Наверное, во всех больницах СССР пахло одинаково: табаком и хлоркой в туалетах, лекарствами и карболкой в процедурных кабинетах, разными моющими средствами — в коридорах… Вот в палатах, где лежали больные, все было индивидуально. Где-то царил аромат свежесорванных цветов и фруктов, а где-то разило всеми оттенками пшенной каши и вареной рыбы, частенько разбавляемой все тем же табаком и запахом немытого тела. И ведь что странно: все больные во время пребывания в медучреждении пользовались исключительно казенными тапочками, а специфический душок застарелого пота и несвежих портянок все никак не желал исчезать… Разумеется, помимо всего прочего стойко пахло болезнями, и все теми же лекарствами; пирожками и газетами, мочой в суднах и всепроникающей хлоркой пополам с карболкой. Причем женские и мужские палаты в этом отношении были равны: и только детские немного выбивались из общего ряда. Потому что даже профессионально-циничные медики были все же в первую очередь людьми, и старались устроить больных деток хоть чуть-чуть, да получше.

Пик. Пик. Пик. Пик. Пик. Пи-ик!!!

Пока встрепенувшаяся на посту сонная дежурная медсестра сладко потягивалась, и пыталась не вывихнуть челюсть в могучем зевке, проснувшиеся в коридоре репродукторы известным всей стране голосом диктора Левитана сочно провозгласили:

— Внимание! Говорит Москва!..

В принципе, никто для пациентов специальных побудок не устраивал: люди болеют, так чего их зазря тревожить? Недаром же сам Гиппократ некогда говорил, что сон лечит. Так что хворобые могли спокойно себе спать… Вот только градусник у медсестры принять и сунуть под мышку — и можно досматривать самые сладкие сны. Разве что через десяток минут ненадолго проснуться и отдать стеклянные палочки с запаянной в них ртутью обратно, чтобы медработник мог записать показания шкалы в карточку-планшет, висящий на спинке кровати. Еще через полчаса в коридоре зычно начинали звать на утренние процедуры, после них призывы уже возвещали о начале завтрака, состоящегоиз жиденькой каши и кусочка жареной рыбы: съел свою тарелку, похлебал бледненького чая, и опять дрыхни дальше — хоть до обхода лечащего врача! Ну, если на очередные процедуры не надо, конечно. Или уборщица-поломойка не выгонит из палаты, чтобы все протереть и проветрить. А может и строгая медсестра придти, дабы отконвоировать больного на рентген, или тому подобные процедуры. Потом наставало время посещений, и вот тогда да, спать уже было сложно: но если человек действительно хотел этого, ему и «всадница» с персональным шприцом не могла помешать… Правда, не все посетители шли в палаты — некоторым назначали «свидание» в кабинетах врачей.

— Здравствуйте, я насчет Сашеньки Морозовой.

Окинув взглядом мнущуюся на пороге женщину средних лет, в которой чувствовалось что-то «педагогическое», заведующий нейрохирургическим отделением товарищ Фиренко приглашающе повел рукой:

— Да-да, заходите.

Едва устроившись на табурете для посетителей (стул мужчина убрал специально, дабы не баловать всех домогающихся его внимания), буквально вцепившаяся пальцами в свою сумочку женщина с явственной надеждой поинтересовалась:

— Доктор, ну как она?

Завотделением, будучи всего лишь кандидатом медицинских наук, поправлять представителя детского дома номер четыре не стал: вместо этого он, положив руку на медицинское дело Александры Морозовой, довольно кивнул:

— Сегодня в семь-тридцать утра пришла в себя. Не скрою, поначалу из-за ее комы у меня было подозрение на диффузное аксональное повреждение головного мозга, но теперь я склонен диагностировать не совсем обычный ушиб головного мозга средней степени.

Похлопав глазами и осознав, что из прозвучавшего она поняла только вторую половину фразы (и то не всю), посетительница въедливо уточнила:

— Не совсем обычный — это как?

— Ну, все-таки у девочки два раза была продолжительная клиническая смерть. Такое, знаете ли, даром не проходит.

Рвано вздохнув, женщина понимающе кивнула.

— Но уже сейчас можно с уверенностью констатировать, что худшее позади и Александра уверенно идет на поправку: думаю, недельки через две-три мы ее переведем под дальнейшее наблюдение в неврологию. Мелкая моторика сохранилась почти в полном объеме, головные боли слабо выражены — а слабость и сонливость вполне укладываются в… Кхм-да. Но, вместе с тем, не обошлось и без потерь: часть ее памяти с личностной составляющей все же утрачена. И цвет радужки в глазах изменился: на моей памяти подобного еще не происходило, но медицине такие факты известны.

— Э-э?..

Оценив выражение лица самой обычной советской воспитательницы, нейрохирург пояснил:

— Она не помнит никого из своего окружения. Собственно, даже страну и город проживания назвать поначалу затруднилась…

Нервно сжимая пальцы в кулачки, молодая женщина с надеждой поинтересовалась:

— Так она, наверное, со временем все вспомнит?

— Вполне возможно. Простите, я забыл поинтересоваться: вас как?..

— Татьяна Васильевна. Я воспитатель в группе Сашеньки.

— Да, вполне возможно, что девочка со временем восстановит память в полном объеме. Хотя хватает примеров и обратного: человек после серьезной травмы головы начинал, так сказать, с чистого листа, и со временем все наверстывал. Мы ее, конечно, будем вести и внимательно наблюдать, все же неоднократная клиническая смерть… М-да. И еще: мне бы хотелось уточнить, что было причиной травмы? А то, знаете ли, многочисленные ушибы по всему телу и «неоднократные удары твердым тупым предметом» оставляют довольно много простора для различных предположений.

Порозовев и беззвучно шевельнув губами, воспитательница немного помялась, но все же выдала необходимые подробности:

— Понимаете, мальчикам из старшей группы поручили смазать петли и замки на дверях… Они просто очень неудачно уронили жестянку с машинным маслом на лестничной площадке второго этажа, и не успели подтереть… Они — ничего такого, понимаете?.. И милиция тоже не нашла злого умысла…

— Получается, обычный несчастный случай?

Перебирающая пальцами по своей многострадальной сумочке, педагог осторожно кивнула, подтверждая, что никто ничего такого не хотел. Просто все вот так случайно получилось… Как получилось.

— Н-да. Что же, при сохранении нынешней положительной динамики, месяц-полтора мы девочку понаблюдаем, а потом на выписку. Пойдемьте, я вас заново познакомлю…

Из приоткрытого на проветривание окна в торце больничного коридора неслись звуки мелодии, и пока они шли до нужной палаты, их сопровождал знакомый до последней буквы и нотки «Марш авиаторов»:

В палате интенсивной терапии взгляду воспитательницы открылась очень бледная и худенькая девочка десяти лет. Почти полностью лысая — волосы на голове пришлось удалить для процедур, и теперь тем «колосился» короткий белый пушок…

— Саша, просыпаемся!

Глубоко вздохнув, юная пациентка медленно открыла глаза, позволив посетительнице наглядно убедиться, что прежний серый цвет радужки сменился на… Гм? Блеклый синий? Тусклый лиловый? Пожалуй, что-то среднее, ближе к фиалковому.

— Саша, это твой воспитатель Татьяна Васильевна… Эм?

— Белевская.

Переведя взгляд на женщину, Александра спокойно и почти неслышно прошелестела:

— Здркх-авств-кха!..

Присев на краешек кровати, завотделением самолично напоил еще очень слабенькую девочку. Которая, по правде говоря, самостоятельно пока могла только уверенно открывать-закрывать глаза, тихо говорить, ну и едва-едва шевелить руками и ногами.

— С-спасибо!

— Ах да!

Вытянув из кармана медицинского халата свернутую трубочкой детскую и юношескую газету «Ленинские искры», и значительно поглядев на Татьяну Васильевну, медик расправил печатное издание и показал его бледненькой (но все равно на диво любознательной) пациентке:

— Вот, как и обещал: попозже медсестра тебе немного почитает. Номер конечно не самый свежий, но все равно — за апрель этого, тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Александра в ответ едва заметно, но определенно благодарно улыбнулась и скосила глаза на газету, которую положили-подсунули под ее безвольную руку. Не выдержав всего этого, Белевская прижала руки к полной груди и тихо заплакала:

— Сашенька… Бедная ты моя девочка…

Моргнув, больная как-то странно замерла, потом ненадолго прикрыла глаза, уходя в себя — а когда вновь открыла, в них плескалось чистое, и ничем не замутненное изумление:

— Я ш-што… Д-хевочка?!?

Выписали Сашеньку Морозову в середине июня: могли бы и раньше, но заведующий нейрохирургическим отделением заинтересовался случаем двухкратной и довольно продолжительной клинической смерти — и тщательно (скорее уж пристрастно) наблюдал юную пациентку, настойчиво выискивая любые возможные патологии. Ради того, чтобы собрать как можно более полную клиническую картину, он даже пробил дополнительные фонды для приобретения особой расходной бумаги для установки по снятию электроэнцефалограммы головного мозга. Ответственные товарищи из горкома и обкома передвигались по области на автомобилях, ну а те, случалось, попадали в аварию, вот и «подстелили соломки» на всякий случай, закупив в Германии несколько новейших аппаратов. В обычном случае Фиренко наверняка бы сделали строгое внушение и поставили на вид за такое расточительство, но завотделением городской нейрохирургии как бы просто нарабатывал статистику и обучал персонал работе с новым диагностическим оборудованием на подходящем пациенте… У которой с показателями ЭЭГ все оказалось в пределах нормы, но опытный медик не расстроился и все равно «нашел» у нее легкую степень атаксии в виде нарушений координации движений, и диагностировал гипостатуру, то есть недостаток массы тела для ребенка ее возраста. Ну и конечно анализы! Много анализов и обследований, по результатам которых советская медицина была вынуждена отступиться и нехотя признать Александру условно здоровой. С некоторыми оговорками, конечно, в которые входили регулярные осмотры в течении следующего календарного года, и строгие рекомендации как по питанию и физическим нагрузкам — товарищ Фиренко в свободное от работы время писал большую монографию с прицелом на докторскую диссертацию, и случай с девочкой удачно дополнял тему его работы…

— Не устала? Голова не кружится?..

Отрицательно покачав головой, бледненькая «выпускница» поправила новенькую косынку на голове и вопросительно поглядела на забравшую ее из больницы Татьяну Васильевну. Обратно в четвертый детский дом они поехали на чуточку пыльном трамвае, и пока дребежащий вагон веселой красно-желтой расцветки постукивал колесами по стыкам рельс, десятилетняя сирота с явным интересом вертела головой по сторонам, время от времени забавно удивляясь некоторым видам летнего Минска. Кстати, учитывая особые обстоятельства Александры Морозовой, ей тихонько оформили переводные экзамены в пятый класс, проставив в табелях и экзаменационных ведомостях подходящие оценки. В смысле, выведя среднеарифметические на основе ее отметок по предметам до попадания в больничную палату — и конечно же, обязав нагнать пропущенную школьную программу за оставшиеся летние каникулы.

— Ну, вот мы и пришли. Это твоя кровать и тумбочка, вон тот шкафчик для верхней одежды… Да, четвертый от окна, он тоже твой.

С интересом осматривая все сразу, и задерживая взгляд на разных мелочах скудной обстановки общей девочковой спальни, лиловоглазка осторожно присела на одну из дюжины аккуратно заправленных кроватей, сколоченных из гладких сосновых досок.

— Кушать хочешь?

Подумав, девочка кивнула, после чего ее отвели в столовую и организовали небольшой перекус в виде куска жареной салаки и небольшой плошки холодной пшенной каши. Небольшой по той причине, что на лето почти всех воспитанников младших и средних классов детский дом отправлял в лагерь-санаторий на берегу Свислочи — воспитатели и классные руководители тоже люди, и им тоже надо было отдыхать от своих подопечных. Ну и разный ремонт лучше всего делать в отсутствие лезущих куда не надо мелких почемучек… В общем, спальни на лето практически пустели, и в них оставались лишь старшеклассники-выпускники, готовящиеся к поступлению в разные учебные заведения — да и тех, в основном, было можно застать только в столовой.

— Если что, я до часу дня буду в учительской… Ты же запомнила, где она находится?

Саша уверенно кивнула.

— Когда меня не будет, можешь спокойно обращаться к любому учителю: все в курсе… Ну все, отдыхай.

— Угу-ум.

Проводив женщину взглядом, беляночка стянула с головы косынку и аккуратно сложила ее, устроив на потертой тумбочке. Заглянув с интересом внутрь, обнаружила на верхней полке стопочку детского нижнего белья — основательно застиранного, но притом явно чистого, и даже вроде бы глаженного. Баночку зубного мятного порошка с немного помятой крышечкой, зубную щетку с жесткой, и частью выпавшей шетинкой, пустую мыльницу со следами коричневого хозяйственного мыла… Нижняя полка хранила стопку исписанных тетрадок за третий-четвертый классы, треснувшую вдоль деревянную линеечку и книжку с жирным синим штампом школьной библиотеки, и тисненым названием «Три толстяка». За тетрадками прежняя хозяйка тела спрятала почти целую катушку черных ниток с коротенькой иголкой, а между пожелтевших страниц произведения детского автора Ю. Олеши — четыре фантика от шоколадных конфет и плотно сложеный кусочек кумачовой ткани. Определив в ней пионерский галстук, юная блондиночка как-то неопределенно поморщилась и без особого почтения запихнула его обратно в книгу. Плюхнувшись затем на свою кровать, прикрыла глаза, длинно выдохнула и затихла.

Бытие в теле девочки было… Непривычным, да. Очень непривычным, необычным, и далеко не тем, что желалось — но вместе с тем, он… Гм, теперь уже она: так вот, она же хотела новых знаний, опыта и впечатлений? Ну и вот, хлебайте полной чашей. Так что теперь Саша с переменным успехом боролась с привычками из прежней жизни и понемногу «разрабатывала» доставшуюся телесную оболочку, крохотными шажками изменяя ее в соответствии со своими вкусами и появившимися планами. Хотя, ну как это — меняя? Прежде всего, надо было исцелить все последствия закрытой черепно-мозговой травмы, повредившей часть нервов и нейронных связей. Треснувшие ребра тоже хотелось «склеить» получше. Обязательно требовалось «почистить» накопившийся всего лишь к одиннадцати годам неплохой набор детских болячек, вывести из тела остатки лекарств и продукты распада оных: одним словом, подготовить тот базис, на который затем можно будет опираться. Пока же лиловоглазая девочка лежала и просто отдыхала, наслаждаясь тишиной и отсутствием людей — и впервые за долгое время позволив себе просто расслабиться…

Незаметно пролетел июль и август, и в спальни минского детдома номер четыре вернулись загоревшие, отдохнувшие и даже соскучившиеся по своим воспитательницам дети. Наполнились шумом юных голосов коридоры и общие помещения, и как-то разом трехэтажный корпус с двумя флигелями перестал казаться большим, приняв почти полторы сотни разновозрастных сирот. Так как почти все они были в курсе произошедшего с Морозовой, то с вопросами к ней не приставали, а соседок-подружек по комнате и вовсе предупредили-проинструктировали дополнительно. Впрочем, это не помешало троице бойких девочек прямо в день прибытия целенаправленно отыскать соседку по спальне, и сходу поинтересоваться:

— Са-ашк, а ты правда нас не помнишь?

Подняв голову от какой-то толстой книжки (какой-то, потому что ее обложка была завернута в старую газету), беляночка окинула полненькую ровесницу спокойным и абсолютно равнодушным взглядом фиалковых глаз, и отрицательно качнула головой. И как-то сразу стало понятно что да: она их действительно не узнала, и почему-то не испытывала никакой тревоги или хотя бы расстройства по этому поводу. Смешавшись, щекастенькая татарочка неуверенно оглянулась на двух других девочек, с болезненным любопытством разглядывавших вроде бы давно знакомую, и в то же время ставшую чужой одноклассницу и одногруппницу.

— Эм… Прямо совсем-совсем ничего?

Вновь отрицательно мотнув головой, Морозова раздраженно поморщилась и заправила под косынку непослушную прядку молочно-белых волос — на которую тут же уставилась троица ее бывших подружек. Рослая рыженькая девчонка, что выглядывала из-за левого плеча говорливой «предводительницы», с легким подозрением поинтересовалась:

— А чего молчишь?..

Справившись со своевольной прядкой, беляночка той же рукой прикоснулась к горлу и очень понятно изобразила, что ей-де, пока сложно говорить вслух — после чего вернула внимание к книге, лежавшей на ее коленях.

— Что читаешь?!

Медленно подняв глаза на настырных одногрупниц, сразу же залипнувших на их необычно-яркий фиолетовый цвет, любительница книг вежливо улыбнулась — и троица как-то разом почувствовала себя неуютно, вспомнив, что у них вообще-то куча дел в совсем других местах.

— Ну, мы пойдем. Ты это… Поправляйся!

За сентябрь похожие сцены повторились еще несколько раз — пока все одноклассники и просто любопытствующие не поняли несколько вещей. Во-первых, Морозова теперь крайне малоразговорчива и действительно никого не помнит — даже тех, по чьей вине едва не умерла. Во-вторых, ей ОЧЕНЬ не нравятся чужие прикосновения, из чего само собой выяснилось и третье: переход от спокойного состояния к агрессии у нее занимает неуловимо-короткое мгновение, и бьет она при этом на диво сильно и больно. К примеру, той старшекласснице, что решила полюбопытствовать необычным цветом ее глаз и ухватилась за лицо, заставляя его поднять вверх — она так саданула карандашом по руке, что тот сломался глубоко в мясе. Да и то, наткнувшись на косточку, а так имел все шансы пропороть ладонь насквозь. Короткое разбирательство в кабинете директрисы все прояснило (тем более что свидетелей хватало), к наказанию «для порядка» пятиклассница отнеслась с неподдельным равнодушием, поэтому неудивительно, что у ровесников Морозова получила стойкую репутацию отбитой на всю голову «психической», которую лучше обходить стороной. Ну а ближе к новому году, когда детско-подростковое сообщество постепенно разузнало, куда и в какие секции и кружки ее поназаписывала воспитательница Татьяна Васильна, то ее кличка закономерно сменилось на «Заучку», проиграв затем более наглядному прозвищу «Белая».

Сама же Александра ко всему этому относилась спокойно: большую часть ее внимания занимал новый мир вообще, и город в частности — в котором она оказалась. Все было другое, непривычное, иногда расстраивающее, а иногда сильно удивляющее. Те же люди вокруг нее были как-то… Открытее? Не проще, а именно доброжелательней к другим. К примеру, ее согласно рекомендации завотделением нейрохирургии Фиренко записали в класс рисования и в секцию художественной гимнастики — и стройная тренерша с пожилым наставником-художником тут же с большим энтузиазмом принялись за новую ученицу. Не отбывали время, не относились к своей работе как месту заработка денег — а именно что вкладывали душу в свое наставничество. Объясняя, раз за разом наглядно показывая, приободряя, раздувая в своих учениках и ученицах даже самую слабую искорку таланта, и не обращая особого внимания на повсеместную… Ну, не нищету пополам с нуждой, но жили в Советской Белоруссии тридцать седьмого года откровенно небогато. Одежду и обувь носили до тех пор, пока ее можно было латать и чинить; в еде не перебирали — главное чтобы побольше и посытнее, любые вещи предпочитали пусть и неказистые, зато чтобы были надежные и долговечные. И при всей этой повсеместной бедноте, взаимовыручка и дружба были для людей не пустыми словами: случись нужда, помогали всем миром. Еще Александру сильно удивляло отношение минчан к наркому внутренних дел товарищу Ежову: верней сказать, вполне официально развернувшейся под его чутким руководством уже второй по счету официальной «чистке» в рядах Всесоюзной коммунистической партии большевиков — кстати, стартовавшей еще год назад, в тридцать шестом. Люди боялись и опасались, это факт: но в то же время и одобряли, потому что карающая рука органов гребла в основном зажравшийся начальствующий состав фабрик и заводов, а так же перебирала тех, кого было принято называть партактивом на местах и старыми большевиками ленинского призыва. Что же касается пролетариата, то пресловутые «стальные ежовские рукавицы» его не давили, а так… Нежно поглаживали против шерсти: сами же работяги повсеместно и признавали, что с трудовой дисциплиной дела обстоят не очень хорошо. Можно даже сказать откровенно — херовые с ней были дела! А признав, советский гегемон с трудом перестраивался и отвыкал гнать брак, полагаться на привычные прадедовские «авось и небось», приходить на работу попозже и уходить пораньше, ну и разговляться «беленькой» прямо на рабочем месте. Вслед за ними и беспартийные директора с хозяйственниками привыкали к тому, что за регулярные срывы госзаказа и ложь вышестоящим товарищам с них могут очень больно спросить. Так больно, что если суд приговорит к «десятке» на лесоповалах, то это, считай «легко обделался жидким испугом». Кстати, военным с большими ромбами в петлицах было еще хуже партийцев: во-первых, они и сами поголовно были членами ВКП(б), во-вторых — врали, пьянствовали, морально разлагались и заваливали порученное им Партией и Правительством они как бы не больше гражданских генералов промышленности. Видимо, поэтому и наказывали их за это заметно строже. И там, где хозработник или партфункционер мог отделаться «четвертаком» или даже «пятнашкой» общего режима, старшему офицерскому составу непобедимой и легендарной рабоче-крестьянской армии Особое совещание при НКВД сходу прописывало оздоровительный расстрел.

И вот на фоне таких репрессий те же уголовники спокойно ходили по Минску, ничуть не боясь ни грозных чекистов, ни бдящей за «социально близким элементом» советской милиции. С уголовниками, разумеется, упорно и непримиримо боролись, их ловили и сажали, самых отпетых и закоренелых приговаривали к высшей мере социальной защиты… Но все это было строго в рамках уголовного кодекса, и с соблюдением норм и правил советской законности. То есть мало было их поймать, требовалось доказать преступления так, чтобы суду показались убедительными доводы именно прокурора, а не адвоката. Адвоката!!! В то время как «клиенты» Особого совещания при НКВД обвинительное заключение получали на руки за сутки до суда, на котором ни адвоката, ни присутствия самого обвиняемого не предусматривалось. Нда-а…

Всемерно развивалась любая промышленность, и в то же время открыто работали частные артели, бригады и кооперативы. И не просто отрыто, очень часто они имели государственную поддержку и более того — выполняли небольшие госзаказы, включенные в пятилетний план! Свободно можно было купить длинноствольное охотничье оружие с патронами для него: зато автомобили, любые, распределялись чуть ли не поштучно, и использовались как своеобразный аналог орденов. Люди живо интересовались внутренней и внешней политикой, и реально верили, что строят для себя и своих детей светлое и счастливое будущее… И да: новое поколение «хомо советикус» именно что целенаправленно растили, воспитывали и готовили — в пионерских дружинах, в различных спортивных и научных кружках, секциях, клубах. Всяческих объединений в СССР было столько, что у среднестатистического подростка было очень мало шансов избежать правильного с точки зрения властей досуга — это не упоминая очень разветвленное Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству, в которое разными методами загоняли городскую и сельскую молодежь.

И вот так во всем: чего не коснись, все не соответствовало представлениям Александры о жизни в СССР конца тридцатых годов! Даже формальный повод для «Большого террора» был иной: в тридцать четвертом году безработный партиец Николаев застрелил в коридорах Смольного дворца не первого секретаря Ленинградского обкома, а заглянувшего к тому по делам Народного комиссара пищевой промышленности Анастаса Микояна. Он как раз здоровался с «хозяином» Ленинграда, когда пуля из Нагана, прошив затылок и лицо наркома, потеряла убойную силу и завязла в плече Кирова. Всего один выстрел недалекого и обиженного на жизнь человека убил не только Микояна, но и запустил карательный механизм, уже успевший перемолоть в своих жерновах большую часть старой «ленинской гвардии», пришедшей к власти на волне успеха после Октябрьского переворота. Первыми расстрельные приговоры услышали Каменев с Зиновьевым, за ними два десятка партийцев более мелкого ранга, ну а там процесс партийной чистки, что называется, пошел сверху вниз и по-нарастающей.

Ах да, товарища Кирова после излечения ЦК ВКП (б) направило на Урал, курировать разворачивающуюся промышленность — в чем Сергей Миронович изрядно преуспел. Настолько, что результаты его работы опять же заставляли одну блондиночку усиленно копаться в памяти, в попытках разобраться: было такое? Или нет? Вообще, первые полгода после больницы для Александры прошли под знаком постоянного ох… Гм, изумления от реалий нового мира, и особенностей своего нового воплощения — к которому в некоторых моментах было очень трудно привыкнуть. Психика человека конечно гибкая, но даже самой закаленной порой требуется время для принятий новых реалий. Особенно когда помнишь из прочитанных некогда книг и статей одно, вживую видишь и ощущаешь совсем другое, а слышишь порой вообще третье…

В кабинете директора минского детского дома номер четыре редко было тихо: сама специфика руководимого ей заведения подразумевала детское звонкоголосье под окнами и в коридорах, перекрикивания подростков, частые появления пионерского и комсомольского актива, педагогов — и конечно, постоянные хозяйственные хлопоты. Еще свою лепту вносили регулярные телефонные звонки: хотя отлитый из черного бакелита монументальный аппарат стоял в приемной, но его резкий «голос» легко пробивался через тонкие стены и филенчатую дверь кабинета. Как правило, вместе с низким грудным голосом верной помощницы-секретарши, повторяющей вслух очередную телефонограмму, или отправляющей быстроногого «гонца» из попавшихся под руку детдомовцев за тем, кого просили срочно подозвать к трубке… Впрочем, товарищ Липницкая уже давно научилась игнорировать весь этот шумовой фон, задавив его с помощью небольшого репродуктора, настроенного на музыку. Которая, к слову, даже помогала ей в работе — вот как сейчас, когда она разбиралась со сводными вещевыми аттестатами для старших и средних классов перед тем, как подавать их наверх:

Очеркивая карандашем пару сомнительных позиций (на подростках одежда буквально горит, и неважно, мальчишки это или девочки!), седовласая женщина незаметно для себя подхватила мотив негромкой мелодии, льющейся из висящего на стене черного блина динамика:

— Страна моя прославлена на всех материка-ах… Тц! Ну что-то же из этого можно и на маленьких перелицевать, а не списывать!

Решительно вычеркнув сразу пять строчек, администратор вновь незаметно для себя начала подпевать:

— … плывут ее кораблики на запад и восток; плывут во льды полярные, в морозы-бури-дождь! В стране моей ударная повсюду молоде-ежь… Ударная, упрямая… Не молодежь — литье! И песня эта са-амая поется про неё… Хм?!?

Нахмурившись и перечитав часть аттестата, директриса недовольно цыкнула и полезла в стол, откуда вытянула натуральный гроссбух. Полистала его страницы в поисках ведомостей списания за прошлый год, упрямо сжала губы и вынужденно поднялась за одной из папок, распиравших полки шкафа за ее спиной. Роясь уже в нем, хозяйка кабинета услышала энергичный стук, а затем и звук открывшейся двери, к которой добавился странно-робкий голос секретарши:

— Галина Ивановна, тут к вам товарищ!

Дернув плечом и едва не рассыпав на пол содержимое просматриваемой укладки, директриса недовольно напомнила:

— Зося, ну я же просила!? Мне уже в следующий понедельник надо отдавать «вещевки», а у меня по ним еще и конь не валя-я-э?

Моргнув при виде встревоженной секретарши, позади которой спокойно осматривался по сторонам сотрудник НКВД, ответственная работница разом позабыла про ожидающие ее проверки аттестаты и прочие планы на сегодняшний рабочий вечер.

— Э-э… Чем обязана?

Кашлянув, старший лейтенант выразительно поглядел на обыкновенно очень бойкую секретаршу, и та молча попятилась и закрыла за собой дверь — разумеется, с обратной стороны.

— День добрый, Галина Ивановна.

Пока директриса переживала кратковременный приступ облегчения (будь у органов к ней какие-нибудь претензии, поименовали бы гражданкой), старлей грозного наркомата снял фуражку с малиновым околышком, оказавшись обычным усталым мужиком лет примерно тридцати.

— Старший лейтенант Зимянин. У меня к вам будет несколько вопросов касательно одной из ваших воспитанниц — а именно Александры Морозовой, тысяча девятьсот двадцать седьмого года рождения. Кстати, можно ее личное дело?

— Э-м?.. Да, конечно.

Лязгнув дверцей железного шкафа для важных документов, директриса положила перед нежданным посетителем новенькую светло-коричневую картонную укладку. Присела на свой стул и только после этого осторожно поинтересовалась:

— Простите, а что, собственно говоря?.. Наша Сашенька очень хорошая девочка!

Выкладывая из висящей на боку командирской сумки-планшета жиденькую стопочку писчей бумаги и карандаш, чекист едва слышно хмыкнул и внес определенность:

— Скажите, Галина Ивановна, вы в курсе, что ваша воспитанница уже почти год состоит в переписке с товарищами Симоновым и…

Запнувшись, нквдэшник заглянул в свою планшетку.

— И Шпагиным?

Посветлев лицом, товарищ Липницкая утвердительно кивнула.

— И вам не кажется странным столь сильный интерес девочки…

Вновь заглянув в свою «шпаргалку», гость вытянул листочек с записями под правую руку. Принявшись развязывать веревочные завязки на личном деле воспитанницы Морозовой, он выдержал небольшую паузу и чуть конкретизировал вопрос:

— Двенадцатилетней девочки, к боевому оружию? И тем, кто его создает?

Однако директор детдома ничего странного в подобном увлечении не усматривала, с ноткой гордости в голосе парировав скрытое обвинение:

— У нас почти все мальчики старших классов и половина девочек занимается в ОСОАВИАХИМ[1]! А насчет Сашеньки к нам оттуда вообще приходил инструктор — он говорил, что у нее настоящий талант к…

Поморщившись, потерявшая в Гражданскую войну деда, отца, трех братьев и кучу менее близкой родни, рано поседевшая женщина достаточно нейтрально закончила:

— Ко всему этому. Кроме того, у Саши уже первый разряд по пулевой стрельбе из малокалиберной винтовки и револьвера, и на областных соревнованиях этого года она собирается сдавать нормативы кандидата в мастера спорта! Мы в следующем году на Первенство СССР хотим замахнуться, и… Кстати, в деле вы можете увидеть и ее наградные грамоты, все три. И вы знаете, я вот сейчас припоминаю, что она несколько раз жаловалась о том, что обычные винтовки для нее слишком тяжелые и неудобные — для чего и написала первое письмо товарищу Симонову.

Черкнув что-то в своих бумажках, старлей вытянул платок и промакнул выступившую на висках испарину — май тридцать девятого года в Минске выдался откровенно душноватым.

— А как у нее с нормативами БГТО[2]? Ах да, вижу… Слабенько, еле-еле на бронзовый значок.

Возмущенно поглядев на чекиста, директриса напомнила:

— Вообще-то, это дело добровольное!

Вновь что-то черкнув, Зимянин покрутил карандаш в пальцах, поглядел на стершийся грифель и полез в карман темно-синих галифе за перочиным ножиком.

— Как можете охарактеризовать ее по учебе?

— М-м… Очень умная и любознательная девочка, идет с большим опережением программы. Много читает: воспитательница ее группы даже оформила на себя абонемент в городской библиотеке, и берет для нее литературу.

— Художественную?

— В основном различные учебники нашего минского Политеха, а так же мемуары видных революционеров.

— Мемуары?!

Отточенный карандашный грифель на мгновение замер, после чего вывел на серо-желтой рыхловатой бумажной глади сразу несколько строк, состоящих из непонятных условных значков и сокращений.

— Иностранные языки?

— Немецкий очень хорошо, на уровне носителя — в школе преподаватель из поволжских немцев. Дополнительно изучает английский, тоже на одни пятерки… Еще мы недавно приняли несколько испанских детей разного возраста. Ну, вы понимаете, да?

Сотрудник наркомата очень даже понимал: всего месяц назад в Испании закончилась трехлетняя гражданская война между националистами-монархистами и социалистами-республиканцами — и СССР всю войну довольно активно поддерживал одну из сторон. Не только поставками оружия и военных специалистов: по мере того как республиканцы проигрывали, страна Советов эвакуировала к себе испанских коммунистов с семьями, квалифицированных рабочих (вместе с заводами, на которых те прежде работали), женщин с детьми, и конечно — оставшихся без родителей сирот. Первому в мире государству рабочих и крестьян с того была прямая и ясно видимая польза, а вот Наркомату Внутренних дел привалил изрядный ворох забот. Впрочем, чекисты трудностей не боятся…

— С одной такой девочкой, Машей, она занимается по вечерам: помогает ей с русским, а та учит Сашеньку своему языку.

Бегло читая личное дело, старлей время от времени делал выписки — что не мешало ему параллельно задавать вопросы все тем же скучным «служебным» голосом:

— Здесь у вас запись о Музыкальной школе. Можно как-то поподробней?

— Когда Сашу выписывали из больницы после несчастного случая — о нем все подробно изложено в ее деле и медицинской карточке… Доктор рекомендовал ей регулярные физические нагрузки для восстановления общей координации, и рисование, либо занятия с каким-нибудь струнным инструментом — для развития мелкой моторики. В выписке все это есть!

— Я вижу.

— Ну и собственно, в то же лето мы ее устроили на гимнастику, в Художественный кружок и класс испанской гитары.

Пометок у старшего лейтенанта набралось на целый лист — который он перевернул и начал заполнять с другой стороны.

— Как, вы говорите, фамилия того инструктора ОСОАВИАХИМА, который приходил к вам?

— Кажется, товарищ Волков…

Удивившись, чекист поднял взгляд от своих записей, и словно сомневаясь в чем-то, уточнил:

— Виктор Павлович?

— М-м, вы знаете, я сейчас уже и не вспомню точно. Но я могу позвонить и узнать?

— Это лишнее.

Как-то сразу стало понятно, что после визита в детдом «гость» собирается побеседовать и с другими людьми, лично знающими шестиклассницу Морозову.

— Кроме того, я вижу записи про Кружок кройки и шитья, ну и конечно, занятия в ОСОАВИАХИМЕ… Возникает вопрос: как ваша воспитанница все это успевает. Или она у вас вообще не спит?

Дрогнув лицом, директриса слегка замялась: но так как на вопрос требовалось отвечать, причем правдиво, товарищ Липницкая вздохнула и пояснила:

— Сашенька учится с ОЧЕНЬ большим опережением. М-м, понимаете, большая часть уроков для нее сейчас просто пустая трата времени, а сажать двенадцатилетнюю девочку за одну парту со старшеклассниками, это как-то… Поэтому, когда Саша попросила, я сочла возможным пойти ей в этом навстречу и договориться в школе о замене части уроков на другие ее занятия. Конечно, ее перед этим строго проэкзаменовали! И класс испанской гитары она к тому времени уже окончила!..

Сдвинув в сторону личное дело и медицинскую карту, представитель карающих и надзирающих органов начал с интересом перебирать десяток эскизных набросков простым карандашом и синей тушью. Сложив затем все обратно в укладку и аккуратно придавив ту сверху документами, старлей вытянул из специального кармашка на картонной обложке фотокарточку Александры Морозовой, и присмотрелся.

— Ей здесь сколько?

— Полных одиннадцать лет.

Повертев небольшое матовое фото, Зимянин спокойно констатировал:

— Красивая девочка.

Вернув снимок обратно в кармашек, он вновь промакнул виски и лоб уже влажным платком и кивнул в сторону графина с водой.

— Можно?

— Да, конечно! Может вам чаю? У нас с обеда пшеничные булочки оставались.

— Благодарю, это лишнее. Галина Ивановна, а где сейчас ваша воспитанница? У меня к ней небольшое дело.

— Сейчас?

Задрав рукав потертого габардинового пиджака, директриса сверилась с большими наручными часами на широком кожаном ремешке, пару секунд размышляла, после чего уверенно резюмировала:

— Уже должна прийти с дневных занятий. Зося!!!

Едва заметно дернувшись от неожиданного крика, чекист сделал вид, что просто собирает свои записи в планшетку. Что же касается аккуратно заглянувшей к начальству секретарши, то она получила приказ, и с честью его выполнила — всего за три минуты доподлинно выяснив у дежурных старшеклассников на входе в детдом, что Морозова уже вернулась, переоделась и прошла мимо них в кабинет труда.

— Прошу за мной.

Едва вышли в коридор, как у старлея тут же образовался и начал расти своеобразный «хвостик» из любопытствующих ребят и девчат мелкого возраста — который, впрочем, быстро отстал, стоило только Галине Ивановне повернуться и сделать строгое лицо.

— Обормоты…

Заглянув в класс для девочек, они обнаружили троицу вполне взрослых девиц в компании отреза цветастого сатина, который начинающие модницы крутили на столе в попытке выкроить себе не только юбки, но и что-нибудь еще. Получалось откровенно так себе, так что за спорами они даже не сразу заметили появление Липницкой и незнакомого им военного: ойкнув и нестройно поздоровавшись, комсомолки сначала чуточку испуганно замерли, а затем с явным облегчением попрощались с грозной директрисой и таинственным посетителем детдома. Искомую сироту Морозову взрослые обнаружили в «мальчиковых» кабинетах, причем конкретно в том, где стояли слесарные верстаки: вот возле одного из них шестиклассница и нашлась. Зажав какой-то штырек в тисках, она размеренно шоркала по нему напильником — и в такт ее движениям плавно колыхались складки явно большого для нее рабочего халата с подвернутыми рукавами, и кончики хитро подвязанной косынки на голове… Поправка: шоркала она не напильником, а обернутым вокруг него кусочком бумажной наждачки с мелким зерном, а предмет ее работы оказался стальной, и как-то по-хитрому изогнутой фигурной кривулей. Фрезерованной, и к тому же отлично завороненой! И это притом, что никаких станков за детским домом отродясь не числилось.

— Саша!

Подняв голову, юная мастерица отложила инструмент и улыбнулась — персонально директрисе, удостоив стоящего рядом с ней гэбешника всего лишь мимолетного взгляда.

— Вечер добрый, Галина Ивановна.

Непроизвольно улыбнувшись в ответ, Липницкая очень выразительно покосилась в сторону своего сопровождения:

— Тут у товарища Зимянина к тебе какое-то дело…

Кивнув, и одновременно с этим крутнув рычаг тисков и подхватив детальку, Александра дунула на нее — пока сам старший лейтенант с нескрываемым интересом разглядывал выложенные неподалеку на куске грязной оберточной бумаги другие вороненые «кривули» с плоскими посадочными местами. Сходу ему удалось опознать тонкое плоское шильце, буравчик, простую и крестовую отвертки, обломок плоского надфиля, небольшой напильничек по металлу, две пилки — по металлу и дереву. Что-то вроде стамесочки, круглое сапожное шило-крючок, лезвие перочиного ножа, граненый штырек… Еще две стальных штучки с деревянными накладками и размеченные как линейки, смутно опознавались как будущий футлярчик для всей этой инструментальной мелочи. Но вот предназначение пары фрезерованных деталек (одну из которых девочка как раз закончила протирать клочком промасленой ветоши) от многоопытного нквдэшника ускользало, поэтому он кашлянул и добродушно поздоровался:

— Кхм. Рад с тобой познакомится, Александра.

— Вечер добрый.

Присутствие взрослых двенадцатилетнюю сироту совершенно не тяготило: немного сместившись к выложенным в определенном порядке железячкам, Саша подхватила один из «футлярчиков» и начала укладывать в него остальные заготовки. Наблюдая за этим, не торопился что-то говорить и «товарищ страшный лейтенант»: меж тем, заполнив одну половинку рукояти, беляночка перешла ко второй.

— Кхм. Александра, вижу, ты девочка серьезная, поэтому сразу перейду к делу: как ты смотришь на то, чтобы в июле или августе побывать на Ковровском заводе? Товарищ Симонов приглашает.

Подхватив тонкими пальчиками короткий штифтик, советская школьница спокойно кивнула:

— Да, Сергей Гаврилович писал об этом, и даже обещал познакомить с Василием Алексеевичем.

Сделав своеобразную стойку, вечно бдительный чекист приятно улыбнулся и уточнил:

— А это кто?

— Дегтярев.

Наблюдая за тем, как на его глазах таинственные «кривули» соединились, сложились-разложились и оказались небольшими пассатижами, изрядно удивившийся старлей не сразу понял, почему прозвучавшая фамилия показалась ему знакомой. Однако девочка не поленилась уточнить:

— Вам он известен как конструктор пулемета «Дегтярева пехотный образца двадцать седьмого года» и «Дегтярева танковый».

— Эм… Да.

Вставив очередной штифтик, малолетняя рукодельница соединила рукоятки-футлярчики, перевернула, вставила совсем крохотные болтики с потайными головками и начала закручивать их миниатюрным ключиком с шестигранным наконечником, завершая превращение заготовок в красивый и очень полезный инструмент. Правда несколько великоватый для узкой девичьей ладошки — с другой стороны, шьют же вещи на вырост? Вот и тут, похоже, было то же самое.

— А где ты все это… Гхм, достала?

— В мехмастерских при ОСОВИАХИМЕ. Я там задерживалась после занятий автоделом и помогала мыть и убирать машины, а слесаря взамен оставляли мне сломанный инструмент.

С некоторым трудом перестав завороженно таращиться в девичьи глаза необычного фиалкового цвета, нквдэшник обнаружил, что пока он тешил свой интерес, наборчик полезных инструментов уложили в брезентовый чехольчик и убрали куда-то под халат.

— М-да.

Пока он сожалел, рабочую униформу сняли и повесили на вешалку, где висел добрый десяток таких же порядком замызганных тряпок.

— Что же, хорошо, Саша…

Под девчачьей косынкой внезапно обнаружился еще один подходящий повод для удивления — в виде толстой косы молочно-белого цвета, стянутой на затылке и возле кончика волос сразу несколькими заколками и резиночками.

— Кхм! Ну что же, Александра, тогда готовься к поездке в Ковров. Галина Ивановна, мы с вами попозже свяжемся…

Покосившись на кармашек на простеньком сером платьице двенадцатилетней сироты, который зримо оттягивал вниз инструментальный наборчик, посетитель детского дома в лучших старорежимных традициях выверенно-небрежно козырнул и самостоятельно отправился на выход. Разумеется, товарищ Липницкая проводила старшего лейтенанта Зимянина до крылечка руководимого ей учреждения — и подождав, пока его фуражка исчезнет за оградой, поспешила обратно, пылая недовольством. Вот только попавшаяся навстречу беловолосая воспитанница сбила весь ее негативный настрой одной короткой фразой:

— Он не только из-за писем приходил.

Недовольство педагога немедленно уступило женскому любопытству:

— А зачем?

— Мне инструктор по борьбе как-то намекал, что в НКВД берут на заметку всех способных мальчиков и девочек. Особенно если они из интернатов или детских домов.

Липницкой хватило и этого, чтобы додумать все остальное и сильно расстроиться. По ее личному мнению, ребят и девчат нельзя было лишать счастливого детства и юности, да и вообще, на любую службу надо поступать уже будучи зрелым умственно и морально человеком. И конечно, строго по призванию души. А не потому что «партия сказала надо, комсомол ответил есть!».

— Галина Ивановна?

Вздохнув и слабо улыбнувшись юной умнице-разумнице, директриса подтверила, что она здесь и внимательно ее слушает:

— Да, Саша.

— Вы уже придумали, что мне попросить на Ковровском заводе в порядке их шефской помощи нашему детдому?

Настроение Галины Ивановны сделало крутой вираж и поползло вверх: сама же она, укоризненно покачав головой, ласково попеняла:

— Ох и лиса у нас тут выросла… А с виду такая скромница и хорошая девочка!?

Притворно надувшись, Александра «пробурчала» в ответ:

— А еще я белая и пушистая!

Было самое начало солнечного и очень жаркого июльского полдня, когда во внутренний двор большого «номенклатурного» дома в центре Минска зашла стройная светловолосая девочка. Оглядевшись и поправив лямки висящей на плечике парусиновой сумки, она закрыла свои красивые глазки и медленно направилась к одному из подъездов, время от времени зачем-то останавливаясь на пару-тройку секунд. Странное поведение пригожей юницы по какой-то причине совсем не привлекало внимания — ни бдительного и зоркого «бабкомитета», обороняющего подступы к подъездам на лавочках под тенистыми кронами деревьев. Ни двух гуляющих с детками молодых мамочек, ни даже деловитого дворника, поливающего из шланга подвявший под лучами небесного светила палисадник — хотя уж ему-то сам бог и куратор из НКВД велели подмечать любые странности! Строение номер двадцать восемь-тридцать проспекта Сталина по негласному рейтингу конечно же уступало «Первому дому Советов», где жили руководители республики — как и еще паре домов с жильцами чуть меньших рангов и калибров. Но вот после них он был самым первым, что очень положительно сказывалось на статусе и положении его ответственных квартиросьемщиков. Хозяйственные работники, творческая интеллигенция, ответственные партийные работники среднего уровня… К одному такому в гости и направлялась лиловоглазая девочка: несмотря на все странности в ее поведении, а может и благодаря им — для всех во дворе она была словно невидима, никак не откладываясь в памяти людей. Собственно, даже консьерж, чьей прямой обязанностью было хранить покой жильцов своего подъезда, смотрел сквозь юную красотку, начисто игнорируя сам факт ее существования — что и позволило легконогой беловолосой нимфе спокойно подняться на третий этаж и подойти к толстой двустворчатой двери с прикрученной к ней тусклой бронзовой табличкой. Надпись на которой гласила, что в данной квартире проживает не какой-то там пролетариат, а аж целый третий заместитель начальника ОППТ НКВТ БССР товарищ Гендон Самуил Гдальевич! Что в переводе с грозного канцелярита на простой человеческий означало Отдел продовольственной и промтоварной торговли белорусского Народного комиссариата внутренней торговли. А если совсем просто, то сей чиновник отвечал за работу закрытых номенклатурных спецраспределителей разнообразных дефицитных и деликатесных товаров — из которых кормились и одевались избранные патриции… Пардон, партийно-хозяйственная и военная элита как самого Минска, так и всей Белоруссии в целом.

«Очень ответственный и скромный товарищ — даже и не удивительно, что его проигнорировали ежовские орлы. Хотя фамилия конечно… Мда».

Прикрыв глаза, блондиночка чуть повела головой, после чего отступила немного в сторону от левой створки входной двери и прижалась к правой. Через полминуты дверные замки начали характерно клацать, открываемые изнутри моложавой хозяйкой — свято уверенной, что она услышала что-то занимательное через основную и тамбурную двери ее семейного гнездышка.

— Котя?! Хм-м?..

Не поленившись выйти на лесничную площадку, полненькая мадам Гендон прислушалась к подъездной тишине — а за ее спиной в приоткрытый проем спокойно зашла незванная гостья, ловко разминувшаяся с переминающейся в прихожей домработницей. Пока хозяйка убеждалась, что голос милого Самуила ей все-таки почудился, девочка культурно вытерла подшвы казенных сандалет о коврик — после чего прошла вглубь, с интересом разглядывая квартирные интерьеры.

«Ковры, картины и хрусталь, опять ковры… О, патефон!»

Добравшись до кабинета, блондиночка оглядела своими фиалковыми глазами кожаный диван поистине героических пропорций, при виде которого сразу же просыпалась жалость к бедным грузчикам, умудрившимся затащить этакую махину аж на третий этаж. Затем с ясно видимым сожалением и жадностью осмотрела сорок новеньких томов Большой Советской Энциклопедии, что печально напитывались книжной пылью на полках большого (во всю стену) дубового стеллажа.

— Мда-м.

Напротив него стоял низенький, но весьма широкий шкаф, верх которого украшали различные красивые безделушки из камня: крайние дверцы были глухие, а вот две посерединке — из «витражного» стекла, за которым без особого труда можно было рассмотреть размытые силуэты каких-то бутылок. Массивный стол, соразмерный мебельному исполину-дивану; при нем стул с высокой спинкой, наглядно показывающей любому, что кабинет принадлежит очень ответственному и крайне важному товарищу. Ну и наконец, большой радиоприемник возле окна, накрытый вязаной салфеткой и используемый как подставка для пепельницы и пятка небольших каменных статуэток.

— Миленько…

Пройдясь по настоящему пушистому персидскому ковру (у хозяев на них, похоже, была идея-фикс), Александра встала в центре комнаты, и выставив перед собой ладони, начала медленно поворачиваться вокруг своей оси. Это странное действо заняло у нее от силы минуту, но ожидаемого результата (к ее искреннему удивлению) не принесло: озадаченно моргнув, девушка повторила все заново, и задумалась.

«Да ладно, сидеть на распределении дефицита, и не отщипывать в свою пользу? Чиновник-бессербреник мне еще не попадался».

Дрогнув, узкие ладошки повернулись к потолку, а затем уставились в пол, и всего через полминуты блондиночка победно улыбнулась: все же товарищ Гендон оказался не каким-то там мутантом-перерожденцем, а вполне обычным советским хозработником. Вернувшись ко входу в кабинет, лиловоглазая искательница присела на одно колено и плавно провела рукой возле порога двери; затем ее ладонь понемногу начала смещаться, остановившись возле небольшого отверстия, очень похожего на след от некогда забитого, а потом беспощадно выкорчеванного гвоздя.

«Хитрец какой… Впрочем, иначе бы он и не оказался на своем месте и должности».

Скинув на пол сумку-рюкзачок, Саша достала из нее брезентовый чехольчик с инструментальным набором, и выщелкнула крестовую отвертку. Приложила к якобы дырке от гвоздя, аккуратно надавила…

Щелк!

И кусок паркетной доски оказался хитроумной крышкой вполне надежного домашнего тайника. Логика и знание психологии у Самуила Гдальевича были явно на уровне: в случае обыска первым делом начали бы потрошить сейф, скрытый за глухой дверцей рядом с баром; затем перелистывать книги, ну и не отыскав ничего компрометирующего, взялись бы за предметы обстановки. Но даже опытные чекисты очень редко устраивалидействительно тотальную перепланировку, со сносом стен и вскрытием полов — да и не менее опытные в розыске чужих ценностей воры-домушники тоже прошли бы по такому тайнику, привлеченные более «перспективным» шкафом, сейфом и ящиками письменного стола.

Сменив отвертку на лезвие, кладоискательница подцепила его кончиком довольно толстый кусок дерева. Заглянула внутрь, довольно улыбнулась, и одну за другой вытащила две жестяных коробки, вернув затем крышку на место.

Щелк!

Переместившись за стол и усевшись в стул-кресло (удобное!), Александра открыла первую раскрашеную коробку с надписью «Коммунарка», и с равнодушным интересом оглядела утрамбованные внутрь пачки купюр достоинством в десять червонцев. Закрыв и отодвинув ее в сторону, полюбопытствовала содержимым второго «банковского хранилища» некогда хранившего в себе английский чай — в котором ныне, как оказалось, товарищ Гендон бережно хранил весь золотой запас своей семьи. Три бумажных «колбаски» с советскими золотыми червонцами «Сеятель», одна с николаевскими еще золотыми пятнадцатирублевыми империалами, и внезапно — сверточек с белыми уральскими червонцами-двенадцатирублевиками из самородной платины.

«Надо же, какие раритеты…»

Сбоку от монет лежала небольшая кучка «изделий из желтого металла» исключительно советского производства: судя по их явно новому виду и не срезанным бирочкам, Самуил Гдальевич просто инвестировал нетрудовые доходы в более надежный металл. Купюры двадцатых-тридцатых годов регулярно меняли на новые, и раз за разом обновлять имевшиеся в «кубышке» крупные суммы означало неизбежно привлечь к себе внимание сотрудников сразу нескольих Наркоматов. Да и обменный курс при замене старых купюр на деньги нового образца был выгоден исключительно государству. А вот золото… Тяжелый и мягкий желтый металл есть-пить не просит, сырости неподвластен, ну и в руках ощущается как-то поприятнее и надежнее раскрашеной казначейской бумаги.

— М-да-м…

Закрыв потертую коробку-упаковку из-под чая «Липтон», Александра переправила в свою сумку обе жестянки и поглядела в сторону бара. Подошла, открыла дверцу и едва не заурчала от удовольствия при виде высокой стопки толстеньких плиток самого настоящего швейцарского молочного шоколада.

«О-о, с орехами!.. Ну, с изюмом тоже сойдет».

Закидывая в рюкзачок столь знатный трофей, порадовавший как бы ни больше всего прочего, сладкоежка остановила взгляд на плоской серебряной фляжечке — вместимостью грамм этак на двести коньяка, и на наборе серебряных стопок. Помедлила, о чем-то задумавшись, затем переложила с полки в сумку — и с непонятным интересом начала разглядывать каменные безделушки, украсившие верх шкафа. Судя по салфеточке, на которой их расставили, они появились в кабинете не без участия мадам Гендон, у которой явно наличествовал хороший художественный вкус и недурной талант к оформительству. Особенно Александре понравились пирамидки, выточенные из белого, черного, полупрозрачно-зеленого и сине-лилового нефрита, а так же большая друза темно-сиреневых аметистов чистой воды… Закрыв окончательно укомплектованную трофеями сумку, она в несколько движений перетянула-перенастроила лямки, закинув на спину получившийся небольшой рюкзачок откровенно «девчачьего» вида. Последний штрих, в виде приоткрытого окна и кусочка медной проволоки на шпингалете, имитируя тем самым попытку его закрыть снаружи — и Саша отправилась обратно той же дорогой, что и пришла.

— Мр-мяу?

Тут же наткнувшись на сидевшего за дверь кабинета подлинного хозяина и господина пятикомнатной квартиры: абсолютно черный, с желтыми глазами, острыми зубами… Настоящий ягуар! Только карликовый: наверное, мало вкусной рыбки в котячестве ел. Присев возле него, девочка дружелюбно повела ладонью, позволив любопытному коту вдумчиво ее обнюхать.

— Пс-сиф!!! П-си!!!

Запах незнакомки ему понравился, а вот размазанный по подушечкам ее пальцев клей «БФ» нет — недовольно чихнув пару раз, шерстяной гурман дернул хвостом и вальяжно направился в сторону кухни. Там и пахло не в пример приятнее, и контролировать домработницу Февронью можно было, устроившись поудобнее на подоконнике… Немного проводив черного котейкина, Александра устроила второй приступ слуховых галлюцинаций у сидевшей перед трюмо хозяйки, выскользнув вслед за ней на лестничную площадку — и в ее же компании спустившись до будочки консьержа. Оставив мадам Гендон выяснять, почему прислуга обленилась и не гоняет каких-то наглых хулиганов, блондиночка вышла из прохладного сумерка подъезда под яркий свет небесного светила, и тем же манером, как и пришла, двинулась прочь со двора, пробормотав напоследок:

— Хлебное местечко…

Размеренно пыхая из трубы сизым дымом, грязный черный паровоз скрипнул тормозными буксами, замедляя темно-зеленую сочлененную «змею» пассажирского поезда «Брест-Москва». Скрипнул-заскрежетал вновь, лязгая сцепками и все сильнее замедляя колесный ход — и наконец-то довольно зашипел перегретым паром, замерев на самом дальнем конце вокзального перрона. Ожидающие на нем прибытия состава люди немедля разделились на две более-менее равные половины: встречающие ринулась к покрытым угольной пылью и золой вагонам в ожидании, когда же откроют двери — а будущие пассажиры, выждав пару-тройку минут, подхватили багаж и начали медленно пробираться к стоящим наособицу проводникам.

— Пассажиры? Билет?!

Мельком глянув на два бумажных прямоугольника, женщина в темно-синей форме констатировала:

— Седьмое-восьмое места, проходите.

После чего с некоторым интересом пронаблюдала, как вместо того, чтобы пыхтеть под тяжестью угловатых чемоданов, мамаша и ее хорошенькая юная дочка потянули за небольшие ручки и спокойно вкатили свой багаж внутрь, лязгнув в самом начале маленькими колесиками по рифленому железу тамбура.

— Хм-м… Пассажиры? Ваш билет?! Провожающим просьба не задерживаться!..

Внутренности плацкартного вагона встретили воспитательницу Белевскую и ее подопечную Морозову ожидаемой духотой, разбавленную вкусными запахами пирожков «в ассортименте» и чего-то такого железнодорожного, что нельзя было вот так сразу определить. Еще пахло свежим пивом и чем-то непонятным с характерной «ноткой» укропа; ну и конечно присутствовал тонкий «парфюм» от множества человеческих тел, путешествующих в раскаленном солнцем вагоне. Не успели женщина и девочка присесть на плацкарту номер семь, как по-соседству объявился крепкий мужчина с большим бумажным кульком в руках — и такими роскошными усищами на лице, что при виде них сразу же вспоминались изображения красного маршала Буденого.

— О, я так и знал, что мне повезет с попутчиками!!! Петр Исаакович, снабженец.

Хлопнув лопатообразной ладонью по мятой рубахе, усач изобразил что-то вроде куртуазного полупоклона — который несколько попортил шорох прохудившегося кулька, из которого прямо на застеленый матрас посыпались вареные яйца и небольшие малиновые помидорки, подпираемые с тыла половинкой хлебного «кирпича».

— Эх-ма!

Впрочем, случившаяся авария лишь помогла наладить общение: культурно задавив улыбку, воспитательница поздоровалась-представилась (не забыв и про подопечную), после чего тут же озадачила мужчину на предмет закинуть их чемоданы в багажное отделение под деревянным лежаком седьмого места.

— Надо же, с колесиками!? Хитро придумано. А вот тут ручка, стал быть, елозит туда-сюда?

Едва начавшеся общение прервал обитатель шестой плацкарты: зайдя в узкий проход между лежаками, потрепанный жизнью и битвами с Зеленым змием болезненно-тощий пассажир сначала резко встал, потом недовольно покривился, и лишь после этого начал переправлять на свой матрац четыре бутылки пива, до этого нежно прижимаемые к груди. Затем пришел черед похрустывающего чешуей крупного леща, за которым последовала извлеченная из кармана широких штанов «чекушка» с водкой. Поправка: их было две, просто вторая успешно скрывалась в другом кармане его необъятных штанов. С покряхтыванием забравшись на свой «насест», он чем-то пошуршал, затем раздался «пшик» пивной бутылки и несколько характерных бульков, завершившихся умиротворенным вздохом страдальца.

— А это Василь, он у нас знатный труболитейщик…

Начавшийся рассказ прервал громкий голос проводницы, начавшей выгонять из своего вагона посторонних:

— Граждане провожающие, отправление через пять минут! Заканчиваем прощаться!..

Позицию главнокомандующая вагоном заняла аккурат напротив Татьяны Васильевны, так что не начавшийся толком разговор со снабженцем сразу же и увял. Стоило вагону несколько раз дернуться и поехать, как образовалась небольшая очередь за постельным бельем; когда же оная рассосалась, уже проводница с компостером наперевес пошла в ответный рейд по проверке билетов. Все это время Петр Исаакович незаметно (ну, он так думал) поглядывал на предполагаемую мамашу и ее дочку; а вот его сосед был занят более важным делом, открыв уже вторую бутылку свежего «Каунасского» и хрустнув сургучной головкой водочной «чекушки».

— Саша, я подержу простынку, а ты переодевайся.

Оказав через пару минут воспитательнице ответную любезность, блондиночка уселась у окна и замерла, разглядывая проплывающие виды и игнорируя все же продолжившийся разговор:

— … швейная артель: ну и разные скобяные изделия поделываем. А вы, значит, воспитателем работаете?

— Ну, тут скорее подходит слово — служу.

— Да-а, дети это… Сложно. Вы угощайтесь, я все одно с лишком набрал: думал с Василием поделиться, а он себе рыбки взял.

Любитель «ерша» согласно булькнул со своей полки и вновь затих. А разговор все продолжался: Петр Исаакович был мужчиной словоохотливым и явно истосковался по новым ушам — что же касается незамужней Татьяны, то она была совсем не против внимания такого солидного мужчины. Под горячий чай и покупное деревенское соленое сало с приютской вареной картошкой, рассказы артельного снабженца заходили в подставленные ушки особенно хорошо. Тем более что молчаливая девочка в потрепанном и явно не раз побывавшем на маевках костюмчике физкультурницы вскоре насмотрелсь в окно, поужинала и забралась на свою плацкарту, не мешая взрослым общаться. Жаль вечер настал как-то уж очень быстро, а то так бы и общались к взаимному удовольствию… Зато ничто не помешало продолжить разговоры следующим утром:

— … ну я вам доложу, Танечка, стройка там так и кипит! Вы же, наверное, слышали про Ромашкинское и Арланское нефтяные месторождения, одни из самых больших в мире? Для их освоения целый новый город Нефтекамск возводят: это, считай, один громадный химкомбинат с жильем для работников!

Глотнув из стакана чая и брякнув подстакаником о столик, бывалый путешественник продолжил описывать красоты промышленного Урала и Сибири:

— В Нижнетагильском металлургическом комбинате после его модернизации тоже смог побывать — когда немцы неподалеку от него начали завод строить под выпуск своих лицензионных тракторов «Ланц-Бульдог». Сам город тоже сильно разросся и очень похорошел… Два новых кинотеатра открыли, ну а мы для кресел в зрительском зале обшивку делали, да. Ну а Новокузнецкий меткомбинат для нашей артели вообще наособицу: он и без того был натуральной махиной, а его за малым не впятеро расширили! И заводов разных вокруг понаставили: мне раньше для «скобянки» приходилось выпрашивать-доставать всякие металлические отходы, а теперь будьте-нате: плати деньги и забирай готовую штамповку или тот же сортовой прокат, какой тебе надобно. Недаром товарищ Киров с пустого места в Новосибирске целый промышленный район… Да что там: считай, промышленную область отгрохал! Больше тридцати предприятий поверх пятилетнего плана отстроили, и еще что-то делают — это вам не шухры-мухры!.. Нет, Танечка, что ни говори, а мой Ярославль в сравнении с Уралом и Сибирью просто сонное царство…

— Вы еще говорили, что там иностранцев много работает?

— Ой, Таня, да там целый интернационал: американцы Нефтекамск строят и в Уфе нефтеперерабатывающй комбинат и отдельный завод — говорят, на нем из «черного золота» спирт будут гнать… Кхм, да. Немцы помогают поднимать Кузбасс, Сибирь и Дальний Восток, французы в Иркутске, Кургане и Красноярске целые заводы «под ключ» делают, и в Омске тоже что-то… Мне ведь по стране-то помотаться пришлось, я мно-огое видел! Но строят-то буржуи для нас, для трудовых людей!?

Раздавив подстаканником некстати подвернувшуюся под него печеньку, рассказчик галантно пододвинул поближе к даме газетку с разложенными на ней чищеными куриными яичками, мытыми помидорками, одинокой вареной картофелиной «в мундире» и половинкой духмянистой кральки «Краковской»:

— Танечка, да вы берите, берите колбаску: свежая, деревенская, с чесночком и травками!

— Ну, разве что еще кружочек…

Давно уже проснувшаяся, сходившая с зубной шеткой и мыльницей в туалет плацкартного вагона (своеобразный опыт, конечно), и опять забравшаяся на свое место Александра улыбнулась, услышав в голосе молодой еще воспитательницы явно-кокетливые обертоны. Вполне приятная поездка выходила… Если бы не бухарик на полке напротив, украдкой облизывающий глазами ее подростково-угловатую фигуру и залипающий на заплетенных в тугую косу волосах.

«Нет в жизни совершенства… Усыпить этого педофила, что ли? С другой стороны, к такому тоже надо привыкать — дальше ведь будет только хуже».

Вздохнув, она тихонечко перекинула прочитанную страницу одной из двух прихваченных с собой в поездку библиотечных книг и углубилась в текст, уже не слушая воркование с нижних полок-плацкарт.

— И что, вы самого товарища Кирова прямо близко видели?

— Ну, не так чтобы совсем уж близко, но доводилось. Сергей Мироныч человек правильный, на Урале его крепко уважают. Он ведь не только заводы-комбинаты-химфабрики десятками строит — еще и новое жилье целыми районами и городками. Там все новые дома из кирпича прямо так «кировками» и называют: ей-богу, сам слышал не раз!

— Кхе-кха!

Видимо, пролетарий-алконарий все же почувствовал что-то такое недоброе от спокойно лежащей девочки, потому как шустро сполз со своего ватного матраца вниз, разложил свою невеликую снедь на столике и включился в беседу, сипло заявив:

— А у нас в Могилеве — только «сталинками»!

— Васек, так у вас это, наверное, такие большие пятиэтажные дома? И подъездов не меньше шести-восьми у каждого?

— Ну?!

— А на Урале выше четырех и не строят. И подъездов чуток поменее.

— А-а, вон оно что! Ну, тогда все правильно, все как полагается… Слушай, Петро, когда мы уже там до Москвы дочухаем?

— Через четыре часа. С лишком.

— Да чтоб его!

Жаждающий продолжить культурный отдых, гегемон гулко вздохнул, дожевал свою вареную картошину с солью и полез обратно, обрадовав этим приятственно общающуюся парочку — и огорчив юную блондинку. Впрочем, поваляться с книгой ей все равно бы не дали: Белевская вспомнила, что ее подопечная еще не завтракала, а у них до сих пор не продегустированы купленные еще в Минске и начавшие понемногу каменеть баранки с маком. Непорядок! Собственно, их даже из чемодана не доставали, до того хлебосольным попутчиком оказался дружелюбный и говорливый Петр Исаакович.

— Сашенька, вставай… О, так ты не спишь?

В отличие от мающегося похмельем товарища Василия, снабженец ярославской швейно-скобяной артели хорошенькой девочкой просто любовался — а его интерес к ней был с явственно-коммерческим уклоном. Выставив на стол остатки сала, вареных яиц и прочих сельских деликатесов, мужчина терпеливо дождался, пока представительницы прекрасной половины человечества насытятся. После чего «деликатно» поинтересовался у беляночки, допивающей мелкими глоточками свой чай:

— Александра, так это ты придумала все эти ручки-колесики к чемоданам прикрутить? Удобно получилось.

Согласно кивнув, юная сиротка привстала, утянув с верхней полки небольшую сумочку с личными вещами, достала из нее вороненый брусочек металла с деревянными накладочками — и выщелкнув перочиный нож, под крайне заинтересованным взглядом соседа порезала последнюю баранку с маком на десяток кусочков.

— Ишь ты? А можно я полюбопытствую?

Ну, собственно для этого Саша и устроила эту небольшую рекламную акцию. В его руках инструментльный наборчик смотрелся гораздо естественнее, гораздо больше подходя своим размером и угловатой вороненой брутальностью к грубым мужским лапам.

— Это как? Опа, плоскогубцы? О, даже и пассатижи с кусачками?! Хитро… А тут? Хм, толково, очень толково, полезная вещица. И что же, и это тоже ты сама придумала?

Не торопясь забирать свое из чужих рук, Саша согласно кивнула и легко улыбнулась.

— Нравится?

Так же не спеша возвращать хозяйке понравившуюся штучку, Петр Исаакович неопределенно шевельнул литыми плечами. Повертел стальной брусочек еще, опять разложил-сложил пассатижи, въедливо выщелкнул-пересчитал инструменты… Увы, но оформляющиеся в его голове коммерческо-производственные планы прямо на взлете сбила Татьяна Васильевна, горделиво поведавшая попутчику:

— У Сашеньки уже четыре авторских свидетельства есть, на такие вот наборчики. Последнее совсем недавно оформили! И на комбинированные чемоданы тоже подали документы. Она у нас большая умница!..

Неохотно отодвинув от себя ладную вещицу, снабженец вздохнул и огладил ухоженные усы — однако блондиночка не торопилась забирать свое имущество.

— Девять моделей чемоданов с колесиками, двенадцать моделей сумок и портфелей, четыре варианта вот такого инструментального набора, семь моделей мужских и женских полувоенных костюмой и отдельных курток-ветровок. Все с подробными чертежиками и раскладками по цветам и материалу — а еще все модное и красивое, так что с прилавков будут прямо сметать… Интересует?

— Саша?!?

Потрепав-пощипав левый кончик уса, как-то разом ставший серьезным снабженец покосился на слегка растерянную воспитательницу Танечку, и вернул внимание к хорошенькой, и действительно оказавшейся очень умной для своего возраста девчонке.

— Кхе-кхем-мда… Ну, допустим: и что хотим взамен?

— А что обычно нужно любому детскому дому? Пару-тройку швейных машинок, нитки и ткань для одежды, разную обувь, школьные принадлежности. Я вчера слышала, что вы у нас в Белорусии по колхозам ездили, договаривались насчет выделаных коровьих и овечьих шкур? Они тоже подойдут в качестве части оплаты. Конечно, все это после того, как у вашей артели пойдут первые продажи.

Слыша такое, товарищ Белевская решила погодить с укорами и внимательно послушать: да и похмельный страдалец как-то подозрительно затих.

— Нет, ну, это же надо все хорошо обдумать, прикинуть х-хр… Хомут к носу. Да и вообще, у нас в артели такие вопросы сообща решаются!

— Это правильно. Только не забудьте у Татьяны Васильевны адрес детдома взять — ну и не затягивайте с решением и оформлением договора, а то у нас в стране швейно-скобяных артелей хватает.

Хохотнув, усач едва заметно кивнул и вновь превратился в добродушного дядьку:

— Это точно, хватает. Но наша самая лучшая!

После чего тут же поднял свой лежак и начал рыться в глубинах настоящего чемоданного монстра с латунными уголками и основательным замком — а когда выпрямился, в его лапе был зажат такой же монументальный блокнотище, к которому крепкой веревочкой был привязан автоматический карандаш. Мило розовея, товарищ Белевская поведала Петру Исааковичу, где и как он сможет вновь ее увидеть на предмет серьезных разговоров и тому подобного: ну а там очень кстати знакомо задергался в торможении вагон, и показались пригороды какого-то небольшого городка.

Резко оживившийся знатный труболитейщик тут же начал готовиться к десантированию на перррон и забегу до ближайшего винно-водочного ларька — для начала достав и пересчитав небольшую стопочку потрепанных купюр. Мысленно что-то прикинув, металлург зримо посветлел испитым ликом, упруго спрыгнул вниз и отправился занимать стратегически-верную позицию в тамбуре вагона.

— Да уж!

Обласкав-оценив мимолетным взглядом богатый духовный мир попутчицы-собеседницы, особенно сильно распирающий ее блузу в районе груди, ярославский артельщик вступился за попутчика с верхней полки:

— Зря вы так, Танечка. Василий конечно употребляет, но меру знает. Вы на его лицо внимания не обращайте: у металлургов возле мартеновской печи век короткий, потому как работа дюже вредная… Им за нее даже специально молоко выдают.

— Да?

— Ну, или сок какой-нибудь. К тому же, у Василя еще и неприятности на личном фронте: может помните, год назад было постановление правительства о… Дай-то памяти… «Рациональном размещении предприятий промышленности непосредственно возле источников сырья и энергии»?

Удивившись, женщина неуверенно кивнула, подтверждая, что да, что-то такое она почти помнит. Наверное.

— У него жена работает на Могилевском заводе искусственного волокна, а его недавно начали переносить аж в Томск, поближе к Новосибирскому химическому комбинату — и всех работников туда же на два года переводят, чтобы, значит, планы выработки не завалить. Потом у него сын в Витебске на оптическом заводе шлифовщиком: а завод-то с рабочими аж в Красноярск определили! Там какие-то особые пески нашли, очень подходящие для варки хорошего стекла: вот и получается, что половина семьи останется в Могилеве, а половина в Сибирь вскоре уедет…

Скрежетнув сцепками, состав дернулся в последний раз и остановился: и тут же шествующая по вагону проводница всех зычно предупредила:

— Стоянка поезда десять минут!!!

Машинально ей кивнув, Татьяна недоуменно поинтересовалась:

— А почему половина?

— Ну так у Василя старшая дочка в том же Могилеве на чулочной фабрике трудится, а младший сын на авторемонтном слесарничает, жениться собирается. Месяц назад объявили, что и Труболитейный в следующем году собираются переносить — куда-то на Дальний Восток, там как раз большой металлургический комбинат строят. Вот он и… Огорчается.

Протянув руку, Петр Исаакович без малейших усилий сдвинул оконную створку вниз, открывая дорогу теплому августовскому ветерку.

— А что это мы тут сидим? Может, немного размнем ноги? Александра, ты как?

Вежливо улыбнувшись, юная блондиночка отказалась:

— Я лучше вещи покараулю. А вы с Татьяной Васильевной обязательно погуляйте.

— О! Слышали, Танечка?

Воспитательница, пару секунд посомневавшись, согласилась осмотреть достопримечательности московской провинции, и накинув поверх блузы кугузый светло-серый пиджачок, последовала на выход. Вернулись прогульщики почти перед самым отправлением: он тащил новый кулек с пирожками, а она держала в руках небольшой букетик и три наливных яблока. Только гулены уселись, как появился запыхавшийся металлург со своей добычей: закинув бутылку водки и две пива под свою подушку, он плюхнул неряшливый кулек с беляшами на стол и осел на нижнюю полку, вытирая с лица честную трудовую испарину.

— Ух-х! У-х-с-пел!..

Поглядев на его раскрасневшуюся физию, Татьяне резко захотелось посетить туалет, дабы немного освежиться-умыться и поглядеть на себя в настенное зеркальце: проводив ее долгим взглядом, Петр Исаакович изрек многозначительно:

— М-да!

Затем уже знакомо потеребил левый ус; решившись, пересел к читающей толстенную книгу блондиночке и нейтральным тоном поинтересовался:

— Александра, я как на тебя ни погляжу, ты все глаза портишь… Интересная хоть?

Поглядев на снабженца, девочка перевернула учебник так, чтобы он мог самостоятельно прочесть его название.

— «Расширенный курс органической химии для студентов классических университетов, том второй»?!? Э-э-мда.

Дернув от удивления головой так, что в шее что-то подозрительно хрустнуло, Петр поглядел на попутчика-Василия, увидев в его глазах что-то, очень похожее на охреневание. Вновь тряхнул головой (но уже поосторожнее) и растерянно констатировал:

— Нас в твои годы такому не учили. Кхм-да.

До предела понизив голос, мужчина чуть помялся, прислушался, не возвращается ли предмет его интереса и решительно бухнул:

— Ты случаем не знаешь, Танечка замужем, или как? Только ты не думай там чего, я просто так интересуюсь.

Не отрывая глаз от главы с поэтическим названием «Алкилирование енолятов», беляночка улыбнулась и полностью сдала свою воспитательницу:

— Или как, Петр Исаакович, или как…

В славный город Ковров пара из женщины и девочки прибыли поздним вечером и едва не разминулись и ожидавшим их водителем темно-синего «Бьюика», который должен был доставить путешественниц в заводскую гостиницу. Однако все же встретились, уселись в роскошную по советским меркам машину, и уже через двадцать минут тряской поездки начали заселяться в двухместный однокомнатный номер. Где уставшая Татьяна Васильевна первым же делом развела оголтелую бабовщину — единолично оккупировав обнаруженный на этаже душ, она добрых полчаса смывала с себя пыль странствий. По большей части угольную: для Александры было довольно неприятным открытием, что зольный шлейф из паровозной трубы не просто накрывает весь состав, но и проникает буквально всюду и везде, оседая на вещах, волосах, коже, и даже зубах пассажиров.

— Ох, как же хорошо! Сашенька, я там водичку пролила, она теперь теплая-теплая.

Ах да: горячая вода в перечень гостиничных удобств не входила. Если кто-то из командировочных нестерпимо жаждал чистоты, то мог посетить баню и вдовольно посидеть в парилке — ну или прогуляться до Клязьмы и вдоволь (и абсолютно бесплатно, между прочим!) накупаться в ее тихих речных водах.

— У-а-аух! Ну, я тогда лягу, а ты тоже давай не задерживайся. Завтра, наверное, за нами прямо с утра-уа…

Заснула женщина еще до того, как номер опустел. Когда Саша вернулась, над воспитательницей кружилось сразу полдюжины комаров-гурманов, выискивающих посадочную площадку повкуснее-посочнее: однако под взглядом едва заметно вспыхнувших в сумерках фиолетовых глаз насекомые осознали свою неправоту и от стыда перемерли, осыпавшись прямо на голую грудь и частично — подушку сладко сопящей Татьяны Васильевны. Накрутив себе небольшой тюрбан из вафельного полотенца и влажных прядей молочно-белых волос, почти нагая (в тюрбанчике же) девочка открыла оконную створку, глубоко вдохнула и минут на десять замерла, наслаждаясь ночным воздухом. И, хм, небольшим концертом, которые в честь их приезда устроили местные сверчки…

— Па-адьем, засоня! Опять читала на ночь?

Без комариного писка и укусов воспитательница Белевская прекрасно выспалась и прямо с утра была полна сил и энтузиазма. Растормошив сонную Александру, женщина сходила на разведку; в кратчайшие сроки наладив общение с дородной комендантшей гостиницы и добыв у нее сведения о расположении местных достопримечательностей, в которые входила кулинария, две булочных и один продуктовый магазин… Может, договорилась бы и о горячем завтраке, но у входа в здание объявился знакомый темно-синий «Бьюик», на котором женщину и девочку прямо как ответственных работников привезли в заводскую столовую, где их уже ждали двое солидных, но притом одинаково-улыбчивых мужчин:

— Так вот ты какая, наша муза по имени Александра?!

Пока товарищ Белевская подбирала правильные слова, двенадцатилетняя блондиночка мило улыбнулась в ответ, поздоровалась и сходу начала спрашивать о каких-то оружейных железяках — с такими забубенными названиями, что воспитательница моментально перестала понимать, о чем при ней говорят на чистом русском языке. Какие-то непонятные муфты, колодки и газовые поршни, некая затворная группа, немного капризничающая в новой штампованно-фрезерованной ствольной коробке, таинственное шептало, подающая зигзагообразная пружина обоймы… К счастью, оружейники вовремя заметили ее натянутую улыбку и начавшие стекленеть глаза:

— Берите компот из кураги, он у нас очень вкусный!

— Кстати, не хотите пока посетить наш заводской музей? Там много интересного!

— Да и город у нас очень красивый! Вам обязательно надо посетить наш краеведческий музей, Дом культуры имени Ленина, и осмотреть старые Торговые ряды. Обязательно!

— Да-да, я сейчас попрошу девочек из нашего отдела, чтобы они все организовали!..

Подошедший к их столику седовласый мужчина лет шестидесяти услышал только окончание последней фразы, и с интересом осведомился:

— Что организовали? М-м, я же не ошибаюсь, и это наша таинственная муза?..

Встав, Александра солнечно улыбнулась и подтвердила догадки Дегтярева:

— Да-да, это я, Василий Алексеевич. А организовать хотим экскурсию по Коврову для моей воспитательницы Татьяны Васильевны.

Поглядев на чуточку растерянную педагогиню и уловив подмигивания от Жоры Шпагина и Сережи Симонова, опытный оружейник-конструктор тут же все понял.

— Да зачем же наших машинисток от работы отрывать: сейчас я своей жене позвоню, и всё устроим в лучшем виде. Моя Верочка в городе все самые красивые места наперечет знает!

В итоге, товарищ Белевская не только позавтракала и продегустировала два вида компота, но и непонятно как согласилась на экскурсию по городу — после чего ее все на том же разьездном детище американского автопрома довезли до Веры Дегтяревой, которая взяла досуг молодой минчанки в свои крепкие руки. Кстати, первой достопримечательностью стала сама семья знаменитого оружейника: как выяснилось, он не только работе время уделял, но и любимой жене — в результате чего они с ней успешно «сконструировали» аж девять детей. С трудом отбившись от приглашения позавтракать во второй раз домашненьким, Татьяна неожиданно для себя разговорилась с пятидесятилетней женщиной на общие темы: то бишь, о правильном воспитании и обучении детей — и под эти разговоры Вера Леонидовна привела ее к Спасо-Преображенскому собору. Не на богослужение (тем более, пять лет назад его «перепрофилировали» под склад), а просто, полюбоватся искусством дореволюционных каменщиков. Неплохо выглядели и краснокирпичные Торговые ряды: старые, но очень даже действующие, так что гостья города надолго в них застряла. Поздний обед был настолько вкусен, что неизбалованная особыми изысками одинокая минчанка встала из-за стола немного осоловевшей. Ну и конечно, после двухчасовой прогулки ее опять привели к очередному объекту дореволюционной архитектуры: Христорождественский собор был единственным действующим храмом в городе, и Вера Леонидовна после недолгих уговоров затянула советского педагога на начавшуюся службу…

— Танюша, вы завтра прямо с утра сразу ко мне! И девочку свою обязательно прихватите: уж пирожков у меня на всех хватит. Сходим в музей, а потом я вам покажу, какие замечательные статуи отлили на заводе для нашего Дома Культуры…

С трудом отбившись от хлебосольной хозяйки и ее попыток закормить до смерти молодую гостью, Белевская медленно и с проявившейся отдышкой добралась до гостиницы, где упала в кровать и затихла в полнейшем блаженстве, переваривая… Пардон, дожидаясь, пока натруженные ноги перестанут ныть. Она уже почти собралась вставать и идти в душ, как сквозь сладкую сонную дрему пробился едва слышный жизнерадостный смех на несколько мужских голосов — вроде бы, даже как-то смутно знакомых. Затем чуть брякнула ручкой дверь в номер, и прозвучал уже нежный голосок Александры:

— Спасибо, дальше я сама.

Что-то тихо бумкнуло о пол, затем дверь вновь скрипнула и за ней тихим баритоном напомнили:

— Подожди, папку с документами забыла! Вот, теперь порядок.

— До завтра, Сергей Гаврилович…

С трудом дождавшись, пока подопечная закроет дверь в номер, воспитательница перестала изображать Сонную принцессу и села на кровати — чтобы тут же удивиться виду аккуратных фанерных чемоданчиков, и почти без перехода недовольно сморщить нос.

— Фу! Саша, чем это от тебя так сильно воня… Пахнет?!?

Поддернув подол самолично сшитого летнего сарафана, довольная как незнамо кто блондиночка мелодично рассмеялась:

— Запахом победы, Татьяна Васильна!

— А на мой взгляд, сгоревшим порохом, железками и… И горелым машинным маслом? Надеюсь, ты в нем не измазалась?

— Нет, я же аккуратно. Зато постреляла из крупнокалиберного пулемета Владимирова: такая мощь!.. Особенно спаренная зенитная установка: представляете, броневую плиту толщиной в два сантиметра с километра в натуральный дуршлаг изрешетили!!! Я рядом с ней сфотографировалась на память.

— Э-э?.. С установкой?

— Да нет же, с плитой! Завтра еще из нового пулемета Горюнова постреляю, и Василий Алексеевич обещал дать попробовать его новый «ручник» с переходником под ленту!..

Присев на кровать, советская пионерка вытащила из-под нее свой чемодан и достала «домашний» сарафанчик из ситца веселенькой расцветки.

— Тебя что, прямо на заводское стрельбище возили?

— Да, еле-еле уговорила. Я в душ!

— Подожди, а что в чемоданчиках?!?

Дотянувшись до висевшего на спинке кровати полотенца, параллельно Александра без какого-либо почтения легонько пнула лакированую фанеру.

— Вот в этом строительно-монтажный пистолет, а вон в том мои новые спортивные — самозарядный малокалиберный карабин, револьвер, и крупнокалиберный пистолет под тэ-тэшный патрон. Сергей Гаврилович еще грозился в минское стрелковое отделение ОСОАВИАХИМА пять новеньких АВС-3М прислать, но это месяца через два, не раньше…

Проводив воспитанницу долгим взглядом, Белевская вскоре обнаружила, что так и сидит с открытым в изумлении ртом — что тут же и поспешила исправить. Поднявшись, присела возле плоского и продолговатого чемоданчика: провела кончиками пальцев по его округлым уголкам, и отжав пружинные защелки, подняла крышку. Внутри, на отформованном ложе, покоился красивый и словно бы игрушечный карабин со странным прикладом, в котором выпилили большую дырку. И рукоять — ее что, из глины лепили?! Осторожно потыкав в наплывы и выемки, женщина убедилась, что «лепили» все же из полированной древесины ореха. Рукоять длинноствольного револьвера при изготовлении тоже словно бы давил пальцами некий «гончар» по дереву; в отдельных выемках покоились небольшие пустые обоймы для карабина и принадлежности для чистки-смазки и прочей оружейной ласки.

— Гм-да.

Так же аккуратно вернув все как было, воспитательница полюбопытствовала содержимым второго чемоданчика — внутри которого лежало угловатое вороненое чудовище, которое даже просто тыкать пальцами не хотелось. Еще три пачки маленьких патрончиков, принадлежности, и внезапно — упаковки с длинными строительными дюбелями и «ершами» из каленой стали, на которые плотники крепили окна и двери в проемах. Защелкнув замочки, Татьяна Васильевна подсела к столу, и целую минуту посомневавшись, все же открыла красивую папку из красного плотного картона: внутри было полтора… Два десятка авторских свидетельств, запечатанный конверт, подписанный «Липницкой Г. И. лично в руки»! и какие-то чертежи.

— Пороховой гвоздезабивной пистолет… Пневматический нейлер[3]? Пневматическая углошлифовальная машинка… Хм, гайковерт. Шпилькозабиватель!?

Непроизвольно прикоснувшись к порядком растрепавшейся прическе, которую удерживали на месте только женские шпильки-заколки для волос, Белевская от греха подальше перестала просматривать свидетельства и закрыла папку. Вздохнула, пересела на свою кровать и начала готовить свой поход в душ, озадаченно пробормотав под нос:

— И откуда только все и берется…

С началом октября в Минск пришли осенние дожди: с одной стороны, они наконец-то прибили и смыли прочь всю летнюю пыль — с другой же, развели изрядную сырость и слякоть. В детдоме даже устроили настоящую полосу препятствий для тех, кто возвращался в его теплые и сухие стены: сначала школьники должны были рядом с крыльцом пошоркать подошвами ботинок о десяток наваренных на железную раму прутьев, сбивая крупные пласты уличной грязи. Затем наверху крылечка их ждал прямоугольник с растянутым на нем куском панцырной сетки от списанной койки — после чего ребята и девчата могли пройти внутрь, где под бдительным присмотром злобствующих дежурных с кумачовыми повязками на рукавах старательно вытирали почти чистую обувь о грубую влажную тряпку. Кстати, злобствовали постовые-старшекласники именно той причине, что это именно им надо было раз в полчаса полоскать в холодной воде грязную ветошь…

— Привет, Морозова!

Ближе к вечеру поток детдомовцев почти иссякал (какая радость гулять под дождем?) и дежурные резко добрели — кроме того, в строгих правилах всегда были исключения. Поэтому, когда половинка массивной входной двери звякнула возвратной пружиной, пропуская внутрь усталую девочку-подростка, сидящий за столом при входе девятиклассник сначала приветливо ей кивнул, и только потом выполнил поручение:

— Зося Брониславовна сказала, чтобы как придешь — сразу к директору.

— Спасибо.

— Да ладно, чего там…

Самой секретарши на рабочем месте уже не было, но это не смутило блондиночку: постучав по крашеной филенке кончиками ноготков, и услышав невнятно-приглашающий возглас, Александра уверенно проникла в святая святых детдома — кабинет его руководителя.

— А, Саша? Заходи: у меня к тебе серьезный разговор насчет… Подожди, а ты почему в верхней одежде?

— Дежурный сказал, что надо сразу к вам.

— Тц! Ты поди еще и не ужинала? Иди-ка переоденься, потом в столовую, и уже из не сразу ко мне.

Кивнув, формальная восьмиклассница Морозова (которой администрация детдома в виде ее директрисы устроила как бы экстернат за «выпускной» седьмой класс) оставила Галину Ивановну наедине с раскладками продуктов на следующий месяц. Поднявшись на второй «девочковый» этаж и сменив в общей спальне синее парадно-выходное платье и коричневые рейтузы на «домашний» наряд из такого же, но откровенно старенького платья и аналогичных штанишек, уставшая за весьма насыщенный день девочка… Хотя пожалуй, уже можно было говорить — юная девица! Так вот, умотанная девица-красавица побрела обратно на первый этаж, где имелось замечательное место для голодных сирот. Не так, чтобы прям особо (еще бы Саша голодала, со своими-то талантами), но желудок явно не возражал против еще одной порции питательных калорий…

— Морозова!!!

Морщится блондиночка начала минуты за две до того, как ее окликнул командир второго отряда пионерской дружины минского детского дома номер четыре: пятнадцатилетний Егор Тупиков не скрывал того, что видит свое будущее в партийно-организационной работе, и усиленно нарабатывал опыт и авторитет перед скорым вступлением в комсомол. Как умел, конечно: а так как он при этом еще и довольно сильно соответствовал своей фамилии, то общение с ним было тем еще удовольствием.

— Да стой ты!

Неохотно притормозив, лиловоглазая пионерка вопросительно поглядела на деловитого командира собственного пионэрского отряда.

— Ты же художница?

— Нет.

Моргнув, будущий винтик партийного аппарата ВКП (б) сбавил напор:

— А-пф… Как это нет? Ты же в этой, в Музыкальной школе уже третий год учишься!?

— Именно что в Музыкальной. На профессионального художника обучают в специальных художественных училищах.

— Э-э… Все равно: раз хорошо рисуешь, будешь помогать делать новую стенгазету, и плакаты для класса физики!

— Нет.

— Это почему это?!? Ты что, не пионер?

— Пионер. Но уже имею общественную нагрузку и поручение от директрисы.

Нахмурившись и явно подозревая, что ему дурят голову, командир Тупиков шагнул было ближе, чтобы немного нависнуть над вредничающей блондиночкой. На которую, если совсем уж честно, Егор (да и не только он, вообще-то) уже давно положил глаз. Подшагнул — тут же отшатнулся обратно, потому как выработанное за несколько лет занятий боксом чутье ясно сигнализировало, что сейчас в живот знатно прилетит от Белой.

— Это… Ты чего?!?

— Я ничего. Это ты так танцуешь, будто хочешь в туалет.

Как бы случайно остановившаяся неподалеку от бравого пионерского вожака стайка девиц, среди которых было две соседки Александры по общей спальне — сначала зашептались, а затем тихо прыснули. Тем самым нанеся неслабый моральный урон самому главному кумачовому галстуку второго отряда, углядевшему в этом прямое покушение на свой авторитет.

— Так! Что за общественная нагрузка?!? Почему я о ней ничего не знаю?..

— Ну, вот такой ты значит командир отряда. Кстати, сейчас я тоже иду выполнять прямое распоряжение Галины Ивановны, и ты меня задерживаешь.

Стрельнув глазами в сторону наблюдающей за ним стайки семиклассниц, Егор неохотно сдвинулся и грозно пообещал спине удаляющейся от него строптивой пионерки:

— Я все узнаю!

Увы, девичья спина осталась безмолвной, а вот соседки Морозовой вновь тихо зашушукались и захихикали, раня этим чувствительное сердце пионерского организатора. Что же касается беляночки, то через двадцать минут она, заметно подобревшая и даже чуть отдохнувшая, зашла в приемную директрисы, обнаружив ее саму возле телефонного аппарата.

— Да! Да, обязательно. Прекрасно понимаю! Я же сказала, что все выясню. Нет, лучше завтра, после обеда. До свидания!

Одарив Александру странно-тяжелым взглядом, рано поседевшая женщина раздраженно брякнула трубкой по аппарату и молча пошла в свой кабинет.

— Поужинала? Садись… Нет, вот сюда: папки сдвинь и подсаживайся.

Подождав, пока почти тринадцатилетняя (до дня рождения в ноябре всего два месяца и осталось) воспитанница устроится за приставным столом, Галина Ивановна недовольно поинтересовалась:

— Мне сейчас твоя тренерша из секции художественной гимнастики звонила: говорит, ты уже третье занятие пропускаешь. Саша, в чем дело?

Слегка наклонив голову к правому плечу, юная гимнастка уточнила:

— Она не мой наставник: меня тренировала Светлана Юрьевна, но она в конце августа перевелась на работу в казанскую детско-юношескую спортивную школу. Маслову назначили вместо нее, и она неделю назад записала меня сразу на несколько соревнований по гимнастике — хотя я ей говорила, что занимаюсь для собственного удовольствия, и чистый спорт меня не интересует.

— Хм-ну, в принципе… Она, кстати, говорила, что у тебя все шансы взять ак минимум «бронзу» на республиканском уровне.

— Я лучше возьму эту же «бронзу» в Первенстве СССР по пулевой стрельбе. А до этого «золото» на областных и республиканских соревнованиях.

Задумавшись на пару секунд, директриса согласно кивнула:

— Да, это было бы… Очень хорошо. Значит, с художественной гимнастикой у тебя все?

— Почему? Светлана Юрьевна научила меня всему, что нужно — так что теперь я могу заниматься самостоятельно. Вы же не против, если я буду тренироваться в нашем спортзале для младшеклассников?

— Только когда там не будет занятий с малышами! И вообще, любых других занятий.

— Спасибо. А что касается товарища Масловой, то раз она сама все решила, то пусть сама и выполняет.

Хмыкнув, товарищ Липницкая едва заметно кивнула, подводя черту под этой темой. Хотя?

— А что там с занятиями Кройкой и шитьем? Девочки сказали, ты на них почти не появляешься?..

— Мне руководитель кружка предложила практику в ателье индивидуального пошива, но предупредила, чтобы я об этом не распространялась.

— Ну понятно, другие девочки тоже сразу захотят… Но вообще, что за самостоятельность?! Я как директор должна быть в курсе, где, у кого и чем занимаются все мои подопечные! Больше чтобы так не делала. И что там за ателье?

— «Элегия», возле парка культуры и отдыха имени Челюскинцев.

— А-а, знаю, хорошее место. Там еще закройщик забавно картавит… М-да.

Мило улыбнувшись, начинающая портниха подтвердила:

— Таки да, дядя Шломо имеет отличный французский прононс.

Дрогнувшее в улыбке лицо руководителя детдома засвидетельствовало ее резко поднявшеея настроение. Меж тем, воспитанница дисциплинированно призналась:

— М-м, в художественном кружке наверное тоже все: Николай Борисович сказал, что теперь мне просто нужно как можно больше практики. Вы не возражаете, если я запишусь на риторику и общие занятия вокалом? Они раз в неделю, по сорок минут каждый урок.

Удивленно поглядев на гордость своего детдома, женщина покачала головой:

— Уж не в актрисы ли ты нацелилась, девочка моя?

— Вы же знаете, я учусь только для себя.

Вздохнув и начав наводить порядок на своем порядком захламленом документами столе, директриса попеняла:

— Да что-то уж больно много ты учишься, Сашенька. Так и переутомление заработать недолго… Ты же пока растешь, осторожнее надо. Куда так торопишься?

Похлопав пушистыми ресничками, лиловоглазая сирота искренне призналась:

— Просто мне нравится узнавать новое. К тому же, я отдыхаю, меняя и чередуя занятия и нагрузки. Утром художественный кружок, днем секция самбо; после Кройки и шитья хорошо заниматься гимнастикой — а со стрельбища я стараюсь на полчаса зайти поплавать в бассейне. Или вот после лекций в Медтехе — очень хорошо бегается на стадионе.

— И что, в самом деле помогает голову проветрить? Надо бы всех наших двоечников загнать на… Так, ладно.

Спохватившись, Липницкая убрала с лица заинтересованность и слегка нахмурилась, показывая тем самым, что они наконец-то добрались до того самого обещанного серьезного разговора.

— Ты не передумала по поводу отчислений за использование твоих изобретений той ярославской артелью?

— Нет, Галина Ивановна. И там еще несколько артелей и кооперативов заинтересовались.

— Гхм? Я почему спрашиваю: как только деньги начнут поступать на счет детдома, у тебя обязательно состоится разговор со старшим инспектором районного отдела образования.

Понятливо кивнув, пока еще худенькая и угловатая, но уже понемногу начавшая округляться блондиночка спокойно заверила:

— Я не передумаю.

— Не то, чтобы я была против, но… Сашенька, ты хорошо подумала? Может, я открою тебе сберегательную книжку, и хотя бы треть денег будем перечислять на нее?

Проведя тонкими пальчиками по чуточку растрепавшейся молочно-белой косе, лиловоглазая изобретательница перекинула ее на спину и внесла окончательную ясность:

— Мне для занятий рисованием постоянно нужен хороший ватман, краски и дорогие цветные карандаши. Разноцветная тушь, пастель…

Директриса понятливо кивнула.

— Так же я хочу хорошо одеваться, но это будет выделять меня из остальных девочек. Другое дело, если одеваться хорошо в нашем детдоме будут все… Или, хотя бы, будут иметь возможность самостоятельно сшить себе обновки, или связать кофту.

— Хм-м?!

Выжидательно помолчав, Липницкая уточнила:

— И что, это все?

Лукаво поглядев на женщину, искренне болеющую за благополучие доверенных ей сирот вообще, и одной конкретной умницы-разумницы в частности, Александра открыто улыбнулась:

— Еще, если вы не возражаете, я бы хотела поучиться у одного человека.

— Что за человек? Где работает, и чему будет учить?

— Работает и живет в небольшой полуподвальной мастерской на Красноармейской улице, в тридцать шестом доме. Он очень хороший сапожник и вообще обувщик, еще скорняк и немножко слесарь.

«Совсем немножко — таких как он, обычно медвежатниками зовут. А еще он ножом на диво хорошо владеет».

— Ну, не знаю…

— Правда, Ефим Акимович еще не знает, что будет меня учить.

Не выдержав, директриса засмеялась в полный голос и замахала на воспитанницу, разом и «благословляя» ту на обучение, и выгоняя из кабинета — а то с такими разговорами Галина Ивановна рисковала опять добраться до дома лишь ближе к ночи. А у нее, между прочим, и свои дети есть, и муж без нее ужинать не любит…

Начавшись в Минске с холодных дождей и печального шуршания опадающих желтых листьев, октябрь тысяча девятьсот тридцать девятого года завершился полноценной метелью и обильным снегопадом, покрывшим-укутавшим крыши и дороги города настоящим пушистым покрывалом. Кое-где на газонах и клумбах еще виднелись последние островки пожухлой зелени, но всем уже стало понятно, что зима властно вступила в свои законные права — и даже солнце, что заглядывало в окна небольшого спортзала детдома номер четыре, с трудом пробивалось сквозь стекло, покрытое морозными узорами. Меж тем, ничуть не смущаясь царящей в помещении откровенной прохладой, в нем занималась-упражнялась легко одетая и очень молоденькая девица: она уже час крайне медленно кружилась в непонятном… Танце? Художественной гимнастикой это точно не являлось, для странноватой разминки все как-то уж слишком затянулось, вот и оставались какие-то экзотические танцы. И все же нет: больше всего это походило на то, что юная спортсменка самостоятельно разучивает движения какого-то нового для нее комплекса упражнений, которые где-то не раз видела, и даже хорошо заучила на память — но вот с его повторением в реальности то и дело возникали досадные ошибки. Множество раз беляночка останавливалась и прогоняла отдельные элементы в разных вариантах, подбираяя наиболее подходящий для себя: или вообще начинала все заново, с самого первого движения — и так до тех пор, пока все же с грехом пополам не «откатала» весь комплекс без грубых ошибок.

— Х-ха!

Победно выкрикнув, беловолосая гимнастка немного отдохнула, и начала новый повтор. И еще. И еще десяток раз — пока отдельные элементы и стойки не начали постепенно сливаться в одно непрерывное плавное движение, когда завершение одного тягучего перехода одновременно являлось началом следующего… Раз за разом и повтор за повтором, покуда закатное светило не позволило вырасти маленьким робким теням в углах спортзала в настоящие сумрачные полотнища: только тогда гимнастка позволила себе завершить занятие и открыть глаза, едва заметно светящиеся в подступающей темноте… А, нет, это просто лучик солнца попал на ее лицо и отразился от живых аметистов. Глубоко вдохнув и длинно выдохнув, она повела плечами, минуту постояла в полной недвижимости, и направилась к развешенному на шведской стенке светло-коричневому казенному платью и тонким рейтузам.

Дум-дум-дум!

Вслед за стуком по закрытой изнутри двери, раздался и знакомый голос «ударника», лишь немного приглушенный преградой из крашеной древесины:

— Морозова, ты здесь? Чего заперлась?!?

Стягивая с себя тонкую маечку, в паре мест насквозь промокшую от пота, девица небрежно шевельнула пальчиками в сторону вновь начавшего долбиться командира второго пионерского отряда — которого ну очень интересовало, чем таким интересным можно заниматься в малом спортивном зале. В одиночку, и целых два с половиной часа?! Да и в одиночку ли? И только внезапно забурчавшие кишки, призывающие к стремительному забегу к ближайшему туалету, помешали Егору Тупикову в этот ранний вечер достучаться до правды. Но скрытная пионэрка, что спокойно переоделась и покинула спортзал, хозяйственно заперев его на выданный ей директрисой ключ — даже и не сомневалась, что упорный вожатый еще вернется, и с грацией носорога будет штурмовать неприступную твердыню окрашенной в белое двери.

«Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей! А конкретно Тупикова на забивке свай использовать — очень напористый мальчик…»

Неумолимо близилось седьмое ноября тридцать девятого года, а вместе с ним приближалась и двадцать вторая годовщина Великой Октябрьской революции — которую еще лет пять назад все спокойно именовали Переворотом. Пролетариат и трудовое крестьянство уже вовсю предвкушало целых два дня законных выходных, строя грандиозные планы на праздничное застолье и обязательные всенародные гуляния, но шестого ноября утренние выпуски центральных газет Страны Советов удивили и встревожили всех большим портретом наркома НКИД товарища Литвинова в траурной рамке. Статья под черно-белым изображением сухими строками извещала граждан о трагической и преждевременной гибели члена Центрального Комитета ВКП (б) товарища Литвинова Максима Максимовича — которого старые партийные товарищи знали и как Меера-Геноха Моисеевича Валлаха. Пламенный большевик «ленинского» призыва, он всю жизнь боролся за счастье трудового народа там, куда его посылала партия: вот и в этот раз опытный дипломат прибыл в Хельсинки на очередной раунд сложных переговоров о делимитации границы[4] СССР и Финляндской республики. Встреча была напряженной, но проходила в атмосфере взаимного уважения — пока один из референтов принимающей стороны не достал небольшой пистолет, из которого сначала выстрелил в председателя Совета Обороны Карла-Густава Маннергейма, а затем тремя выстрелами в упор оборвал жизнь главы советского НКИД… Невнятно выкрикивающего проклятия «соглашателям» и «предателям Великой Финляндии» убийцу почти сразу же скрутили, раненому фельдмаршалу оказали срочную помощь, но непоправимое уже произошло: мирные переговоры оказались не просто сорваны — нет, в воздухе просто-таки завоняло грядущей войной.

Но не успели советские люди оплакать героического наркома (попутно весело отпраздновав годовщину Революции), и начать собирать подписи под коллективными письмами-обращениями к Партии и Правительству с гневными требованиями примерно наказать фашиствующих белофиннов — как страна вновь понесла тягчайшую потерю. На сей раз смерть вырвала из тесных рядов ВКП (б) самого наркомвнудел товарища Ежова! Он вместе с рядом других ответственных товарищей из центрального аппарата НКВД как раз инспектировал Дальневосточный особый округ: десятого ноября Николай Иванович досрочно завершил проверку и незамедлительно вылетел в Москву. Но увы, не долетел: новейший советский транспортно-пассажирский самолет Ли-4 (в девичестве американский «Douglas DC-4») потерпел крушение над озером Байкал, врезавшись в его застывшую гладь с такой силой, что сходу пробил тонкий ледяной панцырь и ушел в глубину — осиротив весь народный комиссариат внутренних дел в целом, и три его отдела в частности. Конечно же, известие о новой трагедии шокировало весь Советский Союз, погрузив страну в новый трехдневный траур… Причем особенно силен он был на новых Курганском моторном и Красноярском авиационном заводах, купленных «под ключ» у американцев вместе с лицензией на их средний и дальнемагистральный транспортники Douglas DC-3 и DC-4. Настолько, что администрация обеих предприятий и ряд инженерно-технических сотрудников даже заранее собрали тревожные чемоданчики и обновили запасы сухарей. Конечно, далеко не все искренне горевали о гибели железного наркома, а некоторые скрытые враги так и вовсе сильно обрадовались и воодушевились — но НКВД сплотил ряды, и бдил как никогда! Так что начавшие было распространяться повсеместно шутки про то, что Ежова утянула на дно озера его наконец-то проснувшаяся совесть и его же знаменитые «стальные ежовые рукавицы», поехали на лесоповалы вместе с шутниками. К тому же, дело отчетливо шло к войне с финнами, и в газетах вскоре начали вовсю раскрывать людоедскую сущность буржуазного правительства президента Рютти: для начала припомнили Выборгскую резню[5] и зверские убийства финских большевиков и просто русских жителей Финляндии. Потом изгнание с попутным ограблением всех выживших русских переселенцев, недружественную политику всех последних лет, нападения на советских пограничников… После такой подготовки никто не удивился, когда двадцатого ноября СССР объявил о своем выходе из Пакта о ненападении с Финской Республикой. Впрочем, составы с укутанной брезентом военной техникой, которые понемногу потянулись в сторону Ленинграда, говорили о происходящем лучше любых печатных изданий — и разумеется, простые граждане страны Советов тоже не остались в стороне от происходящего. Одни заводские коллективы в знак поддержки доблестных бойцов и краскомов РККА брали на себя обязательства ударной работой крепить единство армии и тыла; другие клялись досрочно завершить строительство и запустить важный промышленный объект. Добыть сверх плана десятки тонн угля или руды… Выплавить больше стали… Собрать для непобедимой и легендарной деньги на «именной» танк или самолет… Одним словом, народ в меру сил и воображения выражал свою полную, и по большей части — абсолютно искренюю поддержку планам Партии и Правительства.

Не миновал этот почин и минского детского дома номер четыре, в котором младшеклассники-октябрята приняли на себя обязательство закончить учебный год совсем-совсем без троек и сдать начальную ступень БГТО, а пионеры из средних классов все как один торжественно поклялись сдать нормы ГТО первой ступени. Что же касается парней и девушек возрастом от четырнадцати лет, то они дружно отправились записываться в ОСОАВИАХИМ и штурмовать спортивные высоты ГТО второй ступени. Неизвестно, до чего бы додумался комсомольский актив, но первого декабря в детдом привезли сразу три ящика с новенькими швейными машинками «Подольск», четыре коробки черных и белых ниток, и джутовый мешок насыпанной вперемешку различной одежной фурнитуры. Пока все это нежданное богатство распаковывали, пересчитывали и устанавливали в кабинете труда и домоводства для девочек, с железнодорожной станции «Минск-Грузовой» привезли полтора десятка рулонов разноцветного ситца и сатина. И — пять больших десятикилограммовых катушек разноцветной шерстяной пряжи, с выжженным на торцах бобин-переростков «тавром» Троицкой камвольной фабрики. Все! Даже начавшаяся второго декабря война с Финляндией, которую новый глава НКИД товарищ Молотов в открытую назвал восстановлением исторической справедливости, не отвлекла сирот женского пола от построения стратегических планов по освоению свалившегося на них богатства. То есть, конечно же, на приют: тем более что его администрация быстро довела до воспитанниц, что каждая из них вскоре может рассчитывать и на хороший отрез ткани для построения выпускного платья! Тем, кто просто заканчивал в следующем году школу-семилетку, поскромнее и только из цветастого ситца; а вот девушки, покидающие детский дом и уходящие во взрослую жизнь, при желании могли сшить для себя вполне достойный гардероб. Что же касается освоения запасов пряжи, то любой воспитанник мог смело попросить ее себе на кофту или свитер с высоким воротником: всего-то и делов, что научиться самостоятельно вязать на спицах, и сдать несложный экзамен по этому делу — ну или как-то договорится с теми девочками, кто это уже умел. Огонька в развернувшиеся подростковые «интриги» подбавило и появление в швейном кабинете большого альбома с рисунками модной подростковой одежды, а та же трех десятков пронумерованных и «приписанных» к конкретным рисункам комплектов профессиональных лекал из тонких лакированных фанерок. На альбоме стояло внушительное клеймо «Ярославской швейно-скобяной Артели», все комплекты были отмечены маленькими штампами «Потребкооперация СССР» — и после знакомства с красочными изображениями брутально одетых парней и воздушных красоток, довольно многие сироты вдруг ощутили непреодолимую тягу к красивой и модной одежде. Чтобы сбавить накал обсуждений и нездоровые волнения, товарищ Липницкая Г. И. даже пошла на суровые меры, объявив о начале досрочной подготовки к празднованию нового, тысяча девятьсот сорокового года! В переводе с казенно-педагогического на повседневно-русский, все свободные руки рекрутировались на поистине Великую Генеральную Уборку: и если в армии подобные парково-хозяйственные мероприятия редко занимали больше одного-двух дней, то в минском детдоме номер четыре они растянулись на полноценную неделю. Причем припахали весь списочный состав: и даже убедительная победа на областных соревнованиях по стрельбе не помогла новоявленной кандидатке в мастера спорта Александре Морозовой избежать трудовой повинности, и лично-персональной «делянки» в виде наведения порядка и мытья пола в Малом спортзале… Который до нее уже два раза кто-то основательно помыл. Но нет предела совершенству: так что она не удивлялась, не обижалась и тем более не сачковала, размеренно орудуя большой деревянной шваброй и мурлыкая что-то неразборчивое, но очень мелодичное — заодно старательно «не замечая» наблюдающего за ней от входа парня лет этак семнадцати.

— Привет!

Наконец-то «заметив» наблюдателя, она ответно кивнула ему головой. Затем стянула со швабры кусок старой ветоши и присела перед ведром, принявшись прополаскивать ее в едва-едва теплой воде с разведенной в ней парой стружек хозяйственного мыла.

— Тебя же Сашка… Саша зовут?

На что-то решившись, коренастый парень все же зашел в спортзал, дисциплинированно пошаркав обувью по расстеленной перед дверью тряпке.

— А меня Слава. Говорят, ты рисуешь хорошо?!

Удивленно изогнув левую бровку, блондиночка утвердительно кивнула и принялась выжимать ветошь перед тем, как вернуть ее обратно на рабочий инструмент.

— Это. Тут такое дело…

Помявшись, выпускник следующего года бухнул как есть:

— Можешь нарисовать портрет одной девчонки? У нее скоро день рождения, я подумал… Ну, в общем, было бы здоровое подарить ей такое.

Продолжая, а вернее уже практически завершая свой трудовой подвиг, тринадцатилетняя рисовальщица на диво дружелюбно уточнила:

— Она из нашего детдома, или ты с ней вместе учишься в ФЗУ?

— А откуда ты… Ну да, вместе. Только я на станочника широкого профиля, а она на крановщицу.

— Значит, тебе ее надо будет показать.

— Да запросто!

— Хм?.. Могу нарисовать цветными карандашами, простым карандашем, акварелью, пастелью или синими чернилами.

Обалдев от того перечисленных вариантов, потенциальный заказчик осторожно согласился:

— Ага.

— Понятно. Что взамен?

Вот тут уже практически состоявшийся пролетарий почувствовал себя увереннее:

— А чё-те надо?

— А что у тебя есть?

Задумавшись, будущий слесарь-станочник звучно поскреб коротко стриженный затылок: денежный вопрос он поднимать не желал, потому как ему еще предстояло вести именинницу в кино, и хотелось показать свою финансовую состоятельность… В пределах того, что удалось отложить-накопить со стипендий и подработок.

— Ну, я же не знаю, что тебе надо?..

— Сходи-ка пока вылей грязную воду — а я подумаю.

Хмыкнув, парень безропотно подхватил ведро и поволок его в туалет, а когда вернулся, ему огласили ценник:

— Для занятий гимнастикой мне нужны две…

Задумчиво покрутив кистью в воздухе, художница поглядела на рукоять швабры.

— Небольших одинаковых стержня из металла. Длина тридцать сантиметров, вес каждой — полтора-два килограмма, диаметр примерно такой же, как у этой ручки. Как принесешь, так и будет тебе портрет цветными карандашами. Красивый.

Вслед за ней поглядев на деревяшку и прикинув что-то в голове, парень солидно согласился:

— Можно. А ты его долго рисовать будешь?

— Один-два вечера. Ах да, про нашу договоренность в детдоме — никому.

— Пф, да я могила!

Уловив приближение новых «посетителей», юная блондиночка мимолетно улыбнулась, подшагнула ближе и чуть понизила голос:

— Вместо кино, своди ее лучше на ледовый каток. Вместе покатаетесь, попросишь ее поучить тебя держаться на коньках…

— Дак я же умею!?

— А ты сделай вид, что не умеешь. И падай так, чтобы она мягко валилась на тебя сверху.

Задумавшись над новой для себя концепцией ухаживаний, начинающий Казанова не заметил появления сразу трех пионерских вожаков: председатель Совета дружины детдома и командиры первого-второго отрядов наподобие трех богатырей с картины Васнецова делали обход подвластных территорий. Странно, но увиденный ими спокойный разговор почему-то сходу не понравилось всей троице — а конкретно Тупиков даже ревниво насупился:

— Морозова! Ты закончила? Там тебя Татьяна Васильевна ищет!..

Мельком оглянувшись на пионерский актив, студент ФЗУ невольно усугубил сцену: подхватив в руку ведро и забрав у блондиночки швабру, он добродушно пообещал:

— Закину завхозу, мне все равно мимо него идти.

Благодарно улыбнувшись (что не осталось незамеченным), юная поломойка закрыла спортзал на ключ и пройдя сквозь расступившихся «богатырей» отправилась на поиски Белевской — отчего-то время от времени незаметно улыбаясь.

«Я уже и забыла, как все это весело и… Хм, ярко».

Тук-тук-тук-тук…

В полуподвальном помещении, на диво светлом и уютном, над стойкой-«лапой» обувщика склонилась юная мастерица: подцепив-натянув кожаный верх будущих ботинок затяжными клещами, она ловко закрепляла его на деревянной колодке небольшими обувными гвоздиками.

Тук-тук!

Пахло клеем, кожей, немного металлом и свежим деревом: на одной из множества полок, под которыми кое-где не было видно даже стен, тихонечко бубнил маленький репродуктор, повествующий узнаваемым голосом Левитана об очередных успехах Непобедимой и Легендарной. Коя почти весь январь методично взламывала пресловутую «линию Маннергейма» гаубицами Б-4, которые армейские шутники уже успели окрестить «карельскими скульпторами» — за их потрясающие возможности в изменении любого ландшафтного дизайна. Кроме давно известной 203-мм гаубицы-пушки на финнах обкатывали и новейшую военную технику в виде самоходных артиллерийских установок СУ-76 и СУ-122 — бойцы РККА уже успели ласково окрестить их «Сучками» и искренне полюбить за оперативность огневой поддержки. Еще мельком и очень невнятно упоминались испытания каких-то новых тяжелых танков, модернизированных в зенитные установки «БТ»-эшек, и легких колесных бронированных транспортеров и автомобилей — но в целом, упор все же был на могущество советской артиллерии и лихие действия сталинских соколов, день и ночь вываливающих фугасные и зажигательные авиабомбы на головы белофиннов.

Тук-тук-тук-тук…

Закончив с колодкой на левую ногу, тринадцатилетняя ученица-практикантка отправила ее сохнуть на небольшой стеллаж, стоящий неподалеку от новенькой печки-«булерьянки» — в топку которой мимоходом подкинула парочку небольших чурбачков. Установив на стойку правую колодку с подготовленным к затяжке верхом, открыла банку с клеем и подхватила щеточку, не обращая внимания на звук открывающегося дверного замка. Вернее, замков: хозяин сапожной мастерской установил их на крепкую дверь два, причем — собственного изготовления, ибо фабричные считал чем-то вроде ненадежных оконных защелок. На десяток секунд из-за брезентовой занавески, отделяющей «прихожую» от основного помещения, потянуло стылым морозцем первой февральской субботы, затем там тяжеловесно потопали, сбивая с сапог комки налипшего снега… И наконец, в теплую мастерскую шагнул крепкий мужчина, разменявший пятый десяток лет: чуть прихрамывая и опираясь на резную палку-клюку, Ефим Акимович прямо на ходу небрежно кинул матерчатую суму с капельками растаявших тут и там снежинок на заправленный лежак, и грузно осел на свое законное место возле обувного верстака.

Тук-тук-тук!

Понаблюдав пару минут время за работой усердной ученицы, сапожник (и много кто еще) вновь поднялся, и для начала сдвинул в сторону плотные шторки на двух оконцах — сквозь основательно заиндевелые стекла которых в мастерскую тут же хлынул рассеянный свет зимнего солнца. Сходив до оцинкованного бачка с водой, вернулся и поставил на примус увесистый трехлитровый чайник с закопченым днищем; пару раз качнул ручкой наноса, нагнетая давление — и сломал две спички подряд, разжигая огонь.

— Да чтоб тебя!

Дотянувшись до другого коробка, Ефим наконец-то «включил» горелку вроде бы еще не старого «Рекорд-1» — отразившего трепыхание язычка пламени сразу в несколько сторон своими добротно надраенными латунными боками.

Тук-тук-тук…

Нависнув над старательной беляночкой, он придирчиво оглядел почти завершенную работу и проворчал:

— Задник чутка перетянула. Ослабь.

Не споря и не переспрашивая, девица тут же начала вытягивать только-только заколоченные гвоздики обратно, осторожно отдирая-ослабляя посаженную на клей кожу. Что же касается ее наставника, то он вместе с сумкой устроился за небольшим столиком в глубине мастерской: первой на столешницу с легким шлепком упала толстая половинка батона вареной колбасы, затем о недавно скобленое дерево стукнуло донце бутылки водки. Пшеничная булка, мятый бумажный кулек в подозрительных масляных пятнах, три пачки чая и пяток банок рыбных консерв… Впрочем, стратегические запасы чайного листа, «Сига в томатном соусе» и «Трески копченой в масле» тут же отправились на «продуктовую» полку.

— Чай с колбасой будешь, или с пончиками?

Несмотря на откровенно хмурый вид, разговаривал и вел себя мужчина с юной девочкой вполне дружелюбно — так, словно она была его… Хм, ну, положим, очень дальней родственницей.

— С пончиками и колбасой.

Вот и сейчас, одобрительно хмыкнув, хозяин мастерской без лишних слов вытянул из-за голенища сапога хищного вида нож, которым очень ловко напластал «Докторскую». Как раз и чайник начал подавать признаки жизни…

Тук-тук-тук-тук!

Пока ученица заканчивала с «домашним заданием», наставник освободил примус от чайника, вновь сходил до бачка с водой — и с недовольным лицом поставил на огонь небольшую кастрюльку, в которой обычно варил для себя различные супчики. Правда, сегодня в глубине емкости бултыхался не кусок мяса или мозговая кость, а поблескивал нержавеющей сталью прямоугольный бокс-стерилизатор с набором для инъекций — которые, если честно говорить, Ефим Акимович откровенно не любил. Меж тем, одно из окон заслонила чья-то тень, и не успел сапожник приоткрыть большую форточку, как в нее деликатно постучались.

— Ну?

В дверцу заглянул явный интеллигент, молча поставивший на небольшой наружный прилавок побитые жизнью боты. Оглядев их и слегка надавив на отставшие от носков подметки, мастер без особого интереса осмотрел открывшийся перед ним фронт работ.

— Тридцать за оба, десятку вперед.

Явно обрадовавшись, клиент тут же согласно кивнул:

— А когда ботики можно будет забирать?

— Завтра вечером.

Все формальности с оформлением заказа свелись к передаче двух пятирублевых купюр и едва заметному кивку, после чего Ефим закрыл приемное окошко: кашлянув и запахнув безрукавку-душегрейку из овчины, он покосился на кастрюльку и едва заметно поморщился. Пакость игольчатая… К его сожалению, сразу вернуться за стол не получилось: клиенты как с цепи сорвались, выстроившись снаружи в небольшую очередь. Год назад в стране появились литые резиновые подошвы для сапогов и ботинок — и если Казанский завод резинотехнических изделий одинаково хорошо делал и автомобильные шины, и обувные «полукалоши протектированные», то вот партии такого же товара от Нефтекамского химкомбината нет-нет да и выходили с брачком. Воду обе подошвы держали одинаково хорошо, но вот холод презирали только «казанки» — натуральные гражданские шины. «Нефтекамки» же при морозце ниже десяти градусов шли трещинами и переламывались пополам, обеспечивая всех обувных мастеров Страны Советов дополнительной работой… Пока сапожник разбирался со всеми страждущими его услуг, кастрюлька с боксом-стерилизатором сменилась на небольшой медный котелок, покрытый изнутри серебром. Не пустым, конечно: прямо при нем Александра начала наполнять его какой-то подозрительной густой бурдой, которую до этого целый месяц настаивала в темноте и прохладе одного из платяных шкафов мастерской.

— Это что, пить?!?

— Нет.

Разом успокоившись (прям от сердца отлегло!) Ефим Акимович наконец-то вернулся к терпеливо дожидающейся его колбасе и хлебу, в два движения сооружив себе шикарный закусон… То есть, бутерброд. С хрустом вскрыв бутылку, щедро плеснул водки в граненую стограммовую стопку и без промедления опрокинул ее в рот.

— Х-ху!

Сдвинув в сторону бутылку, он было примерился зубами к вкусной колбасной мякоти, но внезапно замер и с сомнением уточнил:

— Мне есть-то можно?

Кивнув, беляночка с уже помытыми руками подсела к столу, налила в подставленные стаканы чая и без лишних слов зашуршала кульком. Пончики еще были теплые, а вот сахарная пудра уже успела впитаться в их золотисто-коричневую корочку — но хуже они от этого не стали… Пока она лакомилась угощением, вышедший на покой «медвежатник» неторопливо вкушал нежную колбасную мякоть, и время от времени поглядывал на белокурого ангелочка в мешковатой форменке-юнгштурмовке[6]ОСОАВИАХИМА. Вернее, на ее значки, поблескивающие чуть выше сердца: алый пионерский, тусклый бронзовый «БГТО», строгий серебряный «ГТО» первой степени, и цветной эмалированный «ГТО» второй. Чуть ниже висели «Юный снайпер» и «Юный ворошиловский стрелок» — подразумевающие, что милый нежнокожий ангелочек не просто умеет стрелять, но делает это быстро и исключительно метко. Не выдержав, полувопросительно заметил:

— Мне в голопузом детстве бабка-покойница про вас рассказывала байки — что мол, все ведьмы как один черны волосом и зелены глазами…

Расправляясь с последним сладким пончиком, его гостья выразительно изогнула соболиную бровку и с чего-то развеселилась:

— Про нас? Ты решил, что я ведьма?

Покосившись на поллитровку «Водки особой», мужчина осторожно уточнил:

— А что, нет?

— Тц… Ефим Акимович, вот вроде уже взрослый мальчик, а все еще в сказки веришь.

Промычав что-то глубокомысленное, он предпочел основательно хлебнуть чайку.

— На Руси были ведуньи-травницы, были потворницы и женщины-волхвы, но вот ведьм… Не прижилась у нас как-то эта иноземщина — их все больше в Европе топили и сжигали.

Кивнув, аристократ преступного мира ненадолго задумался, отстраненно наблюдая за тем, как Александра убавила огонь примуса и высыпала в котелок бутылек чего-то мелкого и сыпучего, начав плавно размешивать образовавшуюся вязкую смесь. В себя же пришел, когда девочка принесла к столику бокс-стерилизатор и три картонные упаковки, хранящие внутри себя хрупкое стекло тонкостенных ампул. Наблюдая за сборкой шприца, он с неподдельным интересом уточнил:

— Гм-кхм. А какая разница между ведуньей, и всеми этими… Остальными, про которых ты говорила?

— Ведунья, это как выпускница ФЗУ: знает, как приготовить набор простейших отваров и мазей из трав, грибов и кореньев, и базовые медицинские практики. Потворница уже считай пару техникумов закончила, медицинский и хозяйственный. Ну а волхва не только сразу в нескольких институтах отучилась и прикладной психологией владеет как дышит — но и в партшколе хорошо за партой посидела. Медицина, управление, география, экономика, религиозная доктрина, политика…

— О как?!? И тут, значит, учиться надо, чтобы в большие начальники выйти?

С тихим хрустом сломав носики трех разных ампул, беляночка сунула кончик никелированной иглы в первую и потянула на себя поршенек шприца.

— Учиться никогда не поздно, и никому не вредно… Ложись.

Вновь покосившись на водку, Ефим встал, и для начала подкинул в «булерьянку» пяток тонких полешков. Затем, на ходу расстегивая рубашку и ремешок штанов, направился к лежаку — пока не ведьма заканчивала набирать какой-то непонятный лекарственный «коктейль» из последней ампулы. Плеснув на клочок чистой белой тряпицы водки, юная «всадница» подсела к заранее покряхтывающему больному, прикрыла глаза — и в таком виде начала делать инъекции. С загривка начиная, и понемногу спускаясь вдоль позвоночника: одной «заправки» шприца для этого конечно не хватило — так что когда игла в последний раз мягко вошла в волосатую мужскую задницу возле копчика, ее владелец лишь гулко вздохнул, радуясь окончанию не самой приятной процедуры.

— Десять минут не двигаться.

Разобрав полезный инструмент и уложив его обратно в бокс, Александра в какой уже раз потратила воду умывальника ради чистоты своих рук. Убрала съестное на полку, расстелила газетку недельной давности, сходила к полкам, закрытым брезентовыми занавесочками, вернувшись с громоздким замком и кожаным сверточком — который, когда его развернули, оказался «ученическим» набором отмычек. Поглядев сначала на произведение слесарного искусства, а затем на чертову дюжину штырьков с фигурными головками, она вытянула сначала один, и с некоторым сомнением добавила к нему второй — и через минуту уже увлеченно орудовала ими в замочной скважине. Минут через пять, не выдержав, подал голос внимательно наблюдающий за ней со своего лежака наставник:

— Гребешком ты до ночи ковыряться будешь! Возьми двойной зубчик и «клюшку».

Послушно сменив инструментарий, советская пионерка продолжила осваивать нелегкую, но на диво увлекательную науку взлома механических запирающих устройств.

Щелк!

— Во, сразу дело пошло. У меня как-то один шведский «медведь» был, дореволюционный — я его несколько часов «уговаривал», пока не догадался крючок поменять на средний уголок…

Щелк!

— А что, ты не можешь там… Как-то там дунуть-плюнуть, и чтобы само открылось?

Щелк!

Вернув в узкие кармашки отмычки, девица согласно кивнула:

— Как-то могу, но это долго — да и следы будут уж очень характерными. Проще, быстрее и безопаснее традиционными методами.

Удивившись, опытный «медвежатник» начал прикидывать-перебирать способы взлома, оставляющие необычные следы — но в голову ничего подходящего не приходило. Автогеном для этих дел люди уже давненько пользуются, динамитом начали открывать заветные дверки и того раньше…

— Что за следы?

Ставя в изголовье ложа остывший котелочек, густая бурда внутри которого после варки стала еще гуще и темнее, Александра подхватила новенькую деревянную лопаточку для клея, зачерпнула мазь и подсела, уперевшись бедром в мужские ребра.

— Например, от жидкого азота — любая сталь становится очень хрупкой, если ее как следует им обработать.

Профессиональный интерес заставил Ефима основательно расспросить ученицу об столь новаторском способе работы со стальными хранилищами чужих денег — заодно и процесс нанесения на его хребет терпимо-горячей мази прошел быстрее обычного. Накрыв оставшийся в котелочке состав крышкой, и почистив лопаточку (которую намеревались впоследствии использовать по назначению), фиолетовоглазая целительница сходила за парочкой новых замков — и следующие сорок минут с большим удовольствием практиковалась. Что же касается наставника талантливой молодежи, то он растекся по лежаку и слегка придремал — как есть, с наполовину голой задницей и полостью голой спиной, на которой понемногу светлела и как бы «стекленела» широкая полоса густой мази.

Дум-дум-дух!

Дернувшись от громкого стука и финального пинка во входную дверь, сонный Ефим едва не свалился на грязные доски пола: пару секунд очумело моргал, затем разом собрался и превратился из простого сапожника в кого-то поопасней. Подхватил душегрейку, кинул взгляд на спокойно сидящую за столиком девицу…

— Он меня не увидит.

— Точно?!

Кивнув, беляночка заменила одну отмычку на другую, и продолжила осваивать тонкости новой профессии — а наливающийся недовольством сапожник отправился открывать.

— Фима, е-маё! Сколько Лен, сколько Зин тебя не видел!..

Зашедший в мастерскую мужичок пропитого вида быстро скользнул по ней глазами и слегка удивленно заметил:

— В прошлые разы твоя кондейка вроде побольше была… На ухо давил, что ли?

Кивнув незванному гостю на трехногий табурет, хозяин почесал небритую щеку с отпечатком рубчика от подушки, и очень достоверно зевнул:

— Не три по сухому, Нос. С чем пожаловал?

Шмыгнув шнобелем выдающихся размеров, не раз ломанным и вследствии того откровенно кривым, гость пошарил в карманах старенького полушубка и достал коробку папирос и спички.

— Знакомым скокарям[7] прямо на рынке пришлось слонов[8] скинуть, теперь совсем без ничего гуляют. А у тебя же инструмент знатный, то все знают — вот люди и попросили войти в положение…

Подумав и опять почесав скулу, сапожник с некоторым трудом нагнулся и выволок из-под лежака небольшой ящик. Покопавшись среди обрезков овчины, достал небольшой тряпичный сверток — и замер, наблюдая, как его знакомец Нос пытается прикурить папиросину от пальца. Нет, судя по характерным движениям, тот был свято уверен, что у него в руках спичечный коробок, но ведь — не было?!? Покосившись на беляночку, которая уделяла лежащему перед ней замку все свое внимание, Ефим Акимович развернул основательно испачканную в веретенном масле старую портянку, показав покупателю пару связок-наборов простеньких (для самого медвежатника) отмычек.

— Да что б тебя!

Убрав отсутствующий коробок в карман, гость оглядел товар, поскреб морщинистую щею и обратным движением вытянул из внутреннего кармана растрепанную пачечку купюр.

— Тут с горочкой, Фима.

Молча приняв деньги, хозяин оторвал кусок портянки, небрежно замотал в нее отмычки и протянул их покупателю — который как раз уперся глазами в стоящий неподалеку бокс-стерилизатор:

— Марафетом промышляешь?

— Ага, тоскую по курортам Воркуты.

Прочитав забубенную надпись на верхней упаковке ампул, в которой нигде не содержалось даже крохотного намека на морфин, уголовник поскучнел и понятливо кивнул — в ледяном аду Воркутлага и Дальстроя[9] многие авторитетные сидельцы теряли не только здоровье, но и саму жизнь.

— Пора мне…

Проводив гостя, вернувшийся обратно Ефим Акимович заметил оставшуюся ему на память от Носа початую коробку папирос и коробушку спичек — и задумчиво хмыкнул. Меж тем, ученица тоже принялась собираться: встала, гибко потянулась, и убирая замки со своим набором «слоников»-отмычек, негромко заметила:

— Прямо как в зоопарке побывала — поглядела на поведение мелкого уголовника в естественной среде.

Дернув плечами из-за стянувшей кожу полосы мази на хребте, мужчина буркнул:

— Не такой уж и мелкий. Хотя Нос всегда таким был.

Надев тонкое светло-серое пальтишко из перекрашеного шинельного сукна, беляночка стянула с себя косынку — из-под которой на спину тут же упала толстая коса молочно-белых волос. Пристроив на голову синий беретик, она перевесила с гвоздя на плечо лямку ученической сумки.

— Перед сном все суставы намазать мазью, и выпить настойки.

Поймав себя на том, что с улыбкой кивает, Ефим Акимович тут же вновь нахмурился и привычно проворчал, блюдя свою независимость:

— Чапай уже…

Закрыв дверь на мощный засов (который снаружи только тараном выносить), Ефим вернулся к столику и бутылке водки. Налил, употребил, опять налил — и подтягивая к себе остатки колбасной нарезки, пробормотал:

— В зоопарке побывала, ишь ты. А я в этом зверинце уже какой год живу!

В каждом казенном учреждении есть кабинеты или просто места, которые работники предпочитают избегать, ну а если это невозможно, то хотя бы не заглядывать без действительно веской необходимости — и в минском детском доме номер четыре этими местами были приемная директора с сидящей там строгой секретаршей, и медицинский кабинет. Последний пользовался недоброй славой из-за кое-каких обязательных процедур, вроде еженедельного приема полной столовой ложки рыбьего жира (бе-е, какая гадость!), применения жгучей зеленки для обработки ранок на содранных до мяса коленках и локтях, ну и конечно главный ужастик всех детей — больнючие уколы!.. В общем, медсестру боялись и уважали лишь самую малость меньше, чем зубного врача в поликлинике: там вообще был беспросветный страх и натуральные ночные кошмары, потому как обезболивающее стоматологи кололи только самым меленьким пациентам, и зубы сверлили так страшно, что… Бр-р!!!

Неудивительно, что выстроившаяся первого марта тысяча девятьсот сорокового года возле медкабинета очередь из школьниц седьмых классов была за редкими исключениями тиха и чуточку бледна: несмотря на то, что грядущий медосмотр был плановым, они все равно немного нервничали и «предвкушали». Может, если бы все процедуры делала знакомая с детства медсестра, они бы были поспокойнее, но конкретно в этот день ради них из районной поликлиники прибыл небольшой «десант» полноправных врачей — которые (по опыту прошлых мероприятий) устраивали своеобразный конвейер, не особо заморачиваясь удобством оного для детдомовцев. Ну, то есть, для взрослого-то это было бы вполне нормально — но для юных девиц нежного возраста, совмещать осмотр у гинеколога с опросом-обследованием у терапевта, хирурга и лора было делом довольно… Непривычным, да.

— Следующие!

Открывшаяся дверь выпустила пару облегченно вздыхающих и поправляющих платья семиклассниц — и медленно закрылась за новыми «жертвами». Меж тем, в очереди подошло пополнение в виде двух хорошеньких и на диво «монохромных» девочек: присев на подоконник, смуглая жгучая брюнеточка продолжила на что-то жаловаться очень светленькой блондиночке — которая несколько раз понимающе кивнула, и в один момент даже сочувствующе улыбнулась. Остальные сиротки лишь неслышно вздыхали, слушая темпераментную и совершенно непонятную трескотню Машки Испанки… То есть Марии-Соледад Родригез, которой гораздо спокойнее отвечала известная молчунья Морозова — причем на родном для юной каталонки языке, отчего русские девчонки могли только гадать, что именно прямо при них обсуждают две ровесницы.

Бум!

Через резко распахнувшуюся дверь в коридор буквально вывалилась рослая четырнадцатилетняя школьница с густым румянцем на лице; следом за ней торопливо покинула кабинет вторая девица с пунцовыми щечками.

— Так, следующие! Не задерживаем, проходим быстрее!..

Понемногу очередь сокращалась (хотя любительниц испанского языка подперли с тыла еще три девочки) и через каких-то полчаса смуглянка и белянка зашли в царство страшных медиков — где их тут же обязали раздеться до трусов, и быстренько распределили по специалистам. Конкретно Александру поставили к стенке… Пардон, к большой линейке, распорядились держать голову ровно и не ерзать, после чего терапевт на мгновение прищурилась и сообщила делающей записи в карточках медсестре:

— Метр шестьдесят три! Так, теперь на весы.

Постояв на зыбкой металлической платформе, Саша узнала, что ее тушка весит целых сорок девять килограмм двести грамм — но последнее неточно, потому сей измерительный инструмент уже был весьма заслуженного возраста, и иногда откровенно капризничал. В отличие от обычного портновского метра, с точностью до полусантиметра замерившего объем ее бедер, талии и груди.

— Садись и положи ногу на ногу: я сейчас буду молоточком…

К тому времени, когда из-за чисто символической ширмы вышла розовая от смущения испаночка, терапевт как раз заканчивала греть кругляш стетоскопа о девичью спинку — в очередной раз сообщив для медсестры, что все в норме. Заминка случилась во время довольно неприятного осмотра у гинекологини: в один момент женщина в белом халате с завязками на спине как-то резко посуровела, налилась праведным гневом и явно формально поинтересовалась:

— Каким-нибудь видом спорта занимаешься?

Вместо подозреваемой в жутком разврате тринадцатилетней детдомовки ответила усталая медсестра из-за стола:

— Художественной гимнастикой, почти три года.

И о чудо! Александру из падших женщин разом вернули в категорию хороших и целомудренных советских девочек. Продиктовав медицинской сестре целую фразу на латыни, гинекологиня жестом предложила освободить кушетку, отошла к раковине и подхватила обмылок: каково же было ее удивление, когда недовольная чем-то тринадцатилетняя сопля певуче сказала ей что-то на безупречно-чистом языке древних римлян. Не дожидаясь, пока дипломированные специалисты отойдут от удивления (а девочки наденут платья), хозяйка кабинета решительно придвинула к себе три последних медкарты и возвысила голос:

— Следующие!

В результате, половину пути до общей спальни Мария-Соледад молчала, и лишь возле лестницы на второй этаж осторожно, и как бы в воздух пожаловалась:

— Словно каких-то телок в коровнике осмотрели-общупали…

Все еще недовольная Александра «успокоила» каталоночку:

— Радуйся, что бычка на случку не привели.

Растерянно сморгнув, Родригез зашла в детдомовский «дортуар» и только там от всей души расхохоталась — обратив на себя недоуменное внимание остальных девиц спальни номер три, которые после недавнего осмотра веселым настроением отнюдь не блистали. Тем не менее, полненькая татарочка Гульнара, привстав со своего койко-места, показала на новенький (и чем-то плотно набитый) рюкзак, который кто-то прислонил к тумбочке Саши — и нейтральным тоном известила:

— Татьяна Васильевна принесла.

— Спасибо.

Без спроса подсев к блондиночке (что позволялось только ей), Мария поглядела, как та натягивает на себя рейтузы — и вполголоса поинтересовалась тем, что терзало ее последние пять минут:

— Са-аш, а что ты сказала врачу, что она так… Эм, вылупилась?

Соседки по спальне тут же навострили ушки.

— Что ощущаю себя так, словно на осмотре у ветеринара побывала.

Замерев и моментально припомнив свои недавние слова, испаночка вновь прыснула смехом — а следом за ней захихикали и остальные жертвы врачебного «конвейера». Меж тем, закончив утепляться, Александра подтянула поближе странный рюкзак, и чуть повозившись с застежкой, откинула клапан — сразу же увидев почтовый конверт с каким-то посланием. Хмыкнула, чуть тряхнула головой, отбрасывая с лица непослушный локон, и зачем-то начала освобождать нижнее отделение прикроватной тумбочки. Совсем было настроившаяся немного поскучать русская каталонка тут же начала читать названия появляющихся книжек: самой первой ее добычей стал толстенный том «Справочник технолога», на корешке которого более мелкими буквами было оттиснуто уточняющее «Обработка металлов резанием». После него на столик шлепнулась «Теория обработки металлов давлением, том первый», с заметно потрепанными страничками. Пяток школьных учебников за восьмой класс Родригез просто проигнорировала, неподдельно заинтересовавшись «Сборником задач по неорганической химии для учащихся высших учебных заведений». Вернее, ее необычным видом: она мало того что была раза в полтора толще справочника технолога, так еще и обильно уснащена закладками из полосок газетной бумаги, на которых Сашиной рукой нанесли какие-то непонятные значки. Придавившие этот бумажный одуванчик «Процессы и аппараты химических производств» лишь немного уступали толщиной задачнику, но начисто проигрывали «Металловедению и термической обработке металлов, том первый». Две последние книжки легли не совсем удачно, и потворствуя своему интересу, Мария-Соледад оторвала уже довольно округлый зад от тонкого шерстяного одеяла, сделала ровно один шаг и поглядела на корешки одинакового темно-коричневого цвета.

— Фельдшерское дело… Организация работы хирургического отделения поликлиники? Са-аш, а я думала, ты на медсестру учишься?

Уши девиц-соседок едва не начали шевелиться от любопытства — а взгляды уже не скрываясь следили, как Морозова вытягивает из рюкзака… Вытягивает?.. Ну же?!?

— Уф-ф! Запихал, блин.

Какой-то плотно скатанный сверток ткани. Наиболее зоркие и знающие девочки без труда определили в ней тонкий шевиот[10]черного цвета и даже разглядели край накладного кармана. Неужели новая гимнастерка-юнгштурмовка? Впрочем, д одной лишь гимнастерки сверток был откровенно великоват.

— Одно другому не мешает. Для практики на живых людях я еще маленькая, так что пока расту вширь… Гм. В знаниях.

Оглядев уже вполне себе приятно-округлую в нужных местах беляночку, Мария тихо хихикнула и обратила внимание на новый сверток — вернее, штаны из все того же шевиота, намотанные вокруг двух жестяных коробок. При виде которых, по спальне словно пролетел незримый ветер: хотя сирот в детдоме особо и не баловали, но внешний вид упаковок «сладости от Красного Октября» и «Монпансье» девочки знали прекрасно. Еще одна прямоугольная картонная коробка, обернутая чем-то вроде темной безрукавки, небольшая жестяная банка — и наконец, полотняной мешочек, в котором что-то словно бы пересыпалось и тихо постукивало… Заглянув внутрь, фиолетовоглазая богачка довольно улыбнулась, и не отрывая глаз от узкой горловины, негромко предложила соседкам очень интересную программу досуга:

— Девочки, сходите в столовую, принесите стаканы и кипяток.

Та самая татарочка Гульнара, некогда бывшая близкой подружкой Морозовой, моментально оценила грядущие сладкие перспективы — и нащупывая ступнями обувку, деловито-довольно уточнила:

— Может, чаю попросить?

— Можно и чаю… Только у меня тут баночка какао.

— О-о?!?

Еще секунду назад тихая спальня взорвалась движением: большая часть девчонок ухватилась за оба стола для выполнения школьных «домашек», стаскивая их друг к другу — меньшая же отправилась в решительный набег на детдомовский пищеблок. Марии досталась самая почетная и ответственная задача: притащив оба жестяных вместилища вожделенных сладостей на сдвоенный стол, она лично вскрыла и откинула их крышки.

— М-м, как па-ахнет!!!

Листы красивой бумаги, прикрывавшие сверху конфетно-шоколадную благодать, мигом пошли по рукам, и к возвращению рейдовой группы как-то незаметно исчезли: те же, доставив два чайника и двенадцать граненых стаканчиков (на которые догадались прихватить всего одну ложечку), еле дождались, пока виновница нежданного торжества присоединиться к общему чае… Гм, какаопитию. Взяв по одной конфете, уже почти взрослые девицы с мечтательными улыбками откусывали по крохотному кусочку и медленно жевали, растягивая и буквально размазывая по языкам шоколадное удовольствие. Только на исходе второй конфеты блаженная тишина расцвела сначала тихими шепотками, а потом и откровенным вопросом от Алины — той самой рослой девицы, на щеках которой теперь алел вполне нормальный румянец.

— Саш, а откуда конфеты?

«И нет ли там еще?» не прозвучало, но было понято и одобрено почти всеми сладкоежками.

— Это подарок на мой день рождения от Петра Исааковича, хорошего знакомого Татьяны Васильевны.

Попереглядывавшись, девочки понимающе покивали, и даже похихикали: как зовут объявившегося с полгода назад ухажера их воспитательницы, знали все — и даже успели понемногу вызнать у Белевской очень романтичную историю их дорожного знакомства.

— Так у тебя же в ноябре еще?

— Лучше поздно, чем никогда.

И вновь соседки подтверждающе закивали, после чего Гуля, выразительно покосившись в сторону свертков темного шевиота на кровати, как бы незаинтересованно уточнила:

— А вещи тоже в подарок?

— Тоже.

Уступая негласной мольбе, Александра сходила и наконец-то развернула обновки, оказавшиеся уже вполне известным в четвертом детдоме костюмом «морозовка», лекала которого имелись в швейном кабинете. Более того, уже в достатке было и счастливых обладателей модной одежды, вовсю разгуливающих в ней по Минску — причем не только девушки, но и парни… Гм, этих самых девушек, которые не поленились утрудить ручки ради своих кавалеров. Единственно, те курточки-ветровки и штаны шились пусть из мягкого и качественного, но все же брезента темно-зеленого цвета, а тут был тонкий и ОЧЕНЬ качественный «офицерский» шевиот.

— Я в мае буду выступать на республиканских соревнованиях по пулевой стрельбе, на них будет присутствовать товарищ Пономаренко: поэтому Галина Ивановна и озаботилась моим внешним видом.

Одна из сладкоежек, потянувшись за третьей конфетой, чуточку наивно поинтересовалась:

— А что, это какой-то важный дядька?

Более грамотные и зрелые в политическом отношении воспитанницы детского дома шикнули на нее сразу с трех сторон:

— Первый секретарь Белорусии, дура!

Равнодушная к Всероссийской коммунистической партии вообще, и к главному белорусскому коммунисту в частности, та лишь пожала плечами. От греха подальше Гульнара перевела расспросы в более безопасное русло:

— Саша, а как ты смогла поступить в Медицинский техникум?

Положив перед собой чуть подтаявший грильяж, блондиночка спокойно раскрыла невеликую тайну:

— Год назад прошла в ОСОАВИАХИМ курсы санпомощи, потом попросила инструктора направить меня для дальнейшего обучения в техникум.

Ненадолго позабыв о сладостях, болезненно худенькая пшеничноволосая Анечка недоверчиво уточнила:

— И все? Так просто?..

— Хм-ну, еще я самостоятельно выучила анатомию, и прочитала учебник по фельдшерско-акушерскому делу: меня поспрашивали, немножко проэкзаменовали… Поудивлялись, и записали вольнослушательницей на первый курс. Это когда ходишь на занятия, но официально на обучении в техникуме не числишься. В конце учебного года я вместе со всеми сдала экзамены, после чего меня записали в студентки и перевели на второй курс.

Забыв о стакане с остывающим какао и о стремительно заканчивающемся грильяже, темно-русая девица глубоко задумалась. Записываться в одно из минских ФЗУ и часами стоять за станками ей не хотелось от слова совсем (да и здоровье не позволяло), табель с оценками вполне позволял учиться в школе дальше — но внезапно выяснилось, что совсем не обязательно сидеть за партой вплоть до десятого класса.

— Анатомия?..

В отличие от Анечки, полненькую татарочку занимало немного иное: еще в декабре прошлого года Совет народных комиссаров обрадовал всю советскую молодежь — поздравив ее с наступающим Новым годом своим постановлением о всеобщем обязательном обучении юношей и девушек военному делу. То есть вскоре всех семиклассниц-выпускниц ожидали с распростертыми объятиями инструкторы ОСОАВИАХИМ: так что все очень хотели узнать у единственной соседки, которой подобная принудиловка уже не грозила — как оно там вообще? Сильно гоняют, или как в школе на Начальной военной подготовке? И вообще, на какие курсы лучше всего записаться? Выслушав девочек, Александра целую минуту делала вид, что усиленно размышляет, после чего начала сеанс коллективной психотерапии:

— На санинструктора вас и так запишут, так что вторым курсом лучше выбирайте радиодело.

— А почему лучше?

Допив какао, Саша отодвинула грязный стакан от себя, делегируя заботу о его дальнейшей судьбе девичьему коллективу:

— Радистки обычно в тепле работают, и одежда пачкается меньше. Вам всем, кстати, комплект формы-юнгштурмовки выдадут, а если станете отличницами подготовки, то и небольшую стипендию оформят. После курсов можно будет на телефонную станцию устроиться, или что-то похожее, и в техникум проще поступить… Все лучше, чем стать вторым-третьим номером зенитного расчета, или дорожной регулировщицей.

Пока основательно загрузившиеся девицы переваривали эти откровения, девица-красавица Алина, очаровательно порозовев ушами, скромно уточнила:

— Саша, а что лучше выбрать вторым курсом нашим мальчикам? Ну, в смысле, с нашего детдома?..

— Автодело. В минском отделении ОСОАВИАХИМ есть не только старые «полуторки», но и новые «двухтонники» ГаЗ-39, и даже один пятитонный «ЗиС-Урал» — отучатся, им потом на любом предприятии будут рады.

Дверь в третью спальню на пару секунд приоткрылась, и в образовавшейся щели мелькнуло чье-то любопытное лицо: обитательницы соседних спален-дортуаров учуяли соблазнительные запахи, и проявляли закономерный голодный интерес. Увы, сильно запоздалый — обе конфетные жестянки уже блестели чистым от сладостей дном. Да и это они делали очень недолго: «Монпансье» с разрешения их хозяйки забрала себе Маша Родригез, а на «Красный Октябрь» наложила свою властную лапку негласный лидер почти всей спальни номер три, черноокая Гульнара Хайдарова. Однако, приятные сюрпризы на этом не закончились: сходив к своей кровати, именинница вернулась с картонной коробочкой, из которой высыпала на стол стопку тонких «записных книжечек» из натурального и ужасно красивого розового дермантина.

— Девочки, я решила заранее поздравить вас всех с днем рождения. Вы же не против?

Таких дур не нашлось. Раскрыв одну «книжечку», Александра показала всем ее внутренности, и демонстративно подцепила-вытянула-разложила в рабочее положение вполне приличную расческу. Посмотрелась в зеркальце на обратной стороне маникюрного набора, потом продемонстрировала пилочку для ногтей, маникюрные ножнички, какую-то непонятную, но явно нужную штучку, пинцет и щипчики. Так же медленно вернула все обратно и сделала очень выразительный жест, после которого стол разом опустел, а ее одиннадцать раз признательно чмокнули в обе щечки.

— Саша, а ты что, себе ничего не…

Дверь в дортуар опять приоткрылась, но столы уже потихоньку растаскивали на их законные места, и только два опустевших чайника с батареей грязных стаканов молчаливо свидетельствовали о состоявшейся недавно конфетной оргии — пока их не унесли обратно в столовку. Все счастливицы как-то не сговариваясь разошлись по своим местам и начали увлеченно осваивать доставшееся маникюрное богатство: что же касается Александры, то она для начала переложила свои учебники так, чтобы можно было втиснуть пустой рюкзак. Затем повесила в шкафчик новую форменку — и лишь после этого уселась на кровати, положив перед собой полотняной мешочек. Развязав кусок шпагата на горловине, высыпала содержимое полотняного кошеля на одеяло и довольно улыбнулась, обласкав взглядом горку фиолетовых, черных и совсем чуть-чуть белых нефритовых бусин, отделив ноготком указательного пальчика пяток непонятных черных и белых «палочек». Заглянула в мешочек и чуть повозилась, доставая с донышка толстую плетеную нить из темного шелка с гнутой «иголкой» из обычного куска сталистой проволоки — и без какой-либо раскачки принялась нанизывать бусины в известном лишь ей одной порядке. Сначала две черных, затем одну белую, потом фиолетовые зерна… Подсевшая Мария-Соледад зачарованно смотрела, как прямо на ее глазах вырастают самые настоящие четки. Оглянувшись на остальных девочек, испанка тихо-тихо произнесла на родном языке:

— А тебя не накажут?

Улыбнувшись, Саша так же тихо и на том же каталонском диалекте ответно поинтересовалась:

— С каких это пор у нас начали наказывать за обычные бусы?

— Но это же четки…

— Пусть сначала это докажут.

Помолчав, брюнеточка подсела чуть ближе и попросила:

— Саш-ша, ты бы не могла сходить со мной в храм? Я хочу помолиться за души мамы и папы. И старшего брата. Отец Фернандо говорил, что ушедшие с нами, пока мы их помним…

Не раздумывая, беляночка согласно кивнула — и недовольно запыхтела, когда тайная католичка крепко ее обняла.

— Мешаешь!

— Прости. М-м, кстати, а вон те маленькие бусинки — это твои будущие серьги, да?

Впервые за долгое время девочка увидела растерянность на милом личике подружки: та, позабыв о почти завершенных и уже очень красивых четках, как-то задумчиво прикоснулась к целым мочкам своих ушей и протянула с непонятно-странной интонацией:

— Серьги…

Вслед с мартом пришла капель и слякоть: дневное солнышко начало все ощутимей пригревать, и если с утра было холодно и скользко, то ближе к полудню горожане уже начинали лавировать между луж и мелких ручейков талого снега. К закату возвращался вечерний морозец, и под ногами вместо хлюпанья холодной воды начинал похрустывать свежий ледок, ну а ближе к ночи минчане вновь тренировались удерживать равновесие на скользких тротуарах и дорогах. Не у всех получалось, к сожалению, но дни становились все длиннее, солнце жарче, дворники усерднее — а девушки и женщины на улицах Минска все красивей и привлекательней…

— Здравствуйте. Мне, пожалуйста, «Известия» и «Комсомольскую правду».

Приняв несколько монет от хорошенькой юной девицы, продавец газетного ларька протянул ей свежую прессу, дополнив покупку добродушной улыбкой и предложением обратить внимание на последний выпуск сатирического журнала «Крокодил».

— М-м?.. Да, давайте.

Одарив пожилого работника торговли ответной улыбкой, школьница прошла немного вглубь небольшого городского скверика, где скинула свою сумку с тетрадками на одну из лавок, присела рядышком и погрузилась в чтение «взрослой» газеты. Немного понаблюдав за ней, продавец вернул внимание второму развороту утреннего выпуска «Труда» — где армейские корреспонденты по мере сил (и допусков к военным тайнам) знакомили советских граждан с ходом боевых действий уже не Зимней, а вполне себе Весенней войны. Разломав-разбомбив за январь и февраль все доты, дзоты и прочие укрепления «Линии Маннергейма» (причем даже те, которые вроде бы и не мешали), Северо-Западный фронт в составе 7 и 13 армий медленно пополз вперед. Временами очень обидно и больно огребая плюх, и неся неожиданно большие потери там, где этого можно было бы избежать — он понемногу двигался, выдавливая финнов с оборудованных позиций в чистое поле, или прижимая к городкам. В Карелии соединения 8 и 9 армий, умывшись кровью в самом начале войны, пополнили личный состав сибиряками, которые в карельских лесах и болотах чувствовали себя как дома — и тоже начали планомерно уничтожать «фиников», как их презрительно именовали в советской прессе. Тон которой, к слову, начиная с февраля заметно изменился: пропали шапкозакидательские настроения и обещания «могучим ударом и малой кровью» — зато появились статьи о «моральном эмбарго» объявленном США на поставки в Советскую Россию любого авиационного оборудования и высокооктанового банзина (правда, СССР в нем уже и не нуждался, наладив свое авиапроизводство и переработку нефти при участии все тех же американцев). И хотя эмбарго было действительно очень строгим, оно никак не мешало исполнению уже заключенных американскими бизнесменами «вкусных» контрактов, и поставкам частично оплаченного оборудования и станков. Да и новые сделки тоже особо не притормаживали. Как говорится, ничего личного, это всего лишь бизнес!

Франция тоже грозились санкциями, и ее политики вовсю кидались громкими заявлениями: зато промышленники подсчитывали барыши и без лишней огласки продолжали очень выгодное сотрудничество — в виде «небольшого расширения» уже согласованных поставок оборудования в обмен на так нужное им сырье. Остальные страны и в самом деле подморозили отношения, и начали перекидываться с НКИД СССР нотами и заявлениями — советская пресса не остались в стороне и от этого процесса, разродившись подробным перечислением той «гуманитарной» помощи, что слал коллективный Запад маленькой, но очень гордой Финской Республике. Винтовки и пистолеты, морские мины и пулеметы, авиабомбы «в ассортименте», истребители и бомбардировщики, разнообразную артиллерию, противотанковые мины и ружья, сотни тонн боеприпасов… Все не самое новое, а иногда даже и откровенно залежалое, но это железо вполне неплохо стреляло и довольно хорошо убивало — в доказательство чего газетам позволили напечатать фотографии целого эшелона подбитых и сожженных танков Т-26, и скорбные списки погибших бойцов РККА. Впрочем, не только бойцов: во время войсковых испытаний самоходной артиллерийской установки «СУ-122» погибли директор Ленинградского Кировского завода товарищ Зальцман, и Главный конструктор этого же завода товарищ Гинзбург — попав под внезапный вражеский авианалет. Получали боевые раны и другие гражданские специалисты, помогающие военным ковать общую победу: железнодорожники, медики, те же военкоры… Но самые болезненные потери, конечно, понес командующий состав четырех советских армий. Как только какая-то часть или соединение по-глупому влетали в подготовленную белофинами ловушку, или случались неоправданно-большие потери при атаке «в лоб» на неподавленые пулеметы — так вскоре и появлялись очередные некрологи о доблестно сложивших голову краскомах, и прибывших им на замену новых командирах полков и дивизий.

Слава Ленину, потери были и у противной стороны — причем по ним «финики» прочно лидировали. Сталинские соколы и в начале войны авиабомб не жалели, уничтожив любое железнодорожное сообщение финнов со шведами — а на исходе зимы вообще начали воевать по-стахановски, соревнуясь с артиллеристами в том, кто же из них нанесет больше урона Силам обороны Финляндии. И пока одни крушили в мелкий щебень тяжелыми полутонными ФАБ-ами важные тыловые объекты, вроде аэродромов и железнодорожных станций — вторые день и ночь угощали фугасно-осколочными снарядами вражеских солдат «на передке». Вообще, чем дальше длилась война, тем увереннее начинали крутиться шестерни военной машины под названием РККА: получив кровавую смазку, они с нарастающей силой и скоростью перемалывали в мясо-костный фарш сопротивление финнов — которое от этого все больше слабело и выдыхалось. В принципе, можно было бы уже заговорить и о мирных переговорах: более того, в английской и французской прессе, и в Лиге Наций к ним в открытую призывали — но политическое руководство СССР отчего-то выборочно оглохло и ослепло. У западных политиков даже складывалось такое впечатление, что Советы решили устроить Финляндии что-то вроде показательной порки, с максимальными потерями среди ее солдат и тотальным разрушением военной, транспортной и частично — промышленной инфраструктуры… Ну, или прогнать как можно больше командного состава РККА через настоящие боевые действия. В Польской кампании тридцать девятого года товарищи комдивы и командармы больше торговали лицом и принимали парады, нежели занимались настоящей боевой работой; пограничный конфликт на Дальнем Востоке с японцами уложился в две недели боев средней интенсивности, дав ценный опыт слишком малому числу советских военачальников. Зато с финнами получилось в самый раз: хорошенько получив несколько раз по морде и утерев кровавую юшку, генералитет сплотил немного поредевшие ряды — и начал вспоминать и применять на практике то, чему их когда-то учили в Академии РККА преподаватели тактики и стратегии военных действий…

— Здесь не занято?

Подняв голову от очередной статьи, в которой между строк было написано гораздо больше и интересней, чем нес в себе официальный текст, школьница… Судя по ее возрасту, примерно седьмого-восьмого классов — вежливо улыбнулась мужчине в драповом пальто, и мелодично-нежным голосом уверила:

— Нет.

Присев, явный гость весеннего Минска для начала пристроил на крашеных дощечках лавочки свой чемоданчик, на который положил стопочку только что купленных газет. Затем поправил шляпу с новой лентой на тулье, которая с головой выдавала его интеллигентскую сущность — после чего развернул точно такие же «Известия», что были в руках у юной соседки. Минут десять на лавочке спокойно читали: потом приезжий как-то разом помутнел глазами, зачем-то начал копаться в багаже, затем с минуту растерянно хлопал себя по карманам— пока не вытянул из них коробку папирос «Казбек». Привычно прикусив-отформовав зубами папиросную гильзу и прикурив от спички, он с наслаждением втянул в себя сизый табачный дымок и откинул голову, подставляя лицо под ласковые лучи весеннего светила.

— Кхе! Кха…

Страдальчески наморщив носик и подхватив свои газеты с журналом, школьница покинула сквер: и чем дальше она уходила, тем меньше мутного «стекла» оставалось в глазах военного инженера третьего ранга, только-только приехавшего в столицу советской Белоруссии аж из самой первопрестольной Москвы. Через пару минут вместе с папиросным дымом развеялась и память о красивой юной барышне — которая, в свою очередь, удалившись от сквера, внезапно расцвела столь счастливой улыбкой, что прохожие, видевшие ее лицо и летящую плавную походку, понимающе переглядывались и сами начинали мечтательно улыбаться: ах, эта весна и первые нежные чувства девочки к мальчику-однокласснику!

В детдоме на нехарактерно-довольную Морозову тоже косились с откровенным удивлением: кивнув вечно-бдящим на входе дежурным, и отмахнувшись от желавшего что-то вот прям срочно ей сказать пионервожатого второго отряда, беловолосая комета пролетела по фойе. Добравшись до третьей спальни и своей в ней кровати, Александра быстренько переоделась, потратив еще целых пять минут на всякие там умывания рук и прочие обязательные обряды — после чего достала из сумки книгу в обложке блекло-зеленого цвета и бережно обернула ее в утреннюю «Комсомольскую правду».

— Ой! Са-аш, а можно почитать?

— М?

Подняв глаза на самую ближайшую соседку по спальне, с вожделением взирающую на свежий выпуск, «Крокодила», беляночка помедлила и кивнула:

— Конечно бери. Маша, мне тут ненадолго интересный для меня учебник одолжили, так что пока я его не прочитаю — временно недоступна.

Хихикнув и утягивая к себе сатирический журнал, русская испаночка понятливо кивнула: такое у ее подруги уже случалось. Что же до Сашеньки, то она, прихватив из тумбочки новую тетрадку на сорок восемь клетчатых листов и пару карандашей, уселась за один из письменных столов — где медленно открыла позаимствованную на время книгу. С интересом скользнула глазами по нескольким штампам: самым скромным был прямоугольный оттиск на авантитульном листе:

Верхний штампик на титульном листе был заметно больше и авторитетней:

Но конечно, самым приметным было тревожно-алое клеймо от НКВД, с грозным предупреждением:

Которое, увы и ах, белокурое создание начисто проигнорировало, лаская глазами манящее название самой книги:

Погладив кончиками пальцев плотную бумагу и наособицу — год издания сего крайне интересного труда, утверждавший, что перед Александрой самый что ни на есть «свежак», она едва слышно, но очень страстно промурлыкала:

— Моя ты пре-елесть!

За окнами малого спортзала печально вьюжил мокрый снегопад, явочным порядком отменивший всегородской субботник по уборке прилегающих территорий — верней сказать, сдвинувший его с последней мартовской субботы на апрель. Второй день подряд низко стелящиеся тучи закрывали небосвод, навевая сонливость и подспудное желание забраться под одеяло, чтобы сладко подремать: беззвучно кружащиеся влажные хлопья откровенно завораживали своей печальной красотой. Ближе к вечеру, смешавшись с ранними сумерками, отдельные снежинки окончательно размылись в одно большое пушистое одеяло, целиком накрывшее Минск и все его окрестности. Правда, сия «унылая пора» действовала усыпляюще далеко не на всех: те же школьники и «фабзайцы» после занятий с удовольствием барахтались в пушистом снегу, устраивая настоящие сражения на снежках. Лепили больших и маленьких Снеговиков, с веселыми криками гонялись друг за другом, желая сунуть пригорошню белой крупки за шиворот… И даже сгущающиеся сумерки не прекратили это веселье: разве что, немного перенаправили в иное русло. В отношении обитателей минского детдома номер четыре, это выглядело как шумная беготня по этажам и коридорам жилого корпуса: если закрыть глаза и пользоваться только ушами, то больше всего это напоминало хаотичную миграцию маленьких обезьянок на мелких пони. То никого нет и в переходах тихо, то сплошные визги-писки и мощное «тыгыдым-тыгыдым-тыгыдым», от которого подрагивали ступеньки и деревянные полы. Обычно сиротки бесились потише, но под конец месяца грозная директриса и две наиболее авторитетные воспитательницы уехали на какую-то важную научно-практическую и педагогическую конференцию в Москве, а оставшиеся замещать их кадры несколько подрасслабились, махнув рукой на дисциплину — ну а детям только дай возможность побеситься! Даже если некоторые «детки» уже начали бриться, а другие вовсю гуляли с мальчиками и задумывались о свадебной фате: просто малышня бегала ради самого бега, а старшие уже со смыслом, зачастую «ловя» друг друга в укромных уголках и срывая сладкие поцелуи…

К счастью, малый спортзал запирался не только снаружи, но и изнутри, так что в нем было относительно тихо. И темно. Но это никак, и ничем не мешало юной девушке уже третий час подряд заниматься своей «гимнастикой» в середине невеликого помещения: прикрыв глаза и игнорируя регулярные стуки в дверь, она с тягучей плавностью перетекала из формы в форму, доводя до совершенства очередной разученный комплекс движений. Бесшумно переступали по крашеному полу босые ступни тринадцатилетней гимнастки, с небрежной уверенностью сжимающие в руках продолговатые стержни из полированной стали… Со стороны она напоминала этакую большую каплю воды, принявшую вид живого человека: и странное дело, но чем темнее становилось в спортзале, тем больше начинало казаться, что наполняющий его сумрак неоднороден и словно бы медленно кружится вокруг почти нагой беловолосой танцовщицы…

— Х-хо!!!

Замерев в полной недвижимости на несколько минут, она одновременно с глубоким вдохом плавно сместилась-крутнулась и перетекла в начальную стойку самого первого «базового» комплекса. Сменила хват стержней и начала движение — все быстрее и быстрее, пока не начала размываться от скорости. Первый комплекс сменился вторым, затем третьим и четвертым, и даже пятый…

Б-здынн!

Был завершен. Почти: помешал внезапно улетевший в крашеную стену один из стержней, с недовольным звоном шумно брякнувшийся на пол неподалеку от шведской стенки. Следом плавно замедлилась и упустившая его хозяйка, с шипением прижимающая к груди левую руку. Уронив вторую железку под ноги и пихнув-катнув ступней подальше от себя, блондиночка отошла к стопке гимнастических матов, и устало на нее присела. Осторожно покрутила запястьем, тут же недовольно поморщившись, вновь зашипела… Вернее, пробурчала что-то, досадуя на грубую ошибку и саму себя. Если бы советские пионерки ругались, то можно было бы расслышать пару очень неприличных слов, но так как этого быть не могло просто по-определению — она просто что-то невнятно произнесла (с большим чувством, да) глубоко вздохнула и минут на десять замерла живым памятником самой себе. В дверь опять постучали, заставив гимнастку почти незаметно поморщиться: впрочем, она сразу же выкинула подобные мелочи из головы, решив заняться более полезным делом. Расслабившись, мягко завалилась на приятно-упругую поверхность стопки гимнастического инвентаря, немного повозилась, устраиваясь поудобнее, и прикрыла глаза: дыхание девушки стало ровным и неглубоким — и вскоре она окончательно затихла. Не уснула, нет: хотя тело отдыхало и восстанавливало силы, но ее губы порой едва заметно шевелились, словно ведя с кем-то беседу. Или выдавая инструкции? Порой так же едва-едва шевелились кончики тонких пальцев — так, словно они что-то медленно расплетали… Хм, или ловили нечто зыбкое и постоянно ускользающее из рук.

Меж тем в дверь спортзала вновь постучали, и уже не просто так, а требовательно. Стукнули еще, поинтересовались:

— Морозова, ты там?!?

Неожиданно сувальды простенького замка начали тихо щелкать от чрезмерного напора явно «родного» ключа. В открывшийся проем тут же хлынул тусклый свет из коридора, осветивший висящее на перекладине шведской стенки девчоночье платье и «домашние» тапочки, еще год назад бывшие ботами из тонкого войлока — изрядно потеряв во внешнем виде и высоте голенищ, они все еще верой и правдой служили хозяйке.

— Эй, Морозова?.. Оглохла, что ли?

Заметив белеющее в густых сумерках спортзала тело, пионервожатый Егор Тупиков решительно двинулся вперед. Правда, чем ближе он подходил, тем меньше и неуверенней становились его шаги, и сильнее краснели уши и лицо, ведь непокорная гордячка-пионерка лежала на стопке матов, будучи в одних лишь трусах и тонкой маечке, которые как-то уж слишком хорошо облегали ее ладное тело.

— Эй, ты чего тут… Спишь, что ли?

Решившись, парень прикоснулся к теплому плечу и тихонько потряс. Потом сильнее: в самом деле, нашла место где дрыхнуть!?

— Подъем, засоня!

Тряхнув сильнее, отважный пионерский вожак наконец добился реакции: дернувшись и сразу же застонав, девица-красавица что-то злобно прошипела и одной легкой с виду пощечиной снесла «помощника» с ног, отправив в нокаут.

— М-м…

Сморщившись и зарычав от боли, блондиночка провела дрожащими пальцами по лицу, обнаружив что кровь из носа весело капает на грудь и майку. Кое-как уселась вертикально и закинула голову — попутно сдирая с себя напитавшуюся рубиновой влагой тряпку. Как только кровь более-менее остановилась, доковыляла до ведерка с водой и тщательно умылась, понемногу приходя в себя. С двумя остановками и отдыхом натянула платье, тщательно сложила майку, которой теперь требовалась основательная стирка — и очень медленно развернулась в сторону дернувшего и что-то промычавшего «кавалера». Сначала Александра нехорошо улыбнулась… Но почти сразу же о чем-то задумалась, и спустя полминуты едва заметно дрогнула губами:

— Кто мне мешает, тот мне и поможет.

Все той же «стеклянной» походкой без привычной плавности движений приблизилась к понемногу очухивающемуся пионервожатому, присела на колено напротив его лица и ласково поинтересовалась:

— Пришел в себя, Ромэо минского разлива?

— А? А что вообще?..

— У меня красивые глаза?

Глаза у блондиночки и в самом деле были очень красивыми и яркими. Обычно лиловыми, ну или фиалковыми — в зависимости от цветовых предпочтений смотрящих в них. Но иногда они словно загорались внутренним огнем, чуточку темнели и становились очень насыщенного фиолетового цвета: вот только глядеть в них при этом совсем не стоило…

После прощального мартовского снегопада прошло ровно десять дней, и знаменуя очередную победу весны и жизни над холодом и зимой, на ветках деревьев и кустов повсеместно начали набухать почки, готовясь выпустить на свет еще нежные, клейкие — но такие восхитительно-зеленые и вкусно пахнущие листочки. Наконец-то состоялся общегородской субботник, после которого окончательно исчезли последние следы недавнего ненастья: ну и вскоре после него вернулась с научно-практической конференции товарищ Липницкая и два свирепых «цербера» в женском обличьи. Отдохнув-отгуляв законный выходной, Галина Ивановна вновь взялась за штурвал детского дома номер четыре, искренне надеясь, что уж за неполных полторы недели ничего выдающегося в ее хозяйстве не произошло. Первым делом, конечно, она собрала на совещание педагогический и хозяйственный состав, дабы довести до них последние новости. Первая была просто замечательной и начиналась с того, что возле Ташкента и Алма-Аты советские строители ударными темпами возводят большие… Нет, гигантские пионерские лагеря — со следующего года в них, и крымском «Артеке» будут проводиться всесоюзные слеты пионерских дружин. Заодно дети и подростки и на родную страну по пути поглядят, а то кроме Минска, по сути, ничего в жизни и не видели. Вторая новость тоже была радостной, но уже сулила нешуточные хлопоты: в связи с ведущейся перестройкой и перепланировкой (вернее, подготовкой к оной) столицы БССР, на самом верху думают переселить все школы-интернаты и детдомы города в более теплые края. Не навсегда, конечно, всего на год-полтора — пока на месте старых жилых корпусов не возведут новые, повышенной этажности и вместимости. Конкретные сроки переезда директриса пока не знала, но скорее всего не в этом году, потому как уплотнять детские дома в других городах никто не планирует. Вроде как, там сначала отстроят дополнительные площади для временного размещения гостей, а уж потом и… Но готовиться надо уже сейчас!

Отпустив малость ошалевший от таких новостей персонал (который, впрочем, ничуть не возражал за казенный счет посетить Среднюю Азию), Липницкая начала разгребать бумажные завалы, накопившиеся за ее отсутствие. И где-то на втором-третьем часу, как раз перед обедом, она углядела протокол недавнего собрания пионерской дружины Минского детского дома номер четыре — от содержания которого у нее разом пропал аппетит и рабочее настроение. Ну а так как неприятности имеют обыкновение стекать сверху вниз, то вскоре бледный вид имела секретарша Зося Брониславовна, а ближе к вечеру волна добралась и до слишком самостоятельного пионерско-комсомольского актива. Самым последним, до кого дотянулось ее недовольство, стала тринадцатилетняя беловолосая сирота: стоило ей только зайти в фойе, как оба дежурных сразу с двух сторон ее известили:

— Морозова!

— К директору!..

— Сказали, чтобы сразу же…

— Как появишься!

Кивнув, воспитанница спокойно свернула с привычного маршрута: войдя в приемную и не обнаружив в ней секретарши, она без тени сомнений толкнула вторую дверь.

— Здравствуйте, Галина Ивановна. Вызывали?

Уже из приемной ощущалась тягостно-напряженная атмосфера, царящая в директорском кабинете: рассевшиеся вдоль одной стороны приставного стола для совещаний председатель пионерской дружины Морошкин и оба его отрядных командира имели такой вид, словно их долго (и со знанием дела) морально насиловали. Чуть лучше, в силу более старшего возраста и наличия специфического опыта выглядел комсорг Юдин и его помощница. Совсем неплохо — сидевшая вплотную к директорскому столу секретарша Зося Брониславовна. Ну и наконец, сама «насильница», встретившая тринадцатилетнюю вопитанницу тяжелым взглядом, не предвещавшим той ничего хорошего:

— Да. Вещи и сумку на вешалку — и садись вот сюда, будем разбираться.

Указанное место было в аккурат напротив секретарши, которая на сей раз выполняла свои прямые функции, стенографируя процесс выволочки всем собравшимся в кабинете. Меж тем, блондиночка в костюме-«морозовке» будто и не ощущала за собой никакой вины: более того, «повешавшись», она вытянула из кармана пальто сложенную трубочкой газету «Правда» и жизнерадостно улыбнулась грозной директрисе:

— Поздравляю!

От такого начала растерялась не только матерая «насильница», но и все остальные: издав не вполне понятный звук, Галина Ивановна настороженно уточнила:

— С чем?!

— Ну как же? Финляндия безоговорочно капитулировала перед нашими войсками. Война закончена, мы победили! Я в киоске специально дополнительный выпуск «Правды» купила, чтобы почитать — «Труд» и «Известия» уже все разобрали…

— В самом деле?..

Подтянув к себе свежую вечернюю прессу, Липницкая с интересом скользнула глазами по заголовкам на первой странице — но тут же нахмурилась и решительно отложила газету.

— Александра. Для меня большим, и очень неприятным сюрпризом было узнать о состоявшемся в мое отсутствие товарищеском суде, твоем исключении из пионеров и полном бессрочном бойкоте.

Взяв протокол собрания второго пионерского отряда, седовласая женщина чуточку брезгливо потрясла им в воздухе.

— Я знаю тебя как умную и уже достаточно взрослую девочку… Ты ничего не хочешь нам всем сказать? Как-то объяснить свое поведение?

Намек на предложение повиниться, и вернуть все как было, не понял бы только одинокий кактус в горшке на подоконнике.

Солнечно улыбнувшись, Саша подтвердила:

— Хочу. Во-первых, суда не было — было судилище. В нашей стране даже самому закоренелому преступнику дают возможность защищаться и говорить. Меня же вызвали, предъявили ворох каких-то выдуманных обвинений…

Не выдержав, председатель совета дружины возмущенно напомнил:

— Мы давали тебе слово!!!

Бух!

Едва не отбив ладонь о скрипнувшую от удара столешню, директриса спокойно напомнила пионерскому активу:

— У вас была возможность высказаться. И будет. Сейчас я слушаю Морозову!

Слегка шевельнув ладонями в жесте «ну вы сами все видите», блондиночка продолжила:

— Не посоветовавшись со старшими товарищами, воспользовавшись отсутствием Галины Ивановны и тем, что замещавшая ее Зося Брониславовна была очень занята — вожатые устроили судилище, на котором дружно требовали от меня повиниться и принять все их условия.

— Какие еще условия? В протоколе собрания этого нет!

— На которых они соглашались простить и забыть все мои мнимые прегрешения. Когда я отказалась это делать, вожатый Тупиков поставил перед председателем Совета дружины Морошкиным вопрос о моем исключении и последующем бойкоте — за что почти все присутствующие пионеры и проголосовали.

Сжав губы, Липницкая вновь взяла в руки протокол товарищеского суда и сделала вид, что перечитывает, выигрывая тем самым время для размышлений. Ну и заодно немного успокаиваясь.

— Понятно. Александра, а мне ты можешь ответить на вопросы, которые тебе задавали на товарищеском суде? Хочу прояснить для себя некоторые… Моменты.

— Конечно.

Секретарша Зося Брониславовна тут же очень выразительно занесла карандаш над чистой гладью нового листа.

— Почему ты отказывалась от закрепления к одной из младших групп? Быть пионеркой-наставницей у октябрят не только почетно, но и дает очень полезный опыт организаторской работы.

— Я учусь с утра и до шести-восьми часов вечера — то есть ребята и девчата видели бы меня только поздним вечером, или в воскресенье. Это ведь уже не настоящее наставничество, а так, для галочки — очковтирательство в чистом виде.

— Н-да. А напомни-ка нам всем, где и чему ты учишься?

— Великий Ленин завещал нам учиться военному делу настоящим образом, что я и делаю на курсах ОСОАВИАХИМ. Кроме того, посещаю лекции в Медтехникуме, и конечно, обязательно присутствую на всех важных контрольных и диктантах в школе.

Нехорошо покосившись на пионерских вожаков, Липницкая вновь опустила глаза на россыпь серо-желтых листов протокола.

— Хорошо, быть закрепленной ты не могла. А что насчет помощи отстающим в учебе девочкам? Ты ведь у нас отличница, а подтягивать троечниц можно и по вечерам.

— По вечерам у меня самоподготовка, выполнение домашних заданий и гимнастика. Но, к примеру, соседкам по спальне я с «домашками» всегда помогала — когда они сами ко мне подходили.

— Понятно. Так, отказалась рассказывать о поездке в Ковров и знаменитых оружейниках… Почему? Ребятам это было бы не только интересно, но и полезно для общего кругозора.

— Меня еще до поездки предупредили, что болтун — находка для врагов. И уже в самом Коврове это еще раз повторили другие товарищи из того же наркомата. Оружейный завод предприятие режимное, на нем чего не коснись — военная тайна… И работающих там людей это тоже касается.

Покивав, директриса «припомнила»:

— Да-да, что-то такое товарищ из НКВД говорил и мне.

Комсомольский и пионерский актив уже открыто запереглядывался и встревожился.

— Что же, это мы тоже разъяснили. Далее: не носишь пионерский галстук, и… Гм-гм, Александра, ну уж действительно, куда это годиться! Как ты могла прожечь в нем дыру? Это же не просто какая-то вещь: это символ, олицетворяющий единство нашей партии, молодого комсомола и юной пионерии!

Все присутствующие с осуждение уставились на советскую школьницу, допустившую чуть ли не святотатство: та же с раздражающим спокойствием пояснила:

— Один ученик ФЗУ договорился с цеховым мастером и устроил мне экскурсию по авторемонтному заводу. Обычно на таких занятиях я снимаю галстук, но так как вожатый Тупиков неоднократно делал мне замечания о моем ненадлежащем виде, я перестала это делать, и во время прохода мимо сварочного поста попала под искры — которые и повредили-прожгли ткань.

Порозовев, командир второго отряда возмущенно подскочил:

— А сразу этого нельзя было сказать?!? Развела тут секретов на пустом месте, а я еще и виноватым оказыва…

Бах!

Едва не прикусив язык от неожиданного хлопка директорской ладони по многострадальному столу, вожатый сел обратно и уже с места выдал еще одну тайну Морозовой:

— И учеников этих я знаю: ты им за деньги портреты рисуешь!!!

Получив локтем по ребрам от председателя Совета дружины, правдоруб резко замолк и нахохлился.

— Александра, это правда?

— Что рисую — правда, Галина Ивановна. Вы же знаете, мне нужна практика. То, что делаю это за деньги, очередная гнусная ложь.

Дернувшемуся Тупикову тихо напомнили о дисциплине, причем в то же самое ребро.

— Мальчики старшего возраста иногда просят нарисовать своих девушек, или групповые портреты с друзьями. Взамен… Ну, например, мне для художественной гимнастики нужны были небольшие булавы, обруч и лента. Потом попросила сделать полочки на стены в нашу спальню — девочкам и мне стало неудобно хранить библиотечные книги и учебники в прикроватных тумбочках. Недавно понадобилось переделать раскроечный стол в кабинете труда…

— Достаточно, я поняла.

Собрав в аккуратную стопочку разлетевшиеся из-за удара по столу листы протокола собрания, Липницкая ожгла взглядом председателя Совета дружины и комсорга, после чего перешла к последнему вопросу, который ее интересовал:

— А что там за история с рукоприкладством. Ты и правда ударила Егора?

Пострадавший резко покраснел и уткнулся взглядом куда-то в пол.

— Да.

— Давай-ка поподробнее, а то тут все невнятно описано. Тупикова я уже выслушала, теперь давай узнаем, как это выглядело с твоей стороны. Я правильно понимаю, что между вами была какая-то ссора?

Вожатый второго отряда покраснел еще больше.

— Нет, ссоры не было, хотя в последний год он уделял мне как-то уж слишком много внимания. Постоянно караулил в фойе, останавливал под глупыми предлогами для невнятных и непонятных разговоров…

— Неправда!

Примерившись хлопнуть в третий раз, администратор детдома внезапно пожалела свою ладонь: все же она у нее была не казенная, и уже едва заметно ныла.

— Егор, еще одно слово без разрешения, и ты выйдешь за дверь. Александра, продолжай.

— Всему этому есть много свидетелей. Что касается того, почему я его ударила: в тот вечер я, как и обычно, занималась гимнастикой в нашем спортзале, закрыв его изнутри. Занятия я провожу легко одетой, в одном нижнем белье. Поэтому когда Тупиков открыл дверь другим ключом и зашел внутрь, я невольно сбилась и совершила неправильный выход из… Того, чем занималась. В результате, у меня пошла носом кровь, которая начала капать на тренировочную одежду: отмахнувшись от начавшего меня лапать вожатого, я переоделась и ушла. А на собрании отряда мне поставили в вину то, что я его избила чуть ли не полусмерти…

— Не лапал я тебя, больно надо!

— Так, встал и вышел.

Багровый пионервожатый излишне резко подскочил и почти выбежал за дверь, провожаемый сложными взглядами тех, кто оставался. Особенно комсорга и его молчаливой помощницы: они уже поняли, что сильно недоглядели за младшими товарищами, и теперь напряженно размышляли, как сильно им за это прилетит.

— Если надо, я могу сходить и принести майку: кровь залила ее от груди до середины живота.

— В медкабинет обращалась?

— Утром в школьный: мне там померили давление и нанесли йодную сеточку. В поликлинике ее повторили и выписали справку о легком растяжении связок и ушибе для инструкторов ОСОАВИАХИМ.

Моргнув и переглянувшись с верной секретаршей, почти без участия сознания покрывающей очередной лист стенографическими значками, Галина Ивановна с легким беспокойством уточнила:

— Каком еще растяжении и ушибе?!?

Молча встав и стянув ветровку, блондиночка осталась в черной безрукавке и тонкой ситцевой кофточке под ней: закатав левый рукав, девушка предъявила детдомовской администрации и прочей интересующейся общественности шикарный синяк, отчасти прикрытый парой витков намотанных на него фиолетовых бусин.

— Это еще что такое?! Это Егор?

— Ну, до того вечера у меня подобного украшения не было.

Теперь уже побагровела сама директриса, которой понадобилось пара минут и полстакана воды, чтобы вернутся в более-менее спокойное состояние и уточнить самый важный на данный момент вопрос:

— Тебе это растяжение не помешает на майских соревнованиях?

— Нет.

У Липницкой зримо отлегло от сердца: республиканское первенство по пулевой стрельбе уже сидело у нее в печенках — в том смысле, что кроме приятных «плюшек» лично для нее и для детдома в целом, оно принесло слишком много внимания старших товарищей из РОНО и горкома. Если бы явная фаворитка и одна из кандидаток на призовые места внезапно вылетела из числа участниц, ей бы… Гм, многое высказали. А там недалеко и до организационных выводов!

— А это что за мракобесие?

Комсорг Юдин все еще надеялся хоть как-то поправить положение, поэтому не обвинял, а скорее спокойно-насмешливо интересовался, почему советская школьница носит на руке явные церковные четки. Однако блондиночка, скатывая рукав кофточки обратно, отчего-то посмотрела на парня как на дурачка. Очень выразительно и так, чтобы все это заметили:

— Это бусы.

— Это четки! Бусы длинней, и их на шее носят… Если ты не знала.

— На сколько мне подаренных бусин хватило, на столько и получилось. Как только подарят еще, обязательно удлиню связку и буду ее носить напоказ.

— И кто же тебе такие подарки?..

Легким шлепком ладони (но уже другой) прервав дискуссию, седая женщина… Хм, странно, но черных волос в ее прически стало заметно больше. Так вот: тихо хлопнув ладонью по терпеливому протоколу, хозяйка кабинета сгребла его и потрясла в воздухе листами, глядя конкретно на главного пионерского вожака всея детдома номер четыре Морошкина:

— Этому всему место в сортире. Проведёте новое собрание, извинитесь и исправите то, что натворили!

— Кхм. Галина Ивановна, можно мне сказать?

Прервав набирающий силу монолог, Липницкая выдохнула и коротко кивнула своей (что уж скрывать) любимице:

— Да, Александра?

— Я отказываюсь восстанавливаться в рядах пионерии. И глядя на комсомольцев нашего детдома, сильно сомневаюсь, что когда-нибудь вступлю в… ВЛКСМ.

Почему-то название всесоюзного объединения коммунистической молодежи прозвучало очень похожим на слово «дерьмо». Прикрыв глаза, женщина вздохнула-выдохнула еще раз и уже спокойно распорядилась:

— Так. Морозова, с тобой мы еще поговорим, а пока — я тебя больше не задерживаю.

Натянув ветровку и направляясь к вешалке со своим пальто и сумкой, блондиночка обратилась к секретарше:

— Зося Брониславовна, когда я могу получить копию протокола сегодняшнего собрания?

Поглядев на начальство, изобразившее из себя советский аналог египетского Сфинкса, стенографистка пару раз моргнула и с легким удивлением обозначила срок:

— Завтра после обеда.

Дождавшись, пока дверь в кабинет мягко закроется, его хозяйка помолчала, затем поинтересовалась совсем не тем, к чему готовился пионерский и комсомольский актив.

— Морошкин, а скажи-ка ты мне: а у Морозовой есть копия протокола вашего товарищеского судилища?

Переглянувшись с вожатым первого отряда и молчаливой помощницей комсорга, председатель Совета дружины утвердительно кивнул. Налив себе еще воды, и неспешно промочив начавшее саднить горло, директриса вновь о чем-то задумалась:

— Хм, и справка о травме.

Вновь хмыкнув, она насмешливым тоном поинтересовалась у комсорга:

— Юдин, тебе подсказать, для чего обычно люди собирают такие документы?

Дождавшись проблеска понимания у семнадцатилетнего парня, а затем и какой-то невнятной надежды, она с почти садистским наслаждением отрицательно качнула головой:

— Нет, я именно что выдам ей заверенную печатью копию нашего сегодняшнего разбирательства. Вы тут в мое отсутствие насрали, а я должна за вами разгребать и убирать? Раз вы с Морошкиным такие взрослые, что уже не нуждаетесь в советах старших товарищей, то сами все и улаживайте в районном комитете комсомола. Свободны!!!

Напитавшись ароматами луговых трав и озимых хлебов на просторах белорусский полей, теплый ветер первой майской декады прошелся над залитым солнцем Минском и свернул на одну из его окраин. Привлекаемый звуками глухих и звонких хлопков, один из потомков воспеваемого еще древними эллинами южного Зефира скользнул-пролетел над Степянкой, порыскал и наконец-то нашел то, что люди называли открытым стрельбищем: в этот день оно собрало на своих трибунах немало зрителей, весьма порадовавшихся пронырливым струйкам воздуха, принесшим с собой легкую прохладу и свежесть. Однако ветер не только свободен, но еще и непоседлив: пройдясь вдоль одинаковых лавок с зеваками, и смахнув легкую шляпу с сидевшего чуть наособицу важного щекастого мужчины, он чуть пошалил, задирая юбки и бросая пыль в глаза. Напоследок невесомо поцеловав-обласкав нежные щечки двух юных красавиц, и растрепав у одной из них старательно уложенные во «взрослую» прическу иссиня-черные волосы, бесплотный шалун полетел дальше — ибо зачем ему земля, когда есть бескрайнее синее небо?

— Участникам полуфинала юниоров приготовиться! Займите свои позиции!

Отпив из стеклянной бутылки газировки «Крем-Сода», которую по слухам, любил употреблять сам товарищ Сталин (и что делало присутствие этого напитка обязательным на любом официальном мероприятии), юная спортсменка тряхнула головой, отчего ее толстая коса на несколько мгновений ожила и стала похожей на недовольную змею — и неторопливо направилась к стартовым стрелковым номерам. А конкретнее к тому, где на маленьком квадратном столике лежал ее спортивный пистолет, на который с самого начала сначала мельком поглядывали, а ближе к финалу уже откровенно косились все остальные юные и взрослые участники Первенства БССР по пулевой стрельбе. Поскучала немного, пока горластый помощник старшего судьи полуфинала с помощью жестяного рупора заново (а вдруг кто запамятовал?) зачитывал с планшета фамилии и спортивные титулы участниц — начисто игнорируя внимание зрителей с трибун, уже давно выделивших из общей массы юниорок стройную девицу в немного необычном и даже чуть мешковатом, но все равно очень подходящем ей костюмчике-«морозовке» из темного шевиота. В сочетании с красивым лицом и снежно-белой косищей почти до пояса, смотрелась девочка — прямо как с передовицы «Красного спорта»! Впрочем, почему же «как»: на стрельбище присутствовали и репортеры с фотоаппаратами, а некоторые юные спортсмены и спортсменки были просто на удивление фотогеничны…

— Заряжай!

Подхватив со столика длинноствольный пистолет с анатомической рукоятью, Александра выщелкнула магазин, и начала его снаряжать, беря патроны из вскрытой бумажной пачки. На пятом остановилась, вытерла пальцы о платок и положила металлический дырчатый прямоугольник рядом с пистолетом. Мимо прошелся один из судей, проверяя готовность, и почти сразу прозвучала следующая команда:

— Приготовиться!

Тонкие девичьи пальчики зарядили угловатое оружие, плавно передернули затвор и плотно «влипли» в рукоять, уперев пистолет краем затвора в исчерченное свежими царапинами дерево столика-стойки.

— Внимание… Огонь!

Т-та-ах!!!

После команды и дублирующего взмаха ярким флажком, все восемь полуфиналисток размеренно и почти слитно отстрелялись, и вразнобой опустили оружие: кто-то сразу положил его на столик, а кто-то придержал в руке, размеренно поводив влево-вправо, и лишь после этого разжал пальцы на рукояти верного «Тульского Токарева».

— Заряжай!

И вновь замелькали девичьи пальчики, вщелкивая в магазины новые патроны.

— Приготовиться… Внимание! Огонь!!!

После пятого такого «салюта» от участниц потребовали разрядить пистолеты и предъявить к осмотру, затем судьям доставили заранее подписанные фамилиями участниц мишени. Коллективно освидетельствовав издырявленные листы тонкого картона, и немного поспорив в нескольких сомнительных случаях, короткий список передали горластому помощнику с рупором, принявшемуся оглашать фамилии четырех финалисток. Одна из вылетевших юниорок не сдержала слез, другой прямо на поле что-то выговаривал недовольный тренер, еще двое просто ушли, старательно не показывая охватившего их огорчения.

— О-ой, Сашка, я та-ак переживала!!! Пить хочешь?

Отказавшись от бдительно охраняемой испаночкой бутылки газировки, Александра уселась на «чемпионскую» лавочку и поглядела на ближайшую трибуну, где за нее усиленно болели директриса Липницкая и воспитательница пока еще Белевская. Личные дела у Татьяны Васильевны шли так хорошо, что она уже понемногу начинала тренировать новую роспись, начальные буквы которой полностью совпадали с фамилией ее будущего мужа — но это, конечно, была большая тайна… Которую знали почти все взрослые девочки детского дома номер четыре. А нечего гулять под ручку с солидным усачом по центру Минска!

— Участникам финала среди юниоров приготовиться! Займите свои позиции!

Дав юным спортсменкам отдохнуть целых полчаса, за которые определились финалисты среди юниоров-юношей, судейская бригада вызвала их на стрелковые номера. Со стороны этого видно не было, но три из четырех претенденток на золотую медаль напружинились, словно готовясь броситься в жаркую схватку: и только памятные наставления тренеров заставили уже почти сформировавшихся девушек понемногу успокоить-выровнять дыхание и вести себя в стиле «вижу цель, не вижу препятствий». Однако мелкие и порой суетливые движения все же нет-нет да и прорывались, и лишь номер семь демонстрировала ленивое спокойствие — словно большая хищная кошка, которая терпеливо ждет подходящего момента для своей атаки.

— Заряжай… Приготовиться… Внимание!? Огонь!!!

Т-та-ах!!!

Даже во время последней серии между двумя претендентками на «бронзу» шла напряженная борьба — закончившаяся тем, что после небольшого спора старшая судья объявила перестрелку. То есть, дополнительную серию персонально для двух соперниц за третье место: стоило только громко хлопнуть почти одновременной пистолетной «двойке», как определившаяся бронзовая медалистка в порыве чувств победно завизжала, выплескивая с криком распиравшее ее напряжение и эмоции.

— Да-а!!!

На трибунах тут же подхватили почин, засвистев-заревев множеством голосов. Недолго конечно, но свой сладкий миг славы и признания счастливица получила, утешающе обняв поникшую недавнюю соперницу за почетное третье место. Через час, когда все победители Первенства БССР по пулевой стрельбе из «Малокалиберной винтовки» и «Крупнокалиберного пистолета центрального боя» уже посетили большой белый пьедестал, и под рукоплескания зрителей получили свои законные медали, (а так же грамоты, значки и кубки), к небольшой группе спортсменок-юниорок подошел коренастый мужчина с чуточку округлым лицом. Уже по его недешевому пиджачному костюму явно-индивидуального пошива и небольшой свите, в которой слегка наособицу стояла пара «прикрепленных» охранников, было понятно, что товарищ очень непростой — но окончательную ясность внес старший судья, почтительно поименовавший незнакомца товарищем Пономаренко, и представивший первому секретарю Белорусской коммунистической партии юную спортсменку Сашу Морозову.

— Ловко стреляешь!

— Благодарю.

С интересом оглядев спокойную беловолосую девицу-красавицу, и ненадолго зависнув на ее ярких фиалковых глазах, первый секретарь по-доброму улыбнулся:

— Я за тебя сразу начал болеть, и не прогадал: теперь-то в Москве увидят, какие у нас тут красивые чемпионки водятся!

Ответно улыбнувшись, блондиночка все так же спокойно подтвердила:

— Не только увидят, Пантелеймон Кондратьевич, но еще и надолго запомнят.

Захохотав, влиятельный «болт» партийной машины внезапно обнял победительницу и от души чмокнул ее в щеку, пахнущую сгоревшим порохом с ноткой горячего металла, и еще чем-то таким, сугубо девичьим и нежно-цветочным:

— Вот такой настрой мне нравится!!!

Поставив стройную, но легкую девицу на землю, Пономаренко хитро прищурился:

— А ты только из своего пистолета такая меткая, или из обычного нагана тоже можешь изобразить?

Увидев подтверждающий кивок, партийный функционер тут же распорядился добыть стреляющий инвентарь и поставить несколько спичечных коробков на дистанцию в двадцать пять метров. Приняв револьвер, с большим душевным скрипом «пожертвованный» одним из охранников, Саша отщелкнула дверцу на барабане и вытряхнула на ладонь один латунный цилиндрик. Под десятком внимательных взоров отошла в сторонку, пару раз слабо щелкнула курком, проверяя усилие спуска, и негромко пояснила:

— Первые три пристрелочные.

Плавно подняв руку, почти без паузы выжала спусковой крючок, затем повторила два раза, вогнав три свинцовых подарка в небольшую кочку перед бетонной плитой пулеуловителя. Звучно хмыкнула, и чуть ли не навскидку высадила остаток барабана — каждым выстрелом сшибая стоящие на ребре спичечные коробки.

— Спуск под себя подтачивали?

Принимая от девицы свое штатное оружие и сэкономленный патрон, «прикрепленный» едва заметно кивнул и отступил в сторону:

— Порадовала!.. Поди, и «Ворошиловского стрелка» имеешь?

— «Юного ворошиловского стрелка» первого класса, Пантелеймон Кондратич. Вторую степень взрослого только с пятнадцати лет выдают — но да, нормативы на него уже выполняю.

Закряхтев от удовольствия, «хозяин» БССР орлом глянул на свое окружение: видели, какие боевитые девчонки у него тут растут?!..

— Ничего, таким красавицам можно и пораньше сдавать… Может, какие просьбы есть, или для подготовки к Первенству в Москве что-то надо? Вроде бы, у спортсменов кроме режима и питание какое-то особенное?.. Ты, Сашенька, не стесняйся, здесь все свои.

— Спасибо, Пантелеймон Кондратьевич, мне инструктора в ОСОАВИАХИМЕ помогают. Разве что…

Подшагнув ближе, юная красавица с полминуты что-то излагала на ухо благожелательно настроенному к ней первому секретарю республики — который, сначала едва заметно удивившись, в итоге согласно кивнул:

— Это можно. Будет тебе, хе-хе, дополнительным призом лично от меня.

Свита едва заметно переглянулась: одни сразу же подумали тем, что ниже пояса — и на эту же тему. А вот другие, которые мыслили верхней головой, неподдельно заинтересовались с виду простеньким вопросом: что же такого могла попросить у главного коммуниста Белоруссии бойкая красивая девица?

— Ну а как вообще живешь и учишься, Сашенька? Ты же из детдома? Как у тебя житье-бытье?..

— Да, Пантелеймон Кондратьевич. Как живу… Хм, вы знаете, я много конечно не знаю, но вот, к примеру — кормить нас в столовой стали заметно разнообразнее и вкуснее. Мяса стало больше, учебники и школьные принадлежности новые, обувь хорошая, ну и вообще… Даже на улицах как-то посветлей и праздничней стало в последние полтора-два года. Вам бы лучше с моей директрисой Галиной Ивановной об этом поговорить, она вас очень уважает, да и о детдоме знает куда больше моего.

— Да?

Довольно покивав, партийный и государственный деятель мазнул взглядом по двум женским фигурам и одной юной брюнетке, почтительно ожидающим в отдалении — и вновь едва заметно кивнул:

— Как-нибудь выкрою время, заеду к вам. Ну ладно, дела зовут: давай что ли прощаться, Сашенька! Порадовала ты меня сегодня…

От новых объятий и поцелуя в щеку уклониться не удалось, но Александра мужественно это перетерпела — раз уж специально притягивала к себе внимание этого на диво энергичного и вполне приятного в общении поклонника. Едва Пономаренко и его свита отдалились, как на замученную общением беляночку тут же налетела коршуном взволнованная директриса:

— Ну как?! О чем спрашивал? Что говорил?!?

Вздохнув и улыбнувшись, воспитанница резанула ей прямо в лицо всю правду-матку:

— Очень вас хвалил, и сказал, что при случае обязательно заедет в гости!

С победным завершением «Зимней войны» войны пошел на спад и гневный тон советской прессы: черные столбцы с перечислением погибших и покалеченных сменили более приятные списки награжденных орденами-медалями и заслуженными повышениями в чинах и званиях — и надо сказать, народу читать их нравилось гораздо больше. Потому как они вызывали у каждого читателя радость и гордость за защитников советского Отечества! На таком фоне граждане СССР довольно равнодушно встретили новости о том, что Германия стремительно захватила Данию и Норвегию: ну захватила и захватила, чего там. Если уж на то пошло, стрелять в Европе начали еще в сентябре прошлого года — когда Англия и Франция официально объявили войну Третьему рейху, за его наглое вторжение в Польшу. Правда, все боевые действия свелись к угрожающим заявлениям и демонстративным маневрам французских дивизий и английских военных кораблей, отчего к началу сорокового года ее уже в открытую именовали «странной войной». Предпочитая не вспоминать твердые гарантии союза и поддержки, которые англичане и французы давали «Гиене Европы» — и усердно плеваться ядом в сторону Москвы, заключившей пакт о ненападении с нацистской Германией. Какое низменное коварство! Правда, сами они сделали то же самое гораздо раньше Советской России, но «это другое» и вспоминать о подобном вслух было уже как-то даже и неприлично.

После начала советско-финской войны два титана европейской Гранд-политики, не смущаясь как бы уже идущей войной с нацистской Германией, начали заявлять о своем желании послать экспедиционный корпус тысяч этак в пятьдесят штыков, на помощь гибнущей финской демократии. Ну и о том, что неплохо было бы разбомбить все бакинские нефтепромыслы, чтобы танки РККА намертво встали без горючего. Но пока премьер-министр Чемберлен и президент Альбер-Франсуа Лебрен договорились создать соответствующую комиссию по выработке военных планов, Финская республика, чьи безвозвратные потери начали расти как снежный ком, предательски капитулировала.

Увы, но сдача на милость победителя не сопровождалась хоть какими-нибудь предварительными условиями, и была столь стремительной, что маршал Финляндии Карл Маннергейм едва успел застрелиться — ведь его выдача для справедливого суда была одним из поводов «Зимней войны». А вот если бы он промедлил, то имел бы все шансы свести близкое знакомство с виселицей как военный преступник, так что выбирая между быстрой смертью, и позорной… Покуда Лондон и Париж заваливали друг друга дипломатическими депешами и решали, что делать дальше, советские войска хлынули бурной волной, беря под контроль территорию маленькой, и уже совсем не гордой северной страны. Когда НКИД в лице товарища Молотова выкатил проигравшей стороне солидный список требований, в которые входила передача спорных территорий (с новыми «небольшими» дополнениями) и неприлично большая контрибуция — в Лиге Наций[11] по сему поводу случилась полноценная истерика, сменившаяся затем на что-то вроде ступора от такой неслыханной наглости. Но так как СССР из этой организации исключили еще в декабре прошлого года, то все ограничилось бурным словесным поносом с высоких трибун, и грозными обещаниями всенепременно наказать агрессора. Уж слишком быстро менялась политическая повестка в Европе: пока газеты обливали гневным презрением красного тирана Сталина и его кровавых палачей в форме РККА, законно избранный рейхсканцлер Третьего рейха Адольф Гитлер решил, что «странная война» подзатянулась и начал бомбардировки Британии — причем сразу всеми силами Люфтваффе и в режиме «нон-стоп». Орлы германского рейхсмаршала Геринга, вдохновленные примером сталинских соколов, трудились просто на износ! И их рвение тут же почувствовали на себе жители Лондона, Бирмингема, Ковентри, Манчестера и прочих крупных городов Туманного Альбиона — так стоит ли удивляться, что бомбардировочная «карусель» из почти двух тысяч «Юнкерсов» и «Хейнкелей» буквально задавила тему медленного и вдумчивого «раздевания» бедных финнов злобными большевиками?

Тем более что обдирание Финской Республики поначалу началось с вполне ожидаемой и даже законной тотальной реквизиции любого стреляющего железа: полиции оставили тысячу изношенных ружей и три тысячи наиболее старых револьверов и пистолетов, а все остальное грузилось в вагоны и вывозилось в Советскую Россию. Винтовки, мины и гранаты, пулеметы и артиллерия — включая установки береговой обороны. Любые боеприпасы, холодное оружие и охотничьи дробовики, самолеты и танки со старыми броневиками, даже совсем уж прадедовские фузеи и дульнозарядные пушки времен Полтавской битвы — гребли все, везде и у всех. Потом в зачет контрибуции начали демонтировать и вывозитьавтотранспорт и предприятия невеликой, но все же бывшей в наличии финской промышленности: зря заводчики и фабриканты Суоми радовались, что ни одна авиабомба так и не упала на их собственность! Красные оккупанты просто считали их станки своими, и еще до окончания войны начали возводить под них на Дальнем Востоке и в Сибири новые цеха. Понемногу пустел покидаемый финнами Выборг, а в освобождающиеся квартиры и дома сразу пять наркоматов уже расписывали и заселяли новых хозяев. Рудник никеля в Петсамо, весь военный и три четверти гражданского флота, содержимое военных складов, пять четвертых всего паровозного и вагонного парка… Забирали даже шпалы и искореженные после бомбежек рельсы — последние резали кусками, грузили на корабли и морем отправляли в Ленинград. Пока инженерные части и военные моряки «раздевали» до состояния голых причалов финские порты на Балтике, немецкая фронтовая авиация почти полностью разнесла Роттердам, Гаагу и Амстердам — не ослабляя бомбардировок промышленных центров Великобритании. А к тому моменту, когда правительство Нидерландов капитулировало, советские железнодорожники успешно демонтировали порядком разрушенную железную дорогу между Финляндией и Швецией, и перешли на «оптимизацию» внутренних линий до одной колеи…

Попытки финнов хоть как-то предотвратить столь наглое разграбление Республики встречали в Лиге Наций неподдельное сочувствие и слова поддержки, но… Это проклятое но! Из-за нарастающего темпа событий «тяжеловесы» Европы были нешуточно озабочены своими проблемами: к тому же, захват Дании открыл интересные возможности, и англосаксы их не упустили, оккупировав все заморские колонии датчан — разумеется, под лозунгом защиты оных от злобного Третьего рейха. Французы усиленно готовились оборонять «линию Мажино» и активно наступать в других местах, но стремительный бросок танковых дивизий генерал-полковника Гудериана и танкового корпуса его коллеги Гота в обход всех укреплений застал их со спущенными штанами, спутав все подготовленные планы сражений. И пока сумрачные тевтоны и галльские петушки бодались в пограничных сражениях, саперы РККА методично подрывали бастионы и форты береговой обороны Финляндии. Вообще, начиная с апреля 1940 года интересные, возмутительные, тревожные и просто занимательные новости сыпались с такой частотой, что почти все газеты мира заметно увеличили тиражи — а некоторые европейские репортеры просто разрывались, не зная, куда бы отправится за «горячим» материалом. Поедешь во Францию, пропустишь заключение большого торгового договора между Советамии Японской империей. Полетишь на Тихий океан к узкоглазым, не попадешь на большую пресс-конференцию Бенито Муссолини, где тот объявляет войну заносчивым галльским петушкам. А те счастливчики, которых допустили до итальянского вождя, автоматически пропускали открытый судебный процесс, который устроили в СССР над финскими военными преступниками!

Ну и наконец, были такие события, освещать которые допускали только по-настоящему удачливых и матерых военных корреспондентов: к примеру, эпичная атака немецких пикирующих бомбардировщиков и новейших торпедоносцев на сгрудившийся возле городка Дюнкерк английский флот, и эвакуирующиеся на него англо-французские соединения. Итоги противостояния Люфтваффе и «Ройял Неви» вышли неоднозначными, и каждая из сторон заявила о своей уверенной победе. Но количество авианалетов орлов Геринга на Британию почему-то уменьшилось вдвое — а остатки флота, за три дня закончив погрузку тех остатков союзных частей, кто все же уцелел под адскими бомбежками, на прощание основательно перепахали корабельными орудиями брошеную на побережье технику и тяжелое вооружение, после чего… Гм, доблестно ухромали. Наращивая давление на откатывающиеся от границ французские армии, вермахт без особого напряжения сил захватил Голландию и мимоходом оккупировал могучий Люксембург — так что к началу первого летнего месяца в Европе уже никого не интересовало, как там обстоят дела у каких-то финнов. Тут прямо на глазах всех европейцев решалась судьба Бель ля Франс — и потому жалобные стенания скандинавских нищебродов уже никого не волновали…

С окончанием майских и июньских переводных экзаменов, всех младшеклассников-октябрят минского детдома номер четыре планово депортировали в летние детские лагеря на берегах Свислочи. Следом готовились к отбытию в более «взрослые» пионерлагеря ребята чуть старшего возраста: а вот школьников от восьмого класса начиная, уже ждали инструктора ОСОАВИАХИМА — приготовившие юным парням и девушкам очень увлекательную шестинедельную программу летнего отдыха. Вне зависимости от выбранных курсов «детишек» ждала стрельба из винтовки, зачет по основам штыкового боя и первой медицинской помощи при ранениях: а вот потом уже можно было выбирать. В смысле, изучать ли стрельбу из нагана и работу зенитных расчетов, или отправится сдавать бег и заплывы на нормы ГТО, в перерывах между освоением радиостанций «Север». Для отличников боевой и политической подготовки были предусмотрены дополнительные бонусы в виде обязательной записи на полугодовые курсы автодела — в учебной программе которых кроме грузовиков и колесных «Бульдогов» были мотоциклы, на вождение которых затем выдавались самые настоящие «взрослые» права! Так же в ассортименте было поступление в снайперскую школы на годичный курсы; парашютные прыжки, авиаклуб и даже покатушки на настоящем танке «БТ-7».

Странно, но не меньше половины старшеклассников и «фабзайцев» детдома с откровенной тревогой «сладостно предвкушали» грядущее знакомство с лагерями начальной военной подготовки — а некоторые, самые хитрые, начинали усиленно искать у себя хоть какие-нибудь подходящие заболевания. Или иные веские причины, не позволяющие им даже на один день покинуть летний Минск — но увы, все их хитрости для взрослых были как на ладони… Благодаря этим волнениям и хлопотам, всю первую декаду июня кабинет труда для девочек практически пустовал: сироты предвыпускного возраста подготовились к летнему сезону сорокового года еще до наступления мая — разумеется, в пределах отпущенных им завхозом отрезов ситца и сатина. Ну а нарядный поплин для парадно-выпускных платьев взрослые девушки начали «осваивать» и того раньше. Даже скинулись и купили толстый рекламный журнал потребкооперации СССР, с последними писками, всхлипами и стонами советской молодежной моды.

— Ань, задние карманы у тебя?

— Не-ет, у меня только боковые карманчики!

Так что троица юных девиц, смело захватившая в свои уже довольно умелые ручки сразу две швейных машинки «Подольск» и раскроечный стол, чувствовала себя в кабинете довольно комфортно. Им не мешали и две семнадцатилетние студентки Минского Политеха, скопившие со своих невеликих стипендий на покупку нескольких отрезов муслина и плотного однотонного сатина — и теперь сосредоточенно планирующие, какой кусок пойдет на блузы, а из какого они пошьют себе купальники и красивое нижнее белье. Потому как то, что выдавали сиротам в приюте, было… Ну, оно было крепким и очень носким, и на этом хорошие эпитеты у модниц заканчивались. Как, в принципе, и об остальном, что выпускали фабрики и заводы Наркомата легкой промышленности: у государства во главе угла стояла задача дешево и качественно одеть-обуть своих граждан, а красота уже дело десятое. Однако желающим хорошо одеваться никто не запрещал обращаться в швейные артели Союза потребительской кооперации, все сильнее расцветающего под чутким надзором Совета народных комиссаров вообще, и лично товарища Сталина. Вот в частных ателье индивидуального пошива стражущим моды и стиля могли удовлетворить любой их запрос — конечно, если у клиентов хватало «купилок» на свои «хотелки»…

— Тц, под носом лежат, и не вижу!..

Так как обе невеликие компании сидели по разным углам, то их разговоры никак не мешали друг другу — тем более что школьницы болтали между собой на каком-то иностранном языке. Вернее даже нескольких: чаще всего сбивалась худенькая швея, регулярно и с явным трудом подбирающая слова… Вроде бы что-то из медицинской латыни? Вот черноволосая Машка-Испанка точно болтала на своем родном, да и слова того второго непонятного языка выговаривала достаточно бегло. Третья яркая блондинка (даже прозвище у нее было — Белая!) периодически их поправляла, на чистом русском поясняя допущенные ошибки — и раз за разом повторяя одно и то же слово, чтобы остальные девочки запомнили его правильное произношение.

— … я пока еще не знаю, куда хочу больше: но наверное, все же фармацевтом. Мне с людьми как-то не очень!

Болезненно щупленькая Анечка Тимченко, в отличие от остальных девочек третьей спальни, не пропустила мимо ушей историю о том, как угощавшая их конфетами именинница исхитрилась в двенадцать лет поступить в Минский медицинский техникум. Хорошенько все обдумав, застенчивая тихоня (уже давно пытавшаяся подружиться с Сашей и Машей) вцепилась в появившуюся возможность что называется руками и ногами — увидев в ней реальный шанс избежать вливания в стройные ряды советского пролетариата. На товарищеском суде русоволосая пионерка неожиданно для всех проголосовала против предложения вожатого Тупикова и выступила в защиту осуждаемой всеми Морозовой: и вот теперь пожинала плоды своего осознанного решения. Сначала да, остальные девочки-пионерки на нее шипели и обдавали демонстративным презрением — ну и где эти дуры теперь? Отмалчиваются и виновато прячут глаза. А вот у Анны, для начала, появился отличный репетитор по анатомии, истории и химии: как выяснилось, Морозова разбиралась в этих предметах ГОРАЗДО лучше любых школьных учителей — да еще и объясняла все так просто и доходчиво, что за неполный месяц Анечка усвоила материал целого учебного полугодия! То же самое было и у Марии-Соледад, заодно помогавшей своей нежданно образовавшейся подружке с латынью и испанским — правда к последнему в качестве обязательной нагрузки шел еще и каталонский диалект.

— Ну нет, я сразу на фельдшера-акушера пойду. У нас в Испании врачей очень уважают! Кузина Сильва родила только благодаря помощи сеньоры Бесерра; а еще я как-то ушиблась и у меня сильно опухла рука, а она мне сделала укол противостолбнячной сыворотки и помазала локоть какой-то ужасно вонючей мазью…

Вспомнив не только свое детство в Барселоне, но и погибших неподалеку от нее родных, русская испаночка перестала тарахтеть со скоростью пулемета и погрустнела. Приметившая это русоволосая тихоня тут же перевела разговор на более безопасную тему:

— Саша, как ты думаешь: у нас получится поступить?

В ожидании ответа обе будущие абитуриентки повернули головы к раскроечному столу, на котором юная, но уже довольно опытная портниха раскладывала выкройки из старенького ватмана по ровной глади светло-синей хлопковой саржи. Рядом дожидались своей очереди три разноцветных отреза тонкой льняной и хлопковой ткани, на которую (как и на качественную саржу) то и дело косилась пара модниц-студенток. Про недавно появившиеся на складе у завхоза рулоны новой ткани они уже знали, но вот батиста там точно не было — отчего увидеть для них было интригующим сюрпризом. Неужели все же завезли пару рулончиков?!? Впрочем, не смотря на явный интерес, вопросов они не задавали: мало ли что могли «организовать» в качестве материального поощрения победительнице республиканского Первенства по пулевой стрельбе. Они бы и настоящему шелковому коверкоту не удивились!

— Если постараетесь, то обязательно станете вольнослушательницами. В прошлом году Приемная комиссия сильно понизила входной порог вступительных экзаменов, и теперь для них главное — желание учиться и нормальные оценки по школьному курсу химии и биологии.

Бритвенной остроты резачок в руке лиловоглазой «наставницы» плавно пробежался по контурам уже потрепанной выкройки, очерчивая элемент будущего летнего сарафана. В принципе, ткань можно было сложить вдвое-втрое и ускорить этим раскрой, но одна каталоночка за весну отъела себе такую «корму», что на нее не только мальчики начали заглядываться, но и платья требовали индивидуального подхода в районе бедер. Хм, и груди: южная кровь сказывалась не только на темпераменте юной брюнетки, но и на ее фигуре — чем дальше, тем больше напоминающей классическую испанскую гитару. Другая счастливая владелица скорой обновки наоборот, отличалась чрезмерной стройностью, и это тоже вносило свои коррективы. Что же касается третьей, то она была дамой в возрасте, и поправки требовались в районе живота. Была еще и четвертая, но ее саржевый сарафан уже давно был готов, и дожидался лишь финишной примерки…

— Еще переделали программу обучения — больше часов на специальные медицинские дисциплины и практику, за счет сокращения непрофильных предметов. Если я правильно помню, то это география, история, философия и физкультура.

— Их мне и в школе хватает. М-ну блин! Са-аш, а у меня опять шовчик «тянет»!?

Отложив инструмент и быстро перекинув элементы будущих нарядов в стопочку к остальному раскрою, Александра подошла к недовольно надувшейся Соледад.

— М-да. Распарывай вот отсюда и до низа.

Пока отсевшая в сторонку брюнеточка шустро орудовала специальными ножничками, белокурая швея-мотористка подняла «лапку» машинки, парой движений вынула шпульный колпачок — и показав его подругам, мастерски подтянула своим ухоженным ноготком чуть разболтавшийся винтик.

— Перед началом работы шпульку лучше отдельно проверить и при необходимости подкрутить. Если пришлось настраивать, то перед продолжением пошива обязательно проверить на кусочке ткани, как идет строчка…

Обе ученицы синхронно закивали, старательно запоминая, после чего Анна вновь сосредоточенно застрекотала «Подольском», руководствуясь известным и не раз оправдавшим себя принципом «семь раз примерь, один раз прошей!». Вскоре к ней присоединилась и Мария-Соледад: работа над новыми нарядами вышла на финишную прямую, и обе девицы неосознанно начали соревноваться в том, кто же первый закончит эту своеобразную, и весьма приятную гонку. За их спиной лиловоглазая модистка начала резать тонкую мягкую ткань на какие-то простые кофточки — в которых наблюдающие за ее работой подружки-студентки, к тайному разочарованию и даже негодованию, опознали обычные футболки. Самый настоящий батист, и на какие-то там футболки! От огорчения у них даже застопорилась работа над собственными вещичками, и девушки совсем уже было решили сделать перерыв (благо и обед уже приближался), когда жгучая брюнеточка вытянула из-под поднятой «лапки» готовую штанину, откусила хвостик из ниток и издала победный клич. Ну… Ладно, победное мурлыкание:

— Ур-ра-мр, я зако-ончила!

Не стесняясь старших девочек, смуглянка скинула «домашнее» платьице из ситца и начала натягивать на себя ярко-голубые штаны.

— Ну как?!?

Придерживая на тонкой талии пояс самых настоящих джинс (с отсутствующей пока пуговицей), темноволосая швея просеменила к ростовому зеркалу и начала крутиться и выгибать шею, разглядывая свои тылы.

— Са-аш? Ань? Ну вы чего молчите?

Собирающая-сортирующая нарезанные заготовки Александра едва заметно улыбнулась и кивнула; что до русоволосой тихони, то она молча показала Родригез сжатый кулачок с оттопыренным вверх большим пальцем — после чего с утроенными силами защелкала ножничками, убирая вытарчивающие тут и там хвостики ниток. В отличие от нетерпеливой и порой бесстыже-смелой каталонки, она сначала натянула штаны приятного для глаз темно-синего цвета, и только потом стянула старенькое платье. Тут же накинула на себя короткую ветровку, прикрывая невеликие «прелести», застегнула пару пуговичек, и лишь после всего этого отправилась к зеркальной глади — где надолго застыла, недоверчиво любуясь отражением хорошенькой сероглазой стройняшки.

— Тц! Как только мальчики ходят в этих штанах, они же везде трут. И… И жмут тоже! Кое-где!..

Высказаться более конкретно Марии-Соледад помешала начавшая открываться дверь в класс труда: ойкнув, брюнеточка тут же спряталась за «широкую» спину русоволосой подружки и уже оттуда приготовилась звонко обругать наглого вторженца.

— Добрый день, девочки.

Под чуть ли не хоровое ответное приветствие вплывшая в помещение воспитательница Белевская плотно прикрыла за собой дверь, положила перед своей любимицей средних размеров бумажный сверток — и удивленно вскинула брови при виде другой, и почему-то голой по пояс воспитанницы.

— А, вы обновки примериваете. Кхм!

Покосившись на взрослых девушек, резко передумавших куда-то уходить, Татьяна Васильевна вполголоса пояснила:

— Это от Пети… От Петра Исааковича.

Машинально проверив-погладив рукава своего красивого (и определенно нового) платья из темного поплина, женщина совсем было собралась развернутся и уйти, но так просто девочки ее отпускать не захотели:

— Татьяна Васильна?

— Да?

Обернувшись на нежный голос Сашеньки, нарядная почтальонша увидела у той в руках свой сарафан, выглядевший строго, и в то же время очень нарядно — а к нему пару светло-коричневых летних сандалий в «греческом» стиле. Точно такие же недавно получили в подарок обе подружки Александры, вместе с ее «жалобами» на строгого наставника-обувщика, у которого она обучается сему очень непростому искусству.

— Надо померить.

— Ой, ну…

Чуточку посомневавшись для приличия, Белевская скинула свое нарядное платье — сходу травмировав открывшимся видом студенток Политеха. Морально, конечно: во-первых, упругим богатством налитых женских форм, до которых семнадцатилеткам еще было расти и расти. Ну или наедать и отращивать, это уж кому как. А во-вторых, их эффектной «оберткой» — из полупрозрачного кружевного гипюра, о котором бедные во всех смыслах детдомовки много слышали, но вот так близко увидели только сейчас. Как-то сразу стало понятно, на какую такую важную рабочую встречу нынче ходила принарядившася и накрутившая прическу Татьяна Васильевна. Ее уже не раз видели гуляющей под ручку с каким-то рослым усачом солидного вида — вот и в это воскресное утро она наверняка обсуждала с ним важные вопросы подростковой педагогики. В затуманившихся глазах совсем уже взрослых девушек отчетливо мелькнула белая фата, колечко на пальце и что-то еще, не менее манящее и приятное…

— Как-то не знаю. Саш, а это не слишком вызывающе?

Согнав вниз пару мелких складочек и подтянув поясок, Морозова слегка рассеянно успокоила советского педагога:

— Угнетаемый капиталистами американский пролетариат большую часть своей жизни только в таких нарядах и ходит. И даже их меняет не каждый год, а носит, пока ткань держит заплатки. А такие сандалии еще в Древнем Риме носили.

— Да?!?

Растегнув-засстегнув пару замочков-зипперов, которые в СССР называли молниями, а конкретно эту модель вообще «тракторами» за их широкие надежные зубцы, Саша без должного почтения крутнула воспитательницу и заставила ее немного походить по кабинету. По итогам последней проверки очень лаконично и предельно выразительно констатировав:

— Экселенте!..

Не смотря на то, что испанский Татьяна Васильевна не знала, смысл этого слова до нее дошел, окрасив щечки нежным румянцем.

— Правда хорошо сидит? Гм. А цвет не сильно яркий?

— Ну, одна-две стирки это точно поправят…

Машенька Родригез, недоуменно поглядев сначала на умеренно-синий женский сарафан, а затем на свой действительно яркий костюмчик цвета безоблачного летнего неба, предпочла вместо слов начать аккуратно упаковывать поплиновую «шкурку» и туфельки воспитательницы. И даже перевязала получившийся сверточек парой обрезков саржи, соорудив кокетливый бантик — при виде которого взрослая вроде бы Татьяна Васильевна по-девчоночьи хихикнула, в последний раз крутнулась напротив зеркала и благодарно поцеловала юную швею. Ну и ее подружек, чтобы им не было обидно — после чего упорхнула за дверь, едва не позабыв прихватить свое резко устаревшее поплиновое платье. Стрельнув глазами в сторону студенток, испаночка-смугляночка нехотя прикусила язычок, на котором вертелось наверняка очень верное предположение о том, к кому же сейчас отправилась их воспитательница. Благо, Соледад куда интереснее было смотреть на то, как подруга вскрывает оберточную бумагу посылки: увидев характерную роспись жестяной крышки «Красный Октябрь», она быстро переглянулись с Анечкой, и уже обе сладкоежки предвкушающе заулыбались. Недолго:

— Так это не конфеты? У-ум…

Внутри жестянки обнаружились две стопки фотокарточек каких-то незнакомых людей, большой полотняной мешочек с фурнитурой и непонятная штука, выглядящая как внебрачный сын плотницких клещей и слесарных плоскогубцев.

— Са-аш, а что это за фотокарточки?

— М? А, это я договорилась, что нарисую по ним портреты передовиков артельного производства, а Петр Исаакович взамен… Разное-полезное. Давай-ка сюда свои штаны.

Прислушавшись, а потом и выглянув для верности за дверь, Мария-Соледад неохотно стянула джинсы — и с большим интересом проследила, как тем самым «бастардом» сначала прокололи ткань, а потом р-раз! И на ней заблестела металлическая пуговица с красивым узорчиком «под серебро».

— Смотри, сначала вот этой насадкой прокалываешь, потом ставишь вот эту, вкладываешь в нее пуговицу-кнопку или заклепку, и во-от так давишь.

Засопев от возбуждения, испаночка завладела новой штуковиной и принялась практиковаться, довольно быстро доведя до полного совершенства свои штаны и курточку-ветровку — после чего перешла на костюмчик Анечки. Греющие уши студентки понемногу подтягивались поближе: пошептавшись, одна из них выдвинулась поближе к Морозовой, раскладывающей нарезанные элементы на отдельные стопочки:

— Привет! Я тебя позавчера в авиаклубе видела: ты же тоже в него записалась?

— Да?

— М-м… Слушай, а можно нам вот эти выкройки перерисовать на газеты? Мы быстро!

— Зачем? Пользуйтесь этими сколько надо, а потом их во-он туда повесьте.

Подвинув истрепанные лекала в сторону обрадовавшихся модниц, и завершив на этом недолгое общение, Александра вернулась к наведению порядка на раскроечном столе. Увидев это, к ней присоединились и подруги, так что будущие сарафаны, пару юбок и шорт, а так же футболки вскоре переместились в один из шкафов, которых в кабинете труда было целых семь штук. Их полки были довольно вместительными, а сама мебель крепкой и большой, но главное — дверца конкретно этого шкафа запиралась на врезной замок. Ключ от которого, разумеется, был у блондиночки с фиалковыми глазами: студентки Политеха этому ничуть не удивились, потому как они и сами имели схожее «хранилище» для стратегических запасов честно купленного поплина, на который легли и выпрошенные выкройки новых нарядов. Которые, между прочим, отсутствовали в каталоге потребкооперации от прошлого года, и абсолютно не были представлены в развешенном по стенам кабинета наборе фанерных лекал. Не отказалсь бы модницы и от малой толики новой фурнитуры, но выпрашивать еще и ее у троицы подружек они откровенно опасались — даже несмотря на всю их разницу в возрасте… Потому что о сложном характере Морозовой в детдоме знали абсолютно все его обитатели. Как и том, что бывшему вожатому Тупикову все его многолетние занятия боксом не помогли избежать увесистой плюхи, отвешенной узкой девчоночьей ладошкой — неделю ходил с распухшей губой, распугивая зверским взглядом попадающихся навстречу октябрят…

— Са-аш, а пойдем после обеда в кино?

— Хм?

Марии-Соледад и Анне так явственно желалось выгулять свои обновки, что они заныли на два голоса:

— Ну-у Са-а-ш!?

— Я на афише видела, в «Первом» иностранный фильм показывают, «Сто мужчин и одна девушка»!

— И он цветной!

— Са-аш?!?

Закрыв дверцу и уложив ключ в кармашек платья, блондиночка с сомнением напомнила подружкам, что ей, вообще-то, надо еще в библиотеку заглянуть, обменять прочитанные учебники «Теоретические основы электротехники и электроэнергетики» на новые. Да и на улице, между прочим, под вечер явно дождик намечается?..

— Я сумку возьму!

— А с меня эскимо?..

Вцепившись в руки «нехочухи», жгучая брюнетка и русоволосая блондинка утянули за собой из кабинета не особо-то и упирающуюся Александру — оставив двух студенток-модниц глядеть им вслед, переглядываться и тихо вздыхать. Им-то из-за покупки муслина и красивого «бельевого» сатина до первой стипендии в сентябре никакое кино и мороженое не светило: и денежных кавалеров на горизонте покамест не наблюдалось.

— Деловые колбаски, блин!

Двадцать пятого июля все советские газеты вышли с одинаковыми заголовками: после серии проигранных пограничных сражений и не задавшейся обороны на своей земле — Третья французская республика сложила оружие и капитулировала! И хотя де-факто общее сопротивление немецким войскам прекратилось еще во второй декаде июня, но отдельные форты линии Мажино воевали в полной осаде еще несколько недель: к тому же и сам Гитлер специально тянул с мирными переговорами, желая захватить под будущую оккупацию как можно больше территорий Франции. Однако двадцать четвертого июля в Компьенском лесу, в том же самом вагоне, в котором некогда делегация Второго рейха выпрашивала у Антанты приемлемые условия мира — рейхсканцлер Третьего рейха и французский командующий армией генерал Шарль Хютцингер подписали Акт о капитуляции. Который тут же, словно в насмешку начали назвать Вторым Компьенским перемирием. Первое закончилось падением кайзеровской Германии, а второе зафиксировало довольно позорное поражение Третьей республики: столько лет готовится к войне, обладать сравнимыми возможностями и продуть бошам всего за полтора месяца!?

Согласно условиям Акта, четыре пятых территории Франции переходили под управление немецкой оккупационной администрации, причем содержать ее вместе с гарнизонами вермахта должны были сами французы. Неплохой кусок в примерно тысячу квадратных километров Ля бель Франс переходил во владение вовремя объявившей ей войну Италии; военный флот метрополии и колоний подлежал передаче Кригсмарине[12] — благо, что почти все современные корабли уже захватили и контролировали немецкие десантники, так что последнее было сущей формальностью. Правда англичане с этим были категорически несогласны, разработав целую операцию под названием «Катапульта»[13], но по всему похоже, что в британском Адмиралтействе хватало германских «кротов» — потому что Кригсмарине и Люфтваффе подловили силы «Ройял Неви» возле военно-морских баз во французском Тулоне и алжирском Мерс-эль-Кебир с такой точностью, что… В общем, это был воистину черный день для «Юнион Джека»[14], и лишь одно обстоятельство омрачало радость победителей. Обстоятельство это называлось активами Банка Франции, и было с ними… Гм, не так хорошо, как хотелось бы. Как оказалось, еще первого июня президент Альбер-Франсуа Лебрен распорядился в строгой тайне срочно погрузить весь золотой запас и высоколиквидные авуары Республики на неприметное, но очень быстроходное колониальное судно «Марн» — которое, приняв в свои трюмы важный груз и кое-какие культурные реликвии из Лувра, в одну из ночей покинуло причалы Ля-Рошели и бесследно растворилось на просторах Бискайского залива. В Алжире оно так и не появилось, самого же Лебрена спрашивать было бесполезно, потому что практической частью вопроса эвакуации ценностей занимался премьер-министр Поль Рейно: но тот сначала передал должность и исполнительную власть популярному в народе герою Первой мировой войны маршалу Петену — а когда узнал, что его преемник практически сразу же начал переговоры с нацистами о перемирии, то взял и… Умер. То есть его обнаружили мертвым в собственной кровати, и без малейших следов какого-либо насилия. При этом все бумаги о пропавшей «Марне» кто-то тщательно собрал и уничтожил: однако, косвенные следы и простейший вопрос «кому выгодно?» прямо указывали на англичан, иезуитски-ловко лишивших Третий рейх законного трофея. Очень, очень неудобно вышло! Для французов: победители просто добавили примерную сумму того, что рассчитывали выгрести из опустевших хранилищ Банка Франции, к сумме и без того немаленькой контрибуции — разумеется, немножко округлив конечный результат в свою пользу. Ну и Лувр с остальными доступными им частными коллекциями вычистили до голых стен и подвалов-хранилищ, реквизировав все в пользу Берлинского музея и Дрезденской картинной галереи…

В общем, неудивительно, что утренние выпуски советской прессы минчане разобрали словно горячие пирожки: однако уже к полудню издательство «напекло» дополнительный тираж, и у газетных ларьков вновь появились небольшие очереди страждущих печатного слова.

— «Правду» дайте, пожалуйста.

— «Правды» нет, есть «Труд», но он сегодня по двадцать копеек. Возьмете «Известия»?

Статный военинженер третьего ранга, на пару секунд задумавшись, согласно качнул непокрытой головой, слегка растрепав тщательно зачесанные в «львиную гриву» волосы. Денек выдался жарким и на диво солнечным, и если бы он сегодня не уезжал из Минска — махнул бы на Свислочь, да померил всласть размашистыми саженками теплую речную воду! Эх-х!.. Сослуживцы через одного ему говорили, что он за время командировки даже как-то немного помолодел — он все смеялся, а теперь вот даже как-то и уезжать не хочется…

— Благодарю.

Приняв пахнущую свежей краской прессу и горку липкой медной мелочи на сдачу с бумажного рубля, он распихал все по карманам, подхватил багаж и неторопливо потопал в тихий зеленый скверик по-соседству с ларьком. Пока шел, едва не выронил из руки в дорожную пыль фуражку: чертыхнувшись и с облегчением плюхнувшись на лавку, он только после этого обнаружил по соседству с собой очень юную блондиночку… Юную, но уже редкостно красивую, что только подчеркивал подогнанный по ее фигурке летний костюмчик-«морозовка», который постепенно вытеснял у советской молодежи откровенно-военные юнгштурмовки: а когда она подняла голову, реагируя на его шумное появление, мужчина на какое-то мгновение просто утонул в бездонных озерах ее дивно-ярких фиолетовых глаз.

— Кхм-кхе. Не помешаю?

— Нет, что вы…

Звуки ее мелодичного нежного голоска порождали желание слушать его бесконечно — и неважно, что там говорила его хозяйка. Стоп. Говорила?!

— А?

— У вас замочки на чемодане расстегнулись.

— Да? Ох ты ж ёпт!

Брякнув старого-верного напарника по всем командировкам на лавку, военинженер откинул крышку и пробежался внимательным взором по содержимому чемодана. Вещи что, их и новые купить можно: а вот за утерю служебного «Справочника» и нового издания «Минно-взрывного дела» можно было сходу отправиться в новую командировку куда-нибудь на очень крайний Север, и не меньше чем на пару-тройку лет. Быстро наведя порядок и переложив по-новому часть вещей, мужчина закрыл замочки багажа, огляделся, и тут же неподдельно расстроился: как оказалось, прекрасная юная незнакомка тихо ушла — а ему так хотелось услышать еще раз ее дивный нежный голос! Повертев в руках газету, он досадливо сплюнул, запихнул «Известия» в карман и встал: почитать прессу можно будет и в вагоне, а вот когда еще ему доведется попить свежего минского пивка?

Меж тем, сладкоголосая сирена как раз зашла в подъехавший к остановке полупустой трамвай, оплатила проезд и уселась на одно из свободных сидений, настроившись на недолгую поездку. Пока раскаленный солнцем вагон неторопливо постукивал колесами по стыкам рельс, она с непонятным интересом разглядывала проплывающих за окнами минчан. Мужчин в рубашках и своеобразных широких штанах-«трубах»: порою настолько коротких, что виднелись лодыжки с носками — и поэтому казалось, что нынешние хозяева просто донашивают за кем-то чужую вещь. Женщин в разноцветных ситцевых и сатиновых платьях — причем горожанок от деревенских иногда отличало только отсутствие косынки на голове… Милиционера-регулировщика на пересечении улиц, ловко машущего полосатым жезлом; редкие легковые автомобили, выделявшиеся среди разнообразных грузовиков и конноупряжных повозок. В основном это были разнообразные пролетки, но довольно часто попадались и большегрузные рыдваны на колесах-гусматиках — а временами трамвай обгоняли мотоциклы, водители которых игнорировали шлемы, но поголовно пользовалась очками довольно смешного вида. Словно консервные банки из стекла…

— Комаровская развилка: следующая остановка Парк Челюскинцев! Конечная!..

Выйдя под слепящее сияние июльского солнца, Александра поправила лямки сумки, сейчас притворяющейся рюкзачком, и без особой спешки направилась вглубь не самого благополучного минского предместья. До революции здесь сначала была деревня, растущая в сторону близкого города: затем отстроили десяток придорожных трактиров, где по вечерам «гудела» разная непритязательная публика вроде мелких торговцев и пролетариев-люмпенов, у которых «душа горела» всегда, а вот в кармане только вошь на аркане. Еще дальше стоял пяток окраинных кабаков, где лихие люди гуляли ночи напролет, на честно награбленное и уворованное… Долгое время ветра перемен, гуляющие по стране, обходили Комаровку стороной: ее почти не затронули лихие годы становления советской власти, разве что все питейные закрыли и частью снесли — и только с десяток лет назад у минского горкома дошли руки до проблемной окраины. Первым делом начали осушать болото, устроив тем самым геноцид местному поголовью комаров; затем разбили парк Челюскинцев и начали облагораживать и озеленять его окрестности, ведя планомерное наступление на одноэтажную деревянную застройку района. Даже наметили строительство целого района многоквартирных жилых домов и начали возводить Институт физкультуры БССР — но в тридцать восьмом году обком приказал временно перебросить строителей на другие объекты, потом почти весь цемент с арматурой и прочие девицитные стройматериалы Москва начала направлять на уральские и сибирские стройки… Так что к сороковому году только институт и смогли достроить, попутно более-менее благоустроив окраины Комаровки: но Александра без тени сомнений шагала именно вглубь «дикого» самостроя — мимо потемневших от времени бревенчатых домов и высоких заборов, с интересом разглядывая местных жителей и занятные сценки из их повседневной жизни. Иногда ей попадалась комаровская шпана и местные «деловые», которых можно было опознать издали по их характерному стилю одежды: широкие штаны, заправленные в сапоги, в голенищах которых так удобно носить-хранить ножи; объемистые пиджаки на размер-два больше необходимого, надетые на поношенную майку-алкоголичку, или вообще «без ничего» — ну и какая-нибудь кепчонка на голове.

«У каждого второго папиросы в зубах и своеобразная походка. М-да, человеческий зоопарк как он есть…»

Время от времени останавливаясь и словно прислушиваясь к чему-то, беляночка все увереннее сворачивала с улочки на улочку, предупредительно огибая не замечающих ее местных обитателей. Пару раз ей вообще пришлось обходить по соседним переулкам небольшую отару овец во главе со старым козлом; а потом протискиваться мимо дюжины коз, почему-то гуляющих отдельно от своего бородатого «предводителя». Наконец Саша начала замедлять шаги, издали осматривая очередное подворье с довольно основательной оградой: покружив вокруг и насчитав четыре разных подхода и неочевидный пятый (причем им явно регулярно пользовались), девица-красавица наконец пододобралась вплотную к калитке в глухом двухметровом заборе. Через минуту из-за него неуверенно заворчал пес, начав позвякивать цепью своей привязи; просунув влажную носопырку в щель между сучковатыми досками, он шумно принюхался к гостье и удивленно-радостно зафыркал. Закончив осматриваться, пришелица с короткого разбега перемахнула забор, почти бесшумно приземлившись за спиной крупного лохматого кобеля: тот правда от неожиданности поначалу опасливо отскочил и оскалился, но почти сразу же спрятал желтоватые клыки и начал бешено вилять хвостом. Умильно повизгивая, четвероногий страж всеми силами выказывал неподдельную радость: осторожно обнюхал и верноподданически лизнул узкую девичью ладошку, затем осторожно подставил под нее свою лобастую голову — и уже через минуту смешно оттянул брыли, млея от уверенных поглаживаний и почесываний.

— Ну все, подлиза, хватит пока с тебя.

Поднявшись на низенькое крылечко добротного дома на кирпичном основании, гостья легонько потянула потертую ручку — и беззвучно хмыкнула, когда толстая створка едва заметно подалась. Скользнула внутрь, и мягко ступая по грязноватым плахам пола, подошла к перегородке из тонких тесаных бревнышек — где замерла в недвижимости, чуть прикрыв глаза. Минут через пять вздохнула, словно закончила выполнять не самую приятную работу, и скинула с плеч рюкзачок: порывшись, достала и натянула тонкие полотняные перчатки — не ради конспирации, а из банальных соображений гигиены. Толкнув внутреннюю дверь, спокойно зашла, невольно поморщившись от витающей в воздухе какой-то кислятины и густого аромата жареного мяса. Вернее, уже пережаренного: погасив огонек примуса и сдвинув яростно шкворчащую сковороду на посыпанный хлебными крошками стол буфета, Александра уделила внимание собравшейся за столом компании. Грузный и начавший понемногу заплывать дурным салом здоровяк лет тридцати, которого внезапный сон сморил прямо за обеденным столом — сочно похрапывая, он придавил щекой недавно выскобленную столешню, и судя по всему, видел что-то очень приятное. Напротив него прямо на лавке прикорнул жилистый уголовник похожего возраста: с десятком характерных белесых полосок-шрамов от ножа и обильными нательными росписями — среди которых выделялась довольно талантливая картинка писаря, склонившегося в работе над своей конторкой. Возле буфета обмяк на стуле третий мужичок вида откровенно затрапезного — зато с навыками готовки, о чем свидетельствовали порезанные кольца лука и пласты свежего мяса, а так же кухонный нож, валяющийся на полу возле его ослабевшей руки.

Поморщившись от чада, Саша мимоходом распахнула форточку и прошла в соседнюю комнату, где в продавленном креслице тихо сопел старичок благообразного вида. Даже, можно сказать, профессорского — вот только университеты его были сплошь тюремными, начинаясь с сибирской каторги еще во времена царской России. Очень авторитетный товарищ с множеством криминальных заслуг, стойкий борец за чужие денежные знаки: постарев и растеряв здоровье в лагерях и тюрьмах, он после очередной отсидки перешел на наставническую деятельность и лет пять возглавлял своеобразный «Минский факультет карманной тяги» для перспективных шпанюков. После начала ежовских чисток «воровскую гимназию» пришлось прикрыть от греха и срока подалее, но без дела ветеран не остался, перейдя на еще более ответственную должность — правда, для большинства уголовников он просто тихо доживал свой век. Подойдя вплотную, Александра разбудила милого старичка легкой оплеухой, и пока тот заполошенно ворочался и дергался на своем «троне», поймала его выцветшие от времени водянистые глаза своими:

— Замри.

Обмякнув, матерый урка пару раз моргнул, все больше мутнея взором, затем радостно улыбнулся и послушно кивнул.

— Где то, что ты хранишь?

— В будке… У Жужика… Днище, там замок…

— Где ключ?

Продолжая светло улыбаться, «профессор» медленно расстегнул рубаху и вытянул из-за ворота основательно засаленный шнурок с парой разноразмерных ключей. Страдальчески морщась, девушка стянула их с цыплячьей шеи и перешла ко второму пункту обязательной программы:

— В городе есть «медвежатники»?

Моргнув, дедушка неуловимо изменился: даже его голос стал чуть ворчливей и приобрел едва заметные нотки сожаления:

— Хороших нет. Есть пара шниферов[15], но они все больше себе разную мелочишку на молочишко подламывают…

— А я слышала, что в Минске можно сыскать настоящего «медвежатника» из старых?

Подумав, живая справочная по всему минскому криминалитету с большим сомнением предположила:

— Фима, что ли? Да он же бацильный-доходной, после Воркуты дотлевает… Люди говорят, он уже и агрегатом[16] вовсю пользуется — а раз на иглу присел, то скоро его землей присыпят…

— Кто еще о нем знает?

Вновь подумав, старичок назвал три клички и вновь замер в блаженном безмыслии.

— Вставай и иди за мной.

Улыбаясь как патентованный дебил, ветеран криминального мира перешел в общую комнату, где занял свое законное место на торце стола. Саша же, подхватив в одну руку доску с сырыми кусками мяса, а другой подцепив ведро с питьевой водой, вышла прочь: при виде нее лежащий в теньке с вываленным языком кобель подскочил на ноги и яростно завилял хвостом. Недолго: унюхав постную свининку, собакен жалобно заскулил, и… И покорно подставил шею, когда блондиночка потянулась к карабинчику длинной цепи, приковывающего лохматого стража к грубо сколоченной будке. Причем так хитро расположенной и огороженной поленницей березовых чурбаков, что вход в собачье обиталище со двора было практически невозможно разглядеть — а вот сам двор для пса был как на ладони.

— Ешь, бедолага.

Пока пес недоверчиво-радостно обнюхивал выложенное перед ним богатство, а затем жадно давился неожиданным угощением, девушка щедро плеснула воды в мятую жестяную миску и прошла к будке. Заглянула внутрь, затем, поглядев по сторонам, оторвала от одного из чурбачков пару кусков бересты — на один оперлась коленкой, когда присела и заглянула в глубину домика Жужика, из которого мощно перло запахом псины. А вторым подцепила и сдвинула истрепанную тряпичную подстилку, довольно быстро обнаружив неприметную дырочку замочной скважины: причем сам замок проблем не доставил, а вот чтобы поднять крышку, к которой изнутри прикрепили лист металла, пришлось повозиться и использовать малый инструментальный набор. Вытянув потрепанный чемоданчик и вернув все в прежнее состояние, беляночка звучно чихнула и поглядела на обитателя будки, что медленно кружил по двору, вынюхивая что-то только ему и интересное. Шагая к крылечку наперевес с добычей, мимоходом потрепала холку кобеля — а когда зашла в дом, то занялась не чемоданом, а устроила ревизию буфету, по итогам которой опять порадовала пса вкусной мозговой костью с ошметками срезанного недавно мяса.

— Так…

Воспользовавшись вторым из ключей и с облегчением кинув шнурок на столешню, Александра открыла чемоданчик, критически оглядела его содержимое и отделила пару пачек бумажных червонцев и пяток самодельных упаковок потрепанных трех и пяти рублевых купюр. Едва слышно звякнувший металлом полотняной мешочек проигнорировала; брезгливо ткнув указательным пальчиком в потертый наган с почти стершимся воронением, с легким интересом освидетельствовала клейма с годом его выпуска.

«О, ровесник русско-японской войны? Почти раритет».

Отложив наособицу несколько купюр и переложив остальную добычу в свой рюкзачок, блондиночка закрыла деньгохранилище, в котором оставалась еще очень неплохая сумма (правда все больше мелкими купюрами), и вернула грязный шнурок его владельцу. Затем поочередно осмотрела все живые составляющие «сонного царства»: те в ответ начали понемногу оживать, вот только пробуждение уголовничков вышло не самым приятным, потому как тела очень сильно онемели. Даже чрезмерно сильно: дернувшись было подскочить на ноги, жилистый свалился на пол и уже оттуда сдавленно прохрипел пару ругательств. Остальные по жизни были более спокойными (или тормознутыми) поэтому просто хлопали глазами, вертели головами и удивленно разглядывали юную красивую девку, невесть каким образом оказавшуюся там, где ей было не место. Чистенькую, ухоженную и можно даже сказать холеную, уже приятно-гладкую… Меж тем Саша перешла к третьему пункту обязательной программы своего визита:

— Ты: сейчас отправишься в город и…

Здоровяк с глазами снулой рыбы внимательно выслушал негромкие инструкции и послушно кивнул. Всего с третьей попытки встал на ноги, привычно проверил, как там поживает верное «перо» за голенищем сапога, лапнул наган за поясом штанов — и походкой бывалого моряка отправился на выход.

— Ты: берешь чемоданчик и отправляешься в районное отделение милиции. Там требуешь срочной встречи с любым начальником; признаешься в том, кто ты есть и изъявляешь желание написать чистосердечное признание во всех своих грехах и преступлениях. Чужих тоже: ты ведь много знаешь про дела шпанского коллектива в Минске?

Радостно улыбнувшись, «профессор» подтвердил:

— Мно-ого!

— Вот и не таи в себе. Только про Фиму совсем забудь: нет такого человека, и никогда не было. Меня ты тоже никогда не видел и не слышал… Иди.

Кивнув, патриарх уголовного мира неловко завозился — но постепенно его движения наладились настолько, что он смог сходить в соседнюю комнату за пиджаком и кепкой. Когда дедуля проходил мимо жилистого, тот глухо выругался:

— Кутуз, ты чего, кукушкой двинулся!?! Красноперым продался? Это же благо воровское, тебя за него на куски порвут! Губанчик малявы разошлет, и тебя на первой же пересылке на аркашку[17] подвесят!..

Не обращая внимания на печальное будущее в черных и красных красках, которые очень убедительно расписывал гундосый оратор, пожилой аристократ[18] равнодушно переступил живое бревно, подхватил рукой чемоданчик и был таков.

— Ты: иди во двор.

В отличие от первых двух, кухарь (да и вообще, похоже что на все руки работник) двигался уверенно: оказавшись снаружи дома, просто замер живым столбиком и довольно улыбнулся от осознания того, что все правильно сделал.

— М-да.

Чуть пошевелив пальчиками, Александра добавила низкоранговому «уголку» вменяемости: судя по всему, он и в обычном для себя состоянии был не особенно умен, а уж под внешним контролем вообще стал напоминать живой автомат.

— Жужик, иди ко мне.

Довольный жизнью собакен и без того уже аккуратно подставил голову под девичью ладошку, предлагая себя погладить.

— Ты: знаешь, где собачьи питомники ОСОАВИАХИМА?

— Ну дык!

— Держи.

Приняв те самые отложенные наособицу бумажные червонцы, «уголок» вопросительно-угодливо уставился на хозяйку.

— Отвезешь на пролетке Жужика в питомник, отдашь кинологам. Скажешь, что пес умный и слушается команд, отдашь деньги на корм. Потом беги прочь из города, прячься и всем своим говори, что Губанчик сдал Кутуза милиции. Меня забудь, как выйдешь за ворота…

Внимательно оглядев кивающего болванчиком исполнителя, девушка присела перед кобелем и несколько минут смотрела в его карие глаза. Вскоре он тяжело, почти по-человечески вздохнул и коротко проскулил, прощаясь. Недовольно перетерпел, пока двуногий возле Старшей просунет ремешок под ошейник, сделав вроде как поводок. И уже когда выходил в калитку, еще раз остановился и тоскливо поглядел на ту, которой с удовольствием бы служил всю оставшуюся жизнь — от чего настроение беляночки заметно попортилось.

— Чем больше узнаю зверей… М-да.

В доме ее встретил ненавидящий взгляд гундосого, который умудрился, опираясь на подбородок и шевеля едва работающей шеей, перевалиться с живота на спину.

— Ты кто, сучка?

Мимоходом шевельнув бровью, Александра лишила говоруна голоса и ненадолго задумалась над тем, как его использовать — после чего нежно улыбнулась:

— Хочешь меня убить? Кивни, если да, и я тебя освобожу.

Для верности «уголок» сделал это раз пять подряд — и тут же заворочался, с хриплыми стонами собирая ноги-руки в кучу. Кое-как встал на колени, закашлялся… И резко кинулся, стремясь подмять под себя, ну или хотя бы резануть ножом по ближайшей ноге: однако эта самая ножка, обутая в ременчатую сандалию, еще быстрее ударила его в скулу, ошеломив и сбив обратно на пол.

— Экий ты неловкий…

Все на тех же коленках сдвинувшись подальше, «писарь» быстро встал, помотал головой и несколько раз сменил хваты ножа. Перекинул короткий клинок из руки в руку, вновь поиграл его узким жалом и медленно двинулся вперед.

— Н-ха! Х-ха!.. А-ах-ёп!!!

Первый тычок провалился, косой мах пришелся в воздух, а затем его руку с ножом поймали в неожиданно цепкий захват, зверски вывернули, и последнее, что увидел жилистый — это приближение недавно побеленных бревен стены, которые ударили его со страшной силой. Свалившись на пол, он несколько раз бессмысленно дернулся и скребнул руками, пытаясь нащупать рукоятку «пера»: но вместо этого над ним нависло красивое и бесконечно равнодушное лицо нечеловечески быстрой и ловкой девки, поставившей сандалию на его горло.

— Разочаровал.

Влажно хрустнув смятой гортанью, опытный боец криминальных фронтов обмяк и напоследок что-то невнятно пробулькал — но Александру это уже не интересовало. Шагая по улочкам Комаровки к трамвайной остановке, она испытывала такие ощущения, будто по своей воле поработала на очистных сооружениях. Вроде самих нечистот и не касалась, но вдоволь насмотрелась и нанюхалась… Отборного, так сказать.

«Может, потому Ефим Акимович и сторонился всю жизнь криминального мира? Если подавляющее большинство „уголков“ такие же, то ему надо было не в Минск уезжать, а сразу на Камчатку».

Так как кружить по району в поисках нужного дома уже необходимости не было, обратный путь занял у беляночки всего четверть часа — а мог бы и меньше, если бы не начавшийся мелкий дождик, мигом превративший сухую пыль в отличную жирную грязь. Подходя к трамвайным путям, онаперестала размышлять о человеческой природе и переключилась на мысли о том, какую остановку ей выбрать: можно было бы поехать в детдом, благо что пионеры наконец-то отправились в свои летние военизированные лагеря, и спальня номер три тотально опустела. Полежать в блаженной тишине и полном одиночестве было для Александры достаточно редким удовольствием, и она намеревалась вкусить его полной мерой… Но хотелось все же перед этим смыть непонятное «послевкусие» от знакомства со старым вором Кутузом и его невеликой, но дюже поганой свитой — так что блондиночка села в подкатившийся трамвай и поехала в парк имени Челюскинцев. Вернее даже не в него, а в летний деревянный кинотеатр «Радуга», где нынче (если верить афишам) давали заграничный цветной фильм «Большой вальс» — про жизнь и творчество известного австрийского композитора, дирижера и скрипача Иоганна Батиста Штрауса Второго.

«Интересно, как сильно советские цензоры порезали двухчасовую киноленту? Хотя, в последнее время на экраны даже кое-какую „обнаженку“ начали пропускать…»

— Ой, мама, сматли: ладуга!

Поглядев сначала на смешно шепелявившего звонкоголосого карапуза лет трех-четырех, а затем за окно, в котором далеко в небе виднелась зыбкая многоцветная дуга, фиолетовоглазая блондиночка непроизвольно улыбнулась.

«Радуга, это хорошо…»

Чем ближе подступал август, тем сильнее в стране Советов разворачивалась битва за урожай: газеты, вдоволь помусолив «французскую» тему, одна за другой переключались на внутренние дела страны победившего пролетариата. И с гордостью рапортовали о запуске первой очереди большого алюминиевого комбината в Красноярске — напоминая о том, что к концу года с помощью американских товарищей запустят и его «двойника» в Павлодаре. Потом все развороты запестрели фотографиями торжественного митинга в честь начала работы Зейского металлургического комбината — где среди почетных гостей был сам товарищ Сталин! После такого репортажи из Оренбурга и Саратова о запуске опять-таки первых очередей газохимических комплексов смотрелись блекловато, поэтому редакции газет попутно поясняли простому гражданину советского Отечества, какой выгодный торговый договор заключил товарищ Молотов с империалистической Японией. Мы им десятилетнюю концессию по совместной разработке и добыче сахалинской нефти (дикие места!), а они нам на те же десять лет гарантированные поставки рыбопродуктов, риса и еще чего-то там, невнятно обозначенного как «и прочее согласно списка в приложении к договору»… Все просто и очень выгодно обеим странам. Еще лучше выглядело налаживание сотрудничества с Китайской коммунистической партией, которая как никогда сильно нуждалась в оружии, чтобы отстаивать интересы трудового крестьянства в подконтрольном ей Особом районе: а у СССР как раз образовались неплохие запасы реквизированного у белофиннов стрелкового вооружения и боеприпасов! Ради помощи собратьям по коммунизму народный комиссариат обороны даже не пожалел «отсыпать» Китайской рабоче-крестьянской красной армии уже своей бронетехники: пять сотен пусть и не самых новых, но вполне приличных пулеметных танкеток «Т-27», две сотни современных (плавающих!) легких «Т-37А», сто двадцать грозных пушечных «Т-26» и полтора десятка тяжелых пятибашенных монстров «Т-35». Конечно же, все это поставлялось с инструкторами и военными советниками; и разумеется, для будущих китайских танкистов нашлись места на двухгодичных курсах в Ульяновском бронетанковом училище. А товарищи из ЦК ВКП (б) даже пообещали рассмотреть возможность расширения международной дружбы народов: если товарищи из ЦК КПК тоже смогут нарастить сверх оговоренных в договоре пределов встречные поставки риса и мяса, сои и пшеницы, ну и конечно же знаменитого китайского чая. Ибо броневой стали и вообще металла, слава Ленину, в СССР теперь хватало: а вот полки продмагов особыми деликатесными изысками пока, увы, не блистали. Именно что пока — представители НКИД и наркомата внешней торговли второй год подряд раскали по заграницам голодными волками и заключали все новые и новые договора на поставку разнообразных продуктов питания (правда, в основном долгого хранения), так что вскоре желаемое изобилие должно было неизбежно наступить.

Пока же, четвертого августа тысяча девятьсот сорокового года, власти в очередной раз продемонстрировали свою неустанную заботу о гражданах, опубликовав во всех газетах Указ Президиума Верховного совета СССР об установлении единого законодательства касательно уголовной ответственности за хищения частного, государственного или общественного имущества; и усилении борьбы с этими преступлениями. Если опустить граненые юридические формулировки и политически-идеологическую «воду», то уголовный элемент советского общества получил очень болезненный «подарок»: если раньше за обычную бытовую кражу «навешивали» полгода максимум, то теперь нижняя планка начинались от пяти лет. Это если в первый раз, а так крадуна-рецидивиста ждала полноценная десятка: и не в теплой тюрьме-«Крытке», а на свежем воздухе сибирского лесоповала. За грабеж прежде судья назначал от года до пяти; теперь же самый справедливый в мире пролетарский суд на что-то меньшее, чем двенадцать лет общего режима, просто не разменивался. И это если общественно опасное деяние подсудимый совершил в одиночку; если же в составе группы и по предварительному сговору, то социально опасных отправляли на двадцать пять лет рубить уголек в Воркуту, или осваивать Ледяной ад на Дальнем Востоке. Дальстрою сколько не пришли Зэ-Ка, все мало: партия требовала нарастить добычу золота, дать больше олова с цинком, угля и всего того, что советские геологи смогли найти под коркой вечной мерзлоты — и начальники особлагпунктов старательно наращивали и давали, с тридцать восьмого года вовсю используя прогрессивный опыт коллег со строительства Беломор-Балтийского канала. Там лагерная администрация устраивала для «социально близких» знаменитые в уголовных кругах РУР-ы, то есть роты усиленного режима, где «мужчиков», «фраеров» и политических-«контриков» не было от слова совсем — только блатные, осужденные по тяжелым статьям. Если РУР-ы не давали плана и выработки, им урезали и без того не шибко обильную пайку и дрова — а дальше блатные сами решали, что им важнее. «Держать стойку» и тихо загибаться от холода, голода и неизбежной цынги, или впахивать наравне с безропотными «овцами» и прочей лагерной «перхотью», которую они раньше обжимали на деньги и пайку, и за счет которых им любая зона была, что дом родной. А что? Украл, всласть погулял, опять украл — и так до бесконечности, ну а если не фартануло, так полгода-год отсидел в тепле и сытости на нарах, и опять на волю… Так было раньше. А теперь вольные бродяги начали чесать в затылках. Трудиться и сотрудничать с лагерной администрацией «закон» не велел, это да: но ведь и «пятерик» в обнимку с кайлом как-то не вдохновлял на криминальные подвиги. К тому же и высшая мера социальной защиты стала гораздо ближе ближе к простым «токарям по хлебу, слесарям по карманам», что тоже заставляло «уголков» тихо грустить и думать печальные думы.

— Уф-ф-фх… Староват я уже стал для такой физкультурки!

Впрочем, грустили и печалились далеко не все: к примеру, заслуженный вор-«медвежатник» Фима по поводу Указа «четыре-восемь» вообще не волновался — иных дел и забот хватало. Причем сугубо радостных: если целую пятилетку скрипеть суставами и шипеть от боли по утрам, то отсутствие привычных мук уже само по себе воспринималось маленьким чудом и непрерывным праздником. Он же за последние полгода не просто перестал болеть и подумывать о костылях и уколах морфия: нет, Ефим начал понемногу забывать про верную трость, мало-помалу привыкая к возвращающемуся здоровью. И ладно бы просто нигде ничего не болело, но его переполняла едва ли не юношеская бодрость, и это радовало так, что… Хм, недавно он поймал себя на том, что шел после бани по улице с откровенно тупой лыбой на лице — словно какой дурачок, пыльным мешком по башке стукнутый! Тело порой откровенно просило движения: недели с две назад пришлось вставать ни свет ни заря, чтобы не проворонить транзитный поезд в Дальнего Востока (вернее, одного из его проводников, поработавших почтальоном для Александры) — так и встал огурчиком, и в охотку семь километров пешочком туда и обратно навернул. Днями в лабазы потребкооперации заглянуть понадобилось, забрать груз заказанной и оплаченной толстой обувной кожи, мягкой замши на перчатки и стриженой овчины: зашитый в мешковину тяжелый рулон тащил в подвал на собственном горбу с таким удовольствием, что сам с себя удивлялся!

А сегодняшнее утро у него вышло особенно приятным: так сказать, тряхнул стариной!.. И очень даже ничего получилось, прямо как в лучшие годы — по крайней мере Александре все понравилось, и, хе-хе, старина не отвалилась. Теперь же он, голый по пояс, расслабленно сидел на своем лежаке и отдыхал от их своеобразных занятий — ну и время от времени поглядывал на юную девицу-красавицу, что сидя у верстака, медленно собирала-сшивала рукав будущего женского полушубка.

— По тебе не скажешь.

Звучно хмыкнув, Ефим Акимович с некоторой опаской встал и аккуратно помахал руками, внимательно прислушиваясь к собственному телу вообще, и воясницу в частности. Поскреб ногтями одну из красных полосок, расчертивших вдоль и поперек его руки и торс, на ощупь потер россыпь синячков от тычковых ударов по печени и чуточку самодовольно согласился:

— Ну, могём немного, да.

Поглядев на примус и стоящую на нем кастрюльку, в которой уже почти «сготовился» стерилизационный бокс с уже ненавистным шприцом — мужчина мимолетно нахмурился и вновь с наслаждением поскреб волосатую грудь:

— Слушай, Александра, а зачем тебе это? Как «писарь» ты… Гм!?

Повертев головой, он слегка замялся: признавать, что сам ей не ровня, «медвежатник» не хотел, ибо заслуженно гордился своим мастерством во владении «пером». Но и отрицать очевидное тоже было как-то глупо, а посему пришлось спешно подбирать подходящее определение:

— Очень даже!..

Потерев шею, «украшенную» россыпью уже едва заметных синячков, несколькими косыми крестами и просто росчерками из постепенно бледнеющих красных линий, мирный сапожник заметил:

— И руку тебе ставили знающие люди.

Молчаливый вопрос «нахрена тебе это надо, если уже умеешь?» ненадолго завис в воздухе, и когда он уже перестал надеяться на ответ, беляночка оставила в покое мягкую овчинку и рассеянно заметила:

— Мой дядька-пестун учил убивать противника… Быстро и наверняка.

Вдев в ушко крупной иглы с трехгранным острием новую нить, она завершила фразу:

— Ты же умеешь «расписать» так, чтобы нагнать страху, но при этом оставить в живых. И ухватки у тебя иные.

Слово «подловатые» так и осталось непроизнесеным — ну или его заглушило бульканье закипевшей воды в кастрюльке. Вновь поглядев на тонкие отметины резов и налившиеся багрянцем следы уколов, густо испятнавшие его тело росчерками смертельных ран, Ефим покосился на полку с двумя учебными резиновыми клинками и кивнул:

— Это заметно. Дядька твой не из казачков-пластунов случаем был? Уж очень иные твои ухватки казацкую манеру резьбы по живому напоминают.

Чуть подтянув-поправив скрой перед тем как продолжить его сшивать, непробиваемо-спокойная блондиночка отрицательно мотнула головой. И досадливо поморщила носик, когда ее тяжелая коса в какой уже раз своевольной белой змеей переползла со спины вперед и плюхнулась на овчину. Кстати, на нежной девичьей коже тоже были отметины от недавнего урока ножевого боя — но, во-первых, их было на порядок меньше, и почти все приходились на руки и предплечья. А во-вторых, даже там они стремительно «выцветали» и пропадали, на зависть исполосованному наставнику.

— Нет. А ты их не любишь, как я погляжу?

Легко, словно речь шла о погоде или прочих обыденных вещах, мужчина кивнул (все равно ведь соврать не выйдет) и уточнил:

— Ненавижу, даже больше чем красноперых.

— Отчего же?

Помолчав и как-то невесело усмехнувшись, Ефим подтянул поближе нательную рубаху и начал медленно ее расправлять.

— Батя меня с десяти лет с собой в Орловские железнодорожные мастерские брал: слесарить учил, токарить помаленьку, ну и так… Разному. Мне почти тринадцать было, когда война с германцами началась и его мобилизовали. А меня учеником взяли, на его место… В подручные к родному дядьке. Когда на батю похоронка пришла, мать от горя почернела, да через месяц за ним ушла — любила его очень.

Вздохнув, мужчина вновь ненадолго замолчал, заново переживая былое.

— В шестнадцатом году большевики свою агитацию дудеть начали — ну, эту… «Превратим войну империалистическую в гражданскую!». Вот тогда в первый раз с казачками и довелось встретиться. Знаешь, что можно сделать казацкой ногайкой с живым человеком?

— Знаю.

Слабо удивившись, «медвежатник» продел голову в ворот рубахи и глухо продолжил:

— Дядьку конем сшибли и копытами потоптали, ну и потом… Тоже не обделили. А агитаторов так и не поймали — вообще никого. Они же, суки, опытные! Две недели без малого дядя Илья с постели не вставал, пока прямо на ней и не отошел. Нас у тетки Матрены сразу девятеро оказалось: своих четыре пацана мал-мала, да мы с сеструхами и младшим братом пятериком пристегнулись. Ну, я по старой памяти при мастерских отирался… В восемнадцатом году вновь с казаками свиделся: когда они в нашу деревню с реквизициями заглянули. Шрам у меня на голове, тот, что за ухом — это от них памятка, ага. Всех парней и мужиков выпороли, девок и баб, кто не спрятался, снасильничали… Защитнички, бл!.. Почти весь хлеб и половину лошадей-коров забрали, зерна только на семена и оставили, да картошку в погребах. Ее выгребли уже ближе к середине зимы, когда деревенская голытьба и горькие пьяницы себя комбедом[19] объявили: вот то, что от казары осталось, они и экспроприировали… Бляди краснопузые.

Сжав-разжав ладони в кулаки, сапожник поглядел на сильно побледневшие наколки-«перстни» на пальцах.

— По весне первыми от голода начали умирать старики и самые маленькие из детей, за ними те из взрослых, кто ослаб от болезней и холода. Тетка Матрена, чтобы мы выжили, сама своего младшего в хлеву… А мы потом его ели: она сказала, что где-то по случаю мясом разжилась, и…

Ефим медленно говорил и говорил, чувствуя, как в душе словно вскрылась застарелая рана, и вместе со словами из него выплескивается боль, застарелая тоска и подсердечная лютая злоба на тех, кто отнял у него все.

— … когда вернулся из Орла с жратвой, от нашего дома только головешки остались: в деревне каждый третий от брюшного тифа помер, да и оставшиеся — кто разбежался, кто в карантине, а оставшиеся понемногу сами доходили. Нашел на деревенском погосте общую могилу, попрощался, а потом на первом же поезде-товарняке махнул в первопрестольную. Через полгода повезло прибиться к старому вору Чепику: большого таланта человек был, любой фасонистый «медведь» на раз-два щелкал! Он из меня и «медвежатника» вырастил, и в «шпанское братство» путевку выписал. Н-да.

— А где научился обувь делать и шубы шить?

— В Воркутлаге. Дружок, с-сука, сдал красноперым…

Глубоко вздохнув, мужчина закончил нежданную исповедь, резко мотнул головой, пару раз моргнул — и после недолгого молчания с обманчивой мягкостью поинтересовался:

— Зачем?!

Хрустнув носиками двух ампул, ничуть не впечатлившаяся угрозой Александра запустила внутрь первой «хоботок» иголки, спокойно пояснив:

— Я лечу не твой ревматизм и прочие болячки, а тебя в целом. Подставляй руку.

С остервенением содрав с торса затрещавшее от такого напора нательное белье, пациент сжал зубы, чтобы не брякнуть что-нибудь донельзя паскудное и обидное. Почти не заметив два последовательных укола в предплечье, он все же отреагировал, когда его все тем же спокойным голосом известили, что это были последние инъекции — а потом и вовсе озадачили неожиданным вопросом.

— Уверен ли я, что все мои померли? Да я их могилу своими глазами видел! Нашлись доброхоты, рассказали, как всех свалили кучей, да известью присыпали!!!

Бросив шприц в коробочку стерилизатора, беляночка отвернулась, чтобы потушить огонь спиртовки под котелком и всыпать в него две мерных ложки какой-то порубленной сечкой травки. Потом очень некстати в оконце начал долбиться клиент, желающий непременно отремонтировать свои драгоценные штиблеты — в общем, к продолжению разговора мастер по обуви уже успокоился и перестал посматривать на початую бутылку «Особой». Тем временем его лиловоглазая ученица, освободив верстачок от мелких обрезков овчины, клочков кожи и готового правого рукава, поставила перед собой большой ящик из пиленых дощечек и как бы промежду делом негромко заметила:

— Если хочешь, я могу проверить, есть ли у тебя в живых кровные родичи.

Сжав до скрипа несчастные штиблеты, хозяин подвала медленно присел на табурет, смотря на то, как девчонка использует его любимую отвертку как маленький ломик. Гм, правда и сам инструмент скромностью размеров не отличался…

— Хочу. Что для этого надо?

— Поставь пока чайник на огонь.

Набрав в посудину воды под жалобный скрип и хруст ломаемой древесины, Ефим Акимович вернулся к примусу как раз в тот момент, когда беловолосая девица сдернула последнюю дощечку и заглянула во внутренности почтовой тары — довольно плотно забитой разными бумажными сверточками и жестяными коробочками. Вытянула одну из них, зачем-то понюхала и положила на верстак, позволив сапожнику прочитать на плоской продолговатой упаковке невзрачную надпись «Чай плиточный Фруктовый» с уточняющей надписью пониже:

«Кизиловый».

Следом за первой плиткой появились «Малиновый» и «Фруктово-Земляничный», затем пошли бумажные пакеты с оттисками китайских иероглифов, вновь фруктовые чаи — беловолоска целенаправленно потрошила ящик, выгребая его содержимое на верстак. Как оказалось, ради того, чтобы добраться до замотанной в ткань большой лакированной шкатулки, внутри которой в специальных выгородочках-отделениях лежали толстенькие плитки прессованного чайного листа.

— Надо же… Выдержанный Шу Пуэр.

Поглядев на задумчивое лицо своего наставника, который как выяснилось — вполне разбирался в содержимом китайской шкатулки, Александра с легким интересом осведомилась:

— Любишь такой?

— Хм, да не то, чтобы… Просто в Москве как-то довелось один лабаз колупнуть — полгода потом вот такой же буржуйский чаек гоняли. А ты, значит, любительница?

— Я больше травяные сборы люблю. Это свадебный подарок: одна хорошая женщина скоро замуж выходит… Кстати, держи.

Взяв в руку прямоугольный пакет, Ефим по примеру ученицы недоверчиво понюхал плотную бумагу с какой-то китайской загогулиной по центру, потом осторожно вскрыл и скептически оглядел темно-зеленую плитку какого-то лекарственного сена.

— Лимонник дальневосточный с несколькими сопутствующими травами. Бодрит не хуже кофе, помогает печени чистить кровь, усиливает сопротивляемость к болезням, повышает выносливость.

— Да? Полезная штука.

Вернув надорванный уголок бумаги на место, сапожник-скорняк проследил за тем, как процесс выгрузки посылки пошел в обратном направлении: впрочем, на верстаке осталось пяток плиток фруктового чая и две с точно такой же закорючкой, как на упаковке в его руках.

— Ложись.

Аккуратно уложив плитку ценной травы на кухонный стол, он с готовностью пересел на лежак и растянулся во весь рост — и чуть подвинулся, давая место подсевшей блондиночке.

— Смотри в глаза.

Лиловый цвет радужки глаз начал сменяться чистым, и очень ярким фиолетовыми огнем. Последнее, что запомнилось Ефиму перед тем, как отъехать в бессознанку — что живые аметисты как-то странно замерцали, и…

— А?!?

Подскочив на лежаке и осознав, что он по-прежнему в своей подвальной биндежке, мужчина потряс головой, затем еще раз, попытался встать и упал лицом в подушку, больно подмяв под себя ослабевшую руку.

— Лежи спокойно.

— Э?..

— Лежи и дыши, как я тебе показывала; и не забывай делать остальные упражнения.

Кое-как перевалившись обратно на спину, мужчина обнаружил, что, во-первых, на улице уже вечереет. Во-вторых, пока он изображал Спящую Красавицу, беляночка прибралась на своей части верстака, попила чай и выставила на стол бутылку настойки с очередной наверняка горькой и противной травяной гадости. Ну и третье: она уже уходила, а разбудил его легких шлепок по шеке. Присев так, что ее округлое бедро ощутимо придавило безвольную руку (зараза мелкая!), девушка ошарашила страдальца:

— Женщина, лет тридцати пяти, кровное родство первой степени. Зовут Глафира.

Кашлянув и облизав враз пересохшие губы, «медвежатник» растерянно подтвердил:

— Самую младшую сеструху Глашкой окрестили…

— Мужчина примерно тех же лет, зовут Иван. Родство более дальнее.

— Э-э?.. Так это наверное Ванька-меньшой, сын тетки Матрены?!

— Тебе видней. На столе отвар, как придешь в себя — плотно поужинай и через час стопочку прими. С утра после еды, ну и после упражнений, пока настой не закончится.

— Понял. А что насчет?

— Через месяц-полтора узнаю города, где живет твоя родня, а дальше уж сам.

— И того достаточно. Благодарствую, Александра!

Мелодично хмыкнув и зачем-то указав на беленую стенку над кроватью, беловолосая девица-красавица встала, поправила чуть перекосившийся летний сарафан — и уже через минуту язычки двух замков звонко клацнули, запирая входную дверь. Пыхтя и отдуваясь словно столетний дед, Ефим устроился поудобнее и мерно вдыхая-выдыхая воздух, вдруг зацепился глазами за свежие рисунки угольком, которых на беленой стене прежде не было. Вгляделся в портретный набросок женщины и гулко сглотнул. Присмотрелся к мужскому, медленно перекрестился, откинулся на лежак и затих, не в силах оторвать взгляда от родичей и ощущая, как лицо пробило липкой испариной.

— Выжили…

Двадцатого августа в Москве начиналось всесоюзное Первенство по пулевой стрельбе: большое событие, которого с нетерпением ждали все увлекающиеся стрелковым спортом — а таковых в стране, благодаря массовости ОСОАВИАХИМ и специализированным Школам снайперской подготовки, становилось все больше и больше. Но когда республиканские команды приезжали в первопрестольную, то первое, о чем они узнавали — что прибыли не на первенство, а на целый Чемпионат!.. Да-да, именно так: дело было в том, что начиная с мая в столице один за одним (или вообще параллельно) — шли чемпионаты по футболу, боксу, шахматам, плаванию, многоборью… В общем, почти по всем спортивным дисциплинам. Так что «пулевики» просто органично вливались в общее движение и становились частью большого Чемпионата СССР 1940 года — против чего, собственно, никто и не возражал. Заселили команды в новенькую (и пяти лет не прошло, как открыли) гостиницу с оригинальным названием «Москва», в хорошие просторные трех и двухместные номера, проявив этим своеобразное столичное радушие. Потому как в наличии были номера и на пять-шесть койко-мест, и даже они пользовались неизменным спросом у командировочных.

— Саша, сегодня в восемь вечера у вас будет общее собрание, а завтра в девять вас повезут на стрельбище «Динамо» в Измайлово.

— Спасибо, Галина Ивановна.

Одну из самых юных кандидаток в мастера спорта, и можно сказать, надежду белорусских юниорок разместили вместе с сопровождавшим ее опекуном, бывшим по совместительству директором минского детского дома номер четыре. Товарищ Липницкая, выбирая между всесоюзным пионерским слетом в Ташкенте, и сопровождением перспективной воспитанницы в Москву — выбрала служебный долг. Здраво рассудив, что в Среднюю Азию она обязательно скатается в другой раз, а вот побывать в столице и без вечной спешки спокойно пройтись по брусчатке Красной площади, посетить музей Революции и Третьяковскую галерею, заглянуть в цирк и ГУМ… В общем, в кои-то веки личный интерес полностью совпал с общественным и служебным.

— Ах да, Сашенька: вот, сказали надеть и носить не снимая.

Приняв из женских рук довольно красивый металлический ромбик с цветной эмалью, юниорка Морозова прочитала надпись по его краям:

— Минская школа снайперской подготовки, БССР. Ну да, а то вдруг перепутают с Бакинской…

— Саша!

— Уже прикалываю.

Переодевшись в новый летний (и очень красивый) сарафан из хлопковой саржи приятно-синего цвета, женщина привела в порядок волосы, с большим удовольствием отметив, что седина решительно эмигрировала в неизвестном направлении. Сооружая простенькую прическу, поневоле обратила внимание на воспитанницу, как раз натягивающую на себя тонкую футболку — и заметила кое-что, вызвавшее закономерное любопытство.

— Сашенька, давно хотела спросить: а ты где так хорошо загорела? На реку ходила?

Удивление Липницкой вызвало то, что она не заметила ни единого участка с белой кожей. Это где же в Минске можно загорать нагишом?!?

— Нет. У нас в детдоме у левого флигеля плоская крыша…

Вдев руки и голову в свой сарафанчик, юная девушка сделала несколько поистине змеиных движений, и ткань словно сама собой потекла вниз по ее стройному загорелому телу.

— У завхоза брала ключ, и по утрам — двадцать минут на животе, двадцать на спине.

— Гм!

Подумав, Галина Ивановна молча кивнула, тайно сожалея, что ее младшенький даже близко не ровесник лиловоглазой умницы. Ах, какая бы жена ему вышла! Вернее, ей — невестка. М-дам… Покинув номер и сдав ключи дежурной по этажу, пара из женщины и юной девушки вышла под палящее солнце позднего августа. Впрочем, всего через пять минут они скрылись от его обжигающих лучей под прохладными сводами Исторического музея. А через пару часов бедных провинциалок приютил уже Главный Универсальный магазин страны, этажей и торговых отделов которого им вполне хватило, чтобы скоротать время до раннего вечера и вовремя вернуться в гостиницу — как раз успев к очень даже приличному ужину. По всей видимости, в «Москве» были свои представления о правильном питании советских спортсменов, но раз их тренеры (целых два) не возражали… Немного отдохнув, юниорка Морозова ушла на собрание: верней сказать, на небольшую идеологическую накачку, совмещенную с кратким пересказом того, что услышал от столичных спортивных чиновников руководитель белорусской делегации. Ах да, еще раздали программки Чемпионата по стрельбе, и обязательные к ношению значки участников!..

— Я так скоро металлисткой стану…

Вышедшая из душа (горячий, и прямо в номере!) директриса услышала недовольное ворчание любимицы и неподдельно удивилась:

— Разве? Тебе же химия нравится. М-м, или я ошибаюсь? Таня говорила, что ты в последнее время на электротехнику и физику налегла.

— Да не тех металлистов, которые металлурги… Гм. Это я готовлюсь к поступлению в Минский политехнический институт.

От неожиданной новости женщина упустила шикарное бежевое полотенце, которым подсушивала волосы: подняв его с пола и повесив на спинку кровати, Галина Ивановна построжавшим тоном осведомилась:

— Что за поступление? Почему я опять об этом не знаю?!

— А Пантелеймон Кондратьич разве вам не сказал?

Упоминание первого секретаря компартии БССР моментально смягчило суровое сердце детдомовского администратора. Ну и явно напомнило директрисе состоявшийся перед самым отъездом из Минска кратковременный визит товарища Пономаренко. Следом за сердцем заметно помягчел и ее голос:

— И что он мне должен был сказать?

— Я когда республиканское «золото» взяла, он спросил, чего бы мне хотелось в подарок. Ну или в чем посодействовать, чтобы я и в Москве хорошо выступила.

— А ты?

— Попросила помочь со сдачей экзаменов за девятый-десятый классы школы…

Улыбнувшись, директриса понятливо закивала.

— И устроиться вольнослушательницей на кафедру «Электротехника и электроэнергетика». После вступительного экзамена, конечно.

Примерно с минуту Липницкая молча таращилась на тринадцатилетнюю интриганку, просто не зная, что той сказать.

— Э-эм?.. Так ты же уже студентка, в Медицинском техникуме?

Изящно махнув ладошкой, будущий фельдшер, а может и фармацевт — обрадовала директрису известием о том, что изучила все, что нужно. А до практики на живых пациентах ее все равно пока не допускают.

— Правильно, тебе же еще шестнадцати нет. Гм-да. Сашенька, а ты… Уверена?

Вытягивая из своего чемоданчика явный институтский учебник «Гидравлика и пневматика в машиностроении», блондиночка подтверждающе кивнула, после чего подхватила из вазочки наливное яблоко и устроилась с ним и книгой в кресле перед окном.

— Тц. Я с тобой с ума сойду. А как же твоя любимая химия?

Отложив яблоко, юная книгочейка вежливо пояснила:

— Химию и химическое машиностроение я могу изучать и самостоятельно. А вот для электротехники и гидравлики мне нужны хорошие наставники — только они все, как правило, преподают в институтах и университетах. Зачем я буду терять время, если уже могу ходить на лекции и задавать интересующие меня вопросы?

Логика в словах воспитанницы присутствовала, но она была какой-то… Какой-то «морозовской»: однако зная, какой целеустремленной и пробивной может быть Александра… В общем, обдумав все в вечерней тишине, директриса решила просто махнуть рукой на очередной, гм, заскок своей любимицы. Пусть лучше с учебниками в обнимку сидит, чем с мальчиками по темным закоулкам и кладовкам детдома обжимается — тем более, что желающих стать ее кавалерами предостаточно, уже можно целый взвод набрать. Только не решаются подойти. Пока не решаются. М-да… Выросли детки!

На следующий день Липницкая почти до вечера оказалась свободна: сборную команду БССР увезли в Измайлово почти на весь день, так что женщина с нескрываемым удовольствием посетила Третьяковскую галерею, прогулялась по различным магазинчикам центра Москвы и посмотрела на смену караула возле мавзолея Ленина. Ближе к ужину в номер вернулась и Сашенька, принеся с собой «аромат» оружейной смазки и сгоревшего пороха.

— Чем сегодня занимались?

Стягивая заметно выцветшую с прошлого года юнгштурмовку, беловолосая юниорка чуточку вяловато поделилась:

— В основном пробными стрельбами: прошлись по всем упражнениям… Еще я привыкала к ТОЗ-10: старший тренер команды решил, что самозарядка непременно закусит патрон в самый ответственный момент, и волевым решением заменил мне ее на одну из запасных спортивных винтовок.

Встревожившись, Липницкая уточнила:

— А разве так можно? В последний момент заменять знакомый инструмент, это как-то!.. Нехорошо!?

Покачав головой и раздраженно перебросив косу с груди на спину, лиловоглазая снайперша с равнодушной уверенностью заверила опекуншу:

— Мне это не помешает…

В отличие от футбольных матчей или боксерских поединков, состязание стрелков проходит более спокойно и размеренно: те, кто понимает и практикует высокоточную стрельбу, как правило обладают спокойным и уравновешенным характером. Так что если бы посторонний вдруг забрел на квалификационные стрельбы по малокалиберной винтовке, он бы мог подумать, что видит массовую сдачу девушками и женщинами нормативов ГТО. Разве что к окончанию последнего из упражнений «стрельба из винтовки стоя» зрители на трибунах начали тихонечко шуметь, обсуждая одну из юниорок — которая дырявила бумажные мишени строго и исключительно по центру «десятки», набрав какой-то невообразимый результат. Тысяча сто пятнадцать очков! Считай, мировой рекорд в истории соревнований по пулевой стрельбе — и такое историческое событие никак не могло пройти мимо освещающих мероприятие репортеров, а так же знатоков и ценителей этого благородного спорта. Жаль только, что юная спортсменка сильно переволновалась и устала — вследствии чего отказалась от общения с мастерами бойкого пера, отгородившись от них цветущим от удовольствия старшим тренером. Уж тому-то нашлось что сказать: шпарил как по бумажке, выдав идеологически правильную речь и упомянув всех, кого полагалось, начиная с товарища Пономаренко, и заканчивая другом всех советских физкультурников дорогим товарищем Сталиным. Правда в «Красном спорте» что-то перепутали, и тиснули тренерскую речь аккурат под портретом красивой юниорки Морозовой, отчего любители печатного слова искренне считали, что это именно она и сказала такие правильные слова. Ну и, соответственно, болели за нее чуточку сильнее: чем дальше продвигался финал юниоров в личном зачете по мелкокалиберной винтовке, тем больше внимания и взглядов сходилось на стройной девичьей фигурке в костюмчике из темного шевиота, что прекрасно оттенял молочно-белый цвет ее волос, спускающихся до… Хм, самых тылов в виде толстенной косы. Хлопки выстрелов, зычные голоса судей, равномерное гудение толпы и палящий жар раскаленного солнца — ей было все равно, она как автомат отстреливала серию за серией, неизменно выбивая максимум очков с колена, стоя или лежа. Меж тем восьмерка финалисток сначала уменьшилась до шестерки, затем начала таять после каждого нового результата одиночных стрельб.

Т-та-ах!

Явно расстроившись, ушла коренастая шатенка лет шестнадцати, приехавшая на Чемпионат из далекого Владивостока.

Т-та-ах!

Невозмутимо удалилась юная сибирячка.

Т-та-ах!

Покосившись на более меткую соперницу-соученицу по Московской школе снайперов, огненно-рыжая юниорка вздернула покрытый конопушками носик и гордо прошествовала в тенек.

Т-та-ах!

На сей раз никто никуда не двинулся, просто две финалистки провели перестрелку еще раз, выяснив, кто из них заберет «золото», а кого наградят «серебром». Стих последний выстрел, затем все внимательно послушали старшего судейской бригады, объявляющего-расставляющего призерок по ранжиру: едва дождавшись окончания оглашения результатов, серебряная медалистка от всей души «дала голос» и кинулась на шею радостному тренеру, крякнувшему под весом не такой уж и хрупкой москвички. Что же касается чемпионки Морозовой, то она обменялась парой фраз и улыбками с подошедшей к ней статной женщиной, которую все и посчитали ее тренером — искренне поздравляя с тем, что та смогла разглядеть и огранить столь большой талант. Тем более замечательный, что Александра уверенно двигалась к новой медали в личном зачете с крупнокалиберным пистолетом, в то время как остальные белорусские спортсмены своих болельщиков только разочаровывали. Нет, отдельные успехи были, но даже командная «бронза» уже явно уплывала в руки более подготовленных ленинградцев, в то время как за «золото» в упорной борьбе сцепились сибиряки и москвичи.

По итогам третьего дня Чемпионата у одной юной победительницы образовался «пустой» день, который она с удовольствием потратила на Музей Революции и цирк: все бы было хорошо, если бы довольная своим небольшим отпуском товарищ Липницкая не потащила ее к гранитному мавзолею основателя страны Советов. И чем ближе они подходили к кремлевским стенам и Никольской башне, тем меньше Галине Ивановне нравилось настроение своей воспитанницы.

— Сашенька, все хорошо? Голова не кружится?

В ответ на недоуменный взгляд искренне беспокоящаяся женщина пояснила:

— Солнце такое яркое, а ты даже без панамки!

— Все хорошо.

Укоризненно поцокав языком, женщина мягко предположила:

— Переволновалась на выступлениях? Нет?.. Сашенька, ну я же вижу, что тебя что-то расстроило…

Помолчав, тринадцатилетняя советская сирота неожиданно согласилась:

— Да. Зачем было устраивать на главной площади страны некрополь?

Подавившись заготовленной фразой про то, что юному возрасту свойственно преувеличивать маштаб своих проблем — директриса быстро огляделась, подхватила девушку под локоток и аккуратно оттянула поближе к елям. Меж которых как раз виднелась табличка, закрывающая урну с прахом самого товарища Серго Орджоникидзе, умершего всего три года назад от внезапного паралича сердца. Правда, злые языки поговаривали, что его вызвала пуля из наградного револьвера Нагана, которым и застрелился ожидающий своего ареста нарком тяжелой промышленности — но таким откровенным вракам никто не верил.

— Саша!!! Вот уж от тебя я не ожидала!.. Ты что такое вообще говоришь?!

Поглядев на еще одну настенную табличку, ничуть не взволновавшаяся блондиночка меланхолично напомнила:

— Сами же хотели знать причину.

— Я думала, тебя кто-то обидел! Или там… По-женски что-то случилось. Ты же у меня умница, неужели не соображаешь, что можно говорить, а о чем надо молчать?!? Кто тебе вообще такие мысли вложил?..

— Знаете, Галина Ивановна, почему в наших библиотеках подшивки центральных газет каждые три года убирают в отдельное архивное хранилище?

Вновь настороженно оглядевшись, Липницкая кивнула.

— Тогда вам будет любопытно узнать, что пионеры нашего детдома еще зимой откуда-то притащили десяток подшивок «Труда» и «Известий» за двадцать шестой-тридцать восьмой года. Хотели ими закрывать полы и подоконники в спальнях и коридорах, когда будут освежать побелку… Конечно, предварительно вырезав все изображения вождей. Но потом вы объявили о временном переезде детдома в другой город, и пионэры просто свалили стопки газет под верстаки в «мальчиковом» кабинете труда.

Слегка побледнев, директриса шевельнула губами в беззвучном ругательстве.

— Они еще там?!?

— Нет, я их нечаянно…

— Что?!?

— Сожгла в маленькой печке — помните, у них там есть небольшая такая, в самом дальнем углу?..

В этот раз беззвучные движения женских губ подозрительно напоминали благодарственную молитву Марксу и Энгельсу. В стране победившего пролетариата несанкционированное хранение таких газетных подшивок пока еще не преследовалось, но уже не одобрялось — потому что благодаря им любой вдумчивый читатель мог проследить нарастающее число «исправлений» при перепечатывании различных трудов Отцов Революции. Ну и освежить в памяти жизненный и карьерный путь бывших партийных вождей первой-второй величины: в семнадцатом году пламенных борцов за счастье народное было мно-ого!.. Но после смерти Ленина тесные ряды его близких соратников тут же начали понемногу редеть: один за другим покидали ЦК ВКП (б) революционеры «ленинского призыва», некогда грезившие о Земшарной коммунистической Республике и мировом революционном пожаре. Кто сбежал за границу как Троцкий, кто мудро умер от естественных причин, ну а остальным помогли осознать меняющуюся реальность Особые совещания при ОГПУ и наследовавшем ему НКВД. Так что к сороковому году в Политбюро остались только твердые реалисты, переставшие мечтать о скором наступлении коммунизма во всем мире, и решившие построить хотя бы развитой социализм в пусть и очень большой, но все же отдельно взятой стране…

— Ф-фух!.. Умница!

Обняв любимицу, Галина со всей возможной признательностью ее поцеловала в нежную щечку.

— Девочка моя, надо было сразу же сказать мне! Но все равно, большое тебе спасибо.

Мимо неспешно прогуливающихся девушки и женщины прошла группа молодых военных летчиков в красивой парадно-выходной форме — но Александра не повернула голову в сторону сталинских соколов. Ибо разглядывала очередную табличку в кремлевской стене.

— Кстати, а вы знаете, отчего они умерли?

Проследив направление лиловых глаз, директриса без труда прочитала сначала «Лазарь Моисеевич Каганович», а затем и «Михаил Моисеевич Каганович» — после чего задумалась, вороша память. Конкретно эти государственные деятели осиротили страну всего два года назад, так что?..

— Кажется, в газетах писали про внезапный мозговой удар и… М-м, инфаркт?

— Инсульт у Лазаря действительно был: сразу после того, как его старший брат безобразно напился на очередном кремлевском банкете и начал ругать членов Политбюро очень нехорошими словами. Он, к слову, задохнулся от рвоты во сне — прислуга боялась заходить в кабинет, где он отсыпался после банкета, вот и не уследила.

Выражение лица простой советской директрисы детского дома было сложно описать — пожалуй, больше всего подходило выражение «как громом удареная».

— Хм, а во-он там урна с прахом народного комиссара по военным и морским делам СССР товарища Фрунзе: по слухам, он очень не хотел ложиться на ту злосчастную операцию, но его самочувствие все ухудшалось, и консилиум врачей все же уговорил Михаила Васильевича. Особенно тревожился за его здоровье тогда еще товарищ Троцкий: он, можно сказать, держал руку на пульсе событий и постарался подбрать операционную бригаду таким образом, чтобы…

— Так!

В какой уже раз тревожно покрутив головой, женщина подцепила за руку слишком много знающую сиротку и потянула ее прочь от древних стен Кремля.

— Хватит с меня этих твоих измышлений: пойдем-ка лучше в зоопарк! И еще, Саша — чтобы я больше такого не слышала. Прямо чтобы никому, и никогда!

Послушно идя за Галиной Ивановной, белокурое чудовище негромко заметило:

— Старик Шломо так и говорил, что во многих знаниях многие печали; и кто умножает познания, тот часто умножает скорбь.

Нацелившись глазами на станцию метрополитена и цепко буксируя за собой воспитанницу, товарищ Липницкая рассеянно поинтересовалась:

— Какой Шломо? Который закройщик из ателье «Элегия»?

— Нет, который ветхозаветный царь Соломон.

Нахмурившаяся директриса на это только прибавила шаг, давая мысленный зарок на будущее: для собственного душевного спокойствия более никогда не расспрашивать Морозову о причинах ее дурного настроения! И тем более не узнавать, откуда советская сирота всего лишь тринадцати лет от роду — так хорошо знает Ветхий Завет. Вот уж действительно: не буди лихо, пока оно тихо!..

Награждать медалистов Чемпионата по пулевой стрельбе приехал сам Председатель президиума Верховного совета СССР товарищ Калинин: будучи номинальным главой государства, именно Михаил Иванович «заведовал» представительскими функциями, вручением любых наград и приемом ходоков-просителей со всех краев и республик необъятного социалистического Отечества. Еще «всесоюзный староста» курировал Большой Театр в Москве — именно его заботами всем балетным несколько раз поднимали зарплату и прикрепили к кремлевскому санаторно-курортному управлению. Правда среди москвичей порой ходили робкие слухи о том, что Михаил Иванович имеет определенную слабость к молоденьким балеринам, и вроде бы даже регулярно приглашает некоторых из них на личные беседы… Но учитывая его пожилой возраст (шестьдесят пять лет!) он наверняка поил их у себя на даче вкусным чаем и с большим интересом расспрашивал о перспективных балетных постановках — дабы, так сказать, держать руку на пульсе столичной культурной жизни.

Кроме рабоче-крестьянского президента, как Калинина называли политики Запада, на стрельбище в Измайлово присутствовал один из личных порученцев заместителя Предсовнаркома СССР товарища Ворошилова. Еще недавно Климент Ефремович возглавлял Наркомат Обороны и особо курировал развитие стрелкового дела в стране — поэтому никто не стал удивляться ценным подаркам от его имени всем призерам Чемпионата. Отгремел бравурным маршем военный оркестр, на трибуне один за другим сменился десяток различных ответственных товарищей, чьи речи были неуловимо-схожи меж собой — и на здоровенный, почти великанский белый пьедестал с крупными золотыми цифрами от единицы до тройки, стали вызывать победителей. Начали, разумеется, с юниоров и юниорок — то ли по соображениям спортивной субординации, а может, чтобы завершить награждение на самой торжественной ноте… Пока первый призер шел от отдельной «чемпионской» трибуны на свое место, раструбы громкоговорителей со всех четырех сторон стрельбища доносили до всех и каждого его фамилию, спортивное звание, достижения и имеющиеся награды. Затем добродушно улыбающийся товарищ Калинин тепло поздравил чемпиона, умеренно-крепко пожал руку и вручил коробочку, где на бархатной подложке лежала новенькая бронзовая медаль — а на подходе уже был обладатель «серебра». Медаль которого и в самом деле отлили из чистого аргентума: как, впрочем, и награду за первое место, покрыв ее тонким слоем настоящего высокопробного золота.

— Для награждения приглашается представительница…

При виде хорошенькой рыжей юниорки всесоюзный староста заметно оживился: весело пошутил и сразу же после награждения о чем-то поинтересовался у бронзовой финалистки — ничуть не тушуясь, «огонек» так же весело и задорно ответила, вызвав у Калинина добродушный смех. Вторая девушка вызвала у старого партийца более сдержанную реакцию, но теплой улыбки удостоилась и она: зато при виде обладательницы первого места в номинации «малокалиберная винтовка» Михаил Иванович заулыбался так, что присутствующие фотографы тут же прильнули к коробчатым аппаратам на высоких треногах. Пока они ловили удачные кадры, пожилой ловелас осторожно пожал узкую ладошку редкостно красивой юной чемпионки и практически промурлыкал:

— Поздравля-яю!..

И даже прозвучавшее в ответ холодно-сдержанное:

— Благодарю.

Не испортило его прекрасного настроения. Меж тем торжественная церемония покатилась дальше, и пока чуточку рассеянный всесоюзный староста вручал уже взрослым счастливцам и счастливицам их заслуженные награды, у ворошиловского порученца возникла небольшая проблема. Ценным подарком от его начальника для обладателей «бронзы» и «серебра» были хорошие часы «Полет», и их он уже вручил. Для золотых призеров были предназначены новейшие советские хронометры «Командирские»: весьма надежные и точные, но к сожалению, пока еще выпускавшиеся очень ограниченной серией — целиком уходящей в распоряжение высшего командного состава РККА. Еще был пяток хронометров «Океан» и столько же «Штурманских»: в принципе все та же модель, честно купленная вместе с современным оборудованием у швейцарской фирмы «Омега» для Первого московского часового завода — но немного в ином оформлении. Очень хороший, дорогой и крайне статусный подарок, чью ценность должна была дополнительно увеличить именная дарственная надпись на задней крышке часов, для чего вместе с подарками привезли и хорошего гравера с машинкой. Но одна из юниорок взяла «золото» не только с винтовкой, но и с «взрослым» пистолетом — отчего получалось так, что ей надо было вручать сразу два хронометра. В принципе можно было «сэкономить», передав всего один, но возможные последствия… В общем, надо было решать на месте, и решать самому: поломав голову над дилеммой, порученец плюнул (фигурально и реально), и вдобавок к уже програвированной командирской модели вручил немного удивленной девушке коробочку с «чистым» хронометром «Океан». Не отказав затем себе в качестве компенсации за муки выбора решительно поцеловать юную красавицу в щечку. Хотел прямо в сладкие губы, но получилось только так — хотя и это неплохо подняло настроение.

— Для награждения в номинации «Крупнокалиберный пистолет центрального боя» приглашается представительница Московской женской школы снайперской подготовки…

Слегка уставший торчать под полуденным солнышком, пожилой председатель Верховного Совета СССР мигом воспрял и засиял, увидев после двух медалисток уже примеченную им блондиночку с яркими фиалковыми глазами — к слову, опять вставшую на том же самом первом месте.

— Вот какие у нас пионерки, товарищи! Поздравляю, милая!..

Под одобрительный гомон невеликой свиты мало кто расслышал холодное:

— Благодарю.

На сей раз Калинин так просто ее не отпустил, удержав за руку и пригласив попозировать для нескольких снимков: сначала лично с ним, затем наособицу с медалью, потом с остальными юниорками-финалистками — и все норовил взять за плечико, или заботливо придержать за талию.

«А ведь действительно, вблизи на козла похож».

Бородка у всесоюзного старосты и в самом деле… Гм, придавала ему немалое сходство с одним рогатым животным. Подтянув к себе и шестидесятипятилетнему «козлику» растерянно топтавшуюся неподалеку опекуншу, Александра впервые за все время открыто улыбнулась, обрадовав всех наличных фотографов — едва ли не хором закричавших:

— Замрите, снимаю!

Примерно на третьей такой итерации девушка «нечаянно» притиснула Галину Ивановну к живому центру композиции и мягко отступила в сторону, позволяя остальным страждущим добраться до вожделенного тела «дедушки Калинина». Всего минута, и ее уже задвинули в задние ряды стихийно собравшейся толпы, в которой абсолютно все активно желали большого группового снимка.

— Просим, Михаил Иванович! Просим!!!

Под такую шумовую завесу юниорка Морозова спокойно откололась от спортивного коллектива и скрылась в раздевалке. Где ее минут через десять и нашла очумевшая от высокой чести и сопутствующей ей толкотни директриса Липницкая — второй раз за всю свою жизнь запечатлевшаяся на память в столь представительной компании. Судя по ее лицу и малость растрепанной прическе, она уже явственно представляла, как повесит рамку с большой фотографией на самое видное место своего кабинета, рядом с таким же большим снимком ее и Сашеньки с товарищем Пономаренко. Дабы каждый посетитель сходу упирался глазами в эти своеобразные и весьма статусные «Грамоты Почета», и тут же осознавал, к кому именно он пришел докучать своими мелкими просьбами и незначительными предложениями.

— Са-аша… Уф-ф! Ты награды не потеряла? Все так налетели, прямо ужас!

Блондиночка молча продемонстрировала оттопыренные накладные карманы штанов, и прямоугольный бугорок на месте внутреннего кармашка безрукавки.

— Давай сюда, а то помнутся!

Без тени сожалений переправив коробочки с медалями от Калинина и ценные подарки от Ворошилова в довольно объемистый кожаный ридикюль[20], дважды чемпионка поинтересовалась у опекунши возможностью самостоятельного возвращения в гостиницу — организовав себе тем самым еще десяток минут одиночества и блаженной тишины. Относительной, конечно: но все же зрители постепенно покидали стрельбище, а вместе с ними уменьшался и неровный гул голосов. Затем в редакции ринулись репортеры с фотографами — и наконец, к выходу начали подавать урчащие моторами новенькие автобусы «ЗиС». Первыми загрузились москвичи (ну, кто бы сомневался!), затем товарищи из Ленинграда, после чего к автотранспорту допустилии республиканские сборные в порядке живой очереди: набившись в жаркие салоны, все наконец-то отправились в «Москву». Час спустя, выйдя из душа в шортиках и футболке — и величественном «тюрбане» из банного полотенца, Александра с размаху плюхнулась на кровать, откуда чистосердечно призналась:

— Это был мой первый и последний Чемпионат.

Сидящая за столиком директриса, любовно укладывающая полдюжины цветастых наградных грамот и удостоверения к медалям в предусмотрительно прихваченную с собой из Минска новенькую папку — на это только улыбнулась. Хотя нет: мудрая женщина все же поделилась с воспитанницей богатством народного фольклора, заметив:

— Зарекалась кошка рыбку есть.

Не дождавшись каких-нибудь комментариев, Липницкая выложила в короткий рядок коробочки с медалями и футляры с хронометрами, и позволила себе немножечко почахнуть над ними. Так, пару-тройку минуток. Ну ладно, пять, и ни секундой больше! Она же не сказочный Кощей, да и золото спортивное…

— Саша?

— М?

— А что ты будешь делать со вторыми часами? Может… Гм, товарищу Пономаренко?

— У него и свои есть, ничуть не хуже. Лучше отдадим «Океан» на добрую память директору моего детдома. Хорошему человеку не жалко!

— Кхм…

Зардевшись так, словно была ровесницей своей воспитанницы, Галина Ивановна честно попыталась — но так и не смогла убедительно отказаться от подношения малолетней интриганки. А ведь завтра еще обещали доставить по два экземпляра каждой фотографии, где она стояла чуть ли не в обнимку с самим товарищем Калининым! Честно говоря, за такую «сдвоенность» директриса заплатила из собственного кошелька, но траты того определенно стоили: во-первых, все подруги и соседи поумирают от зависти, во-вторых подчиненные станут сильнее уважать — ну и в-третьих, в РОНО к ее голосу станут сильнее прислушиваться. Опять же и мужу будет что рассказать и показать на работе коллегам… В общем, одна сплошная польза получалась! Убрав ярко-алую дерматиновую папку к медалям, надежно скрытым в глубинах нового чемодана с закругленными уголками, женщина задумчиво поглядела на воспитанницу, ловко раскидавшую на расстеленной тряпице славно послуживший ей сегодня спортивный пистолет. Подумала еще, да и направилась пообщаться с руководителем делегации: все же их дальнейшие дороги расходились, и команда вместе с утешительными грамотами типа «участвовали изо всех сил, но не шмогли» возвращалась обратно в Минск. А единственная чемпионка-юниорка вместе со своими медалями — отправлялась в Ковров, где ее уже ждали товарищи Дегтярев, Шпагин и Симонов. Вот только открывая дверь номера, она не ожидала обнаружить за ней стоящего вплотную мужчину с задранной рукой — которая вполне могла постучать прямо по женскому лбу, если бы ее хозяин вовремя не остановился.

— Э-э, вы к кому, товарищ?!

Приятно улыбнувшись, незнакомец в полувоенном френче из отличной английской ткани сменил хват на ручке пухлого портфеля, и протянул освободившуюся ладонь для рукопожатия:

— Даниелян, Георгий Семенович, личный помощник товарища Калинина. Вы позволите?

Удивленная директриса пожала мягковатую для мужчины руку и отошла от двери, впуская незваного гостя внутрь.

— А вот и наша чемпионка!

Размеренно двигающая протиркой по стволу, девушка глянула на порученца «всесоюзного старосты», довольно невежливо ему кивнула и вернула внимание пистолету — но незванный гость лишь добродушно улыбнулся, ставя портфель на стул и начиная отщелкивать первый из двух ремешков с блестящими никелированными замочками.

— Товарищ Калинин поручил мне передать его личные поздравления с… Дословно он сказал: «очень красивая и убедительная победа!». Вот, это вам с наилучшими пожеланиями от самого Михаила Ивановича.

Раскрыв портфель, помощник достал и как-то значительно поставил на стол перед собой две фирменные коробочки, вид которых заставил бы трепетать сердце любой женщины Советского Союза. Ибо лаконичная черная надпись по серебристому фону гласила, что перед женщиной и юной девушкой были легендарные французские духи:

Что еще раз (видимо, на всякий случай) подтверждала совершенная в своей краткости надпись:

Насладившись моментом, пусть и мелкий, но приближенный к власти чиновник чуть изменил голос в сторону больше доверительности:

— Кроме того, он приглашает вас к себе в гости на дачу.

Подбавив новых бархатных интонаций, он с видом человека, вынужденно разглашающего Важную Государственную Тайну, сообщил:

— Понимаете, его младшая дочь Юлия почти ровесница Александры…

Не добившись хоть какой-то внятной реакции от юной блондиночки, которую больше интересовала чистка-смазка пистолета, товарищ Даниэлян вновь перевел взгляд на ее опекуншу — на которую упоминание Калинина произвело просто-таки волшебное действие:

— Но как же?.. То есть мы конечно с радостью, но у нас с Сашенькой завтра в десять утра отправление с Курского вокзала, и…

— О, это сущие пустяки! Я от имени Михаила Ивановича уже забронировал для вас на неделю номер в «Метрополе»; осталось переговорить с руководителем вашей делегации, и можно смело переезжать — машина ждет возле крыльца.

— Ну, если только на несколько дней?.. Гм, Сашенька, а ты почему молчишь?

Отложив в сторону пенальчик с набором для чистки-смазки и прочей ласки оружия, беляночка поглядела на благожелательно улыбающегося порученца, и внезапно попросила:

— Галина Ивановна, вы бы не могли дать нам поговорить с товарищем… Как вас там?

На секунду поблекнув улыбкой, личный помощник самого Председателя президиума Верховного совета СССР добродушно напомнил:

— Георгий Семенович.

— Конечно. Хочу задать ему несколько личных вопросов.

Поглядев сначала на воспитанницу, а затем на чиновного москвича, опекунша чуть помедлила, но все же вышла. Буквально через пять минут из номера появился и товарищ Даниэлян: перехватив портфель поудобнее, он с очень деловитым видом буквально пронесся мимо удивленной женщины, породив у той легкую тревогу.

— Сашенька, все хорошо?

— Более-менее. Я попросила этого… Товарища узнать, в какой город будут переводить наш детдом.

— В самом деле?

— Раз уж он помощник самого Калинина, то для него это дело пары-тройки звонков по телефону. Кстати, вот: еще и духи подарил.

Медленно опустив взгляд на стол, Липницкая увидела уже собранный спортивный пистолет с лежащими чуть наособицу магазинами, и еще две серебристо-белых фирменных коробочки. Упаковку американских шелковых чулок, и стопочку из десяти плиток…

— Саша, это что, швейцарский шоколад!?!

— У него не портфель, а какой-то склад. Интересный набор с собой носит, правда?

Чувствуя, что ничего не понимает, Галина присела возле женских сокровищ и сладостей, решительным тоном потребовав:

— Рассказывай!

Размеренно обтирающая каждый пальчик от оружейной грязи Александра спокойно напомнила:

— В прошлый раз вам мои объяснения не понравилось.

— Рассказывай уже!!!

— Хм?.. Общеизвестно, что товарищ Калинин покровительствует Большому театру и молодым балеринам. Некоторых он приглашает к себе на дачу «на чай» с ночевкой. Еще ему нравится, когда молодые грации пляшут перед ним на столе налегке, в одних лишь пуантах… По слухам, товарищ Сталин не очень доволен таким досугом, и даже стал иногда называть товарища Калинина «всероссийским козлом».

Побледнев, а потом и вообще посерев лицом, Липницкая ухватилась за край стола, разом поверив своей юной, но не по возрасту много знающей воспитаннице.

— Какой кошмар… Сашенька, надо что-то делать! Может, получится как-то обменять билеты и уехать уже сегодня? Я прямо сейчас поеду в кассы! Нет, он же может вернуться в мое отсутствие!.. Вот что: сейчас быстро собираемся и выходим, потом…

— Тише-тише-тише!

Поднявшись, девушка вытянула из своего багажа сумочку-аптечку и накапала перенервничавшей опекунше солидную дозу спиртовой настойки пустырника — благодаря чему Галину Ивановну понемногу начала отпускать хватка внутреннего напряжения.

— Хотя о развлечениях председателя ВЦИК знают все, кому не лень, но любая огласка для него все равно очень нежелательна. Просто поднимем небольшой шум, и все — его порученец сам убежит, да еще и виноват со всех сторон окажется. По нему же видно, что дурак с большим самомнением: никто и не удивится, что простейшее дело завалил.

— Ф-ф-фу-х!!! Саша, я с тобой с ума сойду. Если раньше не умру от разрыва сердца. Только я отошла от тех газетных подшивок и остальных твоих откровений, а тут это! Нет, лучше бы я поехала в Ташкент, и… Я не…

Ударная доза успокоительного мягко погрузила женщину в сон, благотворно подействовавший на ее нервную систему: продремав три часа и проснувшись ранним вечером, Галина Ивановна сходила с Сашей на ужин, который окончательно вернул ей душевное равновесие. Правда от новой небольшой дозы пустырника она не отказалась; и даже не стала спрашивать у лиловоглазой фельдшерицы, зачем та аккуратно мажет гостиничную мебель там и сям из пузырька с валериановыми каплями. Появление жизнерадостного (и крепко благоухающего хорошим коньяком) порученца тоже не смогло поколебать ее равнодушный настрой: с легкой полуулыбкой директриса наблюдала, как Георгий Семенович выгружает на стол очередную горку женской радости в виде американских шелковых колготок, тюбиков помады, молочного шоколада и новых упаковок французских духов.

— Все сделал. А! О твоей богадельне тоже узнал, красавица: уже в этом году в Ярославль поедете! На передержку, ха-ха-ха!!! Держи, я тут адрес черкнул.

Непринужденно развалившись на гостиничном стуле, порученец вдруг начал жаловаться на свое начальство. Чем дольше слушала взрослая женщина грязноватые откровения крепко выпившего чиновничка, тем сильнее «выдыхался» текущий по ее жилам пустырник: и кто знает, чем бы все в итоге закончилось, если бы не Александра. Встав, она сначала убрала со стола в свой чемодан все подношения, потом зачем-то приоткрыла дверь в номер, вернулась — и с обворожительной улыбкой влепила гостю звонкую пощечину, от которой тот легким перышком слетел на пол.

— Да как ты смеешь клеветать на товарища Калинина!!!

— Х-хэк…

Даниэлян (к слову, оказавшийся Гагиком Самвэловичем), и рад был бы что-то сказать в свое оправдание, но юная чемпионка с плавной ленцой пнула его в живот, и в прикрытой полувоенным френчем утробе что-то опасно забулькало.

— А ну-ка вон отсюда!

Вздернув взрослого мужика за шкирку на колени, блондиночка все с той же улыбкой легонько махнула рукой, вскрыв левую скулу порученца до самого мяса своими ухоженными ноготками:

— Я сказала — пошел вон!!! Или я всем расскажу, как ты порочил своим поведением партию! Сволочь!.. Тварь! Скотина!..

Взвыв, растерянный «клеветник» прижал к щеке ладонь, меж пальцев которой тут же начали просачиваться первые капли крови.

— У-ух! Бл-ох-ё!..

— Сам такой! Я сейчас милицию позову!!! Вон из номера!

Со своей кровати Липницкая наблюдала за всем так, словно сидела в первых рядах возле цирковой арены: увлеченно и с непроизвольно приоткрывшимся от удивления ртом.

— Пош-шел прочь! Вон, вон отсюда, животное!!!

С небольшой «помощью» тринадцатилетней провинциалки порученец наконец-то покинул негостеприимный номер, открыв дверь собственным лбом — и едва не зашибив подтянувшуюся на звуки скандала дежурную по этажу. Следом за ней в коридор вышло несколько жильцов из соседних номеров, с интересом уставившихся на убегающего на карачках по ковровой дорожке московского армянина в мятом френче.

— И подарки свои поганые забери. Н-на!

Получив пустым портфелем по загривку, порученец хоть и сунулся носом в дорожку, но не упал: подобрав кожаный снаряд и вздев себя на ноги, товарищ Даниэлян с нарастающей скоростью ссыпался вниз по лестнице, стремясь как можно быстрее покинуть гостиницу. Встревоженная дежурная, разрывающаяся между желанием немедленно позвонить начальству и все доложить — и необходимостью узнать хотя бы суть конфликта, подошла поближе и строгим голосом поинтересовалась:

— Это что такое сейчас было?! Девочка, за что ты его так?

Однако строгость пропала втуне: осмотрев работницу гостиницы, беловолосая девица сначала внятно и довольно обидно пробормотала:

— Сначала пускают сюда всяких подозрительных пьяниц, а потом еще и спрашивают… Развели тут бар-рдак!!!

И уже гораздо громче, так, чтобы услышали все «случайные прохожие» в коридоре, звонко и четко пояснила:

— За подлую клевету на товарища Калинина!

Доставив воспитанницу в Ковров и взяв с товарища Дегтярева клятвенное обещание присмотреть за беловолосой сироткой — директриса в тот же день отправилась в Ярославль, на место временного размещения минского детского дома номер четыре. Ну и заодно немного отдохнуть и восстановить душевное спокойствие, которое стараниями воспитанницы Морозовой заметно расшаталось и поистрепалось. Опять же, надо было передать внезапно образовавшиеся подарки Танечке Валеевой (еще недавно бывшей Белевской): и хотя у молодой жены сейчас как раз был «медовый месяц» совмещенный с отпуском, она с радостью согласилась приютить любимое начальство на пару дней. В итоге вышло на три: сначала Галина Ивановна вдумчиво проинспектировала здоровенные четырехэтажные корпуса нового детдома, в котором, похоже, собирались разместить всех минских сирот разом. Потом навестила городской РОНО, невзначай показав там свежие фотокарточки с Чемпионата СССР и заведя несколько полезных знакомств, благодаря которым и узнала, что таки да — первых маленьких жильцов в новострое ожидают уже в декабре. А если совсем конкретно, то ближе к новогодним каникулам. Не успела Липницкая переварить эту новость, как веселый молодожен потащил ее хвастаться новыми цехами своей швейно-скобяной артели — и как-то так вышло, что к концу затянувшегося осмотра ушлый снабженец и опытная директриса вовсю обсуждали будущую учебу и производственную практику девушек-сирот старшего возраста. Даже предварительно прикинули, что в итоге выйдет по деньгам в смысле стипендий юным швеям-мотористкам: вроде бы получалось очень даже неплохо, вполне на уровне работниц казенных швейных фабрик!.. Осмотр ярославских достопримечательностей (а их хватало), новое посещение стройки на месте детдома, знакомство с младшим братом и пожилыми родителями «молодого» Петра Исааковича — разумеется, после этого пришлось поучаствовать и в небольшом застолье…

В итоге, большую часть обратной поездки в Ковровженщина просто проспала — и если бы не просьба проводнице, то и вообще проехала бы мимо нужной станции. Но хоть отдохнула и набралась сил: правда город на Клязьме встретил ее мелким дождичком позднего августа, и пока директриса добралась до ведомственной гостиницы, она опять начала зевать. Даже мелькнула предательская мыслишка завалиться на чистую белую простынку, и добрать минуток двести сна, ибо дождик за окном шуршал так усыпляюще-спокойно… Собственно, Галина Ивановна уже стянула с себя влажный саржевый сарафан, и как никогда была близка к тому, чтобы пасть в объятия подушки — но когда она открыла дверцу платяного шкафа, намереваясь повесить на нее отяжелевшее платье, ей на ногу довольно болезненно приземлилась небольшая сумка из новенького темно-зеленого брезента.

— Ах ты ж!

Следом за беглянкой на свободу устремился еще пахнущий лаком прямоугольный чемоданчик из лакированной фанеры. Подхватив и раздраженно вдвинув его обратно, женщина наклонилась за сумкой, не заметив ее открытой застежки — и неприятно удивилась, когда на потертый коврик у ее ног звучно брякнулся кусок вороненой оружейной стали. А мог бы приземлиться рукоятью прямиком на ее ступню!

— Ну, Саша, погоди у меня…

Посомневавшись, товарищ Липницкая все же кинула звякнувшую каким-то металлом сумочку на стол. Затем словно дохлую крысу, двумя пальцами подняла пистолет и осторожно уложила его поверх брезента. Вытирая пальцы платком, невольно заинтересовалась завитками поблескивающей тусклым серебром надписи на боку этого… Гм, неожиданно красивого, и чуточку хищного стреляла с «зализанными» формами.

Чуть наособицу были указаны и фамили тех самых оружейников: Шпагин, Симонов и Дегтяревю, а на другой стороне затвора уже фабричным способом на вороненом металле было выдавлено:

Поразмыслив, она вытянула из платяного шкафа чемоданчик, открыла его и вздохнула, увидев очередную дарственную надпись от конструктора-оружейника Симонова на боку явно-боевого оружия:

— Ну да, чего еще можно было ожидать, не кукол же… Какая девочка, такие и игрушки.

Уже внимательнее оглядев короткую винтовку довольно странных очертаний, Галина Ивановна осторожно погладила дырчатый кожух на ребристом стволе с щелястым «набалдашником». Попутно отметив, что помимо принадлежностей для ухода за подарком, к нему приложили два рифленых магазина и отдельный футлярчик с обрезиненным оптическим прицелом и предохранительными крышечками. Ну да, залезла и полюбопытствовала, а что такого?! Недолго поломав голову над предназначением нескольких непонятных штуковин и длинной, толстой и зачем-то завороненой трубы с какой-то болтающихся внутри железячкой, опекунша захлопнула фанерный «чехол» и засунула его обратно в глубины шкафа. Наконец-то накинула на его дверцу свой помявшийся сарафан, села за стол, и недовольно задумалась: и чем же ей теперь заняться?

— Газеты, что ли, почитать?..

Меж тем, осознав, что сон ему не светит, организм решил зайти с другой стороны и тихо забурчал животом, предлагая уже что-нибудь в него закинуть. А то ведь, если день не спать, и всю ночь не есть — откуда силы-то возьмутся?!? Заворчав в ответ, Галина Ивановна припомнила, что вроде бы видела по пути булочную: выудила из чемодана нарядное празднично-выходное платье (единственное, оставшееся чистым), и как раз была в процессе его одевания, когда в дверном замке коротко проскрежетал ключ, и в комнату буквально ворвалась Александра.

— День добрый! О, вы уже знаете?

— Здравствуй, Саша. И о чем же я должна, по-твоему… Ой, фу!!!

Оценив мощный аромат сгоревшего пороха с «нотками» масляной гари и еще чего-то трудноразличимого-«технического», а затем разглядев вблизи испачканный грязью шевиотовый костюмчик девушки, директриса страдальчески нахмурилась и скомандовала:

— Фу-фу-фу! Так, грязнуля, быстро в душ!..

Блондиночка и без того уже подхватила в руки полотенце с «гигиеническим» несессером[21] и стопку чистых вещей — но скрыться за дверью от ценных указаний все равно не успела:

— И одежду свою замочи. С мылом!!!

Пока воспитанница плескалась под струями душа, Липницкая кое-как усмирила разбурчавшийся желудок и с радостью отвлеклась на пухлый конверт из толстой коричневой бумаги, лежащий на прикроватной тумбочке Александры. А так как он был не заклеен, она, конечно же, не удержалась и полюбопытствовала его содержимым. Обнаружив внутри полдюжины новых авторских свидетельств на какие-то железки, и что гораздо интереснее — три десятка фотокарточек, на которых Сашенька была запечатлена в разные моменты жизни. На одних изображениях она стреляла из винтовок и пистолетов, на других — солнечно смеялась, заражая хорошим настроением окружающих ее взрослых мужчин. Удачливый фотограф смог поймать момент, где она забавно хмурилась, нависнув с напильником в руках над какой-то блестящей деталькой; и еще один, где юная сиротка просто-таки ослепительно улыбалась, положив ладони на тонкий ствол какой-то карликовой пушки… Ровная надпись синими чернилами на обороте смогла пояснить далекой от любой военщины Галине, что эта штука вовсе и не пушка — а совсем даже «Крупнокалиберный пулемет Владимирова». Хотя следующая карточка, где хорошенькая блондиночка стояла на фоне знатно отперфорированной этим «КПВ» стальной плиты, заставляла сомневаться в том, что эта штуковина была всего лишь обычным пулеметом. Отметилась юная изобретательница и на фоне «ДШК»: очень эффектные кадры получились, ведь на них она садила в небо ярко-малиновыми, желтыми и зелеными трассерами… Сразу пять групповых фото подряд с мужчинами, в одном из которых директриса с некоторым трудом опознала весьма довольного жизнью товарища Дегтярева, держащего в руке шампур с сочными кусками жереного мяса; еще одна, где Александра сосредоточенно целилась куда-то из автомата с большим дисковым магазином. И наконец, четыре последние фотокарточки, где неугомонная сиротка сначала деловито вытачивает что-то на токарном станке, а затем это что-то умело фрезерует.

— Еще и это умеет? Вот ведь тихушница!

Несмотря на словесное возмущение, внутри Галина Ивановна была более чем довольна: успех воспитанницы, это ведь, отчасти, и ее успех. Вовремя разглядела, поддержала, создала необходимые условия для того, чтобы талант мог раскрыться и окрепнуть… Гм, таланты. Впрочем, в четвертом минском детдоме хватало и других одаренных девочек: сразу семеро довольно прилично рисовали и пели, дюжины полторы была готовыми швеями, у четырех старшеклассниц была нешуточная склонность к точным наукам… Да и те же подружки Сашеньки — ведь сто процентов пролезут вольнослушательницами на первый курс Медицинского техникума! И если по-прежнему будут так же усердны в учебе, то еще до официального совершеннолетия получат «взрослый» диплом и уверенность в завтрашнем дне.

— Уф-ф… Все, через пять минут буду готова!

Обратно в номер недавняя «хрюшка» вернулась, заканчивая расчесывать влажную гриву молочно-белых волос: плюхнувшись на свою кровать, подтянула разложенное на подушке сатиновое платье и продолжила прерванный водными процедурами разговор:

— Так вам уже передали приглашение на сегодняшнее мероприятие в заводской столовой?

Тряхнув головой (опять сбила с мыслей, интриганка малолетняя!), Липницкая ворчливо уточнила:

— Какое мероприятие?

— Товарищам Дегтяреву, Шпагину и Владимирову три дня назад в Кремле вручили Сталинские премии и ордена Трудового Красного знамени — вот они и делятся радостью с коллегами. И сам завод вроде как отмечает одно непонятное достижение.

— В каком смысле непонятное?..

Заговорщицки оглянувшись (заинтригованная Галина Ивановна тут же насторожилась), девица пересела поближе и тихо разгласила Важную государственную тайну:

— Он досрочно выполнил государственный производственный план, сдав военной приемке пятитысячный экземпляр «ДШК»! В связи с чем, директору и главному технологу — премии с благодарностями, наиболее отличившимся работникам ценные подарки, а заводу двухкратное увеличение плана.

— Н-да, и в самом деле, с одной стороны хорошо, а вот с другой, как бы и не очень… Гхм. Но мы-то здесь каким боком?

— Так нас все три именинника разом пригласили! А вас вообще сказали прямо-таки обязательно доставить: будут с вами серьезно разговаривать.

Женщина тут же насторожилась:

— Это о чем же?

— Сначала хотят поблагодарить за французские духи для своих жен. Потом уговорить, чтобы меня в следующем году из Минска к ним в Ковров перевести. У них тут техническое училище есть, для оружейников; ну и вообще, чтобы поближе была.

— Подожди, но ты же в нашем Медтехе уже лекции слушаешь?.. И в Политехническом институте с сентября… За тебя же сам товарищ Пономаренко похлопотал!

— Я им так и сказала, что уже учусь: но Василий Алексеевич утверждает, что на Электротехническом факультете я только зря время теряю. Его вот-вот директором Ковровского оружейного завода назначат, так что Дегтярев обещает мне просто райские условия: на время обучения в техучилище — отдельную комнату для проживания и персональный кульман вместе с ученической ставкой в конструкторском бюро.

Наконец-то разглядев смеющийся взгляд воспитанницы, Липницкая длинно выдохнула, выпуская из груди набранный для возмущенной фразы воздух, и обманчиво-ласковым тоном констатировала:

— Я ведь тебе почти поверила!..

Выудив из прикроватной тумбочки пару белых цилиндриков и большую черную бабочку из нефрита, Саша искренне удивилась:

— А почему вы думаете, что я солгала?

Поглядев на юную блонду, сноровисто превращающую начавшую пушиться гриву в красивую прическу, Галина Ивановна задумалась: а ведь действительно, за то время, что она знала девочку — та или отмалчивалась, или говорила только правду. Впрочем, порой от этого было только хуже: ведь неполная правда обманывает куда лучше самой злостной лжи. С другой стороны, конкретно к ней Сашенька относилась хорошо… Собственно, из всего персонала детского дома она выделяла только ее и свою воспитательницу, так что выходило так, что директриса все же услышала чистую правду. Которая ей сразу не понравилась: отличницы в учебе и на курсах ОСОАВИАХИМ, лично знакомые в первым секретарем ВКП (б) Белоруссии, золотые медалистки и мастера спорта в свои неполные четырнадцать лет по итогам всесоюзного Чемпионата — нет уж, такие умницы нужны ей самой!!!

— Никаких переводов до твоего совершеннолетия! Спокойно отучишься, получишь диплом о высшем образовании — а потом можешь хоть танки конструировать.

Защелкнув малые клипсы-цилиндрики из белого нефрита на тонких прядках, и перекинув их назад, девица в несколько движений увязала ими основную гриву возле шеи и активно закивала:

— Вот-вот, вы так все Василию Алексеевичу и скажите. А то мне самой ему отказывать неудобно.

— Н-да? Кстати, а в честь чего его назначат директором? Хотя да, лауреат Сталинской премии… Гм. А куда уйдет нынешний?

— «ДШК» сразу на десяти машиностроительных заводах делают: вот на какой-нибудь из них и переведут. Или сразу в наркомат вооружений «поднимут», и будет уже оттуда помогать Владимирову налаживать производство его пулемета на Урале. По «КПВ» такие планы спустили, что прямо ой-ой!..

Заковав хвост своей гривы в зубастый замок увесистой заколки-клипсы из черного нефрита, девушка поднялась и огладила платье, расправляя его на боках. Крутнулась — да так, что подол взлетел выше бедер, затем пошла к окну, где глянула сквозь покрытое каплями дождевой влаги стекло на пустую дорогу и присела на подоконник:

— Странно: обычно премии и ордена вручает товарищ Калинин, но мне рассказали, что в этот раз церемонию награждения провел товарищ Ворошилов.

Расправляющая пышный бант на груди своего парадно-выходного платья, Галина Ивановна тут же потеряла интерес к своему отражению в настенном зеркале и развернулась к воспитаннице с молчаливым вопросом.

— По слухам, Михаил Иванович приболел сердцем от хронического переутомления, и теперь на санаторном лечении в Крыму. Настоящие большевики, они такие: горят на работе, не жалея себя ради блага трудового народа.

Едва заметно кивнув, черноволосая модница плавно повернулась обратно, продолжив поправлять какие-то только ей одной видимые недостатки. Однако, заметив в отражении, как со стола убирают сумку с травмоопасным предметом (особенно для ее ног!), и припомнив интересные надписи на его темно-серых боках, женщина с любопытством поинтересовалась:

— А почему «ПМ»? В смысле, это какая-то военная аббревиатура?

— Ну да. Сначала хотели «Кленом» назвать, потом передумали и решили…

С улицы донесся гнусавый звук автомобильного клаксона: оборвав фразу и поглядев в окно, блондиночка направилась на выход, ловко подцепив на указательный пальчик ключ от номера с грушевидным брелком-подвеской. Осторожно спускаясь по лестнице с вытертыми деревянными ступеньками, директриса припомнила один момент из недавней московской истории и тихо поинтересовалась:

— Ты меня тогда в гостинице попросила дать поговорить наедине с этим противным армянином Даниэляном. Если не секрет, что ты ему сказала? Никак из головы не выходит, какой он довольный тогда вышел.

С недовольной миной поправляя явно мешающие (вернее, еще не совсем привычные) новые серьги с капельками граненых аметистов, юная девица спокойно ответила:

— Сказала, что все поняла и сделаю как надо.

Галина Ивановна молчала до тех пор, пока темно-синий заводской «Бьюик» не отъехал от заводской же гостиницы — и только после этого на грани слышимости едва заметно усмехнулась:

— И ведь не обманула!..

Большую часть обратного путешествия в Минск товарищ Липницкая вновь продремала, отходя от гостеприимства ковровских заводчан вообще, и сразу трех лауреатов Сталинской премии в частности. Всего за один вечер ей наговорили столько комплиментов, что она даже перестала их запоминать и различать — какие предназначались ей как директору детского дома, в котором выросла такая талантливая воспитанница, а какие лично ей, как красивой женщине. Впрочем… Вот те, вторые, все же запоминались получше. Да и воспринимались как-то приятнее. Хотя на крымское вино и шампанское так налегать все же не стоило: вроде бы не на пустой желудок все это употреблялось, а вот поди же ты! Наверняка сказалось и то, что женский организм еще не вполне пришел в себя от ярославских домашних наливочек. Еще Галина Ивановна никак не могла вспомнить, когда и каким образом она умудрилась обменять билеты их обычных лежаков-плацкарт на роскошное двухместное купе в спальном вагоне первого класса. Причем ведь и денегв кошельке совсем не убавилось! Сонная (тоже отсыпалась впрок, как сурок) Сашенька тоже не смогла что-то пояснить, как и предупредительная проводница — заглянувшая на утро с бутылочкой «Боржоми» и поведавшая, что с ее стороны все оформлено как надо.

Меж тем, пока женщина и ее воспитанница пересекали просторы необъятной Родины, в мире случилось одно неоднозначное событие, которое поначалу осталось… Ну, скажем так: его заметили, но истинных масштабов не оценили. Да, Липницкой по возвращении в родной город несколько раз говорили что-то вроде: «слышала, Троцкий умер?», на что она неизменно кивала и озвучивала все положенные слова об известном враге советской власти — но честно говоря, ей было откровенно не до этого. Потому что на следующий день после ее выхода на работу, в руководимом ей детском доме случилось неожиданное пришествие первого секретаря БССР товарища Пономаренко, и за те полчаса, пока видный партиец «гонял чаи» с ней и Александрой, женщина от волнения (ничего же не подготовили!!!) едва не поседела обратно. К ее счастью, вновь инспектировать приют для сирот Пантелеймон Кондратьевич не захотел, возжелав вместо этого немного прогуляться в компании юной чемпионки по дорожкам вокруг детдома. О чем они там тихо разговаривали, Галина Ивановна не знала — но обоснованно подозревала, что Саша делилась своими впечатлениями от близкого общения с товарищем Калининым. Во всяком случае, «хозяин» Белоруссии уехал весьма довольным, что немедля отозвалось потоком небольших, но очень приятных неожиданностей. Супруга директрисы внезапно повысили в должности; старшему сыну с женой выдали ордер на отдельную и восхитительно-большую комнату в очень приличном доме; кардинально обновили и разнообразили вещевые фонды в ее детдоме, отчего воспитанники и воспитанницы стали напоминать обычных минских школьников. Самой Липницкой к «плановой» премии за достигнутые успехи без особой огласки выдали еще одну — уже знакомым дорогим дамским нижним бельем, косметикой, обувью и качественным драпом на пошив женского пальто. Про то, как поменялось отношение начальства в РОНО, даже и говорить не приходилось: им ведь тоже «обломилось» разных щедрот из особых наградных фондов Минского обкома! Единственно, момент заслуженного триумфа немного подпортила вернувшаяся из отпуска старшая воспитательница Валеева: характерные изменения в ее фигуре молчаливо свидетельствовали о том, что муж Танечку любит довольно-таки страстно и отнюдь не платонически — так что в положенный срок в их семье состоится маленькое крикливое прибавление. Пришлось срочно озаботиться кадровым вопросом, но момент был упущен (сентябрь на дворе, все выпускницы педучилища уже распределены!), так что воссоединение «раненой на любовных фронтах» воспитательницы с законным супругом откладывалось на неопределенный срок. Потом начался завоз картошки и прочих корнеплодов в овощехранилище; затем запускали-подключали отопление, попутно ликвидируя тут и там мелкие протечки — ну и принимали новых малолетних сирот, взамен выбывших по возрасту, или перешедших на постоянное жительство в общежития учебных заведений…

Одним словом, привычный сентябрьский дурдом. Меж тем, газеты все чаще начали напоминать своим читателям про скончавшегося в далекой Мексике Льва Давыдовича Бронштейна — ну и вообще, ненавязчиво напоминать людям о его бурной и весьма неоднозначной жизни. Хотя, журналистам особо стараться нужды и не было: в СССР еще не успели позабыть, как всего пятнадцать лет назад покойного величали «Лев Революции». Гм, хотя в те же года сам товарищ Ленин в пылу полемики запросто называл соратника по делу революции «Иудушкой» — а если дискуссия принимала совсем уж острую форму, то и «жуликом, мерзавцем и просто дрянью!». После изгнания из Советской России основатель и идеолог отдельного направления в марксизме некоторое время пытался вернуться на ее политический олимп, яростно клеймил и обличал, печатал в газетах пламенные статьи и ездил по миру… А года два назад как-то подозрительно резко взял и угомонился, засев в своем мексиканском поместье. В коем так же тихо и умер в одну из ночей, от внезапного приступа разыгравшейся бронхиальной астмы. Казалось бы: ну умер и умер, помянули и забыли — ан нет! Всего через несколько недель после его скромных похорон, в редакции крупнейших газет Германии, Франции, США и СССР пришли посылки — в которых находились нотариально заверенные копии мемуаров Троцкого, претенциозно озаглавленных «Моя жизнь и борьба». Содержание трудов Льва Давидовича недолго оставалось неизвестным, потому как вызвало цепную реакцию политических скандалов и громких заявлений: тот же одиозный рейхсканцлер Третьего рейха Адольф Гитлер даже поначалу усмотрел в этом названии наглый плагиат названия собственной программной книги — но ознакомившись с воспоминаниями пламенного революционера, распорядился издать их как можно быстрее и без каких-либо купюр. Дело оказалось в том, что на страницах своего шедеврального труда товарищ Троцкий очень подробно описывал, как он пришел в революцию: повествование начиналось с тысяча восемьсот девяносто пятого года и обрывалось на середине тысяча девятьсот двадцать четвертого. В принципе, обычные мемуары очередного видного большевика — но от других похожих произведений сей многостраничный труд отличался тем, что его автор тщательно перечислял все те персоналии, кто финансово и политически поддерживал дело развала и падения сначала Российской империи, а затем и Второго рейха. Кто, как и когда, через кого шли транши, кто распределял «вспомоществования на правое дело» — ну и так далее. Фактура была просто убойная! Так же Лев Давыдович раскрывал, в чьих интересах он проталкивал различные концессии, соглашения и контракты; кто из советских вождей двадцатых годов ему в этом усердно помогал, и на какие именные и номерные счета конкретных банков уходила «благодарность» заграничных друзей неистового «Льва Революции»… Везде почему-то фигурировали довольно известные фамилии английских, французских, шведских и американских финансистов, и некоторых видных политиков того времени. Более того, отборной грязью и дерьмом окатило даже династию Виндзоров: покойный правдоруб весьма откровенно поведал, как те сначала хорошо вложились в раздувание революционного пожара у союзника по Антанте, а затем изрядно поживились на его гибели, заодно неплохо ободрав на различные активы и ценности родственных им Романовых.

Каждая из стран, куда попали копии прижизненной рукописи, нашла в ней что-то свое: в той же Франции на англосаксов сильно обиделись, узнав, что те, оказывается, давно и последовательно работали на ослабление Третьей республики — попутно финансируя германскую промышленность и постепенно прибирая ту к рукам. В Германии негодовали из-за того, что это именно островитяне были виновниками и основными разжигателями Первой мировой войны — прокатившейся разрушительной волной по всей Европе, и принесшей самим европейцам бесчисленные бедствия и миллионные жертвы. Если верить Троцкому (а писал он крайне убедительно), то немцы получались всего лишь жертвами хитроумной подлости англичан, которые сначала серией продуманных провокаций подвели ненавистных им тевтонов к порогу войны, а потом успешно спровоцировали начало всемирной бойни. Пользуясь случаем, из своей нидерландской усадьбы напомнил о себе кайзер Вильгельм Второй, разразившейся большой статьей на тему того, что «победа тогда была очень близка, но меня все предали!» — и тоже обвинивший во всех возможных грехах проклятых лимонников.

В США поначалу было тихо: да, они знатно поживились на Первой мировой, но ведь вели дела честно, всего лишь торгуя сразу со всеми и предоставляя кредиты на военные закупки — а кому это не нравилось, мог бы воевать на свои! Так бы все и заглохло через, но не использовать такой удобный компромат в политической борьбе… Это было практически невозможно, и вскоре тему «за что воевали в Европе простые американские парни?!» уже увлеченно обсасывали во всех газетах Нового Света. Что интересно, мнением собственно англичан касательно откровений Троцкого почти никто не интересовался: к тому же, у лимонников своих проблем было по горло — нашедшие «настоящего виновника» своего молниеносного разгрома французы после недолгих колебаний присоединились к авианалетам на Туманный Альбион. Не просто так, конечно: правительство Петена получило в обмен на стабильный поток «добровольцев» определенные преференции и послабления — а рейхсмаршал Геринг экипажи и пилотов на доставшиеся в качестве трофеев полторы тысячи французских истребителей и бомбардировщиков, что тут же положительно сказалось на частоте «визитов» через Ла-Манш. Еще активнее начали работать подводные лодки адмирала Дёница, топя любую лоханку, плывущую к берегам Великобритании; кроме фугасных авиабомб на английские города начали падать «зажигалки» с белым фосфором…

Что же касается СССР, то состоялось закрытое заседание Политбюро, одним из итогов которого было решение немного сдвинуть по срокам уже назначенный открытый судебный процесс над польскими военными преступниками. Целый год на присоединенных землях Западной Белоруссии и прочих бывших польских землях НКВД выискивало и отлавливало виновных в гибели десятков тысяч советских военнопленных, которые умерли от голода, холода и болезней в польских концентрационных лагерях; неплохо помогли и немцы, охотно арестовавшие и выдавшие подозреваемых на своей половине бывшей Польши. Сотни допросов, множество экспертиз, большое количество «железобетонных» доказательств и чистосердечных признательных показаний… Но процесс, как и обвиняемые, могли подождать (тем более последних «хранили» в теплых камерах с двухразовым питанием) — а вот «горячие» новости нет. Так что центральным газетам не просто разрешили, а прямо предписали опубликовать часть мемуаров наконец-то сдохнувшего «Иудушки». В основном касающуюся морального облика его уже расстрелянных или отправленных в лагеря сторонников: как подтверждение правильности нового курса Партии, и конечно же — гениальной прозорливости ее нынешних вождей. Так как рукопись была большая и печатали ее по частям, то почти весь сентябрь прошел для читающего населения в ожидании все новых и новых выпусков центральных газет: страна бурлила, обсуждала и горячо осуждала проклятых троцкистов и их наконец-то сдохшего вождя… Ну и еще немножко злорадствовала усилившимся бомбардировкам Великобритании: потому как граждане Страны Советов еще не успели позабыть ни лихолетья Гражданской войны, ни жестокости иностранных интервентов. Вот теперь англичанам ответочка и прилетела за всех повешенных-расстрелянных, бессудно замученных и начисто ограбленных ими в России: а говорят, нет в мире справедливости? Есть, родимая, есть…

Октябрь сорокового года в Минске начался с легкого дождя, постепенно истончившегося в холодную противную морось. Временами она уходила дальше в поля, и из прорех в тучах над городом тут же выглядывало осеннее солнце — уже не такое жаркое, как минувшим летом, но все еще теплое и дружелюбное. Час-два, и небо начинало хмуриться вновь, подпитываемое белесым дымком из домовых печных труб и подпираемое мощными столбами дыма из всех четырех высоченных труб минской ТЭЦ…

Тук-тук-тук!

До подвального жилища нелюдимого сапожника Ефима непогода почти не доставала, оседая тонкой пленкой воды на стенах верхних этажей; но в любом случае, жаркое дыхание растопленной печки-булерьянки вот уже неделю подряд надежно выжигало любую возможную слякоть и плесень из самых дальних углов ярко освещенной мастерской. Самого хозяина в помещении не было — отошел по делам, зато за верстаком работала его юная ученица, уверенно собирающая из фигурных кусков черной хромовой кожи будущий верх женских зимних полусапожек.

Тук-тук-тук!

Небольшой сквознячок колебал полупрозрачный огонек спиртовой горелки, на которой тихонечко исходил парком небольшой котелок с закопчеными боками. С угловой полки бубнил что-то бравурное небольшой репродуктор, который держали не столько ради новостей, сколько как точные звуковые часы и отчасти утренний будильник… Внезапно, тихий уют мастерской нарушил сильный удар чего-то тяжелого во входную дверь: массивная створка с честью выдержала это испытание, чего не скажешь о человеке, что подскользнулся на ступеньках и въехал в нее плечом и головой. Из-за толстого дерева раздались глухие чертыхания, затем какая-то возня, и наконец по-очередно щелкнули замки — впуская в теплое помещение порыв уличного ветра, напитанный запахами прелой осенней листвы и влажноватой уличной свежести. Вместе со сквозняком, бесцеремонно рапахнувшим пошире дверцу оконной форточки, в мастерскую вступил и ее хозяин, причем сделал он это три раза подряд — ибо явился не один, а в компании грубовато сваренной тележки на двух колесиках. Не пустой, естественно: четыре крепко сколоченных посыльных ящика с почтовыми штемпелями, поверх коих была привязана сумка с продуктами. Вот мужчина и тягал весь этот груз с подъездного крылечка в свое жилье, попутно раздеваясь-избавляясь сначала от кепки, затем от куртки-дождевика, ну а в последний заход с явным облегчением скинул и чуть отсыревший пиджак.

— Погода мерзкая…

Сменив сапоги на теплые домашние тапки из обрезков овчины, Ефим Акимович небрежным пинком сдвинул с прохода один из ящичков, умылся, и проинспектировав чайник, поставил его на огонь. Подумал, затем присел за верстак по-соседству с беляночкой да и начал отдирать старые подметки с поношенных, но еще крепких сапогов. За всю свою жизнь «медвежатнику» еще не попадалось людей, с которыми было бы так же хорошо молчать на двоих, как с его ученицей: и честно говоря, он все больше и больше начинал ценить такие вот моменты. Пока чайник кряхтел и пыхтел, готовясь забурлить крутым кипятком, в умелых руках мастера подметки уступили напору клещей — девушка же, как раз успела закончить с заготовкой-подготовкой верха будущих полусапожек и начала раскладывать на куске тонкой кожи перчаточные лекала.

— Тебе твоей травы заварить, или чайковского прогонишь?

Мимолетно улыбнувшись, девушка подтвердила:

— Чай.

Чуть позже, когда они уселись за обеденным (и много каким еще) столом и ученица начала инспектировать содержимое большого газетного кулька со свежими пончиками, наставник недовольно проворчал:

— Слушай, где ты находишь таких недоумков? Я за жизнь много чудиков повидал, но сегодняшний проводник… Пока твою посылку с него вытряхал, он раз десять переспросил, кто я такой и чего мне надо, да еще по ходу пьесы два раза навернулся. Глаза какие-то мутные… Никак на марафете сидит?

Размешивая темно-красную заварку, девушка легко пожала плечами:

— Главное, что дело свое сделал хорошо. К тому же, всего через полчаса он тебя напрочь забудет, и хоть пытай его — не вспомнит.

— Да? Хм, ну…

После воркутинских курортов «медвежатник» тоже начал считать, что осторожности слишком много не бывает, так что настроение его резко улучшилось, и захотелось «поскрипеть мозгой», узнавая что-нибудь новое и необычное.

— Александра, скажи на милость, если это конечно не тайна. Вот красота твоя: она природная, от матушки-батюшки — или от ведовства-волховства?

Аккуратно расправляясь с еще теплой выпечкой, блондиночка удивленно вскинула бровки и задумалась, явно подбирая слова. Отвечать же вообще начала, лишь расправившись с третьим пончиком и сделав пару глотков ароматного пуэра:

— У каждого человека есть то, что составляет его суть и личность. Чем сильнее его… Душа и Узор, тем это заметнее: их связь с телом исподволь изменяет плоть, понуждая ту хоть как-то соответствовать духовному наполнению. Это нельзя как-то отменить, или хотя бы изменить… Вернее, мне просто неизвестно, как это сделать без вреда для себя. Можно сказать, что это своего рода печать: ну или сама природа человеческая так отмечает тех, кто идет путем самосовершенствования.

Помолчав и попытавшись уложить в памяти как всегда честный, но все равно по-большей части непонятный ответ, Ефим признался:

— У меня порой от твоих ответов ум за разум заходит.

— Так не спрашивай.

— Пф! Любопытство вперед меня родилось!..

Вытирая пальчики чистым полотенцем, лиловоглазая волховка (за меньшее ее сапожник уже и не держал) довольно мило улыбнулась, и вместе с недопитым чаем вернулась обратно к перчаточным лекалам. И уже оттуда довольно-таки равнодушно заметила:

— Я узнала про твоих родичей.

Мужчина тут же забыл про недоеденную сардину во вскрытой консервной банке, промахнувшись ложкой мимо последнего куска.

— В моем пальто, во внутреннем кармане лежат две справки — возьми.

В процессе добычи документов с вожделенными сведениями, одна из посылок вновь удостоилась крепкого мужского пинка. Вернувшись за стол, «медвежатник» сначала просто положил сложенные вчертверо листы казенной бумаги перед собой, затем тщательно обтер руки и жирные от масла губы — и только после этого подрагивающими от нетерпения пальцами развернул первый документ, мимолетно удивившись нквдэшному штампику в его правом верхнем углу.

— Звонникова Глафира Акимовна, год рождения… Да, помню, батя тогда на радостях крепко поддал. В Горьком[22] живет, надо же — а я ведь бывал там пару разов?.. Образованная, ишь ты! Замужем, два сына и дочь… Супружник сидит, значит? И статья-то пятьдесят восьмая[23]: он что у нее, «политик»? Или «контрик»[24]?

— Нет, обычный дурак. Пришел на работу с сильного похмелья, и сунул ломик в крыльчатку электромотора своего станка: думал, пока его ремонтируют, отоспится. Во время разбирательства выступил без ума, да и не по делу — в итоге, приговорили к трем годам лагерей по статье пятьдесят восемь дробь семь.

— Промышленный саботаж? Н-да, повезло придури, всего «трешкой» отделался: сейчас бы на пятерочку присел.

Вздохнув, бывший сиделец (хоть и попался всего раз, да Воркутлаг десяток обычных тюремных «университетов» заменяет) еще бережней прежнего сложил справку по сестре и перешел к личности двоюродного брата. Который тоже был женат, имел трех оболтусов мал-мала меньше и двух уже вполне взрослых девок на выданье — и проживал все в том же Горьком. Вернее, бывал там наездами, потому как уже второй год трудился вахтовым методом в Амурском леспромхозе номер семь, каким-то там плотником-монтажником приготовительного участка.

— Чудны дела твои, Господи. Люди с таежных лесоповалов всеми правдами-неправдами ломятся на легкие работы, или вовсе на волю бегут — а Ванька сам вольнонаемным в эту пахоту пошел. Он часом, головой не того?

Закончившая обводить тонким мелком контуры лекал, блондиночка подхватила бритвенно-острый резачок и рассеянно подтвердила:

— Не того, Ефим Акимович, не того. Ты просто не представляешь, сколько нового жилья вдоль всего Транссиба уже построено, и сколько все еще строится: брат твой крупноблочные дома-«кировки» помогает собирать, и хорошие деньги на том зарабатывает. Ему ведь не только свою семью надо содержать, но и сестры двоюродной.

Потемнев лицом, мастер-обувщик пару раз сжал-разжал кулаки и о чем-то задумался.

— Дело твое, конечно: но если опять попадешься, то родичей уже не увидишь.

Не сразу соотнеся сказанные нежным девичьим голоском слова со своими мыслями, «медвежатник» сначала уставился на волховку непонимающим взглядом, который затем постепенно изменился на подозрительный и даже возмущенный.

— Не читаю я мыслей: у тебя на лице все было написано. Очень крупными буквами.

— Прям написано!

Сложив второй «доку́мент» и определив обе наркоматовские справки во внутренний карман безрукавки-душегрейки, мужчина задумчиво уперся взглядом в пальцы на правой руке. Коротковатые и толстоватые для вора его профессии, покрытые короткой щетинкой волос, но главное — с едва заметно темнеющими сквозь кожу контурами набитых когда-то блатных «перстней». Бледные-бледные, словно выцветшие на ярком солнце. Как, впрочем, и другие наколки на предплечьях и торсе. Еще месяца два, и даже самый тщательный осмотр не найдет на его теле «особых примет», свидетельствующих о славном криминальном прошлом…

— Я тогда, в тридцать четвертом, просто доверился гнилому человеку. Если бы не он, по сию пору не знал бы вкуса тюремной баланды!

Маленький резачок ловко гулял по телячьей коже, раз за разом отделяя от целого куска заготовки на пять комплектов будущих перчаток. Женских, конечно.

— К слову: тебя уже два раза проверяли в паспортном отделе — и оба раза из Сибири приходили архивные выписки о твоей работе на тамошних золотых приисках. И ревматизм твой, оказывается, честно заработан в холодной воде и зимних бараках — а не на стылых ветрах Воркуты. Как ты это устроил?

Звучно хмыкнув, Ефим чуток поразмыслил, да и достал из-под стола едва початую бутылку водки. Налил себе треть стакана, потом плеснул во второй, накрыв его кусочком черного хлеба: подхватил посудину, опрокинул в рот…

— Это все наставник мой, Чепик, царствие ему небесное. Он по молодости с несколькими марвихерами[25] дела крутил — даже вместе по заграницам гастролировали, и всегда по липовым паспортам. А свою настоящую книжку он наособицу хранил, и мне завещал то же. Я в начале тридцатых на паровозе много катался, довелось в Минусинске сойтись с одним учетчиком на Витимских приисках — ну и сдал ему в аренду свой доку́мент. Кто уж там под моей фамилией с промывочным лотком по ручьям шарился, мне неведомо, но биографию мне сделал хорошую: со всех сторон трудовой человек! Н-да.

Подумав, специалист по вскрытию сейфов налил себе еще «Особой» и медленно выцедил, занюхав тонким ломтиком хлеба.

— А ты разве сама не могла это узнать?

Размечая на отрезе ткани перчаточный подклад, юная мастерица согласилась:

— Могла. Но в ноосфере… Гм. Представь себе гигантскую библиотеку знаний, в которой все «книги» перемешаны и расставлены по полкам без какой-либо системы. И сначала надо найти-отсеять из множества похожих знаний именно то, что тебе нужно; затем правильно «прочитать» — причем все эти действия требуют немалых усилий и спокойной обстановки. Ну и наконец, надо еще верно истолковать-понять то, что ты смог узнать таким образом.

— Надо же, как у вас всё сложно… Да, напрямки спросить куда быстрей и проще.

Покосившись на бутылку, Ефим прислушался к себе, и убрал ее обратно в стол.

— Значит, советуешь мне к прежним делам не возвращаться?

— А ты разве хочешь?

Хмыкнув, мужчина поскреб щетину на подбородке, ловя ускользающую мысль. И ведь поймал!

— Не хочу, но сама же сказала про Глашу… И что там насчет — не увижу больше никого?

Убрав все перчаточные лекала обратно на полочку, Александра подхватила большие ножницы по коже и примерилась ими к ткани:

— В мае тридцать восьмого года на закрытом совещании СНК СССР было принято несколько постановлений. После чего НКВД начал готовить новые лагеря на Дальнем Востоке, в Воркуте и Казахстане к приему дополнительного контингента. В этом году вся подготовка была завершена, после чего последовал Указ от четвертого августа, об усилении ответственности за уголовные преступления. Теперь все «воры законные», грабители, убийцы-рецидивисты и вообще осужденные по тяжелым статьям будут направляться только в эти лагеря особого назначения для трудового перевоспитания — то есть для тяжелых работ по валке леса, угледобычи, земляных работ… Обратно никто из них уже не выйдет, разве что перековавшиеся ударники коммунистического труда: для них предусмотрено свободное проживание в спецпоселениях на Камчатке и Сахалине.

— А если блатной «цвет» и «полуцвет» не захочет махать кайлом?

— Ну уж миллион патронов Родина для них найдет — тем более что конвойные войска уже второй год набирают из монголов и калмыков. Этим проще раз выстрелить и забыть, чем кого-то уговаривать поработать.

Медленно и осторожно орудуя монструозными ножницами, белокурая ученица продолжила знакомить «медвежатника» с новыми веяниями в госполитике СССР.

— На основании постановлений все того же закрытого совещания СНК, осужденных по бытовым преступлениям и тех «литерных»[26], кто сможет уговорить приехать свои семьи — будут переводить на бесконвойное проживание в специальных поселениях, на условиях полного самообеспечения. Если по-простому, то будут заселять «бытовиками» Сибирь и Дальний Восток. На освобождающиеся места в лагерных бараках начнут забирать закоренелых рецидивистов с воли, ориентируясь на имеющиеся у милиции дела оперативного учета.

— Хорошо взялись. Мне рассказывали, в тридцать шестом и тридцать седьмом с десяток лагерей вообще расстреляли полным составом.

— Тогда просто освобождали место для осужденных в ежовских «чистках» Пока был мир, блатных терпели, и даже использовали, чтобы давить на «политических».

Собрав все вырезки и заготовки, Саша разложила их на «своей» полочке, смахнула в мусорное ведро обрезки, и пошла мыть руки.

— Уголовники ничего не производят, вред от них перевешивает любую возможную пользу: и даже в лагерях и тюрьмах надо кормить, одевать, охранять, лечить. Дело идет к большой и тяжелой войне с Германией, и тратить необходимые для победы ресурсы на обеспечение почти миллиона профессиональных паразитов…

Ефим Акимович внимательно слушал — и вот этот ответ очень даже хорошо укладывался вдоль его извилин. Меж тем, девушка покопалась в одном из шкафов и вернулась с тройкой пузырьков, из которых начала подливать что-то тягучее и приятно пахнущее в стоящий на спиртовке котелок. Принюхавшись, мужчина чуточку опасливо уточнил:

— Лекарство?

— Крем для кожи.

— Пф-ф… Ну, тоже дело.

Выпив за покойного наставника-«медвежатника» его поминальный стакан и зажевав корочкой начавшего черстветь хлеба, законопослушный ныне мастер-обувщик вздохнул:

— Н-да, неприятные перспективы ты нарисовала, Александра. Воры так просто в «мужики» не пойдут, большая буза будет.

— Потому и конвойные войска калмыками с монголами усилили. А для особо идейных и упертых «законников» уже два года работает Будёновский особлаг в Казахстане, где для Академии Наук СССР[27] добывают руду одного редкого металла. Очень ядовитую: месяца за четыре такой работы без защитных средств человек просто начинает гнить заживо. Еще в Норильске начали большое строительство, на реке Вилюй, рядом с рекой Зеей… Это почти же самое, что и Ледяной ад, только из Дальстроя бежать почти невозможно, а в новых местах… Ну, кому-то из бегунков наверняка повезет.

Вылив в свою бурду третий пузырек целиком и хорошенько все перемешав, беловолосая травница погасила спиртовку и накрыла варево крышкой. Но отдыхать от трудов праведных не стала, вместо этого с обидной легкостью подхватив один из почтовых ящиков и бухнув его на верстак.

Скр-р-крак!

Вытягивая сапожными клещами один гвоздь за другим, Саша мимоходом осведомилась:

— Когда в Горький собираешься?

— На следующей неделе. Денег подсоберу, гостинцев…

— И как ты объяснишь свое появление? Покажешь нквдэшную справку со штампом «Для служебного пользования»?..

Вновь поскребя щетину на лице, Ефим деловито поинтересовался:

— Что предлагаешь?

— В документах указан адрес детского дома, где их вырастили. Пошли письмо или телеграмму, объясни свой интерес — а когда придет ответ, уже с полным на то основанием поедешь в Горький. Кстати, и полушубок захвати, а то место занимает — подаришь какой из племянниц.

Поглядев на вторую самостоятельную работу ученицы (первую она два раза подряд запорола и в итоге разобрала), наставник удивился:

— Разве не для себя шила?

Кра-ак!

Сдернув крышку, девушка заглянула внутрь и недовольно сдула упавшую на глаза прядку:

— Мне такое носить нельзя. И так в спину шипят…

Понимающе хмыкнув, сапожник с интересом осмотрел появившиеся из посылки три бутылки какого-то иностранного пойла. Судя по мелькнувшему на нежном девичьем лице удивлению, это была сюрпризом и для нее: далее на верстак одна за другой легли семь пачек червонцев-«десяток», рядом с которыми на дерево внезапно встала круглая малахитовая шкатулочка с мятными леденцами внутри. Затем свет увидела новенькая, но уже основательно исписанная тетрадь на сорок восемь листов; брякнувший какими-то камешками кисет из-под махорки, записная книжка с потертой обложкой. Еще три пачки купюр, на сей раз пятирублевок, потемневшее от времени столовое серебро и комки газет, которыми перекладывали все это «богатство». Четыре большие цветастые упаковки французских презервативов, коробка мужского одеколона, золотые часы-луковица на цепочке… Неподдельно заинтересовавшись всей этой непонятной выставкой, Ефим Акимович понемногу приблизился и первым же делом осмотрел заграничную водку. Или коньяк?

— Это что за пойло?

— М-м? «Баллантайн», считается одной из лучших марок шотландского виски.

— Кхм. А ты его?..

— Бери.

Утащив стеклянную фляжку к столу, он скрутил пробку и налил четверть граненого стакана. Пригубил, оценил и одобрительно выдохнул:

— Хух! Ничего так, пить можно.

Просматривая тетрадку и бегло читая избранные места, блондиночка равнодушно предложила:

— Забирай себе две бутылки, только потом не забудь разбить пустую тару.

— Благодарствуем. А ты что, никак тоже решила пригубить?

— Сделаю пару настоек…

Так же бегло проглядев записную книжку, Александра переправила ее и смятые газетные листки в ненасытную утробу печки-булерьянки. Следующие два ящичка содержали в себе какие-то книжки, причем не меньше трети были на немецком языке — впрочем, многоопытному «медвежатнику» не составило труда опознать во всех этой макулатуре какие-то учебники. Оставшийся последним, ящик со следами пинков удивил мужчину коробочками женских духов, грязноватой серебряной пепельницей в виде лопушка, и шелковыми женскими же тряпками — а еще едва слышным, но явно недовольным бурчанием лиловоглазой волховки. Или травницы. Или… Честно говоря, Ефим Акимович и сам путался в том, кем же он считает странную беловолосую девицу.

— Тц! Вот что мусор в голове этого Даниэляна? Деньги и учебники само собой — но зачем все эти часы, одеколон, презервативы и духи?.. Мозги у него перемкнуло, что ли?

— А ты что, заказывала что-то другое?

Явственно ругнувшись на каком-то певучем языке, девушка отделила в сторону все книги, бутылку виски и пепельницу-«лопушок», тетрадку с исповедью порученца и воняющий ядреным самосадом кисет, в котором оказались различные камешки. В смысле, поделочные: с десяток новеньких магазинных бус из темного и светлого янтаря, парочка крупных кусков чего-то черного, и россыпь разноцветного «гравия», в котором попадалось что-то совсем уж непонятное, вроде застывшей «карамели» темно-багрового цвета. Подумав, присоединила к выбранному одну пачку пятирублевок и пару коробочек парфюма: одну слегендарной «шинелью номер пять», а вторую от «Герлен», с не менее известными духами «Шалимар».

— Прибери остальное, Ефим Акимович. Вот тебе и гостинчики для родичей образовались…

Выйдя на крылечко минского детского дома номер четыре, коренастый парень вздохнул полной грудью напоенный ароматами осени воздух — и закрутил головой, выискивая поджидавшего его приятеля. Тот уже и сам шагал навстречу, изредка хрустя попадавшейся под ноги увядшей листвой: в середине на диво теплого октября голых веток было откровенно мало, а кроны части деревьев вообще сияли на солнце так, словно их тихонечко облили шуршащим на ветру золотом.

— Ну чё?

— Пойдем.

Дружок коренастого детдомовца сиротства никогда не знал, и был младше на целый год, но это не помешало двум парням довольно близко сойтись еще в самом начале совместного обучения в ФЗУ — помогли общие интересы, занятия боксом и совместные походы на речку. Не друзья, но близкие приятели: поэтому когда один попросил о небольшой помощи, второй не нашел повода отказать. Обогнув главный жилой корпус и левый флигель, они немного срезали путь, продравшись напрямик сквозь отросшие за лето кусты, и почти сразу же семнадцатилетний «проводник» легконько пихнул своего товарища и указал:

— Глянь-ка…

Проследив за направлением его руки, парень увидел весьма хорошенькую беловолосую девицу, что сидела на дальней скамеечке под пламенеющей грозьдьями ягод рябиной и что-то увлеченно рисовала в большом альбоме. Или это была такая папка под листы ватмана? Но еще интереснее был вид черного ворона, что деловито расхаживал по жухлой траве и листьям вокруг рисовальщицы, явно выпрашивая у той… Чего? Как выяснилось через минуту — угощения. Молодая птица опасливо подпрыгнула поближе, быстро дернула клювом за штанину костюма-«морозовки» и просительно каркнула. Девушка отвлеклась от эскиза, недовольно что-то проворчав: однако все же порылась в боковом кармане курточки и бросила что-то наглой пернатой попрошайке…

— Ну охренеть!

Который вместо того, чтобы цапнуть угощение и отлететь, торопливо подскочил еще ближе и начал угощаться.

— Вороны же очень осторожные?

— Эм?.. Ну да, хрен поймаешь…

Происходящее под раскидистыми ветками рябины увлекло не только двух парней — шуршащая по кустам стайка октябрят дружно изменила маршрут своих гулек на свежем воздухе, и постепенно осела на корточках неподалеку от ограды, завороженно наблюдая за резвящейся и важно расхаживающей птицей.

— Кар! Кр-ра… Кар-крра!?

Увлеченная рисунком беляночка на птичий «разговор» внимания не обращала — тогда ворон подошел поближе и опять ухватился клювом за девичьи штаны.

— Да блин!

Вывернув карман, она бросила в попрошайку россыпь чего-то мелкого:

— На, вымогатель!

Шустрый птиц сначала отскочил, затем наоборот, подлетел и начал быстро склевывать угощение. От этого дела его даже загалдевшие дети не смогли оторвать — и только когда на земле не осталось ничего съедобного, пернатый сыто каркнул и чуточку тяжеловесно взлетел на нижнюю ветку. Но опять же, устроился прямо над головой благодетельницы: со стороны казалось, что теперь он с интересом разглядывает ее неоконченный рисунок.

— Краа-а, кар-кра!!!

Решив добавить в пастельные цвета немного багрянца, Морозова оторвалась от папки-планшета и потянулась к коробке цветных карандашей. Мимолетно оглядела стайку октябрят и парней, глазеющих на ворона, затем перевела глаза на птицу, что чистила иссиня-черное оперение и насторожено отслеживала все перемещения зевак. Вновь покосилась на парней, неубедительно делающих вид, что просто так гуляли и случайно вышли на задний дворик детдома… Поморщившись, блондиночка не глядя подхватила нужный ей карандаш и вернулась к планшету с ватманом.

— Чего замер, пошли.

Стоило им подойти поближе, как недовольный ворон в один мах крыльев перебрался на ветку повыше и басисто каркнул.

— Привет, Саш!

— Привет.

Ничуть не тушуясь холодноватого приема, «фабзаяц» устроил зад на лавочке и небрежно представил-отрекомендовал своего спутника:

— Это Васян, он со мной на одном курсе учится. Тут такое дело… Женюсь я скоро.

Ловко покрутив карандаш меж пальчиков, юная художница уже гораздо благосклоннее кивнула:

— Поздравляю.

— Ага, спасибо. Хочу большой семейный портрет заказать, чтобы как на фотокарточке: я со Светиком, и что-нибудь красивое на заднем фоне. Возьмешься?

Немного помолчав, девушка едва заметно кивнула.

— Отлично! Чё должен буду? И это, мы уже через две недели расписываемся, а через месяц уезжаем из Минска — успеешь?

Задумавшись, она вновь неуловимо-быстро прокрутила лакированную кедровую палочку в тонких пальчиках — не обращая внимания на залипшего на нее дружка заказчика.

— На Авторемонтном заводе есть небольшие индукционные электропечи…

— Ха! Да у меня дружок как раз на «десяточке» работает, шестерни для редукторов льет!.. Э-э, пардону просим.

— Мне для занятий нужны две-три пластины легированной стали, общим весом до трех килограмм. Исходный лом металла, легирующие добавки и мастер-модели для отливок дам я, на остальное договоришься ты.

Теперь уже задумался будущий жених.

— Ну, у Леньки бригадир мужик понимающий — бутылку поставлю, и в ночную смену он мне спокойно все… К ноябрьским праздникам нормально будет?

— Нормально, но я хочу присутствовать.

Выразив лицом сильное сомнение, уже три месяца как совершеннолетний Вячеслав веско заметил:

— Тут одной бутылки маловато будет.

— Компенсирую.

— Ага. Ну… Дело хозяйское. Тогда и портрет — маслом! Этим вашим, художественным.

— Я так и поняла, что сливочное тебе не подойдет…

Весело хохотнув, парень тем самым обозначил, что не совсем уж пенек неотесанный, и понимание прекрасного имеет.

— Саш, ты точно успеешь? Я слышал, такие картины долго делают.

Подправляя на незаконченной зарисовке какие-то видимые только ей недостатки, блондиночка успокоила заказчика:

— Не успею, так почта есть. Или вы на Крайний Север собрались?

— Да нет, тут такое дело… Мне же последний год остался учиться, а Светик из-за меня после крановщицы сразу на токаря пошла — и тоже в мае выпускается. Недавно нам мастер предложил перевестись на один из ярославских заводов, чтобы доучиваться уже там: сказал, что семейных сразу в отдельную комнату заселяют, а если… Кхе! Короче, нам со Светиком сразу квартиру-«однушку» дадут. У меня все спецпредметы на отлично, наставники хвалят, в детдоме хорошую характеристику написали, и мастер порекомендовал, так что… Ну, мы решили поехать. Тут-то две койки в общаге дадут, а свой угол снимать — так денег только на еду и останется. Не, нахрен такое счастье! Э-э, и опять пардон.

— Кра-ар!

Дружно задрав головы, оба парня поглядели на ворона и задумались: уж очень явственно в голосе пернатого желудка прозвучала насмешка.

— И на какой из «неразменных» записались?

— На Моторный… Погоди, а почему — «неразменные»?

— Их так в Ярославле называют. Если на моторостроительный, и обещают однушку-«кировку», то скорее всего поедете вы в Миасс или Курган.

— Ну да, и мастер так же сказал… Слушай, а почему неразменные?

Очень выразительно вздохнув, рисовальщица достала свой наборчик инструментов, выщелкнула лезвие и начала подтачивать грифели карандашей.

— На начало второй пятилетки[28] в Ярославле было построено три больших завода: Шинный, Моторный и Автомобильный. В тридцать восьмом году их решили перенести поближе к источникам сырья: два с половиной года изо всех сил переносили, и даже успешно перенесли — вот только и три исходных завода по-прежнему стоят и работают в две смены.

— Подожди, а что тогда в других местах?!?

— Точно такие же заводы, только сильно больше размером. Товарищ Киров прямо рядом с ними для работников хороших домов понастроил, магазинов, школ и детских садиков…

Будущий счастливый отец внезапно заполыхал ушами.

— Понятно.

Задумавшись, он незаметно пихнул локтем приятеля, весь разговор успешно изображавшего из себя немного — а конкретно сейчас прикипевшего глазами к узкой полоске загорелой кожи, которую обнажила задравшаяся на девичьей лодыжке штанина. Похлопав глазами, а затем по примеру дружка бодро порозовев, паренек решительно бухнул:

— А пойдем сегодня в кино?!? В «Интернационал» новый фильм привезли!

На столь деликатный пролетарский подкат беловолосая художница отреагировала едва заметной усмешкой, которую кандидат в кавалеры не заметил.

— Спасибо, я уже его видела.

— Э-э… Тогда просто погуляем! Меня, кстати, Васей зовут.

— Я не гуляю.

Похлопав глазами, будущий фрезеровщик из хорошей минской семьи торопливо поправился:

— Да я не в том смысле, я про дружить!

— Подружки у меня тоже есть, целых две.

— Э-э…

Уже все осознавший Вячеслав молча поднялся и потянул за собой огорченного приятеля. Отойдя шагов на десять от лавочки с вновь начавшей рисовать блондиночкой, утешительно хлопнул дружка по плечу и тихо (не дай бог, Белая услышит!) заметил:

— Я же тебе говорил: ей в следующем месяце только четырнадцать стукнет.

Изрядно огорченный неудавшимся знакомством и тем, как он откровенно «тормозил» во время короткой беседы, Василий насуплено буркнул:

— Говорит-то как взрослая! И ведет себя так же. И вообще!..

Так как приятели уже солидно удалились от короткой рябиновой аллейки, восемнадцатилетний Слава позволил себе наконец свободно высказаться:

— Пф! Да малявишна она еще, ничего не понимает. Вот года через два!..

И все бы хорошо, если бы вслед парням не неслось насмешливое карканье молодого ворона…

На двадцать третью годовщину Великой Октябрьской Революции (слово «переворот» стали отменять уже официально) родная Партия и Правительство в лице первого секретаря ВКП (б) товарища Пономаренко сделала минчанам просто шикарный подарок. Во-первых, все республиканские газеты опубликовали постановление Совет Народных Комиссаров о скором начале работ по строительству в Минске самого настоящего метрополитена. Пока всего на пять станций — но тут ведь главное начать! И там, где на бумаге была пятерка, в реале вполне может оказаться семь, или даже десять. Сразу стало понятно, чем именно в городе вот уже целый год занимаются военные стройбатовцы: размечают трассы будущих подземных тоннелей и готовят строительные площадки! А то «военная тайна» и «сами не знаем, что и для чего копаем»… Из первой новости плавно вытекала и вторая, о намеченной на 1942 год тотальной реконструкции и расширении минских улиц. В газете «Советская Беларусь» даже начали печатать варианты будущих планировок столицы БССР, привлекая к обсуждению самих горожан — что очень благотворно сказалось на тираже печатного издания. Опять же, стало понятно, зачем горком отправляет многие конторы и учреждения соцкультбыта во временное «изгнание» в другие города: власти понемногу расчищали место под будущие стройки. Часть из которых уже давно шла, а основной фронт работ городской комитет партии планировал развернуть ближе к середине лета, неявно связывая это со скорым завершением всех работ на пресловутой «линии Сталина»[29] — пока же горожан призывали немного потерпеть неизбежные неудобства и проявить должную сознательность. В том числе и не обсуждая на кухнях и в курилках, сколько первосортного цемента, арматуры, проводов и всего прочего власти ухнули на все эти ДОТ-ы и артиллерийские капониры. Раз потратили, значит, так было надо! Хотя стройматериалов, конечно, все равно было жалко: столько составов прошло мимо города, хватило бы второй Минск построить заново, и на Слуцк еще осталось…

В минском детском доме номер четыре тоже были свои яркие новости: во-первых, прямо во время праздничной линейки, посвященной празднованию Великого Октября, всех первоклашек торжественно приняли в октябрята. Затем так же публично повязали кумачовые галстуки пионеров всем достойным гордого звания пионера Советского Союза — по странному совпадению (и благодаря предварительным «собеседованиям»), такими оказались абсолютно все мальчики и девочки третьих классов. Директор детдома товарищ Липницкая сказала правильные и верные слова напутствия юным октябрятам и пионерам, затем по регламентной минуте высказались новые командиры отрядов и свежеизбраный Председатель совета Дружины — ну и конечно, пару теплых фраз для горящих восторгом и радостью сирот нашлось и у комсорга детдома. Тоже, к слову, нового. После завершения линейки состоялось еще одно, но уже более закрытое официальное мероприятие, на котором часть пионерского актива пополнила собой тесные ряды Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. Добрую неделю после этого свежеиспеченные комсомольцы и комсомолки не могли расстаться со своим билетом, укладывая его на сон грядущий под подушку, а днем регулярно оглаживая карман с лежащей в нем небольшой книжечкой в темно-бордовой обложке.

Во-вторых, сразу же после празднования двадцать третьей годовщины Революции спальни «старшаков» начали постепенно пустеть, белея в темноте ночей голыми ватными матрасами. Потому что большинство из парней и девчат старшего возраста, обучавшихся в городских ФЗУ, начали организованно покидать стены родного приюта, отправляясь на доучивание в какой-нибудь уральский или сибирский завод. В-третьих, стоило улечься ярким детским впечатлениям от ноябрьских праздников, как до сирот младшего возраста довели новость о неумолимо приближающемся переезде в новый детдом. Что сразу же обернулось небольшим бурлением эмоций и примерно десятком громких истерик тех октябрят, кто категорически не хотел уезжать и тем самым расставаться со школьными друзьями и подружками. Девицы-семиклассницы совсем наоборот, поголовно предвкушали знакомство с Ярославлем, делали набеги на детдомовского завхоза за разноцветной теплой фланелью, и попутно тихонечко шушукались, обсуждая невероятную новость. Верней сказать, сильное подозрение, с каждым днем переходящее в твердую уверенность — о том, что их суровая директриса, похоже… Того! И хотя напрямик поинтересоваться у грозной Галины Ивановны никто из юных девиц не рисковал, но характерные изменения фигуры этой ужасно старой, практически древней сорокадвухлетней женщины… Да нет, она точно забеременела!!! К счастью, старшая воспитательница детдома представляла собой просто-таки наглядное пособие на эту тему, ведь ближе к середине ноября животик Татьяны Васильевны начал заходить в помещение на пару мгновений раньше нее самой: так что старшеклассницы не отказывали себе в возможности задать ей пару-тройку (десятков) волнующих их вопросов. Причем некоторые розовели еще до того, как озвучить свой интерес на ушко замужней женщине — а услышав такой же тихий ответ, порой удивительно сильно краснели и смущались.

Еще интереснее стало, когда в детдоме внезапно появились неожиданное пополнение из Западной Белоруссии — почти четыре дюжины разнополых сирот. Они поначалу дичились и кучковались вместе, но спастись от любопытства «аборигенов» не могли: к их счастью, одновременно с ними подрос в числе и коллектив воспитательниц, так что приютская общественность моментально переключилось на более интересных персон. Все три новые «воспитки» получили свои дипломы в сентябре сорокового года, но только Ида Марковна Шаркман была коренной уроженкой Минска — остальную парочку призвали на педагогическую службу аж из Витебска и Гомеля соответственно. Тот самый случай, когда партия в лице первого секретаря БССР товарища Пономаренко реально сказала «Надо!», а Республиканский комитет ВЛКСМ молча взял под козырек и начал ворошить личные дела всех выпускниц белорусских педучилищ этого года…

— Здесь у нас небольшая библиотека, но собрание книг очень хорошее: директор сама недавно проверяла книжные фонды. Там дальше санблок и вотчина завхоза, в столовой вы уже были — пойдемте наверх.

Всех трех двадцатилетних воспитательниц временно прикрепили к условно старому, и безусловно, проверенному кадру в лице Татьяны Валеевой, которая добросовестно исполняла сей своеобразный «дембельский аккорд» перед скорым отбытием в Ярославль под крылышко любящего и заботливого мужа. К слову, не в декретный отпуск на положенных по закону девяносто дней, а в официальную служебную командировку, работать уже заместителем директора Липницкой в наконец-то достроенном и почти принятом на баланс местным РОНО новом детском доме.

— Ну, здесь вы уже освоились…

Проходя мимо небольшой спальни, где временно расквартировали педагогическое пополнение, все три девушки согласно кивнули и невольно посторонились, пропуская небольшое стадо орущих человекоподобных обезьянок. Которые, впрочем, увидев впереди беременную воспитательницу, моментально умолкли и чудесным образом преобразились в милых детей. Способных не только низенько летать по коридорам, переходам и лестничным маршам жилого корпуса, но и вполне спокойно ходить, и даже вежливо здороваться:

— Здра-асте, Татьян Васильна!!!

— Здравствуйте, мальчики.

Вдали показались так же низко летящие растрепанные девочки-погодки румяных бегунков, и те поспешили по-английски удалиться, опять же — прямо на ходу превращаясь из воспитанных сирот в малолетних кентавров. По крайней мере, деревянные лестницы от их дробного топота стонали и скрипели вполне отчетливо.

— Здесь у нас спальня девочек-семиклассниц…

В общем, к наступлению субботнего вечера товарищ Валеева довольно основательно познакомила двадцатилетних педагогинь с остальными коллегами, с самим детским домом и большей частью его обитателей — после чего они устроили продолжительное чаепитие, отдохнули-поговорили, первыми навестили столовую и пошли на второй круг. Как раз в приют на вкусный запах сытного ужина вернулись все его обитатели старших возрастов: сначала полтора десятка студентов Политехнического института и трех городских техникумов. Следом, усталая и голодная — чертова дюжина тех девиц и парней, кто остался доучиваться в минских ФЗУ. Ну и самыми последними явились несчастные голодайки с вечерних курсов ОСОАВИАХИМ. Были они или слегка чумазыми (благодаря занятиям автоделом), или основательно задубевшими — спасибо минскому аэроклубу и его учебным бипланам У-2, открытым всем морозам и небесным ветрам.

К слову, в городе ходили упорные слухи о том, что вскоре после нового года из глубины страны куда-то под Минск собираются перебазировать новую авиабригаду, и все молодые минчанки уже сейчас активно готовились к завоеванию сердец молодых лейтенантиков в красивых голубых мундирах. Конечно, на всех «охотниц» неженатых авиаторов было откровенно мало, но Партия и Правительство пошло навстречу тайным чаяниям белорусских красавиц, запланировав на весну-лето следующего года очередные большие общевойсковые учения. Так что тем девушкам и женщинам, кому не хватит внимания «сталинских соколов», можно было смело рассчитывать на живейший интерес младшего и среднего начальствующего состава аж целых двух армий, которые с ранней весны будут потихоньку занимать полевые лагеря вдоль всего Минско-Слуцкого укрепленного района. Того самого, которого как бы в реальности и не существовало, и который был Большой военной тайной — и поэтому о его наличии как бы никто и не знал.

— Так, ну почти все спальни обошли, со всеми познакомились — сейчас зайдем в последнюю, и на этом нашу «экскурсию» можно будет закончить.

Троица молодых воспитательниц зримо приободрилась, проходя вслед за женщиной в очередной дортуар, где до их явления лениво болтали меж собой четырнадцатилетние «фабзайчихи». Еще три хозяйки заправленных кроватей несмотря на уже довольно позднее время отсутствовали, но явно находились где-то в пределах детского дома — о чем свидетельствовали брошенные на прикроватные тумбочки сумки с учебниками. И, хм, красивые вязанные свитера, аккуратно развешенные на спинках кроватей. Пока Татьяна Васильевна по-второму разу представляла их девицам, две из трех начинающих педагогинь с интересом разглядывали чье-то умелое рукоделие, выделявшееся даже на фоне разнообразного девичьего творчества (про швейный кабинет они уже знали) — не говоря уже об уныло-единообразной сиротской «казенке».

— Здра-авствуйте! Татьян Васильна, а вы когда нас бросаете?

Плавно сместившись к ближайшему письменному столу и присев на моментально освобожденный для нее стул, Валеева довольно выдохнула и «строгим» голосом поинтересовалась:

— Что это за ерунду вы тут говорите? Ничего я вас не бросаю. Просто в Ярославле накопилось много дел, и их тоже надо кому-то делать — а в мое отсутствие вас будет вести Идочка… Гм, я хотела сказать, Ида Марковна.

Под любопытными взглядами теперь уже своих подопечных, двадцатилетняя воспитательница незаметно поежилась. Особенно когда заметила в группе сразу несколько «кобылиц» выше себя ростом, и с соответствующим телосложением: на таких сиротках можно было вместо трактора пахать! У нее же в этом плане — увы, было скорее уж теловычетание. Зато все говорили, что у Иды очень большие и выразительные глаза!..

— Как у вас продвигается учеба в ФЗУ, девочки? Никто не разочаровался в выбранной специальности? А то смотрите, пока не поздно — Галина Ивановна еще может договориться и перевести вас на другие курсы.

Потратив десяток минут на общение с почти взрослыми воспитанницами, Валеева грузно встала и поманила за собой заскучавших коллег, с готовностью покинувших последнюю на сегодня общую спальню.

— Ну что, девочки, на этом ваше знакомство с нашим детдомом можно считать состоявшимся?

Молодые педагогини с готовностью закивали, откровенно кося взглядами в направлении своей комнаты: за день они набегались так, что ноги уже откровенно ныли.

— Я уезжаю во вторник, так что если возникнут какие-то вопросы по воспитанницам — смело обращайтесь. Идочка, мы сейчас еще в одно место сходим…

Вздохнув про себя, выпускница Минского педучилища обреченно кивнула — удивляясь про себя выносливости и энергичности вообще-то беременной женщины. Меж тем, покинув жилой корпус, они прошлись по фойе и свернули во флигель, миновав по пути столовую, в которой дежурные детдомовцы как раз заканчивали мыть грязную посуду и протирать полы.

— Татьяна Васильевна?

— Да?

— Я заметила… Хотя, возможно мне просто показалось, что девочки в третьей спальне как-то странно относятся к отсутствующим подружкам?

— Подружкам?

Остановившись возле закрытой двери малого спортзала, Валеева на несколько мгновений о чем-то задумалась. Затем поглядела за спину преемнице на ответственном воспитательском посту и вполголоса поведала о том, что в начале года случилась одна не очень красивая история, в ходе которой Совет пионерской дружины исключил из своих рядов одну пионерку, и дополнительно наказал ее всеобщим бойкотом. Потом, конечно, старшие товарищи во всем разобрались и примерно наказали уже председателя Совета дружины и пионервожатых, но необоснованно наказанная девочка все равно оборвала любое общение с соседками по спальне, кроме двух своих подруг — которые единственные из всех выступили в ее защиту. С тех пор девятка «фабзайчих» и упомянутая троица живут как бы в разных плоскостях, причем последние от этого вообще никак не страдают.

— Но разве… Перед ней что, не извинились?

— Почему, очень даже извинялись, искренне и не один раз. Но…

Теперь старшая воспитательница (а в будущем и официальная заместительница директрисы Липницкой) почему-то мазнула глазами по двери спортзала.

— Почти всегда обидеть проще, чем получить затем прощение. Своим подружкам та девочка помогла хорошо подготовиться и уверенно сдать вступительные экзамены в Минский медицинский техникум. Сама Александра в следующем году закончит обучение в этом же техникуме, которое совмещает с посещением лекций в Политехническом институте; кроме того, по результатам ее выступлений на всесоюзном Чемпионате по пулевой стрельбе — республиканский комитет Белоруссии по делам физкультуры и спорта ходатайствовал о присвоении ей звания «мастер спорта СССР».

— Ого!

— Александра прекрасно рисует и отлично шьет, имеет первый разряд по художественной гимнастике, знает три иностранных языка, есть грамоты за различные достижения, и от ОСОАВИАХИМ… Очень целеустремленная и волевая девочка, с уже сложившимся характером. Если бы она только захотела — то я уверена, все ее соседки по спальне поступили бы в какой-нибудь минский техникум. Фабрично-заводское ученичество, это конечно тоже хорошо: но все же место девушек не за станками, а…

Неопределенно покрутив в воздухе ладонью, Валеева расстроенно махнула, сделала оставшиеся несколько шагов до двери и громко постучалась.

— Мой вам совет, Идочка: почитайте внимательно личное дело Александры, и постарайтесь наладить хотя бы ровное общение.

— Нас этому в училище и учили: даже был отдельный курс по сложным подросткам и их особенностям!

— Вот и прекрасно…

Договорить о тонкостях советской педагогики не дала распахнувшаяся дверь: открывшая им жгучая брюнеточка при виде любимой воспитательницы тут же сменила недовольное выражение смуглого личика на солнечную улыбку и что-то сказала. Что-то, потому что Ида только и поняла, что прозвучал иностранный язык: однако черноволосая девица тут же исправилась и отступая от проема, пожелала женщине крепкого здоровья уже на отменном русском.

— Спасибо, Машенька. Вам еще долго?

— Нет, мы почти закончили!

— Ну, мы тут на лавочке…

Кивнув, юная воспитанница поспешила вернуться к еще двум девицам, что в центре небольшого зала выполняли… Хотя, наверное, танцевали? В общем, разучивали какие-то гимнастические упражнения. Вернее, это делали брюнетка и еще одна девушка с волосами цвета спелой пшеницы: третья же, по виду откровенная альбиноска, следила за ними и время от времени поправляла стойки и отдельные элементы движений. Так продолжалось минут пять, пока белянка внезапно не хлопнула в ладоши: после этого звучного сигнала начинающие гимнастки сначала замерли, затем расслабились, и с улыбками и потягушками неспешно направились к лавочке у стены. Где взяли каждая по книжке, устроили их на собственных головах и медленно пошли — причем ступали по крашеному полу так, словно на нем кто-то для них нарисовал невидимую линию. Что касается белокурой ровесницы-наставницы, то она направилась к заглянувшим в спортзал педагогам, и двигалась при этом так плавно и легко, что Ида немедленно захотела себе такую же походку. И… И внешность! Ну или хотя бы такую же густую гриву. Хотя тут же укорила сама себя, напомнив, что зависть очень плохое чувство, и советские комсомолки его не испытывают. Особенно к собственным воспитанницам…

— Вечер добрый Татьяна Васильевна. Как ваш малыш?

Присев рядом с воспитательницей, и не обращая внимания на незнакомую ей молодую женщину, некультурно вытаращившую на ее глаза — Александра положила узкую ладошку на слегка выпирающий животик.

— Растет, негодник! Как сладкого поем, уже и толкаться начинает…

Медленно проведя рукой вдоль живота и едва заметно кивнув будущей мамочке, беловолосая сирота отвернулась, вытягивая из-под сложенных на лавке фланелевых платьев сумку. Уже из нее извлекла наружу невзрачный холщёвый мешочек, скрывавший в себе литровую бутыль темного стекла и объемистую баночку с маслом. Или мазью. В общем, с каким-то непонятным и даже подозрительным содержимым светло-желто-зеленого цвета.

— Это концентрат, его надо будет разводить: одна часть настойки на три части теплой чистой воды. Как раз утро-день-вечер получится.

Цветущая довольной улыбкой Валеева понятливо кивнула, подхватила и аккуратно опустила обратно в мешочек «коктейль» из десятка лесных и луговых трав, которые специально для нее «собрала» по городским аптекам (и затем непонятно где приготовила) умница Сашенька. Крутнув крышку на пузатой баночке, потянула носом над кремом от растяжек на коже и вновь улыбнулась:

— С ромашкой!

Неловко качнулась на лавке, мимолетно коснулась губами подставленной ей нежной щечки и тихо шепнула благодарные слова. Убирая второй из подарков в холщовую обертку, с умеренным любопытством поинтересовалась:

— Галина Ивановна сказала, ты ушла из «Элегии»?

— Да, к дядюшке Шломо из Западной Белоруссии приехал его младший брат с семьей. Племянников весной призывают в армию на срочную службу, а племянницы собираются поступать в Экономический техникум — пока же помогают ему в ателье, и там же и живут.

— Да, сейчас много молодежи оттуда к нам едет… Правда, в основном всё потом дальше отправляются — на Урал и Дальний Восток. Петя говорил, там строители сейчас какие-то просто неприличные деньги зарабатывают!

С поистине женской логикой воспитательница плавно сменила тему, уточнив, не передумала ли Сашенька расставаться со своим шевиотовым костюмчиком?

— Нет, я же его переросла.

— Да? А я как-то и не заметила. И сколько ты сейчас, метр семьдесят?

— Метр шестьдесят восемь.

— Ох, а вроде бы еще совсем недавно мне по пояс была…

Поглядев в сторону брюнеточки и блондиночки, наворачивающих очередной круг по периметру спортзала, Татьяна Васильевна глубоко вздохнула и совсем было хотела умилиться — но кое-что вспомнила, и передумала.

— Сашенька, меня девочки из седьмой спальни спрашивали насчет зимних военных лагерей ОСОАВИАХИМ. Им кто-то из инструкторов сказал, что всех радисток обязательно ждет лыжная подготовка — правда, нет?..

— Пошутили над ними. Или сами подслушали неудачно…

— Но ты же декабре на целых две недели поедешь, да и потом еще раз, в январе?

— Это курсы усовершенствования подготовки для снайперов и пулеметчиков, разработаны по итогам Зимней войны с финнами.

— Ах вот оно что…

Только переставшая разглядывать фиалковую радужку глаз красивой сироты и ее возмутительно густую гриву молочно-белых волос, Ида отвлеклась на подошедших гимнасток, одна из которых уже привычно тепло поздоровалась со старшей воспитательницей. А когда вернула внимание явной предводительнице этой троицы девиц, то ее глаза уже оказались не столько фиолетовыми, сколько сиреневыми… Нет, даже скорее лиловыми! В общем, молодая воспитательница опять выпала из разговора на пару минут, и обратно вернулась только при виде небольшой плоской серебряной фляжечки, которую при них с Татьяной Васильевной достала из своей сумки альбиноска… Нет, те же вроде выглядят немного иначе? В общем, эта Александра достала емкость довольно дорогого вида, скрутила пробку-стопочку, и налив в нее чего-то очень тягучего с медвяным ароматом, спокойно протянула «простой» блондинке. Приняла пустую, вновь наполнила, затем выпила уже свою стопочку после брюнетистой подружки, и все с тем же спокойствием закрыла и положила плоскую серебряную двухсотграмовую «коньячницу» на сумку, начав переодеваться в платье из клетчатой фланели.

— Милые мои, так как я уезжаю, вместо меня теперь будет Ида Марковна. Я надеюсь, что вы поладите, и…

— Девочки, вы что, пьете!?!

Буквально выдернув из пальцев Иды фляжку, старшая воспитательница уложила ее обратно на сумку, чуть похолодевшим тоном пояснив молодой коллеге:

— Это витаминный комплекс на меду, снимает усталость и боли в мышцах после физических нагрузок, и что-то там еще. Саша?

— Еще повышает работоспособность.

Двадцатилетняя воспитательница буквально кожей почувствовала, как отношение к ней разом стало неприязненным, но не могла понять, в чем ее ошибка. Тем временем три девушки все так же тепло попрощались с Валеевой и покинули спортзал, не став выключать потолочные плафоны. После минутного молчания начинающая педагогиня тихо поинтересовалась у опытной коллеги:

— Я что-то сделала не так?

Плавно встав и подхватив звякнувший стеклом мешочек, женщина чуточку устало подтвердила:

— Сделала. Ида, вас разве не учили, что любая сирота очень остро воспринимает свое личное пространство и любые принадлежащие ему вещи? Их нельзя брать без четко высказанного разрешения хозяина, либо действительно веского повода. И голосовно обвинять кого-либо — тоже нельзя.

— Я… Учили, но я это забыла.

— Очень зря.

Услужливо выключив свет и притворив дверь в моментально налившееся темнотой помещение, двадцатилетняя комсомолка с уверенностью, которую на самом деле не ощущала, твердо пообещала:

— Я все исправлю!

Направляясь в сторону жилого корпуса, более опытный педагог только покачала головой: испортить первое впечатление о себе можно только один раз, а вот поправить?.. Но все равно тихо заметила:

— Только не перестарайтесь, а то результат вам не понравится…

В отличие от многих прошлых зим, январь тысяча девятьсот сорок первого года радовал минчан мягкой погодой и почти полным отсутствием метелей и собственно осадков: для колхозных полей такое малоснежье было вредным, но вот горожане ему наоборот, откровенно радовались. Им и выпавшего за декабрь рассыпчатого «пуха» вполне хватило для праздничного настроения — а напиленного на Свислочи льда для устроения новогодних городков со всеми положенными статуями-горками, и прочими развлечениями. Опять же, и большой салют в новогоднюю ночь был просто чудо как хорош: почти полчаса весь город, затаив дыхание, любовался разноцветной огненной феерией в темных небесах. На веселых и шумных застольях то и дело поднимали тосты с самыми наилучшими пожеланиями, просто-таки обязанными исполниться в наступившем году; все минчане обязывали друг друга непременно быть здоровыми и счастливыми, ну и по-возможности жить в достатке. Еще, даже на самом тихом семейном застолье обязательно поднимали бокал с крымской «шипучкой», рюмку с водкой (ну или стопку самогона, у кого как) за здоровье товарища Сталина: потому как простой народ на деле видел, что жизнь менялась в лучшую сторону. Как страшный сон начал забываться вечный голод и неустроенность двадцатых и начала тридцатых годов; постепенно, мало-помалу справились и с царившей повсеместно разрухой и неустроенностью. Изжили частые вспышки брюшного тифа и холеры, придавили распространение туберкулеза и бытового сифилиса, по улицам перестали бродить беспризорники — да и с уголовным элементом советская милиция в последние годы боролась свирепо, с поистине пролетарской решительностью. Цены на продукты и самое необходимое пусть и по чуть-чуть, но регулярно снижались, полки продуктовых и промтоварных магазинов все больше радовали разнообразием, строилось новое жилье, больницы, школы и вообще — страна окончательно оправилась от ужасов и крови братоубийственной Гражданской войны, и понемногу начала расцветать. Звучали здравицы Иосифу Виссарионовичу и за его мудрое решение о развитии частной инициативы в важном деле обеспечения потребностей советских граждан едой и бытовыми товарами: под его чутким и благожелательным присмотром за два прошедших года Союз Потребкооперации натуральным образом расцвел и окреп, неплохо встроившись в государственные структуры. И все больше радовал население Страны Советов: красивыми вещами и обувью, замечательной мебелью, вкусной и сытной едой, всякими полезными штучками вроде зажигалок, инструментальных наборов и удобных чемоданов… Одна производственная артель даже легкие мотоциклы и грузовые трициклы с багажниками на две сотни килограмм производила — и ведь хорошие машинки у них получались! Опять же, наособицу благодарили товарища Сталина колхозники: во-первых, за настоящий поток новых тракторов и разных сельхозмашин, хлынувших на МТС[30] с доброго десятка больших машиностроительных заводов — с такой подмогой биться за урожаи и повышать надои стало заметно легче. Во-вторых, за решение Совета народных комиссаров, принятое с подачи вождя: теперь работникам села вместо половины трудодней полагалось платить «живыми» деньгами. Которые, опять же, можно было потратить на свое усмотрение в приезжающей автолавке или сельском лабазе. Ходил слух, что года через два пахарям и паспортные книжки начнут свободно выдавать…

Второй тост белорусы поднимали уже за своего первого секретаря ВКП (б) товарища Пономаренко, который наконец-то «продавил» столичные наркоматы и Госплан, заставив их ускорить разработку и согласование программы комплексного развития БССР. Новые заводы-фабрики, реконструкция всех городов, развитие дорожной сети, карьеры-рудники и все такое прочее — и хотя подробностей никто пока не ведал, но и простые предположения все обсуждали с нескрываемым удовольствием. Сейчас-то белорусская молодежь повально вербовалась на заводы и стройки Урала, Сибири и Дальнего Востока, за ними следом тянулись и крепкие мужики — а так появится достойная работа для множества рук в самой Белоруссии!

Ну и наконец, многие белорусы еще одну обязательную рюмку поднимали за Генерального прокурора СССР товарища Вышинского. В декабре ушедшего года наконец-то начался открытый судебный процесс над польскими военными преступниками, и Андрей Януарьевич превзошел сам себя — буквально воспламенив праведным негодованием сердца тех, кто слушал его обвинительные речи по радио, или читал в газетах стенограммы судебных заседаний. Его и до этого порой называли «Ягуарьевичем», а теперь вовсе стали делать это практически в открытую: уж очень «любили» гонористых панов их соседи-белорусы. Сам процесс длился почти месяц, еще столько же рассматривали многочисленные апелляции на «пеньковые» приговоры и обращения тех, кому повезло отделаться «четвертаком» исправительных лагерей без права переписки: и вот теперь, на исходе января, в банкетном зале минского Дома Красной Армии готовилось небольшое мероприятие в честь восторжествовавшей справедливости. Ближе к вечеру должны были собраться за накрытыми столами краскомы разных рангов, чтобы вспомнить былое и помянуть товарищей, не вернувшихся с провальной Советско-Польской войны — проигранной не в последнюю очередь благодаря «умелому командованию» командующего Западным фронтом Тухачевского. Сумевшего потерпеть поражение от поляков в условиях двухкратного численного превосходства своих сил, затем не менее «блестяще» отступить, оставив в руках противника сто тридцать тысяч пленных красноармейцев и кучу военной техники, а еще заново сделать несколько «открытий» в военной науке. О крайней опасности любого наступления с оголенными флангами, о необходимости надежно защищать свои растянутые коммуникации, ну и самое главное «откровение» будущего маршала было в том, что для любого военачальника, оказывается, просто-таки архиважно иметь стратегический резерв войск. Гений, бл!.. По результатам мирного договора с поляками Советская Россия тогда утратила немалый кусок своих земель, выдала все трофейные польские знамена времен Смутного времени из Оружейной палаты Кремля, и выплатила репарации почти в пятьдесят миллионов золотых рублей — и только в тридцать девятом году вернула часть потерь обратно. Увы, только часть…

Впрочем, жизнь продолжалась, а вместе с ней становилось возможным многое, немыслимое еще вчера. Например то, что спортсмены-«динамовцы» спокойно занимаются в гимнастическом зале Дома РККА — причем уже не первый год топчут его полы наравне с молодыми спортсменами-краскомами, увлекающимися специфической «гимнастикой». Казалось бы, и что такого? Да вроде бы и ничего, если только не вспоминать, что учредителями «Динамо» была группа военнослужащих ОГПУ Московского округа, а первым почетным председателем — аж сам товарищ Дзержинский!.. После смерти «железного Феликса» ведомственная принадлежность спортобщества не изменилась — госбезопасность вообще неохотно расставалась с чем-то, что считала своим. И отношения у НКВД, как наследницы Государственного политического управления, с Рабоче-крестьянской армией были как у кошки и собаки: но все, как обычно, решил человеческий фактор. Нынешний тренер и ведущий специалист БССР по новейшей советской системе рукопашного боя без оружия начинал учиться этой непростой науке у самого товарища Спиридонова. Который, несмотря на свою инвалидность после Русско-Японской войны и прошлое царского офицера, неплохо встроился в новую жизнь и реалии, написав три руководства по «рукопашке» и став по принадлежности человеком ГБ.

Но переняв сугубо прикладную науку у одного наставника и став инструктором по спиридоновскому «Самозу», неугомонный Волков тут же отправился к его… Ну, не противнику, но скажем так, идеологическому оппоненту. Товарищ Ощепков вполне официально считался основателем советского классического дзю-до, имел за плечами разработку «Руководства по физической подготовке РККА» и методическое пособие «Физические упражнения для красноармейцев», где впервые в стране была изложена комплексная программа обучения рукопашному бою. Ах да, еще он разрабатывал набор приемов для ГТО второй ступени… Надо ли говорить, что армейцы считали Ощепкова своим? Как и милиция, для которых Василий Сергеевич не поленился написать несколько крайне полезных методических наставлений. В принципе, разногласия у отцов-основателей были всего по одному пункту: Спиридонов как бывший офицер и служака по жизни, видел рукопашный бой исключительно прикладной и сугубо ведомственной системой, закрытой для изучения обычными гражданскими людьми. А его оппонент, в юные года по сиротству отучившийся в Токийской духовной семинарии и институте дзю-до Кодокан (а потом очень результативно поработавший в советской военной разведке), придерживался диаметрально противоположных взглядов, видя в самбо прежде всего путь личностного самосовершенствования. И не только видел, но и активно работал над сугубо спортивным направлением — для чего «не перебирал» учениками, и не стеснялся привлекать в свою секцию даже девушек и женщин. В тридцать седьмом году идеологическое противостояние «титанов» закончилось арестом уже основательно болеющего сердцем Ощепкова по обвинению в шпионаже, и его смертью в камере всего через двадцать дней. Как уж там было на самом деле, никто из учеников Василия Сергеевича не знал, но их отношение к Спиридонову это испортило капитально…

Что же касается Волкова, то он предпочел тихо уехать в Минск и начать работу над своим наставлением «Курс самозащиты без оружия САМБО». Как «спиридоновца» его без лишних вопросов приняли тренером в «Динамо», а как «ощепковца» тепло встретили в Доме Красной Армии — когда это было нужно, НКВД и НКО вполне могли договариваться к взаимной пользе. Так что начиная с тридцать восьмого года, Виктор Павлович три дня в неделю обучал инструкторов для пограничников, милиционеров и гэбистов — и еще три дня уделял армейской разведке, диверсантам и «комендачам». Регулярно ездил в загородную нквдэшную школу для младшего командного состава, вел по субботам «для души» женскую секцию самбо — и планомерно обдумывал и обобщал накопленный опыт, богато уснащая свои записи качественными иллюстрациями, таблицами и схемами. На конец января тысяча девятьсот сорок первого года книга была почти закончена, и надо сказать, труд сей получился поистине фундаментальным: правильное питание и дыхание, психология, укрепляющая гимнастика для сердца, связок и суставов, раздел с медициной и анатомией. Само боевое и спортивное самбо, методические указания по организации обучения, работа с ножом и подручными предметами, перечень необходимого для тренировок инвентаря… Узнав о скором возвращении наставника в Москву, многие его ученики, уже сами ставшие инструкторами по самбо, зачастили после нового года в Минск. Кто попрощаться и попросить прислать экземпляр «Курсов» с памятной надписью, кто посоветоваться о своем дальнейшем развитии, а кто и представить своих перспективных учеников, заодно похвалившись их успехами. Вот и теперь мордатый вахтер на боковом входе в Дом Красной Армии ничуть не удивился сразу пятерым молодым краскомам-пограничникам с «тревожными» чемоданчиками в руках, которых вел за собой командир с двумя рубиновыми майорскими «шпалами»: не удивился, но документы проверил. Педантично переписал в вахтерский гроссбух, разблокировал высокую «вертушку» из крашенных суриком гнутых труб и милостиво проконсультировал гостей насчет расположения уборных и гардероба.

— Все повесились?

Три лейтенанта и два старшины, машинально согнав складки гимнастерок под ремень и за спину, моментально выстроились в боевой порядок, отчасти напоминающий тевтонскую «свинью»:

— Так тощн!

— За мной, и не отстаем.

Шагая, перспективная военная молодежь вполголоса обсуждала открывающиеся им интерьеры:

— Ничего себе обстановочка… Нам такой домик в Бресте тоже бы не помешал!

Не оборачиваясь, отец-командир небрежно просветил «провинциалов» о имеющемся в данном очаге культуры РККА большом теплом бассейне, вместительном театре и библиотеке с неплохой подборкой книг. Про кинотеатр, студию военных художников и классы по изучению аж трех иностранных языков тоже не забыл поведать, как и про два очень приличных и дешевых буфета — для младшего комсостава, и для старшего. Имелись и столовые с таким же разделением, но настолько далеко гостеприимство армейцев не распространялось: вход в сии заведения общепита был только для своих. Заслушавшись, пограничники и сами не заметили как добрались до раздевалки спортзала, безошибочно опознанной по тому особому аромату, которым уже успели пропитаться ее стены и деревянные шкафчики для одежды: характерные запахи мужского пота, несвежей одежды и вездесущей хлорки переплетались в такие крепкие «духи», что обычные люди наверняка бы недовольно морщились и искали форточку для проветривания помещения. Но не военные, по долгу службы регулярно бывающие с проверками в солдатских сушилках для портянок — они такой ерунды даже и не заметили, сноровисто отыскав свободные места для переодевания и дружно брякнув своими чемоданчиками о лавки. Пока приезжие доставали комплекты старой формы для грядущей тренировки, их предводитель отправился на разведку в спортзал: встав на пороге двустворчатой двери, майор с нескрываемым удовольствием оглядел два десятка крепких самбистов, размеренно отрабатывающих приемы против противника с ножом, и едва заметно улыбнулся при виде того, к кому и привез-привел своих «желторотиков». Правда Волков был не один, а компании беловолосой девушки, явно обсуждая с ней какой-то прием: вот он отошел и начал странно на первый взгляд передвигаться; остановился и тут же несколько раз переступил, как бы раздергивая-обманывая ложными движениями противника. Потом цапнул юнгштурмовку девицы и несколько раз «перекрестил» ее ножом, вырезанным из старой автомобильной покрышки. Замер, слушая… Ученицу? Что-то коротко ей пояснил, дополнив ответ медленным движением резинового клинка по замысловатой траектории, затем вновь начал свою непонятную шагистику, комментируя каждый переход:

— … отступаем по диагонали и строго под безоружную руку: ты это специально выдели значком «Внимание!». Потом резкое сближение и маховый секущий удар по нижнему уровню, с целью… О, Сергей!?

— Точно так, Виктор Павлович!

Несмотря на то, что разница в возрасте у мужчин была невелика, новоприбывший проявлял к невысокому ровеснику максимальное почтение, искренне считая его своим наставником: впрочем, и Волков не особо чинился, радушно приобняв не самого худшего из своих учеников.

— Как добрались?

— Быстро и в тепле: знакомый устроил к охране эшелона с немецкими станками — вечером в Бресте сели к ним в теплушку, и утром сошли в Минске. Обратно вообще военным транспортником полетим!

— Помощь с размещением не нужна?

— Да нас в казармах школы младшего комсостава на недельку приютили…

Поглядев на девицу-красавицу, что расположилась за тренерской конторкой и что-то увлеченно писала… А нет, рисовала! Так вот, поглядев на нее, бравый пограничник совсем было хотел поинтересоваться белокурым чудом (в смысле, что она делает на тренировке), но тут из раздевалки начали выходить орлы его погранотряда, и разговор сам собой свернул на кандидатов, претендующих на гордое звание инструкторов по самбо. Вернее, сначала Волков указал им место для разминки-растяжки, а уж потом обсудил с майором достоинства и недостатки его учеников — особенное внимание уделив одному из них:

— Виктор Палыч, просьба у меня до тебя.

— Н-да?

— Нет ли у тебя какого-нибудь умельца, чтобы из моего Вилена пыль слегка повыбить?

— О как?..

Поглядев на верзилу почти двухметрового роста, и с такой комплекцией, что в голову сразу же лезли мысли о сбежавших из кузни молотобойцах, опытный тренер с немалой долей уверенности предположил:

— Зазвездился паренек?

— Есть такое. Дури-то у него на троих хватает, массу тела сам видишь — а технику за полтора года он более-менее наработал, вот и начал считать себя непобедимым бойцом. Хорошо бы против него выставить кого поопытней и похитрей, чтобы щелкнуть по носу и направить на путь истинный: а уж если это будет его ровесник… И чтобы не тушевался, вел поединок напористо и даже агрессивно. Есть у тебя такие самородки, Виктор Палыч?

Задумчиво хмыкнув, Волков еще раз оглядел разминающийся «шкаф двустворчатый с антресолями» и звучно хлопнул в ладоши, останавливая занятия. Быстро распределив четырех новичков-пограничников среди их коллег из армейской разведки, тренер подозвал к себе оставшегося неприкаянным Вилена и прямо при нем демонстративно поинтересовался у его наставника:

— Значит, говоришь, перспективный?

Подхватив игру, майор по-военному четко кивнул:

— Точно так!

— Ну, раз такое дело, то проверим, чему ты там успел его научить. Как, лейтенант, не против показать себя?

Улыбнувшись, добрый молодец (с пудовыми кулаками, ага) весело подтвердил:

— Да я как пионер, всегда готов!

— Ну и хорошо. Саша, подойди к нам, пожалуйста!?

Пока старший и младший пограничники вертели головами, выискивая будущего спарринг-партнера среди тренирующихся пар, Волков развернулся всем телом к молоденькой девушке с удивительным для мужчин экзотическим молочно-белым колером волос. А яркая фиалковая радужка ее глаз и общий, хм, «экстерьер» и вовсе заставили их на пару-тройку секунд зависнуть, обдумывая глубокую мысль о том, что «ничего себе, какие крали в Минске водятся!?!»

— Саша, проведи с товарищем квалификационный поединок. Три минуты поработай на уклонениях, потом проверь ударную технику, затем броски и захваты. Ну и болевые, конечно. Только без перегибов, да?

Все так же молча кивнув, юная художница пошла-поплыла обратно к конторке, чтобы оставить там рисовальный планшет и карандаши.

— Э-эм… Я что-то не понял: прямо с ней, что ли?!? Да я ж её зашибу?

— Ты попади сначала, зашибала.

Меж тем, хорошенькая блондиночка вернулась испокойно замерла на разложенных на полу гимнастических матах, с интересом разглядывая рослого пограничника, которому была как раз макушкой по плечо. Да какое плечо: на любом из них она могла усесться как на лавочке! Несколько раз оглянувшись на удивленного не меньше него наставника и невозмутимого патриарха минского самбо Волкова, двадцатитрехлетний амбал неохотно вышел и встал напротив юной девчонки. Хотя может и уже вполне оформившейся молоденькой девушки — пусть и была ее гимнастерка и форменные шаровары на полразмерчика больше нужного, но кое-что приятное мужским взорам плотная ткань юнгштурмовки все же временами облегала.

— И-начали!

Привычно пригнувшись и выставив руки, Вилен сделал шаг вперед — а его весьма хорошенькая проверяльщица так же зеркально отшагнула назад, даже не потрудившись принять хоть какую-то стойку. Новый шаг и мах рукой, еще один, только гораздо резче и быстрее… Стоящий и внимательно наблюдающий за «квалификацией» майор Горстнев некоторое время напряженно следил за безуспешными попытками ученика поймать текучую словно вода девицу, и наконец расслабился и успокоено пробормотал:

— Ловкая и быстрая… Это тебе не наших дуболомов валять!

Три минуты прошли очень быстро: выходя из очередного уклонения, беляночка вдруг слегка подпрыгнула и с разворота саданула ногой прямо в прикрытый одной лишь гимнастеркой лейтенантский живот. Да так сильно и точно, что Вилен лишь сдавленно кхекнул и осел на одно колено, прижав ладонь к диафрагме и с сиплым клекотом втягивая в себя ставший вдруг очень тягучим воздух.

— Ух, бх-ля…

Дождавшись, пока спортсмен из Бреста придет в себя и утвердится на ногах, прекрасное беловолосое чудо…вище все так же спокойно и очень выразительно похлопала ладошкой по своим локтям и коленкам, показывая, чем будет пользоваться дальше. Поглядев на серьезное лицо ученика, непроизвольно потирающего-прикрывающего солнечное сплетение, а затем на своего наставника, который успевал и ход общей тренировки контролировать, и ошибки спортсменов подмечать, и ценные указания покрикивать, майор тихонько осведомился:

— Виктор Павлович, так это что, твоя ученица?

— И ученица, и соавтор моих «Курсов». Почти вся медицинская часть, питание, дыхание, вся гимнастика и иллюстрации — всё это от нее.

На матах тем временем, казалось, возник опасный момент: Вилен наконец-то исхитрился поймать противницу за ее длиннющую косу и начал проводить бросок через плечо… Во время которого получил девичьим коленом чуть выше переносицы, мотнул головой и шумно завалился на спину.

— У-ух, б-бл!!!

С тем, чтобы уже лежа обнаружить, что для него ничего еще и не закончилось, ибо его душили той самой косой, которую он всего десяток секунд назад так опрометчиво цапнул:

— Бл-х-хр-рх…

Выбив ладонью нервную дробь по упругой прохладе гимнастического мата, растерявший прежнюю уверенность лейтенант с шумным вздохом «откусил» первый глоток живительного воздуха. Потом еще и еще, стремительно приходя в себя и наливаясь здоровой спортивной злостью. Приподнялся, разминая горло, занял стойку и кивнул, показывая что готов продолжать — и стоило только его противнице кивнуть в ответ, тут же ринулся вперед, чтобы захватить ее опорную ногу.

— Х-хс-су…

Почти удалось — если бы не очередной неуловимо-быстрый удар, прилетевшее в его низко опущенную голову. Горстнев, опознавший следующий прием еще до его начала, с довольно противоречивыми чувствами (сам ведь просил его «приземлить») наблюдал, как блондиночка неспешно устроила колено на бычьей шее распластавшегося ничком ученика, и до обидного легко удерживает его в простеньком захвате. Но вот Вилен внезапно дернулся, постарался перевернуться и скинуть с себя легкое тело… Увы, в итоге только ухудшив свое положение: теперь девичья ножка надежно передавила ему горло в позиции вечного самоудушения, дополненного болевым заломом правой руки.

Шлеп-шлеп-шлеп!

Легко снявшись с сопящего и едва не пускающего пар из ноздрей защитника государственных границ, мирная художница с уже привычной тягучей плавностью отошла на исходную позицию и вопросительно поглядела на Волкова. Тот в ответ отсемафорил пару жестов, незнакомых майору, но прекрасно понятых девицей.

— Кхем-мда. Когда собираетесь уезжать, Виктор Палыч?

— День Красной Армии я отпраздную еще в Минске, а вот весну думаю встретить уже в Москве. Уж больно невтерпеж некоторым ответственным товарищам из Государственного центрального института физической культуры увидеть меня на Военном факультете…

Тем временем, утвердившийся на ногах лейтенант осторожно пошел в «последний и решительный бой», смелым натиском завладев-захватив в свои клешни сначала левый, а потом и правый рукав гимнастерки белобрысой экзаменаторши. Чуть помедлив (наконец-то попалась!), начал выводить ее на удушающий захват и тут же глухо охнул, когда ее колено резко воткнулось в его правый бок. И еще раз, заставляя кривить лицо, сцеплять зубы от полыхнувшей болью печени и на одних морально-волевых спешно закрывать бок рукой и локтем — вот только очередного невозможно-сильного удара так и не последовало. Зато сам мужчина вдруг обмяк, потерял сознание и слегка придерживаемый девушкой мягко сложился на упругие маты.

— Вот них!.. Ничего не понял? Палыч, как она его?!

— Пережала сонную артерию. Нельзя подпускать противника так близко и оставлять без своего внимания — ка-те-го-ри-чески! Постоянный контроль дистанции и своего противника, это же азы! Н-да. Потенциал у твоего паренька конечно есть, но… Ты уверен, что ему нужно двигаться дальше? Для службы лейтенанту вполне хватит и того, что есть сейчас.

— Вообще-то я его думал подготовить-вырастить на Всесоюзный Чемпионат по самбо. Так-то он парень неплохой, только головой работать лениться: сила есть…

Согласно хмыкнув, Волков показал двум крайним самбистам на отдыхающего коллегу, и те сноровисто оттащили безвольно мотающую головой тушу в сторонку — где и устроили с комфортом на невысокой стопке из десятка резиновых ковриков.

— Ну да, сила — уму могила. Что же, попробуем за неделю наставить твоего чемпиона на правильный путь. Данные у него действительно хороши.

Что интересно, остальные спортсмены (кроме сослуживцев Вилена, разумеется) никак не отреагировали на удивительный результат неравного спарринга, словно уже не раз видели такое. Косясь в сторону вернувшейся к рисовальному планшету малолетней девчонки, с обидной легкостью уронившей его лучшего бойца, Горстнев дождался возвращения отлучившегося по тренерским делам наставника и нейтрально поинтересовался:

— Что-то я не припомню, Виктор Палыч, чтобы ты меня этак коленками бить учил?!

Волков для начала заставил поменяться напарниками две ближние пары, скомандовав им поработать над уклонением и срывом захватов, и только после этого напомнил:

— Я же тебе не раз говорил, Сережа, что самбо не статичная система, она живая и постоянно развивается. Когда я учился у Виктора Афанасьевича Спиридонова, он не стеснялся брать и использовать материал изруководства «Нападение и самооборона без оружия» авторства Солоневича. Ты же помнишь, кто это такой?

Разумеется майор помнил! Потому и ответил без раздумий:

— Убежденный монархист, контрреволюционер и враг советской власти, сбежавший с братом и сыном к белофиннам в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Нам тогда в Карелии внеочередные учения устроили, и дрючили на них так, что… Мда. Хотя виноваты, вообще-то, были конвойные, просохатившие их самовольный уход из лагеря!

— И если уж Спиридонов черпал для своего «Самоза» из таких источников, то и мне ничего не мешает перенимать удачные решения со стороны. Понял?

— Так точно.

— Тогда переодевайся, устрою тебе персональные курсы усовершенствования старшего командного состава. Только прежде своему чемпиону политику партии разъясни, по поводу его тренировочного процесса на ближайшую неделю.

Пришедший в себя Вилен и в самом деле лупал глазами, не торопясь покидать такие уютные и мягкие коврики. Подойдя к нему, Горстнев присел и внимательно присмотрелся к зрачкам, выискивая признаки возможного сотрясения. Не нашел, и обрадованно протягивая руку помощи откровенно квелому ученику, добродушно-сочувствующе осведомился:

— Ну, как ты?

Здоровяк в потрескивающей на плечах форме с тихим кряхтением уселся по-турецки, тряхнул головой и честно признался:

— Что-то мне мал-мала не по себе, тащ командир.

— Чего так?

Вновь помотав головой и пару раз шлепнув себя по щекам, Вилен ненадолго замер, разглядывая что-то увлеченно рисующую за конторкой девицу-красавицу.

— Ну, не знаю. Просто, если у них тут даже художницы такие, то мне уже как-то страшно становится…

В первый день весны в Минске было так пасмурно, что казалось — над ним в несколько слоев собрались тучи едва ли не со всей Белоруссии, вознамерившиеся по-быстрому избавиться от залежавшихся с зимы запасов снега. С виду вполне пушистого и белого, но однако же неприятно-влажного: кружась в переменчивых потоках теплого мартовского ветра, мокрые хлопья моментально облепляли любого горожанина со всех сторон, ограничивая прямую видимость едва ли десятком метров. Вот в такую веселую погодку и возвращался домой честный советский сапожник Ефим Брайдер, то и дело поправляя сползающую лямку вещмешка на правом плече, и помахивая в воздухе легким чемоданом. Нет, кое-что в нем конечно же лежало, но в сравнении с тем, как багаж распирало вещами и гостинчиками при убытии в Нижний Новгород…

— Не понял?

Поймав себя на том, что уже второй раз подряд проходит мимо нужного крыльца, мужчина остановился, тряхнул головой и присмотрелся. Двор был точно тот самый: перекосившиеся от времени щелястые дровяные сарайчики, недавно отремонтированный парой свежих досок нужник, вдали из кирпичного «сруба» торчала водозаборная колонка… Тот двор, знакомый как свои пять пальцев! Однако же, вход в его мастерскую отсутствовал. Негромко выматерившись, он шумно выдохнул, отгоняя настырно лезущие прямо в глаза снежные перья: собрался и медленно повел головой, внезапно зацепившись взором за угольно-черного ворона, сидящего на верхушке столба, с которого к дому тянулся электрический кабель.

— Кра-а!

Моргнув, Ефим Акимович потряс головой, словно норовистый жеребец, и внезапно осознал, что зрение его резко поправилось, и теперь он все прекрасно различает.

— Ну Александра! Наверняка ведь ее штучки!..

— Кр-рар!!!

Дернувшись от пролетевшей прямо над его головой птицы, мужчина сдавленно чертыхнулся и все же добрался до входной двери в свою мастерскую. Позвенел ключами, открывая замки в правильном, и известном только ему и ученице порядке (а иначе внутренний засов так и останется на своем месте), зашел и с облегченным вздохом расстался с поднадоевшим неприятно-габаритным чемоданом. Скинул верхнюю одежду, тут же с наслаждением запустив пятерню под душегрейку: уезжал по холоду, ну и оделся соответственно, а вот когда вернулся, пришлось всю дорогу от вокзала до дома терпеть и потеть.

— Так!..

С удовольствием констатировав, что в его биндежке довольно тепло, мужчина прошел вглубь и приложил ладонь к округлому боку печки. Заглянул в топку, полюбовавшись на едва слышно потрескивающие-рдеющие угольки, подбросил на них пару сучковатых полешков и вновь распрямился.

— Э-эх, в гостях хорошо, а у себя все одно лучше…

Не договорив, мастер по обуви и замкам уперся взглядом в непонятные прямоугольные коробочки, которые волховка (больше ведь некому) зачем-то разложила сушиться поверх газетной «скатерти» прямо на его обеденном столе. Взяв одну такую и скребнув ногтем, мужчина обнаружил, что эта непонятная плоская тара сделана из обрезиненной дюральки — более того, к ней и крышечки имеются, с пружинными защелками. А еще, Александра для какой-то своей надобности промывала их спиртом-ректификатом — уж такие-то вещи Ефим определял влет! Осуждающе цокнув, хозяин помещения вернул коробочку на стол и обратил внимание на верстак, где аккуратно были разложены разные…

— Хм?

С некоторым удивлением рассмотрев довольно красивый нож-складешок с изогнутым широким лезвием, он перенес внимание на зажатую в тисочках заготовку, чей довольно длинный клинок был плотно умотан в черную тряпичную изоленту. А вот хвостовик зачем-то расковали-изогнули наподобие половинки полой трубки, и залили в нее что-то темное с багровым отблеском. Надо сказать, очень характерным для тех, кто разбирался в драгоценных камнях: заинтересовавшись, Ефим Акимович не поленился дотянуться до малого шильца и ткнуть им в этот странный наполнитель — обнаружив, что тот подозрительно напоминает…

— Да ладно?

Собравшись поскрести материал поосновательней, он вовремя заметил лежащие неподалеку от тисочков части будущей рукояти, среди которых как раз валялась парочка толстеньких пластинок из такого же «наполнителя», до жути напоминавшего самый настоящий рубин. Кусок черного нефрита мужчина опознал гораздо уверенней, еще одна пластина своим блеском поначалу склонила его к серебру, но все же он определил в ней платину.

— Н-да…

Равнодушно оглядев валяющийся на грязноватой тряпке пучок бронзовой проволоки и каких-то мелких пластин (или пластинчатых пружин?), Ефим удивленно шевельнул бровями при виде странного куска балтийского янтаря. Вернее тонкого штырька из окаменевшей миллионы лет назад древесной смолы, выглядевшего как огрызок использованного карандаша — который перед этим непонятно как сплавили в ровный стержень.

— Писала она им, что ли?

При виде красивого тиснения на почти готовой обложке записной книжки (хотя, по размерам она скорее тянула на средних размеров блокнот), он наконец-то улыбнулся. И тут же озадачено хмыкнул, опознав в фигурно раскроенных кусках кожи, лежащих по-соседству с обложкой, явные заготовки будущей кобуры для пистолета. Мало того, на соседней полочке верстака, возле стопочек аккуратно нарезанной кожи блекло-зеленого цвета, скромно лежали два оружейных магазина: покрытый чем-то темно-серым ребристый винтовочный, и вороненый-дырчатый пистолетный. Слава богу, пустые! Повертев перед глазами металлический прямоугольник, «медвежатник» вернул его на место и вновь поскреб пальцами под душегреей. Задумчиво освидетельствовал характерную грязь под ногтями, и принял соломоново решение:

— Пора в баню!

Расхаживая по биндежке и собирая в сумку мыльно-рыльные принадлежности и свежее исподнее, он невольно пнул брошенную возле печки-булерьянски стопку каких-то книг. Ругнувшись и одновременно заинтересовавшись ярко-алой обложкой, мужчина не поленился нагнуться и полюбопытствовать.

— «Временный полевой Устав РККА 1940 года»?..

Небрежно полистав «ПУ-40», мирный сапожник присел на корты и начал тешить разыгравшийся интерес:

— «Тактика высших соединений»… Ишь ты?!? «Военная фортификация и инженерные заграждения»… «Применение подразделений войсковой разведки»… «Тыловое обеспечение»? «Военная история»… «Военная топография».

У следующего учебника обложки не было, зато уцелела титульная страница с названием, позволив узнать, что это «Применение стрелковых подразделений». Самой последней в стопке, приговоренной к огню, и уже основательно потрепанной «Военной администрации» повезло меньше — от нее, по сути, только обложка и осталась. Зато на ней прекрасно читался штамп библиотеки Академии Генерального штаба РККА имени Фрунзе, присутствовавший так же и на остальных книгах.

— Так, ну его нахер!

Сложив будущую растопку обратно, Ефим подхватил сумку и решительно выступил в поход за чистотой и хорошим настроением. Как планировал, так и вышло: сначала заглянул в парикмахерскую, затем измочалил об себя два березовых веника — и едва не содрал липовым мочалом верхний слой кожи. Поскоблил рожу лица новенькой бритвой советского производства, не побрезговал освежиться пахучим одеколоном, подровнял ногти и срезал на пятке небольшую мозоль: в общем, всего через два часа из бани под метель из влажного снега вышел мужчина хоть куда! И хоть кого, ага. Все же, как хорошо быть здоровым и полным сил!!! После Воркутлага с постельными подвигами стало откровенно сложно: куда уж тут задирать молодкам юбки, если то спину перехватит в самый «горячий» момент, то колени возьмутся щелкать и скрипеть? Теперь же вместе с хорошим самочувствием к Ефиму Акимовичу вернулись и все накопленные за года телесной немощи желания: словно чувствуя их, иные женщины на улицах и в других общественных местах начали одарять его особенными взглядами, молчаливо приглашая к ухаживаниям и приятным знакомствам «с продолжением». Правда, потенциальный кавалер еще с бурной молодости был человеком переборчивым, и абы с кем шуры-муры не крутил — да и вроде как собрался уезжать из Минска… Но увидев в продмаге, куда он зашел закупиться перед возвращением домой, смутно знакомую прилично одетую женщину, с которой регулярно виделся в этом самом магазине — не удержался и улыбнулся ей так, словно увидел одну из своих подруг из бурной молодости. Удивленно вскинув тщательно выщипаные брови, вроде бы замужняя дама окинула его заинтересованный взглядом и благосклонно улыбнулась в ответ: вот вроде бы и не сказали ничего друг другу, но сразу и настроение скакнуло вверх, и в головах образовалась приятная легкость мыслей… В мастерскую он ввалился с улыбкой мартовского кота, и сбивая об угол дверного проема налипший на сапоги снег, громогласно поприветствовал сидевшую у раскрытой печной топки благодетельницу:

— Физкульт-привет, Александра!

Повернув в его сторону голову, красивая блондиночка кивнула:

— С возвращением.

Покосившись на тележку, вновь вернувшуюся на свое место, и окинув взглядом два посылочных ящика и замызганный брезентовый тючок, он наконец-то скинул полупальто на вешалку. Даже сделал пару шагов вперед — но тут же шатнулся назад и сдавленно матюгнулся.

— Ах тыж бл…

Однако то, что сперва показалось ему наглой черной крысой, оказалось всего лишь важно выхаживающим по полу вороном. Тоже наглым (или ручным), судя по тому, что он вообще никак не боялся человека: вразвалочку дошагав до печки-булерьянки, нахальный птиц свернул за нее и пропал из вида.

— Твоя животинка?

Девушка, зачем-то закатавшая почти до предплечий рукава своей юнгштурмовской гимнастерки и зажавшая меж ладоней уже собранную рукоять ножа, слегка тягуче подтвердила:

— Моя.

Под верстаком с шумным звоном упала пустая водочная бутылка, и задумчиво любующаяся рдеющими в топке углями беляночка медленно моргнула, неохотно выплывая из каких-то своих мыслей. Чуть тряхнула рукой, поправляя обвившие ее запястье бусины красивых четок, и мимолетно покосилась на очередную возню пытливого исследователя обувной мастерской:

— Как и все молодые вороны, Хуги ужасно любопытен… Как съездилось?

Пристраивая набитую продуктами сумку возле все еще занятого непонятной трихомудией обеденного стола, Ефим прямо на глазах помрачнел:

— Сестра не сразу и признала: она же думала, что кроме Ваньки у нее никого из живых сродственников не осталось. Рассказывала, что во взрослых годах приезжала в нашу деревню, пыталась хоть что-то узнать в сельсовете — а ей на те же могилы, что и мне, указали. Дескать, все твои там и лежат… С-суки!

Дернув головой, он досадливо пнул так и не разобранный вещмешок с дорожной снедью. Пнул бы и еще разок, но отвлекся на зыбкий полупрозрачный огонек спиртовой горелки, ласкающий донце пузатенькой стеклянной колбы. Которая стояла на отдельной полке не сама по себе, а как часть небольшого реакторного контура для какой-то химии. Да, теперь он знал и такие мудреные слова: с кем поведешься, у той всякого-разного поневоле наберешься — иногда того даже и вовсе не желая! Впрочем, с наличием непонятного варева его смирил вид кастрюли, стоящей на разожженом примусе: поняв, что Александра решила побаловать его своей готовкой, мужчина тут же резко подобрел.

— Я ей мал-мала рассказал о себе, ну, без особых подробностей. Племяшки поначалу дичились, а потом ничего так, приняли. Ванькины тоже, они с Глашкиными не разлей вода. М-да, как и мы когда-то в голожопом детстве… Кхм-гм! Как за стол с ней уселись, так до раннего утра и вспоминали житуху нашу деревенскую — ну и как потом по жизни шли. Заодно она мне про супружника своего рассказала: недоговаривала многое, конечно, да все одно понятно, что он у нее баран тупорогий. К слову, этот дятел еще «трешку» выхватил: начальнику лагеря в уши влил, что знатный слесарь и движок у трелевочного трактора одной левой переберет. Ну и жидко обоср… Гхм.

Поглядев на свои пальцы, на которых и следа не осталось от набитых воровских перстней, честный советский гражданин веско обронил:

— Думаю, развестись им надо. Глашка у меня баба видная, недолго свободной погуляет — а этот черт все одно в лагере надолго прописался.

Почти незаметно помявшись и порыскав глазами по мастерской, знакомой до последнего гвоздя в стене и трещинки на потолке, Ефим нейтральным тоном известил свою вроде как уже и не ученицу:

— Я там дом себе присмотрел.

Пока он ожидал ответа, беляночка наконец-то отложила на верстак свой будущий нож и подкормила пламя округлым поленом. С которого перед этим содрала кусочек бересты — коим и придавила подкопченую сажей дверцу к ненасытному зеву печи.

— Хороший, или так, что первым на глаза попалось?

Поняв, что идея о его отъезде не вызывает у Александры неудовольствия, будущий домовладелец с тайным облегчением похвалился:

— Большой, в пять комнат: сам на каменном основании, венцам в стенах всего четыре года. Крыша шифером покрыта, внутри все по-уму сделано, дворовые постройки крепкие, подпол вообще кирпичом выложен! Хозяина со всей семьей куда-то в Миасс резко дернули, на новую должность — потому мы с ним о цене быстро столковались.

Покивав, блондиночка начала собрать со столешни все свои непонятные коробки, и складывать их стопками — но перед этим выразительно ткнула пальчиком в сторону посылочных ящиков. Не чинясь, мужчина сходил сначала за ними, потом к верстаку за большой отверткой, попутно подышав благостными ароматами будущей ухи, прорывающимися из-под чуток помятой крышки кастрюли.

Кра-ак!

— На станции «Минск-Грузовой» спросишь бригадира тарного цеха, договоришься с ним на два-три больших дощатых короба под все твое имущество. Он же подскажет, как нанять грузовик, который сначала привезет короба сюда, а потом доставит их в железнодорожный лабаз. Я устрою так, что твой багаж уедет в одном из товарняков в Горький, где ты его и встретишь.

Кр-ра-ак!

На очередной жалобный скрип вытягиваемых гвоздей и хруст дерева непонятно откуда пришагал любопытный ворон, в одиный мах крыльев оказавшийся на верху ближнего шкафа и завертевший клювастой головой.

— Благодарствую, Александра.

Кра-ак-щелк!

Примеряясь ко второму ящику, взломщик вновь потянул носом вкусные рыбные запахи, и лишь усилием воли утихомирил громко заурчавшее брюхо.

— Мастерскую жилконторе сдавать, или себе оставишь?

— Сдавай.

— А чего так? Договоришься с детдомовским начальством, как ты это умеешь, и живи себе на здоровье хоть до… Хм, да пока не надоест.

Крак-хрусть!

Постучав ноготком по бумажной «скатерти», девушка запустила руку в первый ящик и брякнула на стол один за другим два больших «бруска» каких-то консерв с иностранными этикетками. Пока Ефим Акимович озадаченно рассматривал с разных сторон «Известия» недельной давности, блондиночка достала из кармашка тот самый уже виденный нож-складешок. Чуть дернула кистью, раскрывая лезвие до легкого щелчка стопора — и с потрясающей легкостью вскрыла им толстую жесть прямоугольной банки.

— Ну и… Что такого я должен увидеть?

На сей раз девичий пальчик уперся конкретно в заголовок большой статьи. Ожидая увидеть очередной бравурный отчет о запуске нового завода или фабрики (такие заметки еще с ноября прошлого года посыпались настоящим потоком), либо натужно-восторженный рассказ об успехах неких ударников труда, добывших-собравших-отгрузивших что-то там сверх плана в поистине бездонные закрома советской Родины, мужчина бегло побежал глазами по печатным строчкам. Затем вчитался внимательней, ведь газетный разворот повествовал о состоянии Лондона, Манчестера, Бирмингема и других крупных промышленных центров Великобритании после почти годичных регулярных авианалетов — как силами Люфтваффе, так и примкнувших к орлам Геринга французских бомбардировочных эскадрилий. Для тех, кому читать было лень, имелись и три черно-серо-белых изображения каких-то откровенных руин, с редкими остовами выгоревших дотла зданий.

— То же самое, скорее всего, будет и с Минском.

Прикипев глазами к газетным фотографиям и помолчав несколько добрый десяток минут, Ефим невесело констатировал:

— Значит, опять к нам германец полезет…

Тем временем, на столе перед ним собрали из деревяшек небольшую приспособу с направляющими, и чем-то вроде маленькой лучковой пилы — у которой вместо зубчатого полотна была натянута стальная гитарная струна.

— А что же хваленые сталинские орлы? Я пока из Москвы ехал, в окно несколько встречных составов с самолетами под брезентом видел. Немчики к нам в гости собираются, а они заранее пятки салом мажут?..

Вытряхнув из вскрытой жестянки брусок буро-коричневого цвета с какими-то темными крапинками, блондиночка уложила его в приспособу и начала пилить. В смысле, ровненько отделять довольно приличный кусман.

— Правительство смогло продать часть «Чаек» и «Ишачков»[31] первых серий японской военщине, китайцам и в Иран — в обмен на поставки зерна и мяса. На замену выбывающим машинам везут новые И-16, И-185 и истребители Яковлева, но все равно: нападающий всегда имеет преимущество.

С проснувшимся интересом следя за нехитрым процессом разделки непонятной консервы, «медвежатник» пробормотал:

— Ну, запасы жратвы лишними никогда не бывают… Кхм! Так значит, красноперым даже их новые «крылья» не помогут уработать германца?

— Те уже четвертый год воюют, опытные. Вот, к примеру, если на тебя три-четыре шпаненка начнут наскакивать с ножичками — сколько уйдут целыми?

— Ну! Гм, одного-двух под хохлому точно распишу, а там уж как масть ляжет.

— Масть… Недавно звено высотных И-200 из Второй воздушной армии полчаса не могло поймать немецкий авиафоторазведчик «Ю-86-Эр». Тот просто ушел от них в облака на одиннадцати тысячах, и если бы перехватчики не наводили с земли — так бы и улетел к своим.

Хмыкнув, мужчина утвердительно предположил:

— Сбили?

— На радостях сразу десяток очередей из авиапушек всадили — «Юнкерс» еще в воздухе рассыпаться начал. Потом неделю искали и собирали обломки, ну и как водится, все основательно засекретили.

Вскрыв вторую жестянку и достав светло-буро-коричневый брусок, Александра продолжила трудиться уже на его разделке.

— Вот и подумай сам, смогут наши летчики не допустить бомбардировок Минска, или… Хм, погаси примус, пусть суп немного настоится.

Когда Ефим вернулся обратно, юная повариха как раз закончила сыпать какой-то порошок в одну из стекляшек реактора, после чего продолжила упражняться со струнной пилкой — только на сей раз надрезая-размечая толстенькие пластины на одинаково-ровные квадратные кусочки.

— Александра, а это у тебя что?

— М? Американский пеммикан. Сушеное мясо долгого хранения со специями, жиром и ягодами: в этой банке говядина с вишней, а в той курятина с черной смородиной. Попробуй.

Поглядев на кастрюлю и посомневавшись, гурман вытянул из-за голенища нож и отделил небольшой ломтик. Откусил крохотный кусочек «говядины», вдумчиво прожевал, затем повторил то же самое с «курятиной» и кивнул:

— Ничего так. В Сибири угощали похожей снедью, только там больше сала было, и вместо ягод ржаные сухари.

Пау-ум!

С печальным звуком гитарная струна отказалась выполнять нехарактерные для нее обязанности, порвавшись прямо в середке «пилы». Повертев в руках пришедшую в негодность самоделку, блондиночка нежно и певуче произнесла что-то иностранное: повидавший жизнь «медвежатник» безошибочно угадал аналог русского слова, обозначавшего гулящую бабенку. Досада девушки была закономерна, ведь ей оставалось прорезать всего три коротких бороздки, а теперь… Собираясь предложить личное и потому прекрасно отточенное «перо», Ефим Акимович совсем немного опоздал: беляночка сняла со своей косы тугой зажим в виде бабочки, что-то нажала, чуть повернула — и в ее руках блеснула витой сталью превосходная удавка, которой она в несколько движений и завершила свои не совсем понятные труды. Кинув к сложенным возле печки полешкам уже не нужную приспособу для последующего ее безжалостного сожжения, хозяйственная девица вернула внимание первому ящику с дарами Дальнего Востока.

— Это тебе.

С удовольствием оглядев выложенные перед ним плитки прессованного пуэра, хозяин мастерской отправился по-новой разжигать верный примус — для чего прежде пришлось долить керосина в его прожорливое нутро. Тем временем на расстеленные «Известия» ложились плоские брикеты фруктового чая и прессованных с медом орехов, уже знакомые сапожнику плитки травяного «сена» с отличным бодрящим эффектом — и шоколад. Натурально, молочный швейцарский, да еще и с цельными лесными орехами внутри!

— Богатый у тебя поклонник.

Неопределенно хмыкнув, Александра вылила в реакторную сборку содержимое маленькой колбочки, от чего в химической посуде моментально образовался белесый дымок. Подхватив одну из дюралевых коробочек-шкатулочек, она вложила в нее пластину фигурно изрезанной «говядины» и подставила горловину под небольшой стеклянный краник, из которого вниз потекла тонкая струйка уже вполне себе густого белого тумана.

— Кхе-кха! А мы, случа́ем, не потравимся этой дрянью?

— Это обычный углекислый газ, он увеличивает сроки хранения продуктов.

Обычный или нет, а выглядел неприятно: впрочем, краник почти сразу же завернули, накинув следом крышку и на тару для пеммикана. Едва слышно клацнув защелками, блондиночка повторила то же самое и для «курятины с черной смородиной». Затем пришел черед трех плиток темно-красного пуэра и сразу четырех — светло-серо-зеленого лимонника дальневосточного. На котором, собственно, небольшой гейзер тумана почти иссяк: его остатков едва хватило, чтобы залить газом какие-то подозрительные леденцы бледно-желто-зеленого цвета, про которые четырнадцатилетняя рукодельница лаконично пояснила:

— Витаминный комплекс.

— Болеешь?!?

— Нет, но все еще расту.

Мало что поняв, но уверенно кивнув (молчи, и сойдешь за умного), Ефим услышал забухтевший на примусе чайник и тонко намекнул на свою желудочную неудовлетворенность:

— Уха не остынет?

— Еще пять минут.

Досадливо цыкнув, мужчина перевел взгляд на второй ящик-посылку, основной объем которого занимала сложенная в несколько раз новенькая торба довольно странного, но вместе с тем явно удобного и добротного вида. Под ней обнаружились несколько свертков, основательно замотанных в вощеную бумагу. Первой безбожно шелестящую полупрозрачную упаковку сбросила литровая алюминиевая фляжка для воды, в чехле из плотного тонкого войлока; за ней последовал треугольный кожаный чехольчик невеликих размеров, содержимое которого так и осталось для наблюдателя тайной. И самым последним на стол лег плоский армейский котелок с крышкой — из-под которой на газетную гладь немедля высыпалось десятка полтора маленьких и больших прямоугольных штуковин грязно-зеленого цвета, оказавшихся всего лишь новомодными пружинными пряжками…

— Кр-ра?

Сходив и достав из кармана своего сиротского пальтишки пару грецких орехов, девушка без малейшего напряга разломила их на десяток мелких кусков и ссыпала на верстак — куда тут же спланировал со шкафа пернатый голодайка.

— Крар!!!

Пока Александра сноровисто распихивала свои продуктовые запасы во внутренности невиданного им доселе вещмешка, «медвежатник» поглядывал на ворона: то, как бодро этот Хуги долбил клювом по кускам скорлупы, напомнило мужчине иные картины из его собственного прошлого. К примеру, как он махал кайлом и пешнёй в одной из шахт Воркутлага, рубая в холоде и зыбком сумраке проклятый уголек…

— Кхм-да.

Переключив внимание на ладную торбу, мастер по коже сначала осторожно помял плотную, и похоже чем-то пропитанную ткань, затем подтянул к себе сложенную вдвое квитанцию.

— Рюкзак экспедиционный «Охотник»… Модель «Тайга-3», выделано артелью «Советская швея» в городе Тюмень. Хм, покупайте товары Союза Потребительской кооперации?..

Обрезиненные дюралевые банки входили во внутренние кармашки на боковинах рюкзака прямо как родные. Хотя, почему же — как? Не отвлекаясь от своего занятия, девушка пояснила вопросительно поглядывающему на нее бывшему наставнику:

— Вся эта тара под продукты долгого хранения, фляга, рюкзак и еще кое-что, входит в набор для промысловых охотников и геологоразведочных партий. Что хорошо им, то сойдет и для меня.

Ефим понял это по-своему:

— Попутешествовать решила?.. Правильно. А может, давай со мной в Горький? Дом большой, комнату под себя сама выберешь!

— Спасибо, Ефим Акимович, но я уже присмотрела парочку интересных мест.

— Ну, дело твое, конечно. Однако же и про мое приглашение помни…

Послюнявив палец, мужчина перелистнул разворот газетной «скатерти» (тем самым кардинально ее освежив), и начал готовится к совместной трапезе. То бишь выставил тарелки-кружки-ложки, достал из сумки и напластал «кирпич» свежего хлеба, брякнул сахарницей — ну и конечно, не забыл про бутылку водки «Особой», обреченно хрустнувшей сургучной «головкой» в его умелых руках. К слову, в продуктовом ящике обнаружилась литровая банка маринованных огурчиков, отлично дополнивших «пейзаж» на столе, в серединку которого блондиночка как раз поставила чуточку остывшую уху. И хотя рыбу для ее варки она «поймала» в консервной банке с надписью «Сайра дальневосточная в собственном соку», хуже от этого духмянистая похлебка не стала — скорее наоборот. Пока поварешка в девичих руках разливала по фаянсовым мискам источающую пряно-острые ароматы уху, Ефим плеснул себе водки и подхватил прохладное стекло. Дождался, пока бывшая ученица усядется напротив, поднял стопку и с большим чувством произнес:

— За тебя, Александра!!!

В конце марта все центральные газеты СССР порадовали… То есть опечалили своих читателей неплохими изображениями дымящихся развалин Виндзорского замка. В короткой заметке со сдержанной скорбью (более похожей на слабо замаскированное злорадство) сообщалось о результатах очередного массированного авианалета большой эскадры немецких и французских бомбардировщиков на Англию, и указывалось, что символ незыблемости королевской власти удостоился особого внимания французских «Блохов». В результате серии точных прилётов двухсоткилограммовых «фугасок», замок с восьмивековой историей превратился в живописные руины, а Его королевское величество Георг Пятый получил несколько осколочных ран и оставил под одной из куч битого кирпича размозженную ступню. Потом хирурги отрезали еще часть августейшей лодыжки, сделав короля похожим на одного из знаменитых английских пиратов — правда, верные подданные еще не решили, какого именно… И чтобы бедному Георгу лучше выздоравливалось, его близкие не стали волновать покалеченного правителя Британской Империи известиями о том, что в последний мартовский день в Индии начались волнения, местами переходящие в откровенные беспорядки и стрельбу по ОЧЕНЬ немногочисленным британским гарнизонам. Когда же монарх окреп достаточно, чтобы ему можно было сделать доклад о подозрительно хорошо организованных и вооруженных индийских бунтовщиках, Третий рейх начал вторжение в Грецию — явно нацеливаясь на последующий захват острова Крит, необходимого для стратегического контроля Средиземного моря. Вываливший на слабого после нескольких операций и большой кровопотери короля такие «радостные» новости премьер-министр Черчилль едва не добился того, что не вышло у Люфтваффе — однако Георг Пятый все-таки выжил и даже смог коротенько выступить по радио, успокаивая верных подданных.

Впрочем, простых англичан все же требовалось чем-то отвлечь, так что шумиха об очередном якобы прорвавшемся на Остров большом конвое американских судов случилась очень кстати. Опять же, удивительная точность и результативность немецких «Юнкерсов» и французских «Блохов» породила подозрения о том, что их корректировали с земли, и стала причиной очередной энергичной компании по поиску шпионов. О чем в газетах не писали — так это о том, что юную наследницу престола Элизабет Александру Мэри Виндзор без лишней огласки отправили в более спокойную Канаду, дабы обеспечить преемственность королевской власти на случай… На всякий случай, в общем. Дабы уменьшить возможные риски, эвакуировали почти пятнадцатилетнюю принцессу и некоторые королевские регалии на подводной лодке «Талисман»; еще в одну загрузили часть золотого запаса и особо ценных активов и архивов Банка Англии — как показало время, данная предосторожность оказалась нелишней. Нет, наследница Элизабет и корона Британской империи до Канады добрались вполне благополучно, но вот вторая подлодка-транспортировщик «Тандерболт» так и сгинула где-то в темных глубинах Атлантики. Впрочем, надежда на лучшее не покидала англичан, и сдаваться они не собирались — свидетельством чему стал внеплановый визит бывшего посла нацистской Германии в Великобритании, а ныне министра иностранных дел Иоахимма фон Риббентопа в Москву. Где его приняли так же тепло, как некогда принимали и в Лондоне: тема переговоров была заявлена весьма невнятная, но через неделю после их завершения в той части Франции, что находилась под немецкой оккупацией, начался хоть и аккуратный, но срочный демонтаж заводов. Дополнительные танкеры с бакинским авиационным бензином для Люфтваффе лишили промышленность французов новых — большого станкостроительного, двух кузнечно-прессовых, десятка машиностроительных, электромеханического, химического и двух станкоинструментальных заводов. Ну а за-ради дополнительных срочных поставок зерна, сумрачные тевтоны бесцеремонно ободрали автомобильные заводы мсье Ситроена: причем, как и в случае с остальными предприятиями, этот грабеж… Гм, помощь вишистского правительства маршала Петена союзной и почти братской нацистской Германии проходила под наблюдением прилетевших советских специалистов. От щедрот СССР перепало и самим французам: правда, тем для начала пришлось отдать остатки заказов, которые Советы, между прочим, уже оплатили. Затем со скрежетом зубовным обменять крупную партию удобрений для своего сельского хозяйства на современный завод тяжелого машиностроения и три средних угольных электростанции. Ну и наконец, ради поставок столь необходимого стране бензина сильно обидеть компанию «Рено» — на два завода автомобильных агрегатов, и один моторостроительный. Еще пришлось «сдать в краткосрочную аренду» опытных специалистов, которые будут собирать-запускать все это на новом месте, и там же обучать советских рабочих. А что делать? Золотого запаса у прекрасной Франции уже не было, кушать хотелось каждый день, а пахать землю прадедовскими конными плугами цивилизованные французы как-то уже и отвыкли. Опять же, это был хороший повод выпихнуть из Франции часть наиболее горластых крикунов-реваншистов, социалистов и прочих сочувствующих большевикам… В общем, начиная с середины апреля, длинные змеи тяжелогруженых эшелонов потянулись через Брест и Белосток в направлении Дальнего Востока — где спешно готовились площадки для размещения того, что должно было стать ядром дальневосточной обрабатывающей промышленности. Плечом к плечу на новообразованных трудовых фронтах круглосуточно бились девять батальонов военных строителей, чей личный состав был родом исключительно из Прибалтики и Западной Белоруссии; целая армейская группировка лагерных зэков-«бытовиков», ударным трудом зарабатывающих условно-досрочное освобождение. Чуточку наособицу «воевал» лопатами и пилами-топорами стотысячный корпус китайских товарищей, которых прислали еще прошлым летом как… Гм, ну, скажем как своеобразную бартерную оплату за очередную партию советского вооружения, и дополнительно-эксклюзивную поставку пушечных бронеавтомобилей БА-10 для личной охраны руководителей Коммунистической партии Китая. И конечно, было бы несправедливым не упомянуть конвойные дивизии калмыков и монголов-контрактников, что верхом на лохматых лошадках совместно с кадровыми военными частями обеспечивали общий порядок и дисциплину на чертовой дюжине больших строительных площадок. Такой вот выходил интересный интернационал, и сплошная дружба народов.

Однако по закону подлости, успехи в одном направлении обернулись для СССР болезненной потерей на другом: от руки белогвардейских недобитков пали на боевом посту Председатель Совета народных комиссаров и нарком иностранных дел товарищ Молотов, а так же заместитель наркома внешней торговли Юлий Моисеевич Каганович. В конце апреля советская делегация прибыла во Францию, на трехдневные переговоры с премьер-министром Петеном о возобновлении промышленно-технического сотрудничества: большевики желали заказать еще десятка полтора заводов «под ключ», а французские промышленники как никогда нуждались в таких крупных контрактах — ну и опять же, русская пшеница и бензин… Очаровательная супруга советского премьер-министра, сопровождавшая его в поездке в Ля Бэль Франс, интересовалась приобретением сразу трех прядильно-ткацких фабрик; а уж какой «вкусный» список пожеланий был у Кагановича!!! В общем, не было бы преувеличением сказать, что маршал Петен принимал советского коллегу на самом высшем уровне, и очень часто говорил «да» на предложения Вячеслава Михайловича и сопровождавших его лиц. Визит прошел очень плодотворно, все нужные протоколы и предварительные договора были успешно подписаны, и тем горше оказалось его трагическое завершение: на аэродроме, когда дорогие гости Франции тесной группой направлялись к правительственному самолету, из-за него внезапно выбежал техник аэродромной обслуги. И пока гвардейцы почетного караула соображали, как им реагировать и делали первые шаги, тот с невнятным воплем «За свободную Россию!!!» бросил в середину советской делегации большую сумку, плотно набитую взрывчаткой и крупными железными заклепками. Взрыв был таким сильным, что даже цельнометаллический самолет потерял часть крыла и одну из колесных стоек — что уж говорить о жертвах? Их потом собирали едва ли не по всему аэродрому… Скорое расследование быстро установило личность террориста-смертника: им оказался белый эмигрант Борис Смысловский, устроившийся на должность авиационного техника еще три месяца назад — в дальнейшем же ниточки потянулись в оккупированный немцами Париж, к Русскому общевойсковому союзу[32]. Однако его начальник генерал-лейтенант Архангельский категорически опроверг принадлежность бомбиста к РОВС. И внятно намекнул атаковавшим его репортерам на три момента. Во-первых, пан Смысловский имел гражданство Польши. Во-вторых, был масоном немалого градуса посвящения и членом «Великого Мистического храма Польши». В-третьих, перед своим посвящением успел четыре года отучиться на разведовательных курсах при войсковом управлении Рейхсвера. После чего, собственно, расследование и забуксовало: абвер признавать террориста одним из своих кадровых агентов не спешил, а польские масоны вообще уклонялись от любого общения. Дело шло к тому, чтобы все-таки назначить виноватым РОВС, несмотря на то, что союз еще с тысяча девятьсот тридцать восьмого года начал планомерно перебираться в Бразилию, и на весну сорок первого в Париже присутствовал чисто символически — однако все осложняло требование Советов допустить к расследованию советских же следователей. Оставалось тянуть время, спешно фабрикуя… Пардон, кропотливо собирая для Политбюро убедительные доказательства того, что польский масон был всего лишь удачливым одиночкой с ярко выраженными психическими расстройствами — и стараться как-то успокоить и задобрить разъяренных русских и их красного императора Сталина. Вот уж воистину: горе побежденным!

Первая майская ночь… Теплая, и в то же время свежая, густая — и вместе с тем пронизанная волшебным серебром растущей Луны. Украшенная мириадами бесконечно далеких звезд, напитанная запахами свежей зелени и сладостью желтоголовых одуванчиков, озвученная шелестящими «ночными скрипками» сверчков… Такие ночи были словно созданы для мечтателей и звездочетов, влюбленных и поэтов: тем удивительнее было ночному светилу наблюдать за беззвучно танцующей девушкой, привлекшей внимание прежде всего удивительным молочно-белым колером ее волос, а уж потом странно-тягучим красивым танцем. Царящая в помещении одного из минских детских домов вязкая полуночная тьма ничуть не мешала любопытству ночного светила — зыбкий свет Волчьего солнца легко проникал сквозь недавно мытое весенним дождиком окно, и с удовольствием оглаживал почти нагую девичью фигурку. Нахально скользил по ее коже, рукам и нежному лицу, целовал закрытые глаза… Ну и заодно тускло взблескивал на двух увесистых стальных штырях, зажатых в изящных ладошках гибкой танцовщицы. Отражаясь от гладкого металла, прозрачные лунные «зайчики» то и дело скакали по дальним углам, стенам и скудной обстановке малого спортзала — из которого совсем недавно куда-то забрали почти всю стопку гимнастических матов, подвесные турники и оба каната для лазанья к близкому потолку.

— Х-ха!..

Тихий выдох блондиночки совпал с изменением ее движений: закончив с первой фазой тренировки, она перешла к выполнению комплексов «танца» на своей полной скорости — а следом за этим, заволновавшись, пришли в движение и густые тени спортзала, постепенно укутывая превратившуюся в размытый вихрь танцовщицу в толстое покрывало живой темноты. Или скорее это было похоже на вьющихся вокруг нее толстых сумрачных змей с сердцевиной из первородного мрака? В любом случае, вскоре любопытствующей Луне стало почти невозможно хоть что-то разглядеть или услышать: подождав немного, ночное светило совсем было уже собиралось скрыться за подплывающим к нему плотным облаком — как в крашеную суриком стену залы с звучным шлепком влетел кусок одного из стальных штырей… Следом начали успокаиваться и таять сумрачные «змеи», вновь превращаясь в обычные тени и открывая фигуру девушки, которая, оказывается, опять вернулась к тягучему плавному танцу. Ненадолго: всего через четверть часа завершив очередную Форму переходом к полной недвижимости, блондиночка глубоко вздохнула, наконец-то распахнула словно подсвеченные изнутри ярко-фиолетовые глаза, и с мимолетной досадой поглядев на короткий кусок металла в своей правой руке — тихо, но определенно победно воскликнула:

— Да-а! Наконец-то я полностью прошла все основные формы!!!

Издав довольный горловой звук, она раскинула руки в стороны и закружилась на месте, а потом вообще прямо с места крутнула переднее сальто — приземлившись на крашеные бруски пола с отчетливым хрустом. Осторожно отступив на несколько шагов, девушка не глядя метнула свойтренировочный инвентарь на одинокий гимнастический мат и выставила вперед освободившиеся ладошки, водя ими перед собой на манер маленьких локаторов.

— Н-да.

Недовольно скривившись, Саша перекинула растрепавшуюся косу на спину смогла найти в своем неприятном открытии сразу два светлых момента. Первое было в том, что с отъездом малышни в Ярославль малый спортзал детдома откровенно забросили. Второе же плавно вытекало из первого: всего через полтора месяца детский дом окончательно опустеет, так что ей не надо ломать голову над тем, как бы организовать срочный ремонт примерно… Да, примерно десяти квадратных метров пола, на котором еще и краска порядком слезла и пооблупилась — словно на нее от души плеснули слабенькой кислотой. Фыркнув от пришедшей на ум мысли о термитах, Александра пошла к стене, возле которой валялась «сбежавшая» от нее часть стального штыря. Добравшись, подняла и пошла к гимназическому мату, разглядывая слегка оплывший и искривившийся кусок металла: садясь по-турецки на вытертый до белизны брезент с остатками уже давно слежавшейся набивки конским волосом, положила его на колени и подхватила вторую часть — на которой были отчетливые следы ее пальчиков. Тонких и ухоженных, что не помешало им буквально впечататься в сталь и словно бы проплавить в ней солидные выемки: как будто они сжимали не твердый металл, а сырую гончарную глину.

— Тц! Над контролем еще работать и работать.

Подтверждая это, один из брусков пола отчетливо треснул и слегка провалился вниз. Сверившись с внутренними часами, беляночка еще раз вздохнула, поглядела на бледнеющий серп Луны в начавшем светлеть небе, и поплелась одеваться — почти неслышно ворча что-то о том, что начинает понимать отшельников. Ну в самом-то деле, ведь ни на что времени толком не хватает!

Из-за случившейся во французском городе Виши трагедии, вместо первомайских праздников и военного парада по всему СССР был объявлен недельный траур — во время которого повсеместно проходили общественные церемонии прощания с погибшими. Неожиданность и нелепость столь большой утраты буквально ошеломила весь советский народ, и его передовой отряд в виде Всесоюзной коммунистической партии большевиков… Особенно переживали крупные хозяйственники и первые секретари республик, напряженно гадая и высчитывая — кто же теперь займет кресло председателя СНК? Новая метла всегда метет по-своему, а большинство партфункционеров и значимых производственников уже пригрелись на своих местах, и менять их на что-то неизвестное откровенно не желали. Помимо этого, освободились места в двух наркоматах и одном не самом последнем по значению Главке, что запускало увлекательный процесс кадровых перестановок в Правительстве и Партии, с неизбежными множественными цепочками повышений и замещений освободившихся должностей. Какой второй секретарь откажется стать первым? Нету таких дураков, еще при Троцком вымерли как мамонты… Одним словом, все ждали чрезвычайного Пленума Центрального Комитета ВКП (б), и дружно проклинали белогвардейских недобитков.

Однако его итоги многих очень сильно удивили: седьмого мая во всех газетах Советского Союза появилось изображение нового председателя СНК товарища Сталина, рядом с которым напечатали фото и его первого заместителя Кирова Сергея Мироновича — что означало плавный переход от завершившихся траурных мероприятий к небольшому всенародному празднику. В смысле, это вызвало полное одобрение и поддержку всех советских граждан: «Мироныча» в народе знали, уважали и любили едва ли не наравне с самим Вождем — и за его неустанную заботу о простых работягах, за массовое строительство удобных квартир-«кировок» и быстросборных частных домов, и за многое остальное. Наркомом иностранных дел ожидаемо поставили заместителя покойного Молотова по НКИД, известного своим миролюбивым нравом Андрея «Ягуарьевича» Вышинского. Но вот чего никто не ожидал, так это назначения кандидата в члены Политбюро товарища Маленкова первым секретарем Ленинградского обкома — вместо авторитетного идеолога партии Жданова, которого Пленум единогласно утвердил начальником Главного политического управления РККА, и заместителем товарища Сталина в Секретариате ЦК ВКП (б). Вторая должность в Партии!!! Таких поистине тектонических сдвигов на властном Олимпе никто даже и не предполагал. Однако вставшие в позицию низкого старта амбициозные карьеристы напрасно ждали интересных предложений: у каждого из политических тяжеловесов была своя проверенная-довереная команда, и замена «стареньких на новеньких» прошла так слаженно и быстро, что впору было думать о некоем давнем «договорняке», прошедшем мимо широкой партийной общественности. Что же касается беспартийных, то их больше интересовали не главные вожди страны, а товарищи со второго плана. К примеру, мало кто понимал, почему кандидата в члены Политбюро товарища Берия сняли с наркомов внутренних дел и поставили на какой-то Спецкомитет. Вроде справлялся Лаврентий Павлович с прежней работой… И опять же, до него всех наркомвнудел с Лубянки, образно говоря, выносили только вперед ногами: такую уж своеобразную традицию заложил основатель ВЧК-ОГПУ Дзержинский. В смысле, отдавать все свои силы и саму жизнь непримиримой борьбе против врагов трудового народа. Товарищ Менжинский, к примеру, несмотря на слабое сердце и расшатанное здоровье, до последнего проводил совещния и коллегии на дому; сменивший его враг народа (что выяснилось далеко не сразу) Ягода был расстрелян — ну «железный» нарком Ежов вообще погиб в авиакатастрофе. Вот и гадал простой народ о странном назначении товарища Берии, ну и — что за такой Специальный комитет ему поручили возглавить? Вроде имелось Особое техническое бюро, но оно уже давно и плотно было под Кировым… Одним словом, ничего непонятно, но всем очень интересно! Настолько, что люди открыто обсуждали это в заводских курилках, спорили в пивных и перешучивались на полях во время обеденных перерывов. Или вот, к примеру — прямо на работе, как это происходило под одним из летних навесов бывшего минского аэроклуба, где на лавке со всеми удобствами расположились инструктор по самолетовождению и техник-моторист. Ах да: бывшего не в смысле его скорого закрытия, просто курсы при ОСОАВИАХИМ понемногу разворачивали в полноценную летную школу, в связи с чем его курсантов ожидали приятные сюрпризы. Ну, в плане вещевого и пайкового довольствия, денежных выплат, и первого воинского звания «младший лейтенант» ВВС — тем, кто успешно выпуститься в грядущем июне и выберет военную службу.

— Да я тебе говорю, Фролыч: строить будет! Лаврентий Палыч ведь по образованию архитектор?

— Ну?

— Мне парторг уже несколько раз говорил, что в четвертую пятилетку всем трудящимся будут улучшать жилищные условия. Прикидываешь, сколько строить придется?

— Ну!

Лаконичность инструктора была сколь выразительна, столь и извинительна: ушами и мимикой участвуя в разговоре с давним знакомцем, глазами мужчина отслеживал перемещения учебного-тренировочного «Як-7УТИ» — временами убирая от лица служебный бинокль и делая пометки в разложенном на коленях планшете.

— Так, погоди!..

Подхватив карандаш, он черкнул галочку напротив печатной строчки:

И последовательно зачеркнул единичку и полторы возле фигуры пилотажа с поэтическим обозначением «Бочка», вписав от руки «многократная», после чего вновь уставился в бездонную чашу небес, выискивая оптикой верткую «муху» учебного истребителя — который как раз выходил из петли Нестерова.

— Вот я и думаю: пока Сергей Мироныч на Урале сидел, он там разработал и опробовал все, что только надо для строительства «кировок» и «сталинок». Люди говорят, он там целые города отгрохал! А теперь Берия его почин-то и подхватит — да по всей стране!

— Твоими бы устами да мед пить, Панкрат: да только гложут меня сомнения.

— Чего это?!?

— А то ты не видел, сколько воинских эшелонов через Минск едет?! На что строить-то, если треть государственного бюджета на армию и флот уходит?

— Ну, положим, видел. Так ведь ты сам газеты читал про эпидемии на западных границах, и временную эвакуацию жителей… Обратно тех эшелонов не меньше катит! К тому же, как генерал Павлов прошлогодние учения продул, так эти покатушки туда-сюда и начались. Новый-то командующий Захаров, по слухам, из штабистов — а те большие любители маневры устраивать. Да ты сам посуди: от границы к нам сплошь пяхота едет, а в обратку конные дивизии!

— Ну-ну.

Пока техник шоркал по ушам преподавателю, карандаш в руках последнего успел отметиться галочками почти по всему списку простых и средней сложности фигур пилотажа, и начал нервно постукивать кончиком грифеля напротив графы «Штопор». Который совсем недавно перестал считаться фигурой высшего пилотажа и стал обязательным для изучения лишь курсантами «продвинутого» летного курса ОСОАВИАХИМ — и это притом, что от штопора регулярно гробились и очень опытные летчики!

— Подымишь?

— Позже!

Обстоятельно прикусив картонную гильзу и со вкусом прикурив от спички, моторист поинтересовался у буквально влипшего глазами в бинокль приятеля:

— Кто у тебя там крутится?

— Морозова.

— А, Белоснежка!?

Замерев на пару секунд, карандаш с почти ощущаемым удовольствием и облегчением вывел на плотной бумаге жирную «галку». Вскоре на планшет лег и бинокль, а его хозяин с удовольствием угостился душистым «Казбеком». Мимо дымящих как паровозы мужчин прокатился гудящий мотором биплан У-2, медленно выруливающий на взлетно-посадочную полосу; недалеко от нее прямо на сочной травке сидели парни из секции парашютистов, уже одетые в прыжковые комбинезоны и ожидающие возвращения загулявшего в небесах военно-транспортного «Ли-2». Сочно крыли кого-то по матушке в близком ремцехе, и этот кто-то так же крыл в ответ батюшку своего оппонента… Одним словом, жизнь на аэродроме шла своим чередом, и образцово-четкая посадка темно-зеленого «Як-7УТИ» никого особо не заинтересовала: ну разве что на радиовышке дежурный отметил в журнале время завершения полета, да водитель буксировщика лениво проследил за тем, как учебно-спортивный самолет занимает свое парковочное место. Чихнул и перестал гудеть мотор, превращая размытый диск пропеллера в три равновесные лопасти; блеснуло под лучами яркого солнца сдвигающееся остекление двухместной кабины — и на крыло вылезли мужчина-инструктор средних лет и молоденькая курсантка. Спрыгнув на твердую землю и продолжая начатый еще в небе разговор, они избавились от ремней парашютной системы вместе с отвисающими сзади сумками, сместились в тень от крылатой машины и начали махать руками. В смысле, наставник наглядно показывал ученице какой-то хитрый маневр — наверняка делясь с ней личным опытом боев в небе Испании. Девушка же не просто слушала, а явно задавала толковые вопросы, заставляющие инструктора цвести от удовольствия и вновь махать ладонями, изображая схватки своего «Ишачка» и вражеских «Мессершмитов».

— Смотри-ка на Колюню! Ну чисто флюгер-ветроуловитель.

Хохотнув над метким юморком моториста, преподаватель затушил остатки папиросины о каблук, кинул смятую гильзу в ведро с песком и вновь занялся бумагомарательством, заполняя до конца экзаменационную форму по сдаче контрольного пилотажа «основного-продвинутого» курса по Як-7УТИ. В папке с учебным делом курсантки Морозовой уже лежали похожие формы с «основным» курсом по полетам на легком транспортнике У-2, и «начальном» на среднем транспортно-военном Ли-2. «Начальный-ознакомительный» курс на новейшем авиаразведчике Су-6УТ, который кадровые военные летчики тихонечко обзывали летающим танком. И совсем свеженький (всего неделю как сданный) пока еще единственный «основной-продвинутый» на УТИ-4, то есть учебном «Ишаке» пятнадцатой модификации.

— … не могли даже от старого Эмиля, с которыми в Испании воевали; а от нового «Фридриха» тем более отскочить не получится. Но вот если он сам сдуру сунется в близкий бой, то тут уже…

Перестав изливать на внимательно слушающую его хорошенькую блондиночку наработанный собственным потом и кровью опыт, летчик-«испанец» мимоходом пожал протянутые ему руки преподавателя и слесаря.

— Гхм, ну, дальше ты уже знаешь. На сегодня у меня все, Александра.

Подождав, пока ученица отправится на склад-каптерку возвращать учебную форму и спасательный инвентарь, инструктор с облегченным вздохом плюхнулся на широкую лавку. Машинально охлопал себя по нагрудным карманам, надеясь обнаружить оставленную в раздевалке коробку папирос, благодарно улыбнулся Панкрату, услужливо подсунувшего картонно-никотиновую «палочку здоровья», прикурил и блаженно выдохнул:

— Кр-расота!

Размашисто расписавшись, преподаватель подсунул форму «контрольки» приятелю, который привычно лизнул химический карандаш и оставил свой автограф на плотной желтоватой бумаге.

— Умотала?

— Есть маленько.

Заметив, как он машинально потер продырявленное в чужом небе бедро, словоохотливый слесарь-моторист с готовностью приободрил «испанца»:

— Да она у вас двужильная, натурально! Некоторые после всех этих ваших поскакушек в воздухе — из кабин еле выползают и по полчаса отплевываются, да глаза таращат. Или вообще блюют. А Белоснежка, едва не вприпрыжку понеслась парашют сдавать. Эх-ма, где моя молодость!..

Инструктора на это лишь переглянулись, но Панкрат заметил, что настроение от его слов повысилось. А так как каши маслом не испортишь, то он плюхнул еще:

— Да и ты, Николай, как-то поздоровел. По аэродрому бегаешь так, что впору тебя вместо буксира пользовать. Никак обратно в истребители готовишься?

Настоящие летчики безнадежно больны небом, и любой намек на невозможность полетов воспринимают очень болезненно. А вот в обратную сторону совсем наоборот, весьма положительно — так что «испанец» лишь многозначительно улыбнулся, поиграл бровями и поставил перед собой густую дымовую завесу. Заодно задумавшись над тем, что ведь действительно, за последние полгода нога о себе почти и не напоминала… Попробовать, что ли, сунутся в комиссию еще разок?

— Слушай, у нас тут с Фролычем небольшой спор вышел: не верит он, что в следующей пятилетке будут по всей стране жилье строить. Что сам думаешь?

Слегка щурясь от лезущего в глаза табачного дымка, инструктор принял «Рабочую книжку курсанта» и почти не глядя вывел жирную вязь росписи. Задумался на пару-тройку секунд, подбирая что-нибудь подходящее для обязательной заметки, затем перекинул папиросину из одного угла рта в другой и вписал замечание в соответствующую графу. Для какого-нибудь наземного писарчука этого хватит с головой для соблюдения формальностей, ну а настоящему пилоту хватит одного взгляда, чтобы все правильно понять. Довольно улыбнувшись, Николай откинулся на спинку, едва не растекаясь по лавке, и ответил терпеливо ожидавшему его ценного мнения слесарю-мотористу:

— А чего мне лоб морщить, если недавно в «Труде» сам товарищ Киров об этом предельно конкретно высказался? Как там… Первоочередной задачей Правительство видит повышение уровня жизни советских граждан. А у нас что? У нас полстраны в коммуналках живет! Так что будут, обязательно будут строить!.. Даже целый Специальный строительный комитет под это дело организовали…

— Вот, я же говорил!

Выдернув с колен приятеля летную книжку Морозовой, преподаватель прочитал замечание и с ехидной ворчливостью поинтересовался:

— «Не делает пауз между проведением фигур пилотажа»!?

Николай на это лишь небрежно отмахнулся, продолжая отвечать:

— А чтобы строители не сачковали, на это дело товарища Берию и поставили. Организатор он первостатейный: помните, как лихо на пару с товарищем Ждановым лишнюю промышленность из Ленинграда на Урал переправил? Весной начали, осенью закончили, раз — и заводы уже на новом месте трубами дымят. Ну и наверняка ведь, часть материалов сами-знаете-кто на лесоповалах и в рудниках будут заготавливать, вот он по старой памяти с НКВД и наладит… Хм? Опять у нас этот нарисовался?!

Проследив за направлением его взгляда, курильщики дружно нахмурились при виде мужчины в форме только что упоминаемого наркомата, перехватившего на полпути направлявшуюся к ним курсантку Морозову. Которая, вообще-то, была у инструкторско-летного состава минского аэроклуба-школы кем-то вроде тайной любимицы: пилоты чувствовали в ней родственную душу, искренне любящую бескрайную синеву воздушного океана — а наземный педагогический состав радовался высокой обучаемости и интересным вопросам юной, но по-хорошему въедливой Александры. Ну и конечно, сказывалась традиционная нелюбовь между военными и госбезопасностью…

— О чекистах речь, а они навстречь!.. Все ходит, вынюхивает…

— Коля!

«Испанец», которому в свое время немало помотали нервы как раз представители Наркомата Внудел, на предостерегающее замечание приятеля послушно замолчал — что не помешало ему ОЧЕНЬ выразительно сплюнуть на утоптанную землю тлеющий остаток папиросы. Как на заказ, в ремцехе что-то гулко упало, и вдогон тут же полетела многоэтажная матерная конструкция, в которой упоминался и шляющийся где-то слесарь-моторист.

— … лядь! Он у меня этот движок сам выковыривать будет!!!

Подхватившись, Панкрат рысью убежал на подмогу товарищам, обогнув по пути беседующую о чем-то курсантку и чекиста. А, нет, уже все: сняв и протерев изнутри платочком фуражку, нквдэшник повертел головой и направился мимо припаркованных аккуратным рядком десантных планеров в сторону далекой проходной. Блондиночка же, соответственно, продолжила поход за своей летной книжкой, и прилагающимися к ней ценными замечаниями товарищей инструкторов. Второго она не дождалась, зато первое ей отдали без лишних разговоров. Заодно с отчетливо-искусительными нотками поинтересовавшись у отличницы боевой и политической подготовки:

— Нет желания на «сто восемьдесят пятом» полетать? Или на «Ишачке» тридцатой модификации? Можно и на «Ли-2» организовать…

Ослепительно улыбнувшись, Александра согласно кивнула — и довольно мило поморщилась, когда до их навеса донеслась очередная рулада на русском-производственном, описывающая сложные и довольно страстные взаимоотношения авиатехников с погнутыми стрингерами[33] и лохматым фюзеляжем какой-то крылатой рухляди. Еще критически рассматривалась родословная того пилота-лейтенанта, что так удачно «скозлил» при посадке «УТИ-5», вогнав мотор едва ли не в кабину несчастной учебной «спарки» — и если верить техникам, держался за штурвал этот неудачник отнюдь не руками.

— Гм-кхм. Нам тут военные несколько битых самолетов отжалели, так что через недельку-полторы можешь подходить — я тебя поставлю в план полетов на… Двадцатое число. Тебе как обычно, с утра?

Вновь досадливо поморщившись, девица-красавица виновато вздохнула:

— У меня с шестнадцатого мая экзамены в Медтехникуме и Политехе начинаются.

— Хм-м? Значит, вечером.

— Угум.

Пометив у себя в планшете, преподаватель покосился на нехарактерно-молчаливого приятеля, и как бы невзначай полюбопытствовал:

— А что этот к тебе подходил?

Жизнерадостно улыбнувшись, блондиночка заправила обратно в рукав парусиновой «морозовки» сползшую на ладонь шелковую кисточку нефритовых четок, чуть тряхнула запястьем и мелодично пояснила:

— У меня через пять дней республиканское первенство по пулевой стрельбе, там будут присутствовать многие ответственные товарищи.

— А-а?! Отрабатывает, значит.

Фыркнув, «испанец» резковато заметил:

— Скорее, портит людям настроение!

Очень мило улыбнувшись, беляночка мягко напомнила наставнику пилотажа:

— Кто-то рожден летать, а кто-то бдить и охранять. У одних безбрежное небо и послушный штурвал в руках, у других вечные подозрения всех и вся, и сплошные нервы… Каждый выбирает по себе и живет этим, принося пользу Родине.

Подумав, Николай кивнул и расслабился, опять подумав о военно-медицинской комиссии и возвращении на действительную службу.

— Верно говоришь, Александра. Мы живем небом!

Вторая декада мая началась с такой иссушающей жары, что невольно закрадывалось подозрение о том, что солнце со своих высей небесных малость перепутало континенты и страны — жители Минска вот уже пятый день подряд ощущали себя так, словно жили где-нибудь в африканской Сахаре. Камни брусчатки еще держались, асфальт же местами не просто превратился в черное липкое тесто, но начал откровенно утекать с раскаленных улиц, настойчиво цепляясь к каблукам и подошвам горожан. Спасение от поистине пустынного зноя было лишь в умеренной тени зданий, в водах моментально прогревшейся до температуры «парное молоко» реки Свислочи, и конечно же — в глубине квартир и домов с достаточно толстыми стенами. Малый спортзал минского детского дома номер четыре для этого тоже подходил, несмотря на наличие двух больших окон: стены, сложенные еще до революции из кое-как тесаного и заштукатуренного камня, охотно пропускали сквозь себя только зимний холод, а вот нагревались с изрядной задержкой. Чем, собственно, и пользовались три воспитанницы детдома: парочка девиц вообще вольготно разлеглась в центре зала на стареньком гимнастическом мате, и покидать его в ближайшее время явно не собиралась.

— Пла-авно тянемся. Еще тянемся… Маша, не так сильно. Медленно расслабляемся и не забываем про дыхание.

Жгучая брюнетка и русоволосая блондинка длинно выдохнули и обмякли, отдыхая перед новым «ленивым» упражнением.

— Переход.

Одетые в подобие шорт и маечек девицы… Хотя, пожалуй — пусть и юные, но уже вполне оформившиеся в нужных местах девушки, после команды плавно перекатились со спины на живот и приняли позы… Гм, кто-то пошлый назвал бы это «пьющим оленем». Простой человек увидел бы двух студенток Медтехникума на четвереньках и упирающихся ладонями в пол; а любой физрук вообще усмотрел бы в положении девичьих тел своеобразную готовность к старту энергичного спринта-стометровки.

— И-и начали: выпрямляем ноги… А теперь ме-едленно прогибаемся в поясе.

Одним текучим движением шагнув к подругам, третья девушка положила ладонь на спину русоволосой ровесницы.

— Расслабь и просто дыши. Тело само займет нужное положение, без боли и напряжения… Да, так.

Отступив и попутно перебросив с груди за спину толстенную молочно-белую косу, она осмотрела тянущих спинку подруг и в очередной раз напомнила:

— Привычка правильно дышать еще придет, но пока делайте это на счет…

Прервав наставления и недовольно поморщившись, Александра покосилась куда-то в сторону пустой стены. Словно отвечая на ее недовольство, через минуту дверь резко распахнулась, и ее истертый множеством ног порог переступила чем-то явно взволнованная молодая воспитательница: обнаружив Морозову, женщина шагнула вперед и тут же замерла, увидев двух застывших в странных позах воспитанниц приюта. Вернее, их неприлично оттопыренные ягодицы, буквально распирающие старенькую ткань коротковатых шорт.

— Расслабляемся.

Пока товарищ Шаркман пересекала невеликий зал, девушки вновь вернулись на четвереньки, прикрыли глаза и ровно задышали.

— Вы чем здесь занимаетесь?!? Я тебя по всему детдому ищу!

— Гимнастикой.

Сбившись с заготовленной фразы, как это часто случалось в общении с этой… Гм, этой сложной девочкой, Ида Марковна решила отложить второстепенное в пользу главного:

— Быстро в кабинет директора!

Выразительно оглядев свое «домашнее» платье, которое никак нельзя было назвать ни новым, ни хотя бы нарядным, лиловоглазая сирота отвернулась от воспитательницы и спокойно указала подругам:

— Еще три перехода, потом десять минут дыхания на счет, и на сегодня все.

Те в ответ понятливо кивнули — и вновь, словно бы с насмешливой медлительностью начали принимать те самые нескромные позы.

— В кабинет надо только мне?

Вспыхнув от вежливого и внешне безобидного вопроса, Шаркман энергично ринулась на выход. Идущая за ней блондиночка и оставшиеся в спортзале «гимнастки» были для нее одним из педагогических разочарований, и даже, наверное, поражений — потому что она так и не смогла найти к ним подход. Остальные девочки детдома были вполне понятными и более-менее управляемыми, а вот яркая и одновременно скрытная Родригез, умненькая тихоня Тимченко и чересчур талантливая и самостоятельная Морозова все ее попытки сблизиться упорно игнорировали. Как ее об этом и предупреждала их прежняя воспитательница: да и директриса тоже о чем-то таком намекала перед тем, как в конце марта уехать в Ярославль. Взамен себя Липницкая оставила «на хозяйстве» дородную Зосю Брониславовну — которая… Гм, была тем еще административным кадром. Оставшихся в приюте немногочисленных парней и девиц секретарша знала гораздо лучше молодой педагогини, но доброго совета или хотя бы небольшой подсказки от вредной «врио» ждать было бесполезно — проще у завхоза зимой снега допроситься…

— Здрасть, Ида Марковна!

От смазанного приветствия попавшихся навстречу воспитанниц у Шаркман даже как-то потеплело в груди, так что к двери приемной она подошла с легкой улыбкой и поправившимся настроением.

— Вот, привела!

Хмуро поглядев на молодую воспитательницу, полненькая женщина средних лет встала и весьма неохотно проследовала в пустующий директорский кабинет — временно замещать и исполнять дополнительные обязанности Зоя Брониславовна предпочитала на своем прежнем, знакомом до последней скрепки и пылинки рабочем месте. Попытавшись разглядеть кого-то в глубине кабинета, воспитательница машинально протянула руку к беловолосой девушке, дабы ее немного… Ну, не подтолкнуть, конечно, но направить: однако, наткнувшись на внимательный взгляд фиалковых глаз, тут же отдернула конечность и прошла внутрь, наконец-то увидев сидевшего за директорским столом мужчину в форме Эн-Ка-Вэ-Дэ. Целый капитан! Судя по короткому взгляду «врио», прекрасно той знакомый. Как почти сразу же выяснилось, для сироты Морозовой он тоже не был таинственным незнакомцем:

— Здравствуй, Александра!

— Здравствуйте, Захар Валерьевич.

Усевшись возле секретарши, юная блондиночка откинулась на спинку стула — отгородившись женской фигурой от внимательного взгляда нехарактерно-румяного чекиста. Впрочем, учитывая палящий зной и духоту, царящие снаружи приютских стен, последнее было неудивительно. Меж тем, откинув лямку на командирской сумке-планшетке, недавно выросший в чинах и званиях капитан Зимянин демонстративно извлек и положил на стол пяток чистых листов и карандаш. После мимолетной, но довольно выразительной паузы он дополнил канцелярский «натюрморт» парой бланков казенного вида, в одном из которых легко читалась «шапка» подписки о неразглашении, и легонько нахмурился:

— Товарищи женщины, у нас тут с Александрой намечается серьезный разговор…

Воспитательница Шаркман тут же понятливо подскочила, с легким скрежетом отодвинув от себя стул. А вот «врио» покидать стол не торопилась, глухо напомнив товарищу капитану:

— Воспитанница Морозова несовершеннолетняя, и без присутствия представителей опеки в ее отношении не могут проводиться какие-либо действия, а так же…

— Товарищ Рудницкая, права несовершеннолетних я знаю не хуже вас! Поэтому специально повторю: я здесь для разговора. Более официальные беседы органы проводят в другом месте, и при других обстоятельствах. Вам. Все. Понятно?

Побледнев, женщина виновато покосилась на девушку и вышла вслед за воспитательницей, неплотно закрыв дверь. Впрочем, чекист не поленился встать и притворить поплотнее.

— Ну что, Александра, ты уже девочка взрослая, и должна понимать, что для того, чтобы обеспечивать мир и покой всем гражданам нашей Родины… Э-э, ты что делаешь?!?

Вытянувшая откуда-то с подоконника большие «портновские» ножницы, и начавшая безжалостно резать ими свою толстенную, и что уж там говорить — красивую косу, лиловоглазая сиротка вежливо улыбнулась:

— Вы продолжайте, я слушаю.

Лезвия ножниц были наточены на совесть, но все равно едва слышно скрипели, с натугой разрезая молочно-белый шелк волос.

— Не понял?

— Тц! Декорации я так готовлю, что тут непонятного.

— Какие декорации?

Укоротив наконец свою девичью косу-красу примерно до лопаток, девушка все с той же вежливой улыбкой положила перед собой инструмент с увесистым «хвостиком», и начала расплетать косо отрезанные пряди.

— Ну… Тут двумя словами не обойдешься. Хотя время вроде бы есть?.. Несколько дней назад, на аэродроме, вы тоже поначалу говорили о том, какая трудная у вас служба, и как важна любая помощь неравнодушных граждан… Гм, если сильно сократить и перейти сразу к сути ваших речей, то вербовали в личные агентессы. Или как это сейчас называется? Секретные сотрудницы?

Вытаращившись на спокойную сиротку, которая — по всему видно! Обещалась вырасти в редкостную красавицу и стервозину, капитан грозного наркомата озадаченно пробормотал:

— Что-то я такого не помню… В смысле, чтобы мы с тобой в авиашколе такие беседы вели.

— А как про товарища Калинина спрашивали? Вернее, про его порученца, который, оказывается, и не порученец был, и вообще оклеветал бедного председателя Верховного Совета СССР… Или про содержание моих разговоров с товарищем Пономаренко? Вы же меня на место его любовницы примеряете?

— Что?!?

Дернувшись на стуле, Зимянин побледнел. Затем попытался еще раз, и еще, покрывшись мелкой испариной — меж тем у Саши, расчесывающей пальцами свои локоны, цвет радужки на пару секунд сменился с лилового на ярко-фиолетовый.

— Теперь вспоминаешь?

Глядя прямо в чужие глаза, в которых бессильная злоба и бешенство сменились удивленным потрясением, Морозова отбросила назад свою радикально укоротившуюся гриву, глубоко вздохнула и тихо, но очень доверительно призналась:

— Вообще, я к государевым людям хорошо отношусь: работа у них собачья, а благодарности от людей… М-да. Да и в безвестности гибнут часто — ради того, чтобы остальные жили спокойно. Однако же ты мне как-то сразу не глянулся: не подскажешь, почему так?

— Ш-што ты с-со м-мной с-сделала, с-сука!!!

— Может, потому что ты уже при нашей первой встрече всю мою дальнейшую жизнь к своей пользе прикинул и расписал? Как уже не раз делал так же по отношению к другим? И следил потом за мной, словно за процентами по вкладу в сберкассе — как я расту, хорошею и набираюсь полезных умений. Ты бы и дальше ждал лет до шестнадцати-семнадцати, да начальство стало проявлять интерес… Особенно когда я с личными порученцами Цанавы на самбо познакомилась. Побоялся, что твой вклад сам начальник республиканского НКВД снимет, да?

Обойдя приставной стол, беляночка непринужденно уселась перед Зимяниным:

— Хочешь, покажу фокус? Смотри: здоровая кожа, чистое лицо.

Прижав ладошку к левой скуле, Александра поглядела одним глазом на тихо дергающегося капитана и изогнула краешек губ в жестокой улыбке:

— Когда ты появился на аэродроме, я немного огорчилась. Но потом, подумав, наоборот обрадовалась: ведь всяк может быть полезен, будучи правильно применен! У меня скоро Первенство Белоруссии по стрельбе, а участвовать в нем не хочу — на прошлом Чемпионате себя проверила, и довольно. Зачем отнимать награды у тех, кто этого заслужил? Опять же, отношения с твоим наркоматом надо урегулировать к моей пользе, дело свое захотелось почитать, и еще кое-какие мелочи… Видишь, какой ты, оказывается, полезный? А теперь собственно сам фокус: смотри, нравится?

Нквдэшник даже дергаться перестал при виде наливающегося на нежном девичьем лице солидного синяка — словно кто-то со всего маха приложился к нему кулачищем. Привстав и полюбовавшись на себя в настенное зеркало, фокусница невесомо чиркнула краешком ноготка по нижней губе — и тут же наклонилась, чтобы капельки крови упали на платье.

— Ну что, декорации почти готовы, скоро уже и начнем. Последнее слово?

Утомившись от бесплодных попыток расшевелить онемевшее тело и глядя на беловолосую сиротку так, слово видел перед собой королевскую кобру, чекист почти спокойно прохрипел:

— И ш-што дальш-ш с-с мной?

— Дальше? У тебя случится маленький инсульт, но ты выживешь: Цанаве очень пригодиться козел опущения. Ну а если не повезет, то вскрытие подтвердит, что это не ты такой мудак по жизни был, а здоровье подвело.

Встав и подхватив его руку, она приложила ее к своей правой груди и нажала сверху своими пальчиками — но мимолетное удовольствие от упругой девичьей плоти быстро переросло в нарастающую боль, ибо давили ее пальцы так, будто были не из обычной плоти, а из живой стали.

— Вообще, с тобой удивительно легко говорить: в кои-то веки не надо думать над каждым словом — да и слушаешь просто замечательно… Наверное, это у тебя служебное?

Уронив безвольную конечность на колени ее владельца, блондиночка отошла и тряхнула ставшей вполовину короче, но все еще тяжелой молочно-белой гривой.

— Ну что, давай прощаться, Захар Валерьевич?

— Пш нх-с-су!!!

Через минуту, сидящие в приемной и томящиеся в тягостном ожидании Зося Брониславовна и Ида Марковна дернулись, услышав натуральный мужской рев:

— Я сказал: взяла перо и подписала! Сильно умная, пля?!?

Несколько минут были заполнены невнятным «бу-бу-бу», в котором узнавался капитанский голос, пока он опять не взревел раненым бегемотом:

— Молчать! Совсем страх потеряла!?! Я сказал, будешь сотрудничать, пля! Или я тебя в порошок сотру!!!

Воспитательница Шаркман уже сто раз пожалела, что решила остаться в приемной: она бы и сейчас с удовольствием исчезла, так ведь… Не отпускали? Что касается временно исполняющей должность директора, то товарищ Радецкая сидела не просто бледной, а в серую прозелень — и все чаще ее рука дергалась к телефонному аппарату. Знала бы кому и куда пожаловаться на буйного сотрудника НКВД, давно бы уже позвонила! Точку в мучительных колебаниях поставил бухающий треск, в котором обе женщины не сразу опознали выстрелы из пистолета: однако начиная с третьего по счету, пули стали дырявить филенки директорской двери, и это было… Это было страшно. Меж тем в кабинете что-то с грохотом и хряском упало, охнув и сдавленно выматерившись мужских голосом; треснул еще один выстрел, и наконец все затихло. Несколько минут, растянувшихся для оцепеневших-сжавшихся женщин чуть ли не в вечность, и из лохматящейся свежими дырками и щепой двери вышла взъерошенная Александра, в правой руке которой был зажат ствол «Тульского Токарева». Брякнув оружием о столешницу, девушка сняла трубку телефона и немного помедлив, набрала какой-то номер.

— Алло? Приемную товарища Цанавы, пожалуйста. Да. Морозова Александра Владимировна, студентка Медтеха. По важному вопросу, касающемуся государственной безопасности.

После небольшой паузы разговор продолжился с уже вторым по счету неведомым женщинам абонентом:

— Игнат Григорьевич? Да, я. Нет, не знала, что вы сегодня дежурите в приемной, просто наобум позвонила… Почему же не хожу, очень даже — просто мы с вами в разное время занимаемся. Да? Гм, ну хорошо, в следующую пятницу обязательно… Нет, не по этому: тут ко мне в детдом ваш сотрудник заявился, и вел себя не очень адекватно… Капитан госбезопасности Зимянин. Почему же, до сих пор у нас. В чем выражается? Устроил стрельбу из пистолета, угрожал мне и заместителю директора детского дома, требовал подписать форму о сотрудничестве и неразглашении, порвал мне платье… Хорошо, жду.

Пока девушка общалась, «врио» пришла в себя достаточно для того, чтобы заглянуть в директорский кабинет: в угловом шкафу для документов, вмяв его дверцу внутрь собственной спиной, отдыхал бессознательный чекист со связанными бумажным шпагатом руками и ногами. На столе для посетителей лежали ножницы и кусок молочно-белой косы, всюду валялись бумаги и бланки нквдэшника — ну и отметины от недавней стрельбы, пережить которую телефонному аппарату директрисы не получилось. Как и портрету товарища Сталина, которому вогнали пулю прямо в нос.

— Саша, а что… Боже мой!!!

Разглядев левую половину девичьего лица, женщина онемела от вида шикарного синяка, разбитой губы и заплывающего глаза с кровавыми прожилками.

— Зося Брониславовна, скоро подъедут товарищи из наркомата за гражданином Зимяниным — вы их встретьте, пожалуйста.

— А? Да-да, конечно. Я… Боже, Саша, тебе надо срочно в больницу!

— И Шаркман объясните, что она ничего не видела, и не слышала.

Молодая педагогиня, которую родное педучилище к такому не готовило, в этот момент напоминала своим открытым ртом и вытаращенными глазами большую лягушку. Забрав со стола «ТТ», бедная сиротка вновь зашла в кабинет, воспитанно притворив за собой начавшую скрипеть дверь — и следующую четверть часа в приемной царила поистине могильная тишина. Нарушили которую вежливый стук и появление двух улыбчивых мужчин в форме все того же наркомата, что и на отдыхающем в шкафу госте.

— Здравствуйте, девушки, не подскажете нам, как… О? Костя, гляди-ка.

Второй из чекистов уже осторожно заглядывал вслед за товарищем в дверь, обнаружив за ней идиллическую картину: читавшую содержимое какой-то папки юную беловолосую девушку, и увязанного шпагатом коллегу. Выглядевшего, к слову, не ахти. На столе был разложен переживший неполную разборку пистолет с выщелкнутым магазином, офицерская сумка и кусок какого-то белого каната. Чуточку в сторонке была раскрытая коробочка с нарисованным на боку красным крестом, возле которой стоял стакан, на три четверти наполненый… Кровью?!?

— День добрый, Игнат Григорьевич. Вы не стесняйтесь, проходите.

— Н-да.

Его товарищ по имени Константин выразился гораздо тише, но куда откровеннее — лишь после этого вспомнив, что рядом вообще-то женщины и несовершеннолетняя сирота. Прикрыв за собой уже откровенно похрустывающую дверь, он подошел и присел возле капитана, осторожно коснувшись свеженамотаного бинта на локтевом сгибе его левой руки.

— У вашего товарища все признаки классического инсульта. Пока он на меня орал, несколько раз тер виски, употребил две таблетки пирамидона и выдул половину графина с водой. Из-за этого, видимо, и неадекватное поведение, особенно в самом конце нашей… Беседы.

Дочитав последний лист, блондиночка закрыла укладку, увязала веревочки бантиком и передала ее порученцу товарища Цанавы. Тот, привычно скользнув глазами по надписям, катнул желваки на лице — потому как папка имела все положенные штампы их ведомства и была аккуратно подписана:

Покосившись на едва слышно похрипывающего, и похоже что обмочившегося Зимянина, возле которого так и сидел на корточках приятель-сослуживец, Игнат мягко попросил читательницу поделиться подробностями. Так, не для протокола, а для общего понимания — чтобы было о чем докладывать начальству.

— Хм-м… Пришел, занял директорский кабинет, запугал и выгнал прочь Зосю Брониславовну, начал подсовывать расписки о сотрудничестве и неразглашении. Когда я не согласилась, начал настаивать и убеждать.

Отодвинув с левой стороны лица «занавеску» из волос, Александра кривовато улыбнулась:

— Захар Валерьевич умеет в галантность.

— Вот же псина!

Подхватив со стола отрезаный кусок «каната», в котором нквдэшник наконец-то опознал кусок девичьей косы, беляночка выразительно ей тряхнула. Затем чуть оттянула ворот платья, показывая начинающие синеть и темнеть следы мужских пальцев.

— Когда потянул из кобуры пистолет, я наконец заметила какие у него зрачки и поняла, что он невменяемый. Хотя поначалу думала на что-то вроде морфина… Пистолет отобрала, самого успокоила и связала. М-м?.. У него должно быть сломано несколько пальцев на правой руке и одно-два ребра слева. Сделала небольшое кровопускание и влила водный раствор брома, чтобы понизить давление, ну и села ждать вас и читать свое дело — Захар Валерьевич так долго убеждал, что органы знают каждый мой чих, что меня одолело любопытство.

Лица у обоих чекистов стали такие, будто девушка при них надругалась над чем-то дорогим. Например, над режимными мероприятиями по документообороту личных дел.

— Ах да, еще капитан очень настойчиво интересовался личной жизнью товарища Калинина, и поделился замечательным планом устроить меня в любовницы к первому секретарю Белоруссии товарищу Пономаренко — чтобы я его подробно «освещала».

На это гебисты вообще отреагировали так, будто блондиночка с особым цинизмом неоднократно изнасиловала самого товарища Дзержинского. Работать по крупным партийным функционерам НКВД было категорически запрещено, и последствия даже несостоявшихся попыток были такие, что можно было влегкую прислониться к расстрельной стенке. За всесоюзного старосту Калинина точно — да и «хозяин» БССР был отнюдь не безобидным человеком, ибо беззубая овечка в стае волков не выживает.

— Я об этом, конечно, уже забыла. Но вот остальное вам придется как-то самим объяснять.

— Объясним, урегулируем и компенсируем все твои нервы. И еще, Саш: от меня лично, и от всех наших ребят из секции самбо глубокие извинения за этого муд… Мудреца. Обещаю, мало ему не покажется!

— Хорошо. Точно сами все объясните Пономаренко?

— Э-м?.. Не понял, а почему именно ему?

Поглядев, а затем и потыкав пальчиком в сторону похрипывающего и тяжело дышащего тела, без пяти минут (и трех оставшихся экзаменов) дипломированный фельдшер Морозова спокойно заметила:

— Не доставите в течении часа в больницу, сдохнет. Ему надо клофелина, а его пока в аптеках не купить — есть только в стационарах поликлиник.

— Велика потеря… Так причем здесь товарищ Пономаренко?

— У меня послезавтра выступления на республиканском Первенстве по пулевой стрельбе. Заявлена в трех категориях, считаюсь одной из явных претенденток на «золото», болеть на стрельбище обязательно приедет Пателеймон Кондратьевич.

Вновь сдвинув завесу живого молочно-белого шелка своих волос, спортсменка продемонстрировала сине-багровую «красоту».

— Выступать теперь не смогу, и как думаешь, захочет первый секретарь поинтересоваться — почему меня не было?

Оценив перспективы, второй из присутствующих в кабинете капитанов мрачно протянул:

— П-пля-я!..

— Сразу говорю: врать и что-то там придумывать не буду.

Нквдэшник Константин поглядел на инсультника так, будто раздумывал: не добить ли прямо на месте болезного, чтобы не мучился зазря? Все равно ведь его начальство вылюбит и высушит до состояния коврика под ногами. Чекисты переглянулись, молча совещаясь и думая, что им делать со всей этой кучей отборного навоза…

— Ну, оставляю все это в ваших надежных руках, а сама пойду прилягу: день какой-то сегодня суматошный выдался!..

Последний месяц весны тысяча девятьсот сорок первого года порадовал библиофилов Европы давно анонсированным, и с нетерпением ожидаемым событием — появлением у книготорговцев исторически-документального труда «Падение трех империй», за авторством Рудольфа Вальтера Рихарда Гесса. Четыре солидно выглядевших тома отличной глянцевой бумаги, с множеством фотоизображений и красочных иллюстраций — со страниц которых проявивший недюжинный писательский талант «наци номер два» подробно изложил, как проклятые англосаксы планомерно убивали и разрушали тре великие континентальные империи: Германскую, Австро-Венгерскую и Российскую. Множество подлинных документов, частных писем и докладных записок, которые Рудольф Гесс каким-то образом умудрился раздобыть из архивных фондов специальных служб Великобритании, частных собраний английских лордов-министров, промышленников и крупных финансистов начала века, и даже архивов королевской семьи — делали «Падение» настоящей политической бомбой! И заодно обеспечили четырехтомнику такой небывалый спрос, что в партийную кассу НСДАП хлынул настоящий поток рейхсмарок, франков, йен и даже долларов. Ибо в Североамериканских соединенных штатах тоже нашлись ценители печатного слова, стараниями которых сей труд быстро получил статус бестселлера. Обилие поистине «жареных» фактов и компрометирующей переписки, наглядно показывающей, как тонкой игрой на противоречиях и различными обещаниями и обманными посулами Англия планомерно вела всех своих противников из «Тройственного союза» и союзников по «Антанте» к Мировой бойне, тут же вызвало в Конгрессе бурную реакцию. Ведь многие влиятельные джентльмены, сделавшие себе политический капитал на Первой мировой войне, и поныне здравствовали и вели активную политическую жизнь — которая просто невозможна без того, чтобы не отдавить множество чужих мозолей, и не обзавестись немалым числом недоброжелателей. Вот они-то т порадовались, получив отличную возможность сковырнуть своих оппонентов с давно, и казалось бы прочно насиженных мест!!! Недовольными были, пожалуй, только дельцы с Уолл-стрит, потому как в книге скудоумного Гесса слишком хорошо прослеживались персоналии тех, кто финансировал Великую войну одновременно с обеих сторон, и получил от пролитой на полях сражений крови максимальную выгоду. По большей части, на страницах четырехтомника фигурировали фамилии европейских и английских денежных мешков, но те ведь жили и работали не в безвоздушном пространстве, и давно уже породнились с наиболее влиятельными династиями североамериканских финансистов! А то и вообще, устроили американские филиалы своих европейских контор… Нехорошо, очень нехорошо получилось: большие деньги любят тишину и всячески избегают публичности — а «Падение Трех Империй» уже официально стало бестселлером года, легко взяв двухсоттысячную планку тиража. К тому же, проклятый Гесс заранее озаботился переводом своих измышлений на французский, испанский, японский, русский и английский языки: ну и какая тут может быть тишина? Пожалуй, единственно, кого полоскали в газетах больше политиков и банкиров начала века, были Виндзоры: этим припомнили и торговлю белыми ирландскими рабами, и опиумные войны в Китае, и наглый захват Трансвааля с его богатейшими золотыми месторождениями. Наособицу (уж сильно большая тема оказалась) — предательство Российской империи с последующим ограблением своих русских родственников-Романовых, и… Гм, да все припомнили. Включая и то, что вообще-то нынешние британские монархи принадлежат к Саксен-Кобург-Готской династии, которая сама по себе является ветвью древней «континентальной» саксонской династии Веттинов — а Виндзорами стали по именованию своего главного королевского замка. Это как если бы те же Романовы при вступлении на престол стали титуловаться Московско-Кремлевскими! Плевок в сторону Великобритании вышел настолько смачный, что утираться пришлось всему Острову и части его колоний: стоит ли удивляться, что вскоре автора «Падения» настиг очень несчастный случай? В ночь со второго на третье июня резиденция второго человека в НСДАП на Вильгельмштрассе шестьдесят четыре полыхнула всеми цветами большого пожара — в котором кроме хозяина сгорели его личный помощник-референт и дежурный адъютант, пять охранников и прислуга. Уникальные документы, с которыми на дому работал погибший, тоже превратились в слоистый черно-серый пепел, частью осевший на соседних домах, а частью развеянный ветром по всему берлинскому району Митте… Похороны «наци номер два» довольно быстро превратились из пышного траурного мероприятия в демонстрацию сплоченности Третьего Рейха перед лицом англосаксонской угрозы, а рейхсканцлер Гитлер в своем выступлении, транслировавшимся на два континента, пообещал островным плутократам жестокое возмездие за их поистине подлый удар…

Правда, яркое выступление фюрера впечатлило далеко не всех: к примеру, США предпочли отделаться невнятными заявлениями политиков второго-третьего рангов на тему того, что причастность островных кузенов к смерти Гесса требует более веских доказательств, нежели голословные утверждения рейхсканцлера. Советский Союз вообще ограничился телеграммами с соболезнованиями, потому как у страны победившего пролетариата были свои, довольно крупные и донельзя неприятные проблемы: еще с начала апреля в советских газетах пошли первые заметки о вспышках казалось бы уже давно побежденных холеры и брюшного тифа — причем исключительно в Белорусской и Украинской социалистических республиках. К середине месяца эти «отдельные случаи» уже начали осторожно именовать небольшими эпидемиями, затем в центральной советской прессе появились первые упоминания исключительно скотьей болячки по названию ящур… Конечно, Совет народных коммиссаров и Партия прилагали все силы и средства, чтобы справиться с этой внезапной напастью, и как могли успокаивали народ, что-де все под контролем — но слухи пошли… Гм, не самые хорошие. Краешком зацепило и Прибалтику, но там коллективных хозяйств почти и не было, так что основной удар ящура пришелся на колхозные стада и хрюшек в Малороссии и Западной Белоруссии. И хотя поголовно вымерших коровников и свинарников лично никто не видел, но вот вереницы армейских грузовиков и арттягачей с бортовыми прицепами, доставляющих к вагонам-ледникам разделанные свиные и говяжьи полутуши, наблюдали очень многие. И как будто бы этого было мало — в начале мая пошли слухи о нескольких почти удавшихся поджогах на крупных зернохранилищах этих двух республик, и вроде бы откровенных диверсиях на их же железных дорогах! Тогда вся страна как один оплакивала погибшего в расцвете сил товарищей Молотова и Кагановича, и усиление охраны на всех стратегически-важных объектах БССР и УССР воспринималось как нечто должное; но траур закончился, а вот усиленная охрана — осталась…

Да, обкомы с райкомами успокаивали граждан и заверяли о том, что все необходимые меры предпринимаются: просили проявить понимание и дисциплину — но все равно, настроения в республиках стали тревожными, и даже отчасти «чемоданными». В приграничных областях Особых военных округов свирепствовали пограничники и НКВД, которым на помощь придали все армейские кавалерийские дивизии: опять же по слухам, все вспышки болезней, поджоги и вроде бы (но не точно!) слетевший под откос целый поезд с авиационным бензином длянемцев — были делом рук польских диверсантов и разных недобитков-националистов. Особенно последних: наверняка именно они и потравили уменьшившиеся из-за жары источники воды какой-то химической дрянью! Правды никто толком и не знал, но кордоны на дорогах и сплошные проверки документов говорили сами за себя: вдобавок, колхозные стада и прочую общественную живность всё в том же апреле начали планомерно перемещать куда-то вглубь страны, вместе со скотниками-доярками и их семьями. Вывозили часть зерна из элеваторов, силос из ям и картоху — да даже копенки прошлогоднего сена по возможности прихватывали и грузили в вагоны! Когда эшелоны катили на восток, многие эвакуируемые могли видеть, как вдали от путей экскаваторы и бульдозеры копают большие рвы, очень похожие на будущие скотомогильники. В ту же канву ложились и обязательные прививки с медосмотрами, которые делали вообще всем, кто уезжал… В общем, видя такие дела, люди не роптали, а стиснув зубы, организованно боролись с обрушившимися на них рукотворными бедствиями. Тем более, что сам товарищ Сталин по радио заверил сограждан, что Партия и Правительство никого не оставят в беде! Вслед за Вождем и товарищ Киров в большой газетной статье пообещал, что все эвакуации и перемещения — меры исключительно временные. Нужно только немного потерпеть, пока НКВД не отловят всех тварей в человеческом обличье, а следом власти не ликвидируют все последствия рукотворных эпидемий. И что едут граждане не в чистое поле — а в спешно возводимое благоустроенное жилье при новых животноводческих комплексах!

На следующий день после выхода газет с обращением первого Зам Председателя СНК начались запланированные еще два года назад общевойсковые учения в Прибалтийском и Киевском Особых военных округах — откуда в кинотеатры страны тут же хлынуло множество профессионально снятых пятиминутных роликов-киножурналов. Затем на голубые экраны вышла новая музыкальная комедия «Сердца четырех», а через неделю после кинопремьеры ярко стартовали массовые продажи четырехтомника «Падение Трех Империй» на отличном русском языке. А так как описанные в этом труде «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» происходили всего двадцать пять-тридцать лет назад, то множество живых очевидцев и непосредственных участников тех грозных событий тут же обеспечили изданию повышенный спрос. И заодно прекрасно отвлекли советскую общественность от временных трудностей и эвакуационных мероприятий в Советской Белоруссии и Украине. В стране победившего пролетариата прекрасно помнили не только Первую мировую и революционный угар Октября — но и то, что было после. Бездушный и беззаконный прагматизм интервентов-оккупантов; кровь и ужасы Гражданской войны, повсеместный голод, эпидемии тифа с холерой, бандитизм и разруху… Рудольф Гесс при жизни был известным нацистом и националистом, но его «Падение» оказалось книгой поистине интернациональной: вслед за Францией, Австрией и Венгрией, граждане СССР сдували со своей памяти пепел времени — под которым, как оказалось, вполне себе тлели багрово-алые угольки подсердечной ненависти к англосаксам. Кто знает, до какого градуса дошло бы кипение страстей, но очень кстати в «Правде» и «Труде» отметился большой статьей нарком Внутренних дел товарищ Меркулов. Который для начала скупо осветил успехи НКВД в деле расследования случившихся массовых диверсий: благодаря помощи неравнодушных граждан, работники государственной безопасности успешно изобличили и вскрыли сразу несколько разведывательных сетей иностранных государств. И хотя чекисты охотились прежде всего за английскими шпионами и идейными вредителями-националистами, но заодно удалось вычистить остатки агентуры польской Офензивы и румынской Сигуранцы[34]. Попутно прихватили какую-то литовско-латвийскую мелочь, недостойную отдельного упоминания — зато через нее вышли на резидентов французского Генерального директората внешней безопасности. Про германский Абвер нарком НКВД скромно умолчал, хотя как раз структуры немецкой военной разведки пострадали больше всего — особенно в приграничных областях и на промышленном Урале. В продолжение этого своеобразного отчета, достаточно внятно указавшего народным массам на островное происхождение теперь уже точно рукотворных эпидемий, Всеволод Николаевич упомянул про новое расследование гибели его предшественника, «железного» наркома Ежова. Мол, вскрылись кое-какие неприятные факты о некоторых высокопоставленных товарищах, который оказались и не товарищами вовсе, а гнидами, продавшимися западному капиталу и организовавшими авиакатастрофу… Вот только сколь веревочке не виться, а конец всегда один: НКВД это не только щит на страже покоя мирных граждан, но и карающий меч пролетарского правосудия, беспощадного к предателям Отечества! В связи с чем Меркулов как бы невзначай упоминал, что явка с повинной гарантированно освобождает от высшей меры социальной защиты и длительных путевок на лагерные курорты. Завершалась же статья главного чекиста страны обещанием неизбежного возмездия всем врагам Страны Советов, причем Всеволод Николаевич очень толсто намекнул на военные преступления интервентов во время Гражданской войны — мол, с финнов начали, поляками продолжили, а там кто знает, может со временем и до остальных нелюдей доберемся? Недаром же товарищ Сталин еще в тридцать восьмом году заявил с высоких трибун…

«Никто не забыт, и ничто не забыто!»

С отъездом в Ярославль почти всех обитателей детдома номер четыре, тишина и спокойствие недолго царили в главном жилом корпусе и боковых флигелях. Да, воспитанников осталось всего ничего, чертова дюжина взрослых студентов и студенток минского Политехнического института и трех техникумов — оставшихся до первой декады июня из-за переводных экзаменов. Вот только отсутствующих детей и подростков старательно заменяли самые обычные солдаты Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Молодые девятнадцатилетние защитники Родины, под командованием двух опытных младших сержантов, и имея штатным вооружением новенькие ломы, топоры и гвоздодеры, доблестно напали на малый спортзал и часть опустевших спален, начав весьма аггрессивно, о при том аккуратно разбирать и вывозить в неизвестном направлении шпунтованные доски полов. Еще одно отделение бойцов направили на более сложную задачу: красноармейцы осторожно вынимали из оконных переплетов большие листы дефицитного стекла, бережно упаковывая затем «трофеи» в специально сколоченные ящики. Незаметно пропала большая часть дверей и подоконных досок, следом шумно «эвакуировали» из подвальной выгородки угольную печь с бойлером. В один из дней из труб второго-третьего этажей пропала вода — а следом начали исчезать и сами трубы… Минский детский дом номер четыре стремительно угасал, но ничуть этому не печалился: ведь те, кто был смыслом его существования, кто вдыхал жизнь в его каменные стены, унесли-увезли с собой в далекий город его душу. Пока была жива она, продолжал жить и приют для сирот… Хотя тем, кто все еще проживал в его старом и порядком обветшавшем «теле», временами было откровенно неприятно слышать протяжные скрипы отрываемых досок и разбираемых стропилин: уж больно те были похожи на стоны и предсмертный хрип.

— Ой, Хугин прилетел!

Внимательно оглядев двух девушек, сидевших и болтавших о результатах своих переводных экзаменов возле распахнутого окна, большой ворон все же соизволил спланировать с верха фрамуги на недавно помытый подоконник. Подозрительно пошарив взглядом по безлюдной спальне, в которой не хватало пяти кроватей и тумбочек, добытчик успокоенно расправил и сложил крылья.

— Опять что-то притянул…

Блестя чем-то характерно-желтым в клюве, деловитый птиц прошелся по застеленной газетками поверхности к игрушечному сундучку из толстого картона, склеенному хозяйкой специально для своего рачительного питомца. Положив добытую где-то женскую сережку, Хугин вытащил из проволочной проушинки спичку и откинул крышку сей сверхнадежной скрыни. Сунув внутрь клюв, он тут же для верности поглядел на добытую сережку одним лишь левым глазом… Затем дал полюбоваться красивым блеском сокровищ и правому… И напоследок вновь оглядел наблюдающих за нам девушек. Недовольно потоптавшись, зарыл сережку поглубже в остальные трофеи, полюбовался-поперекладывал пару минут скопленным имуществом, после чего ловко закрыл сундучок и вернул спичечный засов на место.

— Хуги, а где Саша?

Наклонив голову набок, ворон словно задумался. Затем скрипуче произнес:

— С-скоро!

И искусно озвучил стрекот швейной машинки. Кто-то другой просто поумилялся бы умениям антрацитово-черной птички в имитации звуков, а вот подруги лиловоглазой блондиночки переглянулись и дружно засобирались в кабинет труда — одно из немногих оплотов прежнего порядка, еще не павших под напором хозяйственных красноармейцев. Единственно, теперь дверь швейного класса вместо врезного замка закрывалась на шпингалет: но что гораздо важнее, никто из пришельцев не посягал на оставшийся в кабинете массивный шкаф, у которого с запорами по-прежнему все было в порядке.

— Слушай, надо, наверное, за водичкой сходить? Саша придет, а у нас сейчас не умыться, ни чая толком заварить…

Сняв крышку с мятого жестяного бака, спасенного воспитанницей Морозовой при разграблении ордами РККА приютской кухни, жгучая брюнетка заглянула внутрь и вздохнула. Воду из единственного пока еще работающего в детдоме крана пить было попросту невозможно, ибо ржавчины в ней было столько, что она противно скрипела на зубах — но и топать на соседнюю улицу к водозаборной колонке, по июньской жаре, откровенно не вдохновляло…

— Пошли.

Вроде бы и невелик был путь туда-обратно, а к возвращению водонош в кабинете уже появились следы недавнего визита их подруги. На одиноком столе стояла в ожидании чайника небольшая дорожная спиртовка, рядом с ней лежала плотно набитая чем-то холщовая сумка-рюкзачок Саши. Жарился под солнцем небрежно брошеный на подоконник тючок из потрепанного и грязноватого брезента, крест-накрет перевязанного бумажным шпагатом… Но что гораздо важнее, рядом со спиртовкой высилась картонная коробка с узнаваемым, и весьма влекущим содержимым! Кто же из минских сирот не знал упаковку тортов из городских кондитерских?!? Сунувшаяся первой к торту Анна звонко огласила название лакомства:

— Торт Заххе́р… Э-э?

Вчитавшись, пшеничная блондиночка уже без прежней уверенности и гораздо тише сделала второй заход, совпавший с появлением в дверях Александры:

— Захер? Блин… Саша, что это за торт такой?!?

Уткнувшаяся головой в спину Соледад (которая и сама стояла откровенно красная от еле сдерживаемого смеха), лиловоглазая блондиночка чуточку сдавленно пояснила:

— Аня, при произношении ударение на первую «а».

— Да? Ой, нет! Это еще хуже получается! Саша!?

Странно хрюкнув, испаночка спрятала лицо в ладонях и отвернулась к брошенному у порога бачку с водой — оставив привычно-спокойную, но отчего-то подозрительно румяную Морозову перед лицом обиженно надувшейся от столь явного розыгрыша подруги.

— Его лет сто назад изобрел австрийский кондитер Франц За́хер, а потом усовершенствовал его сын Эдуард. Фамилия такая у людей была, понимаешь?

Недоверчиво изучив явно фабричный этикет, Анна простила подруг, и через пару минут уже сама хихикала над тем, как же не повезло торту с названием. Вскоре полный чайник встал над разожженой спиртовкой, а две подруги начали допытываться у выпускницы Минского медтехникума, как там поживает ее диплом о среднем медицинском образовании? В смысле, когда второкурсницы этого же учебного заведения уже смогут подержать его в руках. Или авторитетная комиссия, в которую затесался аж целый военврач второго ранга, все никак не может решить, какими чернилами заполнять итоговую государственную аттестацию студентки Морозовой?! Страдальчески закатив глаза, беляночка недолго порылась в своей сумке-рюкзачке и последовательно выложила перед подругами диплом в обложке темно-бордового цвета, и темно-зеленую книжечку военного билета. Странно, но активно домогавшиеся диплома девчата абсолютно одинаковым жестом протянули руки именно к документу народного комиссариата обороны СССР: однако серпасто-молоткастый военник достался более расторопной Родригез, что же касается Тимченко, то ей достался утешительный приз — выглядевший как сложенный вчетверо листок казенного вида, лежавший меж похрустывающей новенькой обложкой и первой страничкой.

— Ух ты! Военфельдшер запаса… М-м, с отсрочкой от призыва на действительную службу до ноября сорок четвертого года. М-м? А, тебе как раз восемнадцать лет будет!

Александра подтверждающе хмыкнула:

— Военврач в дипломной комиссии так разорялся на тему моего юного возраста, будто мне прямо завтра в штыковую атаку идти.

Под смешок Соледад, аккуратно развернувшая свою добычу Аня удивленно поинтересовалась:

— Предписание? Явится в медицинско-санитарный батальон номер… Хм? Са-аш?!

— А это уже наши любимые педагоги припомнили мне недостаток больничной практики. Буду теперь два месяца набирать ее в медсанбате Минского УР-а, проникаясь суровым армейским бытом, и пропитываясь запахами портянок и формалина. Зато потом явлюсь в Ярославль в новенькой военной форме, хромовых сапогах, и с большой красивой медалью в форме клизмы… Не меньше второй степени, и чтобы на ней были перекрещены шприц и скальпель. Да! И обязательно с винтовкой на плече. Буду всем под большим секретом рассказывать, что военные фельдшеры используют штык для эвтаназии безнадежно больных, а приклад для рауш-наркоза, и…

Милые, воспитанные и уже порядком образованные пятнадцатилетние студентки-второкурсницы от такой передовой армейской медицины заржали как кобылицы: да так громко и звонко, что залетевший в открытую форточку Хугин от испуга едва не вписался в противоположную стенку. Но все же разминулся, потеряв в ходе виртуозно-заполошного виража уже вторую за сегодня сережку и маленькое перо. Сев на верх шкафа, птиц возмущеннозаорал, отчего недавние хохотуньи моментально успокоились и поспешили отыскать его потерю, а хозяйка самолично поставила на крашеный подоконник картонный сундучок-сокровищницу — куда пернатый добытчик и поспешил спрятать очередную красивую блестяшку.

— Кра-ар!!!

Бумажный кулечек с маленькими кусочками вяленой рыбки, добытый Сашей из бокового кармашка сумки-рюкзачка, окончательно вернул ворону душевный покой. Под начавший понемногу закипать чайник (мятый и побитый жизью даже больше кухонного бачка), брюнетка и пшеничноволосая блондинка обменялись документами, после чего тщательно изучившая предписание Соледад надула губки:

— Ну-у бли-ин! Я думала, мы поедем в Ярославль вместе…

Анна, с любопытством рассматривающая студенческий билет Политехнического института, прочитала (на сей раз про себя) размашистую надпись о переводе подруги на второй курс и осторожно колупнула ноготком самый краешек свежей ярко-синей печати.

— Девочки, у меня для вас небольшое поручение: заберите с собой и сохраните для меня фельдшерский диплом, зачетку со студенческим билетом, и во-от это.

Приняв большие почтовые конверты, девушки с разрешающего кивка подруги залезли в них, обнаружив справки медицинского освидетельствования на предмет недавних побоев, и напечатанные в двух экземплярах показания «врио» директора Радецкой об инциденте с товарищем Зимяниным. Хотя, возможно, что уже и просто гражданином подследственным: первый секретарь БССР, заглянувший в детдом после республиканского Первенства по пулевой стрельбе, дабы навестить приболевшую любимицу-чемпионку и побаловать ее заграничным фруктом под названием апельсин, был весьма недоволен настоящей причиной и видом ее «болезни». И как неделю назад мимоходом обмолвилась подругам Александра, ее обидчика в начале июня перевели из неврологического отделения в стационар психиатрии на «долечивание и последующую реабилитацию» — а студентки Медтехникума уже примерно представляли, как сложно бывает даже абсолютно здоровому человеку доказать врачам, что он совсем не их пациент. Особенно профессионально-недоверчивым к таким заявлениям советским психиатрам.

— Ах да, и альбомы с эскизами одежды — их надо будет передать Галине Ивановне.

Моментально потеряв интерес к официальным документам, обе подруги дружно кивнули и потянулись к верхнему из трех толстенных рисовальных… Гм, даже не альбомов, а скорее альманахов в обложке из светлой замши.

— А нам можно будет полистать?

— Конечно. Только от чужих глаз берегите… И особенно от мужа нашей воспитательницы.

— Шаркман что, замужем?!

Легонько пихнув русоволоску локотком, испаночка укоризненно попеняла подружке:

— Да причем здесь эта!.. Нас же Татьяна Васильна воспитывала!

Смутившись от такой дурацкой оплошки, Анечка поспешно уточнила:

— Саш, а зачем надо беречь альбомы от Петра Исааковича?

— Слюной закапает…

Примеривавшийся вздремнуть ворон опять нервно дернулся от звонкоголосого хохота светленькой и темной девиц-кобылиц: встопорщив перья, Хугин тихо каркнул-проскрежетал нечто явно ругательное и вылетел в форточку — подальше от этих громогливых! Очень кстати начал дребезжать крышкой закипевший чайник, заняв хохотушек подготовкой к грядущей дегустации лакомства с неприличным и весьма многозначительным названием.

— Чур мне вон тот кусочек!

— А мне этот, с большой розочкой в форме сердечка!..

Пока Маша и Анна возились с кружками, заварником и аккуратной нарезкой свежайшего шоколадно-бисквитного торта с двумя слоями абрикосового конфитюра и шоколадной глазури, «именинница» вновь залезла в распахнутое нутро шкафа, вернувшись к столу с длинным металлическим пеналом. Положив его возле сумки-трансформера, беляночка порылась в ней, достав из нее семь плоских прямоугольных коробочек, крайне похожих на фабричные упаковки ампул с медицинскими растворами для инъекций. Против обыкновения, их серо-бежевый картон не был помечен надписями либо этикетками, зато на нем чернели строчки непонятного шифра из десятка циферок и букв — однако дипломированный специалист Александра безошибочно нашла нужную ей упаковку, и с коротким шорохом плотной бумаги вскрыла. Затем гораздо аккуратнее разложила на две половинки тускло-серый пенал из дюралюминия, и начала перекладывать узкие колбочки с белым рыхлым порошком в его проклеенные тонкими полосками резины отделения-гнезда. Опустошив первую коробочку, блондиночка тем же макаром вскрыла вторую, и хотя Аня с Соледад отучились в Медтехникуме всего год, новокаин в немаркированных стекляшках они опознали вполне уверенно. Как и новейшее лекарство под названием пенициллин — в тех сухих и невзрачных белых хлопьях из первой упаковки. Меж тем, ухоженные ноготки на девичьих пальчиках вскрыли уже третью по счету картонную пачку, набитую настоящим ассорти из запаянных колбочек — но вот две ампулы имели столь характерно-узнавамый вид и габариты, что…

— Э-эм, Са-аш?

— Да?

— Это же морфий?

— Он самый. В оставшихся коробках пенициллин…

— Так много?!

— По одной возьмете себе, две передадите Галине Ивановне — она в курсе. В новом детдоме у вас будут свои запирающиеся шкафчики, сделайте в них небольшой тайничок с двойным донцем для упаковок и моих документов.

— Ага!

В отличие от заинтересовавшейся новейшим советским лекарством подруги (сразу видно, будущий фармацевт!), русская испаночка внимательно разглядывала содержимое широкого пенала — поэтому от нее не ускользнул ни маленький шприц с тремя разнокалиберными иглами, ни непривычного вида скальпель со сменными лезвиями, ни пара гнутых иголок для шитья ран. Когда же Александра достала из невеликих глубин сумки-рюкзачка сразу три запаянных колбочки с кетгутом[35] и шелковой нитью, и приподняла часть заполненных ячеек, под которыми обнаружилось еще одно совсем маленькое отделение с хирургическим зондом и небольшими пулевыми щипцами[36] — в глазах Марии-Соледад на мгновение мелькнул застарелый страх.

— Саша, ты… Ты прямо как на войну готовишься.

Фыркнув, блондиночка сложила-закрыла пенал и отвернулась, возвращая его обратно во внутренний кармашек экспедиционного рюкзака модели «Тайга-3».

— Ты думаешь, солдаты-призывники чем-то отличаются от детдомовких мальчишек-младшеклассников? Всех делов, что ростом больше, да игрушки другие…

Анна тут же тихо прыснула и начала выкладывать на шербатые блюдечки куски темно-коричневого «За́хера», украшенного розочками из взбитых сливок.

— Девочки, ну садитесь уже!

Освободив стол от лишних предметов путем перекладывания оных на свободные полки шкафа, Александра умастилась на грубо сколоченном трехногом табурете. Вдохнула аромат чая с травами, блеснув переливами отраженного света на фиолетовых зернах четок, цепко обвивающих ее запястье — и благодарно кивнула брюнеточке за придвинутое поближе к ней блюдце с солидным кусманом сладкого лакомства. Пару минут девушки дегустировали венский десерт, поелику возможно растягивая удовольствие, и только когда чашки опустели наполовину, первой высказалась Анечка.

— Какая прелесть!

Русская испаночка согласно угукнула, сосредоточенно слизывая конфитюр с ложечки, запивая его мелкими-мелкими глоточками горячего чая и о чем-то размышляя. Или вспоминая? Это Саша и Аня с самого рождения оказались в детском доме, а у Марии-Соледад были и любящие родители, и нормальное детство…

— М-ням!.. Девочки, а мы все сразу съедим, или на-после столовки оставим? И вообще, какие планы на оставшийся день и вечер? Может, сходим на Свислочь и искупнемся? Завтра уже поезд…

Вопрос был сразу с несколькими смыслами. Самый простенький был связан с тем, что пищеблок детского дома номер четыре вместе с хозяйничавшими там поварихами переехал в Ярославль — а оставшимся в Минске сиротам «врио» Радецкая вот уже почти месяц выдавала талоны в одно из городских заведений общественного питания. Кормили там не так чтобы и плохо (скорее сытно-однообразно), но размер порций был рассчитан на взрослого мужика, весь день отпахавшего на тяжелой работе. Для сирот, которых с самого раннего детства приучали съедать все, что было в тарелке, оставлять объедки было непривычно и даже как-то неприятно. Как и вообще завтракать-обедать-ужинать в компании взрослых женщин и мужчин — причем кое-кто из рабочих временами поглядывал на расцветающих девушек-детдомовок как на сочный кусок жареного мяса, который хорошо было бы употребить под стопочку-другую водки… Н-да. Поэтому неудивительно, что если была возможность обойтись без посещения общепита, брюнетка и русоволосая блондиночка ей обязательно пользовались. А нынче в коробке осталась почти половина торта (хотя они очень старались), и помимо него на «продуктовой» полочке шкафа можно было найти три немножко засохших печатных тульских пряника, солидный кусман краковской колбасы, початую плитку фруктового чая и пачку свежих сырных галет! С такими шикарными запасами можно было и вовсе не ходить на ужин, потратив остаток дня и ранний летний вечер на что-нибудь более интересное и приятное.

О чем, собственно, и был вопрос про вечерние планы, в котором был скрыт очень толстый намек на желательный поход в кинотеатры города, в которые недавно завезли сразу четыре новых фильма-комедии: вдвоем Марию и Анну до позднего вечера из детдома ни за что не отпустили бы, но вот с Александрой запросто. С ней Зося Брониславовна могла «благословить» даже на самый последний киносеанс, заканчивающийся за полночь — а вредная Шаркман с недавних пор вообще не рисковала заговаривать с воспитанницей Морозовой без действительно большой необходимости… Ну а Свислочь интересовала русоволоску поскольку-постольку, ибо будущий фармацевт нацелилась переплюнуть по густоте бронзового загара свою темноволосую подругу-смугляночку, и при любом удобном случае принимала солнечные ванны.

— Планы? Часика полтора отдохнем, потом отправимся в Дом Красной Армии…

Пользуясь тем, что их предводительница глотнула чая, Соледад почти одновременно с Анной звонкоголосым дуэтом предположили:

— В бассейн?!

— В кинозал?..

Отставив кружку и опустевшее блюдечко с мазками крема и глазури, Саша легонько тряхнула рукой, и плотно обвивающие ее запястье витки нефритовых четок плавно сползли на скобленые доски столешни.

— Сначала в «Военторг», закупить быстрозавариваемой лапши, супов и каш — вам до Ярославля чуть больше двух суток ехать. Или вы на пирожках из вокзального буфета хотели продержаться?

Девушки переглянулись, после чего Тимченко неуверенно протянула:

— Ну-у, вообще-то Зося Брониславна что-то говорила про соленое сало и отварную картошку… Гм. А потом, Саш?

— Поплаваем в бассейне, поужинаем в столовой для старшего командного состава, ну и как вы хотели, в кино сразу на два сеанса подряд.

Заулыбавшиеся подруги тут же позабыли о плотно набитых животиках и полезли в шкаф за своими дорожными чемоданами — доставать сатиновые купальники и парадно-выходные сарафаны, и укладывать вместо них документы и альбомы Александры. Когда они начали менять летние костюмы-«морозовки» на платья, вредная лиловоглазая девица сначала дождалась завершения этого процесса, и только потом как бы невзначай заметила, что все же успела закончить к сегодняшнему дню обещанные им комплекты нижнего белья. Да-да, те самые, из черного шелка — после чего Мари и Анна в четыре руки растерзали бумажный шпагат и невзрачный брезент тючка — причем справившись с этим без ножниц и вообще каких-либо инструментов.

— Ой, мамочки!!!

— Ах, какая прелесть…

Моментально скинув с себя все до последней ниточки, юные модницы бережно вдели себя в самые настоящие «взрослые» комбидрессы[37] и начали поочередно крутиться напротив зеркала, бережно разглаживая цветные вставочки и гипюровые кружева. Конечно, они заодно рассмотрели-оценили и то, что Саша сшила для себя, но два тонких (шелк же!) нательных комбинезончика были столь понятны и откровенно утилитарны, что девушки в очередной раз пожалели подругу, которую злые преподаватели и сухарь-военком загнали аж до середины августа на дурацкую практику в медсанбат.

— У-ум… Са-аша, я тебя обожа-аю!!!

Мягко улыбнувшись, беловолоска покосилась куда-то в сторону и перешла на испанский:

— К нам Шаркман пожаловала. Соледад, передай мне, пожалуйста, сундучок Хугина.

Скромная советская сирота, отличница в учебе, а так же в боевой и политической подготовке ОСОАВИАХИМ, Анечка Тимченко на том же языке недовольно прошипела:

— Бесит она меня… Всюду ей надо свой нос сунуть! Мне Ритка Соловцева недавно шепнула — эта ее расспрашивала, о чем мы в спальне болтаем между собой!..

Приняв воронью «сокровищницу», девушка самым бесстыдным образом ограбила своего питомца, вывалив из картонной скрыни все ее содержимое. Вороша пальчиками колечки-цепочки с редкими вкраплениями цветных стекляшек и кусочков цветной фольги, Александра рассеянно заметила:

— Это ее работа и обязанность, знать, чем дышит и живет подотчетный контингент… Девочки, подойдите.

Разделив трофеи Хугина на три неравных кучки, две из них Морозова пододвинула подружкам, а третью начала ссыпать в маленький холщевый мешочек, который лежал все в том же сундучке.

— Это подарок вам от меня и Хуги: носите и не теряйте. А то одна жадина вас заклюет… Остальное просто храните: будет чем-то вроде обменного фонда. Иногда проще выменять что-то на золотое колечко, чем долго объяснять, откуда у тебя деньги… Кстати, держите — мне они в медсанбате тоже не нужны. Форму даст армия, и кормить-поить будет она же…

Похихикав и спрятав в свои дорожные чемоданы на колесиках по рулончику бумажных червонцев, девочки с удивлением обнаружили, что Птиц умудрился натаскать каждой из них по паре серебряных и золотых сережек, такой же биметаллической паре колечек, браслетику-цепочке, и…

— Ой, папа… И мама!

А вот два красивых медальончика на цепочке из белого металла, немного похожего на необычно-тяжелое серебро, Хугин точно не смог бы нигде найти. Подхватившая свой первым Соледад сначала потерла подушечкой указательного пальца католический крест на крышечке, а раскрыв подарок, увидела выгравированные тонкими линиями портреты своих покойных родителей и рвано вздохнула. Анна тут же начала крутить-открывать свой: добившись успеха, вгляделась в изображения молодой женщины и бравого лейтенанта, замерла и сначала резко побледнела — а потом начала медленно розоветь. Хлюпнула носом, отвернулась, намертво зажав медальончик в кулачке, затем торопливо натянула на себя сарафан швами наружу и выметнулась прочь из кабинета.

— Ты куда, Ань!?!

Растерянно поглядев вслед подруге, жгучая брюнеточка уставилась на Александру с немым вопросом в глазах.

— Ей было три года, когда при нападении на погранзаставу погибли ее мать и отец. Так что она тоже… Помнит.

— А кто напал?

— Банда атамана Булак-Балаховича. У псковского крестьянства его до сих пор помнят как «Вешателя»…

Смахнув подарки русоволоске обратно в вороний сундучок, Морозова громко и на чистом русском поинтересовалась:

— Ида Марковна, вам там удобно?

Через полминуты в дверь с независимым видом зашла товарищ Шаркман, моментально залипшая глазами на новенький шелковый комбидрес фигуристой смугляночки. И внимательно его разглядывавшая все то время, пока девушка торопливо надевала на себя легкий летний сарафан. Только тогда молодая воспитательница наконец-то вспомнила причину своего появления и начальственным тоном объявила Родригез, что той необходимо срочно зайти в приемную расписаться в какой-то там билетной ведомости. И отсутствующей Тимченко тоже! Сочтя миссию исполненной, педагогиня все с тем же деловитым видом вышла прочь, позабыв закрыть за собой дверь — ну или надеясь, что Маша Родригез тут же побежит вслед за ней. Однако испаночка лишь повторила вслед за отсутствующей подругой:

— Бесит!

И подошла к спокойно складывающей свои «тельнички» Александре, прижавшись-приобняв ту со спины за талию. Вздохнула, словно в чем-то сомневаясь, и тихо-тихо поинтересовалась:

— Будет война, да?

— Хм-м?.. Почему ты так думаешь?

Помолчав немного, девушка нехотя призналась:

— Тогда, в Барселоне, когда папа и брат уходили, я почувствовала… Плохое. Еще в воздухе было что-то такое… Тревожное. И люди себя вели не так, как обычно… Не знаю. Может, я все себе надумываю?

Однако вцепилась при этом в беляночку так, что кому другому было бы уже больно.

— Саша, пожалуйста, пообещай мне, что приедешь в Ярославль, сразу же, как тебя отпустят. Пожалуйста-пожалуйста!!!

— Тш-ш-ш… Ты чего так разволновалась?

— Са-аша?!

— Ну, хорошо. Даю тебе Слово, что мы обязательно погуляем по Ярославлю. Довольна?

Шмыгнув носиком, Соледад уткнулась в теплую шею подруги и успокоенно пробурчала:

— Да…

Чем дальше длился июнь сорок первого года, тем меньше у белорусов оставалось надежды на теплые проливные дожди: все указывало на то, что в небесной канцелярии случилась какая-то накладка, и теперь недостаток влаги в облаках компенсировали усиленной работой солнца. А уж то старалось по-стахановски, выдавая двойную норму тепла и света — так, что даже вековые болота в дремучих чащах начали высыхать вслед за обмелевшими речками и ручьями. Дороги пылили ну просто неимоверно! Особенно же страдали от жары люди в военной форме, с высоты порой весьма похожие на светло-зеленых муравьев: одни армейцы постоянно что-то торопливо таскали и разгружали, рыли длинные линии изломанных ходов и тут же прятали их за пятнистыми сетями, всячески бегали и суетились. Другие «муравьи» в пилотках наоборот, размеренно и деловито копошились на полях и дорогах, стучали топорами и звенели пилами, которыми распускали на части длинные хлысты свежих бревен… Вся эта суета военного муравейника под названием «Шестьдесят третий Минско-Слуцкий укрепленный район» стихала только с приходом густых вечерних сумерек — да и то, не везде и не всегда. Порой в ночной тиши начинали приглушенно рычать моторами и лязгать гусеницами вроде как отсутствующие в УР танки и САУ; иногда сразу в нескольких местах полыхала искрами электросварка, или приезжала под срочную разгрузку колонна пропыленных грузовиков. Хм, ну или наоборот — срочно требовалась рота-другая для загрузки очередного эвакуационного эшелона…

Неудивительно, что при такой напряженной жизни некоторые «муравьи» не выдерживали и получали тепловой удар, или стирали ноги до кровавых мозолей. Кроме того, служивые регулярно промахивались обухами топоров мимо скоб и гвоздей, загоняли глубоко в себя здоровенные занозы, бились о разные твердые предметы головами и другими частями тела… Одним словом, военные медики без работы не скучали, но основной массе страдальцев в солдатских гимнастерках приходилось довольствоваться циничными взводными санитарами и скудным содержимым их сумок. Меньшую часть приболевших все же допускали до палаток ротных перевязочно-сортировочных пунктов с военфельдшером и медсестричками, которые, во-первых, были женского пола (в армии это очень важно!!!), во-вторых именно лечили, а не ругали параллельно с намазыванием вонючей мазью и последующим небрежным бинтованием — и в-третьих, могли выдать предписание на легкие хозработы вплоть до излечения. И наконец, избранные страдальцы все же попадали прямиком в медсанбат к суровым, но справедливым военврачам, имевшим полное право оставить их при санитарно-медицинском батальоне до полного выздоровления, или даже направить далее в госпиталь, тем самым надолго избавив от необходимости стойко переносить тяготы действительной службы.

— Стой!

И именно к одному из таких медсанбатов, разбивших палаточный «табор» на окраине небольшого города с политически верным названием Дзержинск, довольно поздним утром подкатила свой большой чемодан на колесиках юная беловолосая красавица. В легких сандалиях, при виде которых у часового немедля зачесалась вспотевшая в кирзовом сапоге правая пятка; в серо-синих летних саржевых штанах от костюма-«морозовки» и кипенно-белой блузе — которые выглядели (да и являлись) гораздо более пригодными для июньской духотищи, нежели плотная и застегнутая до последней пуговки и крючочка гимнастерка, и еще более плотные галифе… И вся такая ладная и гладкая, что прямо — ух!!!

— Дальше прохода нету, красавица.

— Для меня найдется, товарищ солдат.

Ознакомившись с предписанием Морозовой А. В., в котором той указывалось всенепременно появится четырнадцатого июня в расположении 63 медсанбата Минско-Слуцкого укрепрайона, дабы вверить себя в руки его командования на целых два месяца, рядовой отошел на пару шагов от самодельного шлагбаума и призывно поглядел на сидевшего в теньке ефрейтора. Хм, как на товарища по службе вообще, и старшего по званию в частности. Главнокомандующий шлагбаумом, впрочем, и так уже дрейфовал поближе к прекрасной незнакомке, прямо на ходу сдвигая пилотку чуточку набекрень по последней армейской моде, и принимая тем самым лихой и непреклонный вид.

— Что тут у тебя?

Прочитав официальную бумагу, бравый военный уже без прежней лихости поглядел на как-то уж слишком молоденькую фельдшерицу, вновь сдвинул пилотку, только на сей раз в положение «на лоб», что позволило ему задумчиво почесать освободившее место и принять воистину мудрое решение:

— Так, Панько, сопроводи-ка гражданочку к товарищу военврачу второго ранга.

Который явлению лиловоглазого чуда с красным дипломом для начала изрядно (и чуточку неприятно) удивился — хотя сам же и подавал заявку на три выпускницы медтехникумов этого года. Сдержанно, и отчасти нецензурно восхитившись умственными способностями минских военкомов, врач-организатор всея медсанбата незамедлительно призвал себе на подмогу командиров медицинской и эвакуационной рот, и устроил практикантке устный экзамен по основным предметам. Коротенький, да, но весьма пристрастный. Признав по итогам допроса… Пардон, опроса, что юная коллега уже вполне состоялась как медик, и приятно удивившись неожиданно-высокому уровню преподавания в Минском медицинском техникуме. Коротко посовещавшись, врачебный трибунал постановил принять девушку в доблестные ряды шестьдесят третьего медико-санитарного батальона, и приписать для прохождения двухмесячной практики в приемно-сортировочный взвод к старшему военфельдшеру Калиновской — которая руководила одним из временных медпунктов, развернутым возле ДОТ-а номер шестнадцать Минского УР-а.

Разумеется, вот так сразу практикантку никуда не отпустили: сначала ее вписали во все необходимые ведомости и приказы, затем коротенько, всего на полчаса, помучили различными инструктажами. Потом уже она изводила командира своего взвода вопросами — тридцатипятилетний хирург даже немножко охрип, отвечая на бесконечные «а как у вас устроено…». Но все же выдержал, да. Затем беловолосую почемучку хорошенько накормили разваристой гречневой кашей с мелкими кубиками мяса и напоили сносным чаем, попутно расспросив Александру о ее биографии — а узнав, что она вообще-то детдомовская, немедля организовали дополнительную порцию кускового сахара и полдесятка окаменевших от времени лимонных карамелек. После обеда пришел черед прогулки по узким улочкам Дзержинска — в компании пожилого и весьма доброжелательно настроенного к ней сержанта из хозвзвода, ставшего проводником-сопровождающим на временный вещевой склад 108 стрелковой дивизии, к которой был приписан 63 медсанбат. Правда командовавший сей армейской пещерой сокровищ старшина поначалу отнесся к гостям неласково, и хотел выдать по предъявленному ему вещевому аттестату форму второй[38] категории. Ибо отдавать первую категорию какой-то там девице, которая всего через два месяца упорхнет прочь обратно на «гражданку», его откровенно заела военно-интендантская жаба. Однако присмотревшись внимательнее и оценив молоденькую военфельдшерицу как следует, нестарый еще татарин с откровенно славянским носом-«картошкой» тут же умильно заулыбался, малость замаслел глазами и кардинально переменил мнение, выложив на доску-прилавок пусть и грубоватый, но определенно командирский шевиот. Но и это был далеко не предел его щедрости, что и доказала беляночка, заговорив с ним на чуточку архаичном, но удивительно чистом татарском языке. От звуков родной речи и парочки обворожительных улыбок старшина Мухаметдьяров моментально потек, словно кусок сливочного масла на ярком солнце, отчего комплект шевиотовой женской формы сменился на точно такой же, но уже из качественного габардина для старшего комсостава. Более того, очарованный необычными фиалковыми глазами платиновой блондиночки, он изыскал в глубине своих стратегических резервов новенькие хромовые сапоги нужного размера, и по собственной воле добавил к ним небольшую обувную щеточку в картонной коробочке и банку наисвежайшего гуталина!..

— Прости, матур[39], котелки только круглые, старого образца.

— Да у меня свой есть, но все равно, спасибо!

Улыбаясь, служивый татарин расстался с отличным ремнем, самолично провертев в нем шилом несколько дополнительных отверстий для двузубой латунной пряжки с вытесненной на ней звездой. Потом раскопал в одном из тюков два почти новых медицинских халата и шапочки; придирчиво отобрал фляжку для воды и заменил обычный «мобилизационный» вещмешок на более престижный рюкзак-ранец РККА образца тридцать восьмого года, в отдельный кармашек которого вложил пару темно-зеленых петлиц с красной окантовкой и ссыпал красные военфельдшерские «кубари»… Напоследок владыка склада самолично запихал часть вещей в потрескивающий от его напора рюкзак, и пожелал юной пэри с фиалковыми глазами удивительно много (для завскладом, разумеется) хорошего — обязав навестить его при первом же удобном случае, дабы… Э-э, вновь поговорить на его родном языке. Согласившись, что как только, так сразу, нагруженная стопкой летней повседневной формы блондиночка, и ехидно улыбающийся пожилой сержант с ее рюкзаком и сапогами, свисающими с плеча на манер переметной сумки, наконец-то покинули необычайно щедрого и гостеприимного старшину. Всю обратную дорогу проводник Саши то и дело посмеивался-покашливал в основательно прокуренные усы и покачивал головой. И явственно предвкушал, как будет на перекурах травить веселые байки о том, как неопытная сиротка раскрутила известного куркуля Мухаметдьярова на добротную обмундировку, и прочее вещевое довольствие из своего урезанного «практикантского» аттестата.

— Тащ военфельдшер, вы сегодня в расположении будете ночевать, так что располагайтесь на этом месте поосновательнее. Вот, туточки и полог можно задвинуть, если что… Ну, вы пока подшивайтесь, подгоняйте под себя форму и все такое прочее, а через пару часов уже и ужин подоспеет. Вечерком баньку организуем!..

Завалившись на указанную ей койку прямо поверх казенного одеяла (почти один в один с тем, которым укрывалась в детдоме), девушка обмякла и слово бы задремала, минут десять проведя в странной недвижимости. Разве что иногда легонько подергивались ухоженные пальчики, словно бы перебирая невидимые нити — да несколько раз шевельнулись губы, беззвучно что-то выговаривая…Отдохнув таким образом, беляночка плавно перетекла в сидячее положение, поправила «припаркованный» возле изголовья чемодан и вытряхнула из ранца все его содержимое. Внимательно осмотрела кучку вещей, перед тем как раскладывать на отдельные стопки и кучки, сдвинула в сторонку тоненькое нательное белье — и тихо засмеялась при виде двух кондовых лифчиков и пары явно мужских «семейных» трусов довольно-таки брутального вида, пошитых из некогда белого, а теперь скорее бледно-желтого плотного сатина. Фыркнула при обнаружении на рубчатой глади вафельного полотенца чернильного штампа с шифром медсанбата, и заинтересованно выгнула левую бровку при виде стандартного «несессера армейского». В укладке которого, помимо таких сверхнеобходимых ей вещей как безопасная бритва с тройкой запасных лезвий и кисточки-помазка, нашлась увесистая банка мятного зубного порошка с щеткой, и складная расческа. Но настоящим сюрпризом стала подлинная жемчужина армейской гигиены — дегтярное мыло для ног! Ядреный запах которого сам по себе был смертелен для бактерий, а водный раствор наверняка убивал не только болезнетворные грибки, но и вообще любую жизнь…

— Ф-фу!

Сморщившись от густого амбрэ, Саша вернула термоядерное средство портяночной гигиены обратно в бакелитовую мыльницу, и гораздо благосклоннее освидетельствовала солидный брусок обычного хозяйственного мыла. Открыла плоскую коробочку все из того же коричневого бакелита и погляделась в приклеенное изнутри к крышке квадратное зеркальце; взвесила на ладони щипчики для ногтей, провела кончиками пальцев по двум деревянным пластинкам с плотно намотанными на них белыми и черными нитками… Укладывая все это богатство обратно в несессер, которому до звания командирского не хватало только отсутствующего одеколона после бритья (ну или дезодоранта), пробормотала не совсем понятное:

— Ну ведь могут же, когда захотят!..

Переложив часть вещевого довольствия в свой несуразно длинный прямоугольный чемодан с потертой биркой Брянского завода скобяных изделий, и свеженьким «клеймом» минского детского дома номер четыре, Александра занялась приведением себя в приличный армейский вид. У складского старшины глаз был наметан (и не раз набит и подбит, судя по форме его носа) так что подшивать и подгонять пришлось всего ничего: как раз к приближающемуся ужину она успела сменить легкую и удобную гражданскую одежду на практичную и носкую военфельдшерскую «спецовку» с двумя «кубарями» в петлицах. И, хм, с вызывающе-одиноким значком Минской школы снайперской подготовки на правой половине груди.

— М-да.

Согнав неизбежные на необмятом обмундировании складки за спину, и пару раз топнув на пробу поблескивающими даже в палаточном полусумраке сапогами хромовой кожи, практикантка едва заметно поморщилась. Ибо успела заметить, что, несмотря на строгий военный дресс-код, женский личный состав медсанбата внаглую и открыто нарушал Устав. Предпочитая носить на ногах не положенные всем сапоги — а легкие и куда как более комфортные по летней жаре сандалии и туфли. И юбки с беретами у всех были сплошь от парадно-выходной формы, темно-синие: более того, у одной армейской модницы Саша разглядела помаду на губах, золотые серьги и ушитую на бедрах и груди форменку. Воистину, даже известным своим цинизмом медикам ничто человеческое было не чуждо, и никакие большие маневры и очередные учения по обороне Минского УР-а не могли этого изменить! Жаль только, что практиканткам такие радости жизни были недоступны: по мнению командования, молоденькая медичка была обязана стойко превозмогать любые неудобства и всячески проникаться медсанбатовским духом.

— Тащ военфельдшер?!

За неимением двери и вообще надежных стенок, вернувшийся за подопечной пожилой сержант из хозвзвода просто шумно откашлялся и осторожно потыкал пальцами в брезентовый полог, заставив тот заколыхаться.

— Да?

— На ужин пора.

Когда отдернулся полог, сержант от неожиданно властного и давящего взгляда молоденькой медички сначала замер и невольно вытянулся, а затем отмахнул ей воинское приветствие: однако, когда красивая блондиночка помягчала лицом и едва заметно кивнула в сторону выхода из жилой палатки, понятливо расслабился и облегченно выпустил воздух из груди. Шагая наружу, служивый заранее пожалел санитаров, которых отдадут под командование новенькой фельдшерицы. Загоняет мужиков, ей богу загоняет и застроит! А с виду-то, экий нежный цветочек?! Придерживая полог на входе из палатки, дабы «цветочек» могла свободно пройти, сержант зацепился глазами за две фигурки молодых женщин, с чемоданчиками в руках приближавшихся к шлагбауму на пропускном пункте. Влет опознав в скромно одетых молодухах очередных новых фельдшериц, он задумчиво-предвкушающе огладил пышные «буденовские» усы и тут же непроизвольно закаменел при виде приближающейся к КПП небольшой колонны бронетехники.

— Никак наш комдив пожаловал?!

Ненадолго притормозив перед плавно пошедшей вверх ошкуренной лесиной с прикрученным к ней противовесом, в расположение медсанбата медленно вкатились два легких пулеметных бронеавтомобиля, и басисто порыкивающий мотором тяжелый колесный бронетранспортер. С отсутствующим штатным крупнокалиберным пулеметом, зато с упруго колыхающимся в воздухе длинным хлыстом радиоантенны, выдающей командно-штабную модификацию шестиколесного армейского транспорта.

— Ох, ё!

Такими представительными кавалькальдами в окрестностях Дзержинска обычно разъезжали командиры в генеральских чинах, поэтому неудивительно, что в медсанбате тут же началась тихая суета. Первыми растворились в неизвестности бойцы из хозвзвода и вообще любые незанятые на работах нижние чины; следом за ними исчезла из вида большая часть медсестер и санитаров. Зато на первый план выдвинулся товарищ военврач второго ранга Тюленев, с деловито-радостным видом поспешивший навстречу…

— Товарищ сержант, а кто приехал?

Осознав, что новенькая фельдшерица (к которой его прикрепили вплоть до отбытия оной на место практики) не собирается скрываться от зорких взглядов нежданных гостей, сержант быстрой скороговоркой пояснил, что к ним на ужин заглянул комендант всея Минско-Слуцкого укрепрайона, сам генерал-майор Зыгин. Не один конечно, а со «свитой» из двух адъютантов-старлеев, бравого капитана-артиллериста и утомленного солнцем явного штабиста с тремя «шпалами» подполковника. Кроме них, к генеральской особе прилагалось отделение охраны, связист и три водителя-механика, при виде которых помощники кашевара тут же засновали между полевой кухней и столами, разнося миски с горячими щами и мелко порубленные (пардон, крупно порезанные) кирпичики недавно испеченного черного хлеба.

— Благодарю, вы можете быть свободны.

Да сержант уже давно бы ушел по-тихому, но командир хозроты за такой фортель обязательно бы его вылюбил и высушил, так что…

— Ух ты, ёп же в душу в бога мать!!!

Присев от неожиданности, служивый подхватил слетевшую с головы пилотку и уставился на сбившего ее здоровенного ворона, бесшумно спланировавшего на руку к… Да какой это цветочек, это, мать ее, натуральный чертополох!!! Словно подтверждая это, крылатый шкодник басисто и насмешливо каркнул:

— Кро-ор!.. Кр-ра?

Конечно, такое не осталось без внимания: первым в сторону блондиночки с ее ручной птичкой уставился носитель генеральских лампас, со всей своей свитой. Затем к зрителям присоединился и врач-организатор медсанбата, умудрившийся одним коротким взглядом известить пожилого сержанта о грядущем начальственном разносе, и бесконечно-длинной череде нарядов вне очереди.

— Военфельдшер, ко-о мне!!!

Вполне себе по-уставному прошагав неполный десяток метров, молоденькая медичка с обосновавшимся на ее левом плече вороном остановилась в метре от обладателя двух золотых звезд в петлицах, и четко бросила ладонь к правому виску:

— По вашему приказанию военфельдшер Морозова прибыла!

Непроизвольно удивившись при виде весьма престижного и статусного среди старшего комсостава РККА хронометра «Командирские», генерал-майор проводил глазами покинувшего ее плечо ворона, и заметил в пространство:

— Это что за чудо такое в твоем хозяйстве завелось, Валерий Никанорович?

— Выпускница Минского медтехникума, прибыла на двухмесячную практику по направлению военкомата.

Моргнув, Зыгин уже повнимательнее осмотрел явно слишком юную для звания фельдшера девицу, напоследок зацепившись взглядом за ее высокую грудь. Вернее, за значок весьма и весьма знакомого вида на оной. Озадаченно хмыкнув, снял фуражку и начал протирать ее изнутри платком.

— Сдурел, что ли, военком… Надо же, фельдшер-снайпер?.. А ворон у нее заместо летнаба, что ли?

Свита тут же с готовностью засмеялась, а следом заулыбалось и медсанбатовское начальство. И только капитан-артиллерист, с самого начала приглядывающийся к спокойно стоящему перед ними пополнению в новенькой и необмятой еще толком форме, внезапно посветлел лицом:

— Вспомнил, где я тебя видел! В прошлом году, вместе с товарищем Пономаренко на первой странице «Советской Белоруссии»! Э-э, кажется, ты на Чемпионате по пулевой стрельбе хорошо выступила… Это же ты?!

— Так точно, двухкратный золотой призер среди юниоров.

— О-о-о?!?

Начальственный допрос как-то разом сменил формат на дружескую беседу старших по званию с младшей, но определенно перспективной военфельдшерицей, и для начала ей скомандовали «Вольно». Затем усадили ужинать аккурат напротив генерала Зыгина, тут же принявшегося о чем-то расспрашивать девушку; вскоре она расстегнула ремешок своих «Командирских» и передала их ближайшему к ней старлею. Пока комендант Минского укрепрайона и вся его свита поочередно рассматривали гравировку на задней крышке советского хронометра, блондиночка наконец-то смогла спокойно дохлебать некогда горячий суп и переключится на рисовую кашу с мясной подливой — а закончив с ней, все так же спокойно вернула памятный подарок от товарища Ворошилова обратно на свое запястье. Потянувшийся на прием пищиличный состав медсанбата из-за соседних столов с любопытством поглядывал на молодую да раннюю фельдшерицу, игнорировавшую повышенное внимание так естественно, словно в ее детдоме обеды-ужины с генералами были самым обыкновенным делом. Хотя кое-кто из врачей усматривал в этом всего лишь отсутствие должного опыта, и банального понимания субординации: Морозова просто не успела еще осознать отличия военной службы от гражданской жизни, привыкнув к тому, что ей многое прощалось за ее… Хм, явную красоту. Собственно, это подтвердилось практически сразу же, когда практикантка свободно обратилась к генерал-майору с какой-то просьбой, и тот счел возможным отойти с ней в сторонку для тихого разговора. Правда, общение несколько подзатянулось: поначалу комендант укрепрайона просто слушал, потом начал что-то переспрашивать и уточнять, затем внимательно изучал содержимое какой-то книжечки, извлеченной беловолосой военфельдшерицей из нагрудного кармана гимнастерки. Задумался, после чего жестом подозвал к себе одного из адъютантов и о чем-то распорядился: когда старлей и его недавняя собеседница куда-то спешно укатили на бронеавтомобиле, генерал Зыгин сунул книжечку в карман и медленно пошел в сторону места для курения, вытащив из темно-синего галифе блеснувший серебром портсигар. Вслед за ним в курилку оперативно перебазировалась и его свита с примкнувшим к ней вскоре военврачом Тюленевым — который как раз успел к обсуждению его проблемной практикантки.

— … погляди, Сан Саныч: вот ее членская книжка ОСОАВИАХИМ, в которой черным по белому написано про Школу снайперской подготовки с отдельными зимними курсами! Смотрим дальше: минно-взрывное дело, радиодело, курсы медсестры, автодело. Вот у нее военная специальность «Автоматчик», и сразу же следом записано, внимание — «Пулеметчик»! Глянь, какая палитра: Дегтярева пехотный, «ДТ» и новейший ручной РПД; станковые «Ма́ксим» и «СГМ-40»! А вот и отметка об освоении Дегтярева-Шпагина крупнокалиберного, и КПВ. Это уже не развиздяйство, это вредительство в чистом виде! Какой к херам военфельдшер, когда я последние два месяца пулеметчиков-«крупняков» едва ли не поштучно по ДОТ-ам распределяю!? О, глянь-ка, она еще и в авиаклубе по-полной отучилась…

Взяв протянутую ему книжку, штабист-подполковник пробежался глазами по куче отметок и записей, и озадаченно потер намечающуюся на голове лысину, успешно маскируемую предельно короткой стрижкой.

— М-да, удивительное дело. Только ведь, Алексей Иваныч — возраст у нее не того…

— У нее возраст, а у меня приказ командующего ЗапОВО товарища Захарова, обеспечить надежную и устойчивую оборону в случае!.. Гхм, в ходе учений этого года. Месяц одним из малых пулеметных ДОТ-ов покомандует, а затем переведем обратно в медсанбат. Надеюсь, наша военная медицина как-нибудь обойдется до середины июля без этой практикантки?

Рассевшиеся на лавочках вокруг бочки с песком курильщики молча заухмылялись, включая и врача-организатора медико-санитарного батальона, поспешившего заверить:

— С трудом, но выдержим, товарищ генерал-майор.

Сняв и положив возле бедра фуражку, Зыгин достал влажноватый платок и обтер лицо и шею, мысленно проклиная необычно сильную даже для лета духоту.

— И в любом случае, Сан Саныч, надо вставить фитиля военкому, оформлявшему девчонку. Он что, ее членскую книжку ОСОАВИАХИМ не видел? Или личное дело поленился почитать? Морозова с отличием выпустилась из Минской школы снайперской подготовки, и звание мастера спорта по пулевой стрельбе взяла на всесоюзном, мать его, Чемпионате!.. Полевой устав РККА сорокового года наизусть шпарит — я поначалу не поверил даже! А этот долбак из комиссариата ей воинской учетной специальностью фельдшера прописал!?

Внезапно вспыхнув праведным гневом, генерал-майор так же быстро и остыл, поинтересовавшись у военврача второго ранга Тюленева, готов ли его медсанбат к начинающимся двадцать пятого июня большим учениям. Вопрос был отчасти риторическим, и если бы не провальные маневры в прошлом году, по итогам которых поменялся командующий Западного особого военного округа — врач-организатор наверняка бы отделался общими фразами. А так, пришлось подробно докладывать по каждому пункту неприятно-длинного опросника, который штабист достал из своей командирской сумки и принялся не менее обстоятельно заполнять. Причем подполковник время от времени подкидывал вопросики и от себя лично, и все такие… Каверзные и требующие развернутых подробных ответов. Лишь раз они прервались, разом подняв голову к закатному небу и прислушавшись к размеренно-неторопливой стрельбе километрах этак в трех-пяти от курилки — причем палили из чего-то среднего между обычным пехотным пулеметом и зенитной автоматической малокалиберной пушкой.

— ДШК?

— Больше похоже на Крупнокалиберный Владимирова…

Опросник еще не успели полностью заполнить, как к генералу прибежал боец-вестовой от радиста, дежурившего в его командно-штабном БТР, и доложил о прорезавшемся в радиоэфире старлее-адъютанте. Судя по энергичной походке Алексея Ивановича, результаты недавних квалификационных стрельб его интересовали достаточно сильно — впрочем, оно и неудивительно. Все присутствующие были в курсе того, как сильно комендант переживал за готовность своего Минско-Слуцкого укрепрайона к грядущим большим учениям.

— Ну что, Сан Саныч: подтвердила наша чемпионка свое мастерство! Семнадцать патронов на пристрелку, а потом уверенно поразила три мишени на рубеже тысячу двести и тысячу восемьсот метров. По-снайперски!.. Сегодня пусть у Тюленева военфельдшером переночует, а завтра под присягу, и оформляй ее в четыреста седьмой полк.

Укладывая в командирскую сумку заполненные и подписанные военврачом Тюленевым листы опросника, подполковник озадаченно потер отросшую за день щетину на подбородке.

— И куда ее? А главное, кем?..

— В ДОТ номер шестнадцать… Хотя нет, жирно им будет. Командиром пулеметного отделения в Восемнадцатый-бис: из него шоссе и железная дорога километра на три — как на ладони, и сам расположен очень хорошо. Кем? Гм-гм… Военфельдшер равен лейтенанту, но… Оформи младлеем. И сержанта опытного приставь.

— Сделаем, Алексей Иванович.

Неторопливо прогулявшись по расположению медсанбата со всем своим сопровождением, довольный Зыгин в итоге вернулся все в ту же курилку. Угостил всех из своего портсигара душистым табачком, с удовольствием откинулся на спинку лавочки и едва заметно улыбнулся, заметив лихо подкативший к пропускному пункту пыльный БА-40, из которого на утоптанную землю выбрался загулявший адъютант. Ну как выбрался: лихо спрыгнул, явно красуясь перед юной пулеметчицей, и галантно подал ей руку, помогая покинуть пропахшее маслом и горячим металлом нутро броневика.

— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить…

Выслушав старлея, комендат Укрепрайона обрадовал Морозову новым местом ее практики, похвалил за меткость и отпустил приводить себя в порядок — благо, вкусный дымок от березовых дров и груда свежесрезанных березовых веников возле пропарочно-автоклавной палатки прямо намекали на устроенную на ее «задворках» небольшую баньку. Выждав, пока фельдшерица отойдет подальше, а генерал начнет прощаться с врачом-организатором, дважды тезка Александры с подполковничъими петлицами негромко осведомился у торопливо хлюпающего остывшим чаем старлея:

— И как она тебе показалась?

— Ничего так комсомолочка, боевая. С виду спокойная как танк, но себя поставить умеет! Когда к казематному станку для КПВ примерялась — там же «крупняк» ножными педалями влево-вправо двигать надо, штатный пулеметчик начал шуточки с подковырочками отпускать. Так рявкнула на него, что весь расчет разом смирно встал!

— Значит, командный голос имеется?

— Не то слово! Себя поймал за тем, что складки на гимнастерке разглаживаю… Прямо генерал в юбке, не меньше!..

Оставив в покое адъютанта, штабист отошел на несколько шагов, достал записной блокнот и сделал несколько пометок для памяти — не самому же ему заниматься мелкой канцелярщиной с переводом этой Морозовой в сто восьмую дивизию. Против воли припомнил ладную фигурку молоденькой красавицы с яркими и необычными фиалковыми глазами, задумчиво похмыкал и отогнал мысль-предположение о возможных мотивах вроде бы крепкого семьянина и коммуниста Зыгина, проявившего странную настойчивость в… Гм-мда.

— Комсомолочка…

Изначально Особое техническое бюро по военным изобретениям специального назначения зародилось в Петрограде, на четвертом году от Великой Октябрьской Революции. Первые десять лет «младенчик» усердно рос и радовал своих «родителей» как занятными разработками и предложениями, так и отменным финансовым аппетитом — из-за которого первый руководитель Остехбюро товарищ Бекаури в тридцать седьмом году попал под подозрение, и чуть было не перешел в категорию «враг народа». Однако следствие все же разобралось в хитросплетиях запутанной отчетности Бюро, и его глава счастливо избежал высшей меры социальной защиты и прилагающейся к ней безымянной номерной могилки. Конечно, очень помогло и участие самого товарища Кирова, курировавшего дело Владимира Ивановича от Политбюро: он удивительно быстро и поразительно точно отделил действительно ценные разработки Особого технического бюро от откровенного шлака и прожектерства, выдав положительное заключение о работе Бекаури на его посту. Разумеется, сказалось и деятельное содействие последнего органам дознания, и его искреннее признание допущенных ошибок и промахов… Так или иначе, но его не просто освободили, но и восстановили на прежней должности. А саму организацию перевели в подчинение Кирову: и под чутким руководством Сергея Мироновича, практически распавшееся на самостоятельные отделы Остехбюро быстро возродилось, став краше прежнего. С весны тысяча девятьсот тридцать восьмого года основательно реорганизованная и очищеная от «непризнанных гениев» структура начала выдавать на-гора все новые и новые полезные изобретения, радуя, а порой и безмерно удивляя ответственных товарищей из Совета народных комиссаров. Причем разработки приходили в наркоматы не просто в виде эскизного проекта и невнятных пожеланий: нет, все заявки-предложения были с удивительной технической и технологической проработкой деталей, позволяющей сразу же начинать перестройку выбранного предприятия под валовый выпуск новой продукции — ну или заказывать буржуям строго конкретное оборудование и станки. Поначалу, конечно, основной поток разработок шел военным, но вскоре кое-что начало перепадать и хозяйственникам, а начиная с тридцать девятого года, основной вектор усилий Остехбюро вообще сместился на мирную экономику: Партия и Правительство взяли курс на повышение уровня жизни советских граждан, и специалисты Особого технического бюро тут же переключилось на работу по товарам народного потребления… Правда, его военная ориентированность никуда не делась, поэтому каждый новый продукт все равно имел двойное назначение. Вроде капрона, производство которого изначально налаживалось как бы исключительно ради выделки женских чулок и рыболовной лески и сетей: но потом это искусственное волокно «приспособили» на ткань и стропы грузовых парашютов и фильтры для бронетехники. Подумав, начали использовать и как корд для военных автомобильных покрышек-гусматиков, износостойкие подметки для армейских сапог, и еще в куче изделий, мест и военных производств…

Само собой, что такие стабильно-хорошие результаты Остехбюро вызвали целую череду аппаратных игрищ и аккуратных попыток подвинуть Кирова от такой «курицы, несущей золотые яйца» — ибо непрерывные успехи Сергея Мироновича на партийно-хозяйственной работе стали как-то уж чрезмерно выделять и возвышать его над другими товарищами из Политбюро. Пытались многие… Но именно что пытались: за спиной Кирова всегда просматривалась тень Вождя, и только авторитетнейший партиец Молотов незадолго до своей трагической гибели смог собрать небольшую коалицию и наконец-то продавить через Политбюро вопрос о переподчинении Особого технического бюро непосредственно себе, как Председателю Совета народных комиссаров. Жаль только, победой не успел насладиться: да и его соратники-наркомы получили внезапный, и оттого особенно болезненный «подарок» в виде назначения народного любимца Кирова на должность зампреда СНК, то есть фактически главного хозяйственника страны. Вот уж действительно, прав народ со своей поговоркой: «не рой яму другому, а то сам в нее попадешь»! Волна кадровых перестановок и новых назначений, сдвинув с места всего трех членов Правительства, покатилась сверху-вниз как небольшая лавина, вовлекая в себя все новые и новые «камешки», одним из которых был и недавний выпускник Артиллерийской академии РККА Яков Джугашвили. Поначалу кадровики начали оформлять свежеиспеченного лейтенанта в гаубичный полк четырнадцатой танковой дивизии, но потом дело странным образом застопорилось; почти три недели бюрократические шестеренки кадрового управления работали вхолостую, пока ближе к двадцатым числам июня его все же не распределили в номерное подразделение Особого технического бюро по военным изобретениям специального назначения. Адрес на предписании принадлежал ближнему Подмосковью, а конкретно — окраине бывшего подмосковного городка Кунцево, и легко добравшись до нужного места, лейтенант тут же опознал его по глухому бетонному забору с декоративными узорами на секциях четырехметровой высоты. На КПП краскома Джугашвили приняли как родного, всего за три часа оформили, поставили на довольствие, основательно заинструктировали и взяли полдюжины подписок о неразглашении всего, чего только можно и нельзя; зато разместили лейтенанта в таких шикарных условиях, что Яков поневоле насторожился и начал думать… Всякое. Отец до сего дня своим вниманием и протекцией его не баловал (и это еще мягко говоря), так что ближе к ночи голова тридцатичетырехлетнего артиллериста начала побаливать от интенсивной работы мыслительного аппарата, выдававшего и тут же отвергавшего одну гипотезу за другой. Так и задремал, напоминая со стороны закипающий чайник… Закономерно, что на следующее утро он проснулся с болезненной пульсацией в висках и тяжестью в затылке, вдобавок, в голове навязчиво крутилось сразу несколько странных идеек о Японии вообще, и японских военных моряках в частности. Отчего он, едва разлепив глаза и охнув от прострелившей темечко боли, тут же уселся за небольшую канцелярскую конторку, подгреб поближе принадлежности для письма и начал выплескивать на бумагу свои навязчивые идеи. Да так увлекся этим делом, что не заметил появление в комнате старинного отцовского друга!

— Как спалось?

Дернувшись и едва не пропоров руку перочиным ножиком, посредством которого поправлял грифель карандаша, лейтенант опознал в госте Очень большое начальство, и по вбитой за курсантское бытие привычке подскочил, дабы его поприветствовать — но тут же замялся, ибо из положенной к ношению военной формы на нем были только нательные кальсоны. Зато в голове как-то незаметно прояснилось, да и виски перестал сдавливать шипастый обруч болевых спазмов!

— Да ладно тебе, Яша, не тянись.

— Есть… То есть, хорошо, дядя Серго. Доброе утро! Скажите, это же вы?

Подернув штанины, гость грузновато уселся на свободный стул и легонько шевельнул бровями, выражая тем самым свое удивление:

— А что, у тебя есть какие-то сомнения в том, что я — это именно я? Ты давай, не стесняйся, приводи себя в порядок.

Посетив уборную и по-казарменному быстро натянув-разгладив форму, недавний выпускник АртАкадемии присел возле Кирова и торопливо конкретизировал свой недавний вопрос:

— Это вы распорядились, чтобы меня сюда расписали?

Дверь комнаты без какого-либо предварительного стука открыл официант в форме сержанта госбезопасности, доставивший поднос с двумя стаканами крепкого чая и солидной горкой бутербродов с «Докторской» колбасой — при виде которых лейтенантский живот тут же предательски забурчал.

— Ах, это? Распорядился, да.

Подвинув блюдо с нарезкой поближе к оголодавшему краскому, первый заместитель Председателя СНК поощрительно и весьма по-доброму улыбнулся Якову, которого знал… М-да, как быстро летит время? Ведь уже второй десяток лет минул с момента их первого знакомства.

— Дядя Серго, а можешь сказать, где сейчас Вася? Хочу ему письмо отправить, но мне никто не говорит, куда и в какую командировку его услали… Полгода уже!

Понимающе кивнув, Киров просветил энергично работающего челюстями лейтенанта:

— Твой брат на Дальнем Востоке служит, вторым пилотом.

— Как вторым?!?

— Осваивает новейший стратегический бомбардировшик Ту-4.

Осторожно глотнув горячего чая, артиллерист ухватился за новый бутерброд и искренне удивился:

— Он же на истребителе хотел летать?!

Все с той же доброй улыбкой фактический глава СНК пояснил:

— Тогда ему надо было меньше водку хлестать, и по бабам бегать. Пьяницам и дебоширам даже «Чайку» доверить невозможно, не говоря уже о новых «Яках» или «И-185».

— Понятно… А сестра где?

— Света? В пионерском лагере под Ташкентом.

Блюдо с нарезкой неумолимо пустело, и вскоре настал момент, когда сытый лейтенант Джугашвили откинулся на спинку стула и начал медленно прихлебывать оставшийся в стакане чай, попутно размышляя о том, надо ли интересоваться у дяди Серго сведениями о месте своей службы, или погодить и узнать все самому? Что же касается Кирова, то он, покосившись на исписанные карандашом листы писчей бумаги, нейтрально поинтересовался:

— Как спалось на новом месте?

— Спасибо, хорошо.

— Что снилось?

Видя, что его собеседник замялся, Сергей Миронович слегка надавил голосом:

— Вспоминай, это важно.

— Да… Вроде бы парень какой-то.

— Какой?

— Ну, такой… В старинной одежде. Я такую в Оружейной палате на манекенах видел — кажется, называется парча[40]. Еще запомнилось, что у него волосы были длинные, и такие… Как живое серебро. На голове тонкий золотой обруч с большим багровым камнем, и серые замшевые сапоги с загнутыми носками.

— А лицо?

Подумав, и даже простимулировав память усердным поглаживанием висков, Яков честно признался:

— Не запомнил. Мы с ним во сне вроде бы разговаривали… Хотя, скорее это он о чем-то спрашивал, а я отвечал.

— А как проснулся, сразу же потянуло к бумаге и карандашу?

— Эм… Да, точно так. Прямо как наваждение какое-то!

Придвинув к себе его творчество, Киров вчитался. По мере того, как один лист сменялся на другой, лицо старого партийца попеременно выражало удивление, озабоченность и наконец удовлетворение пополам с удовольствием.

— Перл-Харбор, значит? Нападение на Сингапур и Гонконг… Занятные новости.

— Новости?

На глазах Якова добрый дядюшка разом превратился в Большое Начальство: сложив его писанину во внутренний карман своего пиджака, он коротко распорядился:

— С этого дня для таких записей у тебя в комнате будет особая тетрадь с пронумерованными страницами. Если ВДРУГ тебя после сна потянет к сочинительству, пользоваться только ей, и сразу же отзваниваться мне. Понял?

— Так точно!

— Пойдем на улицу, подышим лесным воздухом — врачи говорят, для легких полезно.

Судя по тому, как уверенно передвигался по объекту Сергей Миронович (и пара прикрепленных охранников на небольшом отдалении), он довольно часто посещал конкретно это отделение Остехбюро: миновав несколько постов «официантов», они вышли в небольшой, но отменно ухоженный парк и неторопливо пошли по одной из дорожек.

— Слушай и запоминай, Яша. По всем официальным документам, на этом объекте занимаются работами по многоствольной реактивной артиллерии: проекты «Град» с калибром в сто двадцать два миллиметра, «Смерч» калибра триста миллиметров, ну и еще с десяток различных проектов. На самом деле многое уже разработано и понемногу воплощается в металле, так что где-то месяца через три сможешь поучаствовать и в войсковых испытаниях, и в боевых стрельбах.

Достав полупустую коробку «Казбека», Киров одарил спутника папиросиной, затем вытянул одну себе и продолжил:

— Далее. Негласно на территории объекта расположен один из центров дешифровки радиосообщений. Про немецкие шифровальные машинки «Энигма» слышал?

— В академии на занятиях рассказывали.

— Ну вот, читаем понемногу. И наконец, сердце этого объекта, подразделение Эс-тридцать семь. В нем обычно три-пять… Гм, сотрудников, несколько человек обслуживающего персонала, и начальник.

Вдохнув табачный дым, один из вождей Коммунистической партии неожиданно поинтересовался:

— Знаешь, что такое медиум?

Едва не запнувшись от удивления о вытарчивающий из земли бугристый корень, воспитанный в лучших традициях воинствующего атеизма советский краском не совсем уверенно предположил:

— Сорт сигарет? Или вина?

Издав короткий смешок, Киров согласно кивнул:

— Да, были такие папироски при царизме, для утонченных и богатых дамочек… Нет, Яша, я спрашивал про людей.

— Гм? Про шарлатанов, которые дурят народ тем, что якобы умеют слышать духов и призывать умерших?

— Именно. Скажи, тебе в сегодняшнем сне ничего странным не показалось?

Пожав плечами, лейтенант задумался, и спустя минуту неуверенно произнес:

— Он был очень четкий. Обычно забываешь все, что снилось, чуть ли не сразу после подъема, а я до сих пор все помню. Даже вышивку на одежде того парня из сна!..

— Да? И что там?

— Птица какая-то… Вроде падающего орла.

— Ну-ка, поподробней?!?

Выслушав, задав несколько уточняющих вопросов и даже заставив нарисовать «птичку» в своей записной книжке, Киров пару минут просто молчал, затем бухнул совсем уж неожиданное:

— Твой собеседник из сна вполне реален. В документах он проходит как «Странник».

Остановившись возле лавочки под молодой сосной, Киров затянулся напоследок папиросой, раздавил остатки тлеющего табака между крепкими пальцами и выкинул смятую гильзу в урну.

— Мы с ним… Сотрудничаем уже несколько лет, и за это время он передал в наше распоряжение множество ценных сведений, технологий, и…

Покрутив головой, Сергей Миронович ослабил удавку галстука на шее, и расстегнул пару пуговичек рубашки, с удовольствием набрав полную грудь пропитанного хвоей воздуха.

— Тот рывок вперед, Яша, который страна сделала за последние три года, случился именно благодаря «Страннику». Ты бы знал, сколько миллионов народных денег получилось сэкономить только на геологоразведке!.. Химия, металлургия, станкостроение, машиностроение… Это не просто сбереженные для народного хозяйства миллионы и миллиарды рублей, это иное будущее всей нашей Родины. Вернее не так: прямая и ровная дорога в счастливое будущее. Понимаешь, Яша?

Поглядев на растерянно кивающего собесдника, Киров досадливо вздохнул:

— Эх, да ни хрена ты не понимаешь… И я не понимаю, почему он выбрал именно тебя! Вот такие дела.

Пока Яков переваривал свалившиеся на него откровения, проходящие как минимум под грифами «Особо секретно!!!», Сергей Миронович размеренно дышал хвоей и о чем-то думал.

— М-да. Ты же в Электротехнической школе учился, вот и представь человеческий разум чем-то вроде радиоприемника: а там, где есть приемник, найдется и передатчик. В отделе, который ты возглавляешь с этого дня, есть несколько «приемников»-медиумов, на которые иногда приходят различные… Сведения стратегической важности. Твоей задачей будет общий контроль работы отдела, изъятие и оформление полученных материалов, с дальнейшей их передачей лично мне или напрямую Кобе. Для всех ты будешь ездить на доклады о результатах работы по новым артиллерийским системам, вторым слоем легенды будут отчеты из центра дешифровки…

Продолжив прогулку, совмещенную с инструктажем, минут через десять самый большой начальник в Остехбюро привел основательно загрузившегося начальника номерного отдела в небольшое трехэтажное здание, частично скрытое буйно разросшимися в палисаднике кустами шиповника. Вот тут на входе предъявить документы пришлось не только лейтенанту Джугашвили, но и члену Политбюро товарищу Кирову, оставившему снаружи своих прикрепленных. Миновав своеобразный «предбанник», оба гостя попали словно бы в небольшую гостиницу при каком-нибудь ведомственном санатории: светлые уютные интерьеры, новенькая мягкая мебель и вкусный запах из отдельной кухни, где на плите вовсю шкворчал и парил грядущий обед. На втором этаже Яков увидел троицу мужчин среднего возраста, расположившихся в небольшом зале под присмотром пожилой сиделки, и занимавшихся кто во что горазд. Один что-то увлеченно рисовал, другой задумчиво ковырялся в носу, третий просто уставился куда-то в стенку и мерно покачивался — заставляя подозревать во всей этой троице явных клиентов психиатрического стационара. Вот только зал, где они расположились, на палату для душевнобольных не походил от слова совсем. Пушистый ковер на полу, большой овальный стол, по центру которого стояла ваза со свежими цветами; возле одной из стен в полной готовности к работе стояли два иностранных чертежных кульмана, уже «заряженных» белоснежным ватманом. В другом углу желтела карельской березой большая конторка, с аккуратно разложенными на ней пачками писчей бумаги и альбомами для рисования…

— Они что, все того?

Расписывающийся в журнале посещений Киров согласно кивнул:

— Есть такое. Требования к «передатчикам» довольно специфические, так что пришлось подстраиваться под указания «Странника».

Представив довольно немногочисленным работникам отдела их нового начальника Якова Иосифовича, и распорядившись по всем вопросам теперь обращаться сразу к нему, Большое Начальство под роспись вручило связку ключей и печати просто начальству, и повело его в рабочий кабинет. Где с явным удовольствием плюхнулось на большой кожаный диван с высокой спинкой, позволив лейтенанту примерить свой зад к удобному креслу за письменным столом.

— Ну что, задавай уже свои вопросы. Вижу ведь, распирает.

Сразу уловив переход на неформальное общение, свежеиспеченный начотдела тут же поинтересовался:

— Дядя Серго, а этот ваш «передатчик», он вообще кто?

Едва заметно дернув щекой и потеряв часть своего привычного обаяния, Киров вздохнул и сложил руки на животе:

— Думаешь, он нам свою биографию на блюдечке с голубой каемочкой выложил? Не из нашего мира, это точно… Много знает о химии, металлургии много чем еще, прекрасно разбирается в политике и управлении страной, и очень не любит европейцев. Судя по условиям, на которых мы с ним сотрудничаем, он их вообще за людей не считает…

— Условия?

Вновь посмурнев лицом, Сергей Миронович расплывчато ответил:

— Только родительская любовь достается даром, Яша; за все остальное так или иначе, но приходится платить.

Настроение главного хозяйственника страны заметно испортилось, и формат общения вновь неуловимо изменился:

— Проживать будешь здесь же, в комнате по-соседству, и без приказа за ограду ни ногой! Осваивайся и входи в курс дел: в верхнем ящике твоего стола подробная должностная инструкция, внимательно ее прочитай и выпиши себе все номера телефонов для срочной связи и плановых отчетов. Будь готов к вызову на Ближнюю дачу к отцу — он наверняка захочет с тобой побеседовать и дополнительно проинструктировать.

Видя, как Киров встает с явным намерением покинуть отдел Эс-тридцать семь в частности, и объект Остехбюро в целом, Яков торопливо уточнил:

— А подписку о неразглашении насчет «Странника» давать не надо? Или позже?

Насмешливо хмыкнув, Киров развернулся обратно к новому хозяину кабинета и добродушно предложил:

— Знаешь, ты ради интереса попробуй как-нибудь рассказать о работе своего отдела той же охране, ну или кухарке.

— Эм?..

— Серьезно, попробуй. Только не забудь рассказать, что из этого выйдет. Да сиди ты, не провожай… На днях заеду. Все, работай!

После переезда в Ярославль, сироты детского дома номер четыре быстро осознали разницу между небольшой Свислочью и величественной Волгой: прежний детдом стоял среди жарких и временами душных минских кварталов, а новый отстроили на городской окраине, в окружении недавно высаженных яблоневых садов — и всего в полукилометре от берега поистине большой реки. Ее напоенное влагой и свежестью дыхание а заметно смягчало иссушающий жар июльского солнца, делая вполне комфортной жизнь в старинном русском городе. Да и волжские пляжи отличались в лучшую сторону. А уж какая на Волге была рыбалка!!! Опять же, красивые белые экскурсионные и прогулочные пароходы, легко скользящие по речной глади; подкопченые дымом трудяги-буксиры, тянущие за собой тяжело груженые баржи и обменивающиеся друг с другом энергичными гудками; размеренная суета рабочих-речпортовцев на городских пристанях, блеск рыбьей чешуи в плетеных корзинах уличных торговок… К слову, обилие последней заметно отразилось на питании детдомовцев: с одной стороны, им перестали давать противный рыбий жир, но с другой, теперь они видели эту самую рыбу во всем ее многообразии в своих тарелках едва ли не через день. Вареную и жареную, пареную и печеную, в виде котлет и разваристой ухи — отчего даже привычные каши из перловки и гороха заходили буквально на ура! Так же смягчала тяжесть подобного «речного» рациона регулярная выдача мелких яблок, а для особо привередливых гурманов с разрешения администрации детдома открылась возможность подзаработать трудовую копеечку. Ничего особо сложного или непосильного: к примеру, аккуратным младшекласникам поручали клеить бумажные пакеты и коробочки-упаковки из плотного картона, для различных лекарственных сборов и продукции нескольких ярославских предприятий Наркомпищепрома. Ответственных пионеров под предводительством дежурной воспитательницы отправляли в вылазки за город, где те заготавливали листья иван-чая, которого возле Ярославля имелись целые плантации — после ферментации и сушки добытое аккуратно прессовали в брикетики, которые частью сдавали государственной заготовительной конторе за денежку, а частью складировали в удивительно обширных подвалах детдома для собственного употребления.

Ну а сиротам старшего возраста, вообще были открыты все дороги для необременительных летних подработок: можно было самостоятельно заготавливать лекарственные травы или помогать колхозниками в их вечной битве за урожай. Для рукастых девиц были открыты курсы швей-мотористок при ярославской швейно-скобяной артели «Красная Искра», с которой у администрации детдома были давние и весьма хорошие отношения; крепкие телом подростки могли пойти на один из ярославских заводов разнорабочими, ну или вступить на летнее время в один из комсомольских озеленительных отрядов. Еще в далеком теперь тысяча девятьсот тридцать восьмом году Совнарком и ЦК ВКП (б) приняли совместное постановление «О плане полезащитных насаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР» — и вот, уже третий год подряд сознательная советская молодежь возвращалась с летних каникул дочерна загорелой и финансово состоятельной. Конечно, комсомольские отряды всего лишь помогали работникам специальных трестов, с весны и до поздней осени высаживающих будущие лесополосы, а зимой копающих неглубокие рыбные пруды: но даже такая сезонная подмога заметно продвигала выполнение того, что в народе потихоньку переименовали в «Сталинский план преобразования природы»…

Так или иначе, но приютские дети были заняты с утра и до позднего вечера, что, в свою очередь, позволяло административно-воспитательскому составу приюта номер четыре расслабиться больше обычного — так, словно у них вдруг случился второй оплачиваемый отпуск. Благо, в Ярославле были все условия для приятного отдыха: несколько общественных пляжей с лежаками, ежедневные танцевальные вечера и семь новых кинотеатров, в которых постоянно показывали какую-нибудь занятную комедию или цветной исторический фильм. В город из столицы регулярно заглядывал какой-нибудь гастролирующий по Волге театральный коллектив; имелся и собственный цирк, здание которого торжественно открыли всего четыре года назад. В общем, с досугом и отдыхом проблем не было. Удивительное дело, но старинный русский город внезапно очень понравился белорусским сиротам; впрочем, в юности все перемены воспринимаются легко — особенно если они к лучшему… Именно так считали две юные хорошенькие девушки в легких летних платьях, поджидавшие кого-то возле городского Главпочтамта, прячась от полуденного солнца в тени от большой афишной тумбы.

— Соледад, смотри: можно в пятнадцать-тридцать пойти на «Первопечатника Ивана Федорова», а потом мы спокойно успеем на ужин, и уже с него на вечерний сеанс «Свинарки и пастуха»!

Жгучая брюнеточка, задумчиво глядевшая в направлении бочки с разливным квасом, несколько раз моргнула и повернулась к русоволосой подруге, щеголявшей густым бронзовым загаром.

— Вечерний? К девятнадцати не успеем, а к девяти не отпустят.

Мимолетно нахмурившись, детдомовка Тимченко задумчиво покрутила серебряное колечко на руке, помедитировала на расписание сеансов сразу трех кинотеатров, и перешла к запасному плану:

— Если быстро закинем посылку в детдом, тогда успеем на «Таинственный остров», и сразу с него — на «Свинарку»! А на «Первопечатника» позже сходим. Как?!?

— Ну, не зна-аю, это же почти через весь город…

Пятнадцатилетней Марии-Соледад Родригез, как и любой приличной девушке, желалось всего и сразу: во-первых, попасть в кино на все три новых фильма. На втором месте стояла кружечка холодного и вкусного бочкового кваса. В-третьих, хотелось уже наконец узнать, что там за посылку прислала подруга. Кроме того, в мыслях крутилось намерение освежиться-искупаться в Волге и мелькнуло воспоминание о симпатичном мальчике, с которым они переглядывались позавчера на пляже…

— Здравствуйте, девочки!

При виде подошедшей к ним молодой мамочки с коляской брюнеточка и блондиночка отложили терзающие их муки выбора и дружным шепотом поздоровались со своей воспитательницей. Сделали они это по той причине, что наследник семьи Валеевых изволил недавно откушать материнского молока и теперь блаженно спал, изредка шевеля розовыми пальчиками.

— Маша, ты посиди на лавочке с Трошей, а мы с Анечкой сходим в почтамт.

Девушка с иссиня-черными волосами тут же ухватилась за ручку детской «кареты» и повлекла ее под раскидистую липу, даже не оглянувшись на воспитательницу и подругу. Минут через десять, когда те вышли обратно с посылочным ящиком, испаночка уже вовсю тетешкалась с проснувшимся Трофимом Петровичем, ублажая его взыскательный слух веселой каталонской песенкой — впрочем, материнский голос для него оказался куда как лучше и слаще. Под умильные «баю-баюшки-баю» Анечка вытянула из своей сумочки-рюкзачка чехольчик с инструментальным набором, и уже с его помощью аккуратно вскрыла почтовый ящик, оклеенный с нескольких сторон бумажными квитками. Педантично собрав и ссыпав в урну гнутые гвоздики, пшеничноволосая блонда поскребла бумажную квитанцию с проставленной датой прибытия в Ярославль:

— Еще восемнадцатого июня приехала, а сегодня уже двадцать второе!

Сдернув укрывающую содержимое ящика газетку, молоденькая девушка довольно констатировала:

— Я же говорила, что она свою одежду в детдом перешлет?!

Не отвечая, Соледад переправила обнаружившиеся под крышкой саржевые штаны и блузку далекой подруги в свою сумку — а вот завернутые в кусок ткани сандалии пришлось пихать уже в рюкзачок Анны. Кроме гражданской одежды, воспитанница Морозова прислала коробку шоколадных конфет «Монпансье», под которым обнаружилось небольшое письмо, зеленые военфельдшерские петлицы, небольшой холщевый мешочек…

— Сашины четки!?

И завернутые наособицу — три негатива и дюжина фотографических карточек Александры в новенькой военной форме.

— Ух ты-ы!!!

Письмо о первом дне начинающего военного медика в санбате читали коллективно, хихикая разноголосым трио от лаконичного описания армейского нижнего белья и прочих забавных моментов — периодически прерываясь на повторное разглядывание фотокарточек и ощупывание латунной змейки-на-чаше и двух рубиновых «кубарей» на новеньких военфельдшерских петлицах. Обсудив содержимое Сашиного письма (в котором, среди прочего, была просьба сохранить для нее четки) и фотокарточек, воспитанницы вернули «гражданку» подруги-практикантки обратно в ящичек, который вполне влез в багажное отделение детской коляски — и отправились к бочке с прохладительным напитком. Коварная Анечка начала уговаривать Татьяну Васильевну санкционировать им с Соледад вечерний поход в кино, испаночка молчаливо поддерживала и готовила монетки для продавщицы кваса, и в целом, жизнь была прекрасна!

У-у-у-у-у-у-у!!!

И тут внезапно по всему городу тревожно завыли сирены. К ним почти сразу же присоединился и проснувшийся Тимофейка, где-то недалеко залаяла собака… После третьей подряд серии гудков, на начавших скапливаться возле репродукторов городской системы оповещения опустилась тревожная тишина — которую через минуту заполнил знакомый всем гражданам СССР голос диктора Всесоюзного радио Левитана:

— Внимание! Внимание! Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!!! Передаем важное правительственное сообщение!!!

Толпа возле столбов с репродукторами все густела, из окон ближайших домов начали высовываться головы жителей и совслужащих.

— Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза!.. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков! Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!!!

На город вновь опустилась тишина. Ошеломленная, оглушающая, вызывающая страх и растерянность… Повсеместно видны были бледные лица и потерянные взгляды, но даже на их фоне молоденькая красивая брюнеточка выделялась поистине мертвенной белизной, раз за разом повторяя своей потерянно выглядящей подружке:

— Как же?.. Опять война… Зачем — война?!! Нет-нет, это неправда…

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству(сокращённо Осоавиахим, ОАХ) — советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годы, предшественник ДОСААФ.

Гото́в к труду́ и оборо́не СССР (ГТО, для школьников — «Будь готов к труду и обороне СССР») — всесоюзный физкультурный комплекс, служивший основой физкультурной подготовки в образовательных и профессиональных организациях.

По функционалу то же самое, что и пороховой гвоздезабивальный пистолет.

С весны 1938 года по осень 1939 года между СССР и Финляндией шли переговоры о изменении существовавшей тогда границы путём обмена территориями. Советский Союз хотел обезопасить Ленинград, отодвинув дальше границу, проходящую всего в 20 км от города, и предлагал в обмен в три раза большие территории в Карелии.

Выборгская резня — этническая чистка во время Гражданской войны в Финляндии, когда после взятия Выборга войсками генерала Густава Маннергейма в 1918 году были проведены аресты и массовые расстрелы русского гражданского населения и незначительного количества финских красногвардейцев. Самым молодым жертвам этнической чистки было 12–13 лет.

Гимнастерка с двумя накладными карманами с желтым ременным поясом, с комбинированным воротником (застегивается наглухо или носится открытым), бриджи из хлопчатобумажной ткани защитного цвета. Для женщин и девушек — юбка-брюки (широкие шаровары) из того же материала.

Вор, занимающийся квартирными кражами со взломом.

Отмычки.

Воркутлаг (другие названия Воркутинский исправительно-трудовой лагерь, Воркуто-Печорский ИТЛ, Воркутпечлаг, Воркутстрой) — один из крупнейших в системе Главного управления исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения (ГУЛАГ).

«Дальстро́й» — Главное Управление строительства Дальнего Севера НКВД СССР «Дальстрой» — («комбинат особого типа»), осуществлявший в 1930—1950-х годах освоение Колымского края силами заключенных, и вольнонаемных специалистов. Ледяным адом называли за то, что зимой там иногда минус 50–60 градусов.

Шевиот ткань — плотная материя, изготовленная саржевым плетением. В производстве используются шерстяные или смешанные волокна, в зависимости от этого из нее шьют верхнюю одежду, строгие стильные костюмы, военную и школьную форму.

Ли́га На́ций — международная организация, основанная после ПМВ в 1919–1920 годах, прообраз ООН. Цели Лиги Наций включали в себя: разоружение, предотвращение военных действий, обеспечение коллективной безопасности, урегулирование споров между странами путём дипломатических переговоров, а также улучшение качества жизни на планете. Прекратила своё существование в 1946 году.

Кригсмарине — официальное наименование военно-морских сил нацистской Германии.

Операция «Катапульта» — общее название серии британских операций по захвату и уничтожению кораблей французского флота в английских и колониальных портах Франции в ходе Второй мировой войны.

Флаг Великобритании.

Шнифер — вор, специализирующийся на силовом вскрытии сейфов. В отличие от медвежатника, шниферы открывают сейфы путём взлома.

Агрегат — шприц для иньекций наркотиков.

Петля-удавка (уголовный жаргон).

Аристократ — вор-карманник высокой квалификации (уголовный жаргон).

Комите́т бедноты (комбе́д) — орган Советской власти в сельской местности в годы «военного коммунизма». В его задачи входил «розыск» излишков продовольствия, скрытых местными крестьянами от советской власти, так же комбеды должны были перераспределять реквизированное продовольствие, скот и сельскохозяйственные орудия среди селян.

Ридикю́ль — небольшая женская сумочка с коротким ремешком, носилась на руке и заменяла карманы.

Несессе́р — специальный контейнер (сумка, барсетка, кошелёк, шкатулка, футляр и пр.) для мелких предметов. Используется для хранения принадлежностей гигиены, косметики, маникюра, шитья, рукоделия и т. п.

Нижний Новгород.

Статья 58 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года и часть ее пунктов в редакции 1926 года и более поздних — устанавливали ответственность за контрреволюционную деятельность. В обиходе именовались «58‑я статья».

Контрреволюционная деятельность. Хуже было только КРТД — контрреволюционная троцкисткая деятельность, осужденных с такими пометками в личных делах ставили только на самые тяжелые и опасные работы, где они быстро загибались.

До революции этим словом обозначали вора-карманника высокой квалификации, который «работал» в основном в высшем свете.

То есть осужденные особым совещанием при НКВД СССР (созданным в 1934 году). В приговоре фигурировала не статья уголовного кодекса, а аббревиатура, обозначавшая преступление, которое инкриминировалось обвиняемому. Например, АСА (антисоветская агитация), АСВЗ (антисоветский военный заговор), ЖВН (жена врага народа), ЖИР (жена изменника родине), КРА (контрреволюционная агитация), КРТД (контрреволюционная троцкистская деятельность) и т. д.

Предшественником курчатовского Института Атомной энергии была Лаборатория № 2 АН СССР, основной задачей которой являлось создание ядерного оружия.

Пятилетние планы развития народного хозяйства СССР или «пятилетки» — экономические планы (т. н. пятилетки), предполагавшие быстрое развитие экономики Советского Союза. Разрабатывались централизованно в общенациональном масштабе специально созданным государственным органом (Госплан СССР).

«Линия Сталина» — оборонительная линия в СССР, система узловых оборонительных сооружений на границе СССР (до 1939 года), состоявшая из укрепрайонов (УР) от Карельского перешейка до берегов Чёрного моря. Строительство было начато в 1928 году, и несмотря на то, что укрепления «Линии Сталина» в 1941 году уже не отвечали требованиям обороны от тяжёлой артиллерии, они сыграли свою роль в срыве наступления по плану «Барбаросса».

Маши́нно-тра́кторная ста́нция (МТС) — государственное сельскохозяйственное предприятие в СССР, обеспечивавшее техническую и организационную помощь крупным производителям агропромышленного комплекса. Повсеместно создаваемые в годы коллективизации, МТС играли значительную роль в организации и укреплении колхозов, осуществляя обслуживание и ремонт тракторов, комбайнов и других предоставляемых на условиях аренды машин.

И-153 «Чайка» — предвоенный советский поршневой манёвренный истребитель-биплан (сдвоенные крылья), дальнейшая модификация легкого истребителя И-15 «Чато».

И-16 «истребитель шестнадцатый» (в просторечии — «Ишак», «Ишачок») — советский одномоторный моноплан 1930-х годов авиаконструктора Николая Поликарпова, основный истребитель ВВС РККА с 1936. Первый в мире поточно производимый истребитель-моноплан с убирающимся в полёте шасси, имел преимущественно деревянную конструкцию, фанерную и полотняную обшивку.

Ру́сский обще-во́инский сою́з (РОВС) — русская воинская организация Белой эмиграции, объединяла военные организации и воинские союзы во всех странах Русского Зарубежья. После Гражданской и до Второй мировой войны РОВС был самой массовой организацией русской эмиграции.

Стри́нгер — продольный элемент силового набора летательного аппарата.

Второй отдел Главного штаба Войска Польского, или «Двуйка» — польская военная разведка в 1918–1939 годах. Отдел разведки при этом называли «офензива», а контрразведки — «дефензива».

Сигура́нца — тайная полиция в королевстве Румыния, существовавшая с 1921 по 1944 годы.

Кетгу́т — саморассасывающийся хирургический шовный материал, который изготовляют из очищенной соединительной ткани, полученной либо из серозного слоя кишечника крупного рогатого скота, либо из подслизистой оболочки кишечника овец.

Хирургический инструмент для удаления пуль из тканей тела.

Комбидресс во многом напоминает закрытый купальник. Его основное предназначение — это замена обычного комплекта белья.

То есть ее уже кто-то носил.

Красивая (татарский язык).

Тяжёлая дорогая ткань из шёлка с узором, выполненным металлическими нитями с золотом, серебром или их сплавами с другими металлами. На Руси парча использовалась для шитья царской и придворной одежды, а так же церковных облачений начиная с одиннадцатого века и по сей день (для церковных одежд).