сейчас он ждал остальных участников финала. Клементина и старый армейский дружок Пономарь уже были в пути. До их прибытия оставалось минут двадцать. Закурив очередную сигарету, Мармелад оторвал зад от бампера, прошелся вдоль сверкающего лаком бока машины и заглянул в приоткрытое окно.

— Ну, как наш герой? — с издевкой спросил он.

Жиган, зажатый между двумя мордастыми амбалами, похожими скорее на роботов, чем на людей, сидел с непроницаемым лицом. Он клял себя за то, что так глупо попался. Зато теперь он знал врага в лицо. Хмуро посмотрев на главаря, Жиган спросил:

— Кто меня сдал?

Человек со шрамом на лице довольно улыбнулся.

— А ты не догадываешься? Филимоша тебя продал. Со всеми потрохами. Хотя… — Мармелад выдержал эффектную паузу и продолжил: — У твоего дружка не было выбора. Пришлось маленько поработать над ним, чтобы развязать язык. Зато потом он запел, как соловей. Много интересного про тебя выложил. Жаль, Жиган, что мы раньше не встретились. Может, подружились бы или даже компаньонами стали.

— Сомневаюсь, — отвернувшись, сухо бросил Жиган, — у тебя, кажется, уже есть компаньоны.

Приказав одному из мордоворотов выйти из машины, Мармелад занял его место. Излучая самоуверенность, он положил руку на плечо Жигану Когда тот резко повел плечом, главарь банды с симпатией палача произнес:

— Не дергайся. Каждый выбирает общество по вкусу. Ты выбрал не ту компанию. Мне предложили выполнить щекотливую работу, и я согласился. Любопытно, кто предложил?

Жиган равнодушно пожал плечами:

— Какая разница!

— Для тебя — никакой, — недвусмысленно ответил главарь банды. — Но я же не зверь. Понимаю, что тебя жаба душит. Обидно не знать, во что вляпался…. Изложить расклад?

Не дожидаясь согласия пленника, Мармелад посвятил его во все хитросплетения вокруг фирмы «Светко» и рассказал о причастных к этой истории людях. Он говорил лаконично и по делу, иногда бросая на Жигана зловещий взгляд. Но главарь чего-то недоговаривал.

Жиган сидел спокойно, ощущая ребрами ствол пистолета пристроившегося рядом главаря банды. Он не предпринимал никаких действий, понимая их бессмысленность. Перевес сил был на стороне бандитов, а окруженная полуразвалившимся забором территория завода казалась западней, из которой не было выхода.

Выслушав до конца рассказ главаря, Жиган невесело заметил:

— Ну, и зачем ты загрузил меня всей этой грязью? Думал, я расплачусь от сострадания? Стерва-дочь предает своего отца. Собирает стаю шакалов вроде тебя и мужа, чтобы прибрать к рукам фирму. Попутно ты неплохо поднимаешься на паленых тачках. Мне-то какое дело до всей этой мути? Что я могу добавить? Карты раскрыты. Остается доиграть партию с открытым раскладом.

Мармелад как-то внезапно притих, задумался и через несколько секунд негромко произнес, глядя в распахнутую дверь джипа:

— Ты прав. Еще немного и партия будет сыграна. А ты, Жиган, всего лишь шестерка из колоды, — издевательски шлепнув пленника по колену, главарь банды многозначительно добавил: — Нужная карта, но всего лишь шестерка.

Он вышел из машины, потянулся, подставляя утренней прохладе лицо. Неожиданно Мармелад замер, прислушиваясь к доносящемуся издалека звуку подъезжающей машины. Быстрым движением достал из кармана пистолет. Подняв куртку, сунул оружие за пояс. По сигналу Мармелада вся бригада высыпала из джипов. Бандиты рассредоточились по территории. Пара вооруженных битюгов направилась к воротам. Несколько человек разошлись по углам площадки. Пленника тоже высадили из джипа.

«Грамотно блокируют территорию», — оценил действия противника Жиган.

Он остался стоять возле головной машины, а за спиной у него маячил черноволосый субчик по кличке Фейсал. Чернявый вел себя очень агрессивно. По-видимому, у него были особые счеты к пленнику. Фейсал, чудом уцелевший после взрыва в доме, горел желанием побыстрее расквитаться с человеком, организовавшим этот ад. Он то и дело толкал Жигана в бок стволом пистолета.

— Амбец тебе, паря, — шипел, словно придавленная каблуком змея, чернявый.

Жиган терпеливо сносил издевательства, ожидая. когда чернявый устанет фонтанировать злостью. Но первым сорвался главарь. Не отрывая взгляда от проема, некогда бывшего воротами, рявкнул:

— Фейсал, хорош воду мутить! Разгугнелся не по делу.

Чернявый, еще не отошедший от кошмара той страшной ночи, недовольно пробормотал:

— Ничего себе не по делу. Этот фраерок таких пацанов уложил. Сучара позорный. Ловушку на хате устроил. У кого только научился таким пакостям? У чеченов небось?

Едва заметно улыбнувшись, Жиган заметил:

— Видать, плохо учился, если такая погань недобитая, как ты, все еще по этой земле ходит.

Выведенный из себя Фейсал промычал нечто невразумительное. Замахнувшись, попытался ударить пленника, но под грозным взглядом главаря стушевался и опустил руку.

— Ничего, деловой. Попонтуйся маленько. Скоро я тебе кишки выпущу и на локоть намотаю. Посмотрим, как тогда запоешь, — свистящим от ненависти шепотом пообещал Фейсал.

Жиган повернул голову. Взгляды пленника и бандита встретились. В глазах у Жигана светилось холодное презрение. Не выдержав молчаливой дуэли, Фейсал опустил глаза.

Черный «БМВ» въехал на территорию завода. Резко ударив по тормозам и заложив вираж, водитель остановил машину. Дверцы открылись, и из чрева лимузина с картинной неспешностью вывалился рано располневший молодой человек.

— Привет, Пономарь, — весело бросил Мармелад, направляясь к машине.

— Что стряслось? Какого хрена ты вытащил меня в такую рань? — вместо приветствия недовольно пробурчал зять господина Колесникова.

— Кто рано встает, тому бог подает, — тряхнув армейского дружка за руку, произнес главарь банды.

Некоторое время спустя к компании присоединилась девушка.

Клементина не успела наложить макияж. Без косметики она выглядела неважно. Ее глаза с набрякшими мешками предательски бегали. Оказавшись на воздухе, она немедленно закурила…

Не в первый раз Жиган оказывался под дулом пистолета. Но сегодня он чувствовал себя как никогда скверно. Он не мог предугадать, зачем здесь собралась эта компания отпетых негодяев. Что за спектакль они намеревались устроить в тихом, уединенном месте. Просто так гиблые местечки не посещают.

Значит, именно здесь, на пятачке, провонявшем гудроном, должно было что-то произойти.

— Так, вся команда в сборе… — протянул Мармелад.

Полный блондин, недоуменно озирающийся вокруг, нервно воскликнул:

— Да не томи. О чем базар будет?

Клементина буравила взглядом пленника. Она, без сомнения, узнала Жигана, которого видела мельком в доме отца, и не могла отвести от него глаз, не обращала внимания на пепел, падавший с кончика сигареты и уносимый ветерком прямо на ее черные кожаные джинсы от «Валентино».

— Мармелад, так о чем толковише будет? И зачем ты своих архаровцев притащил — продолжая вертеть головой, ныл полный блондин. — Ты что? Стрелку кому-то забил? Тогда какого лешего меня с Клементиной из дома вытащил? Ты же знаешь, участвовать я в твоих бандитских разборках категорически отказываюсь, — скривившись, словно от зубной боли, стенал зять Колесникова.

Главарь банды подошел к армейскому дружку. Обхватив того за шею, с нежностью голодного удава обвившего кролика, произнес:

— Не спеши, Пономарь. Разводка будет конкретной и быстрой. Я долго тебя не задержу…