Маленький городок на берегу Волги отличался тихим и добродушным нравом жителей. Редко его будоражили новости о найденном расчленённом трупе или ушедшем в отрыв насильнике, да и задерживались на устах сплетниц ненадолго.

Основанный ещё при Петре Первом, к 1965 году город едва насчитывал полторы сотни тысяч жителей, ютившихся в маленьких квартирках или домах без удобств. Население разрастаться не торопилось, каждый второй из юной поросли, окончив школу, стремился в столицу или хотя бы в областной центр. Дерзким, пытливым делать здесь было нечего. Казалось, что город беспросветно накрыла дымка провинциального безразличия и однообразия. Картины, будто в старой шарманке, крутились по кругу, но не менялись.

Зимой взрослые горожане перемещались по улицам перебежками, скользя по обледенелым дорожкам, кутались в воротники пальто, спешили быстрее из дома на работу да с работы домой, только детей было не напугать холодом и снегом. С торчащими из-под тёплых шапок намокшими от пота и застывшими сосульками чёлками, с раскрасневшимися щеками, они шумно играли в снежки, дворовый хоккей, катались на санках и коньках, строили крепости из снега. А под Новый год полусонных пап будила серьёзная задача – достать ёлку.

Весна больше запоминалась слякотью, грязью и огромными лужами. Осень – грустными лицами школьников, обречённо бредущих по утрам в школу. Ну, а лето – это особая пора для города.

Огороды, сады, палисадники, посадка, поливка, прополка, уборка урожая. И река… Она везде, в какой бы части города ты ни жил, дойти до Волги всегда можно было пешком. И плавать в своё удовольствие в прохладной бодрящей воде. Любимое дело горожан. Шум, гам, и даже если только что утопленника выловили, этого никто и не заметит. Ну лежит он, накрытый полотенцем, а возле него грустно стоит и смотрит вдаль дежурная медсестра в ожидании бригады труповозки, и ждать она может так часами, а утопленник будет загорать под палящим солнцем, посетители же пляжа от такой картины не изменят своим планам, привыкшие. Или дело в той самой дымке?

Мужчины города делились на шибко хозяйственных, почти Кулибиных, у которых всё в руках спорилось, и алкашей. Особой кастой и среди первых, и среди вторых выделялись рыбаки. Подталкиваемые неведомой силой, они вставали в свой единственный выходной до рассвета и при любой температуре воздуха, а она в течение года колебалась от жары под сорок градусов до мороза под тридцать, ехали на речку за заветным уловом, остановить их могли только ливень, метель или инфаркт. Женщины же городка, независимо от того, насколько им повезло в семейной жизни, вынужденно были мастерицами на все руки, заботливыми хозяюшками с уставшими лицами, обречённо плывущими по течению.

На дворе стояла очаровательная августовская пора, когда жара отступила до следующего года уже окончательно, а до осени ещё несколько теплых деньков. Время астр и хризантем. Неприхотливые, они не требовали особой заботы, а радовали глаз пышным цветом долгое время, до самых холодов, особо стойкие – и до снега. Совсем как провинциальные девушки. Из чего придётся они шили платья, подсматривая картинки в журналах, делали замысловатые причёски, красили ногти красным лаком, а губы алой помадой, на ресницы наносили слипающуюся угольную тушь. Вырастая сами по себе в дворовой среде, однажды девушки превращались из сорванцов с ободранными коленками, ни в чём не уступавших мальчишкам, в манерно двигающихся красавиц. И как это случалось? Только парни и удивлялись, не успевали глазом моргнуть, а Машка из соседнего дома больше не играет с ними в казаки-разбойники, тут и им приходило на ум призадуматься и взглянуть в зеркало, а не надо ли штаны без дыр надеть и причесаться. Наступал период флирта, настоящий август, томный, тёплый, волнующий. Что впереди? Холода, непогода? Будет ли у тебя уютное гнёздышко и плечо, на которое можно голову положить, и тонкая талия, что так приятно обнимать?

Алевтина была из тех редких красавиц, на которых негласно, за их спиной, «добрые» подруги и соседи вешали ярлык «шлындра», хотя повода она не подавала, а всё дело было в её завидной красоте. Большие серо-зелёные глаза сияли под дугами густых бровей. Прямоугольное лицо с острыми углами нижней челюсти, прямой нос, припухлые чувственные губы, тонкая лебединая шея, высокий лоб и густые тёмно-русые волосы. Девушка обладала точёным, гибким телом, достойным резца скульптора. Таких красавиц не любили в женской среде. Один взгляд чего стоил, мог свести любого парня с ума, да и мужчину постарше не пощадил бы. Знакомить со своими кавалерами подруги её опасались, было в ней что-то неуловимо роковое, будто не будет у юноши выбора, лишь взглянет, погибнет, как от пения Сирены. Бабки на скамейке у подъезда зло перешёптывались, завидя ни в чём не повинную девушку. Будь бы их воля, сожгли бы на костре за «ведьмин взгляд».

Но Алевтина ни о чём таком и не догадывалась, жила припеваючи. После преждевременной смерти папы вдвоём с мамой они поселились в новенькой хрущёвке, которую совсем недавно получили за снос своего старенького домика. Мама переезду была очень рада, боялась без мужа не справиться с частным хозяйством, а нового супруга искать не собиралась, а тут такая удача – их участок понадобился железной дороге.

– Никаких больше огородов, – говорила Галина Фёдоровна Раевская, так звали маму Алевтины. – Много ли нам надо? Хоть руки отдохнут. Да на море в кой-то веки съезжу.

Работала она учительницей немецкого языка в школе. И была педагогом до мозга костей, так что дочь свою держала в строгости, непрерывно поучала и наставляла, до тошноты, девушка испытывала перед матерью благоговейный страх, слушалась во всём, тайком тяготясь и мечтая уйти в свободное плавание.

Вот и случай представился. Звали его Александр, и был он курсантом лётного училища. Паренёк не блистал такой же яркой внешностью, как его невеста, но был симпатичным голубоглазым блондином, спортсменом, вертолётчиком, героем её романа. Любовь у них была настоящая, чистая, красивая, о которой только и мечталось любой девушке. Это добавляло ещё одну каплю ненависти и зависти в и так уже почти переполненную чашу впечатлений для подруг и соседей.

– И вот подвезёт же шлындрам всяким! Этакого парня отхватила!

– Вот поглядишь, Степановна, будет гулять от него, знаю я таких шалашовок. Это она покамест не пронюхала, а во вкус войдёт, потянет. Мужики на неё как осы на мёд липнут, не устоит.

– И не говори, зазря парень пропадёт. И хватило ума ему брать такую распутницу в невесты.

– С чего ж она распутница? – Откуда ни возьмись находилась защитница. – И не видал её никто за этим. Ну красивая, и чаго? Сразу шалашовка?

– Ты будто жизнь не прожила, Клавдия. Душа добрая, под носом ничё не чуешь, а мы насквозь видим. Взгляд-то, погляди, у неё шальной.

Ещё годик, до следующего лета, и они, Александр и Алевтина, уедут в далёкую Болгарию на целых пять лет, куда по распределению отправляли жениха после окончания училища. Но дату свадьбы они уже назначили, в сентябре, не дожидаясь выпуска.

Сколько дней живёт человек на белом свете? Около тридцати тысяч? Разве ж всё упомнишь. Но это двадцать первое августа Алевтина Раевская вынуждена была запомнить навсегда.

– Мамочка, я на танцы, – крикнула из своей комнаты девушка, застёгивая пуговицы на лёгком игривом платье, едва прикрывавшем половину упругого бедра.

– Какие танцы, доченька?! Без Саши нельзя. Что ты хочешь, чтобы он о тебе плохо подумал?! – Мать бросила свои дела на кухне и, вытерев руки передником, встала решительно в дверях.

– Ну, мама, там будет играть Димкина группа, я обещала быть, и девочки сейчас за мной зайдут. Я же не одна, там все наши будут.

– А Саша?

– Что Саша?! Я не собираюсь ни с кем из парней танцевать, только с девчонками, послушаю, что поют, и пойду пораньше. Он-то как узнает, а и узнает, что такого? – оправдывалась и возмущалась девушка, поправляя причёску и макияж.

– А вырядилась как! Ой, Алевтина, наживёшь на свою голову неприятностей, – укоризненно мотала головой мать.

– Мама, ну что ты каркаешь! Я и раньше, и до Саши на танцы ходила. И что? Я местных парней не знаю, а они меня? Чужаков там не бывает, да и девочки меня потом проводят до дома. Мамуль, – она ластилась, обнимая мать, хотя знала, что та отпустит её только потому, что подружки за ней зайдут, позориться перед ними, что она какая-то ханжа, Галина Фёдоровна не собиралась, на то девушка и рассчитывала.

Жених Алевтины уехал на выходные помочь матери в деревне с уборкой урожая. Дело благородное, самое то для любящего сына, невесту с собой не позвал, не хотел, чтобы руки марала. Сашка хоть и был деревенским пареньком, но стремился к городской жизни, жена ему была нужна не для огорода.

– Вон, уж и хвост накрутила! – судачили соседки на лавочке вслед проскакавшей мимо компании смеющихся девушек. – На танцульки, и чего-то без жениха, когда свадьба на носу. Видала, Клавдия?

В Доме культуры танцы проходили регулярно, каждые выходные, чтобы молодёжь без цели по улицам не слонялась, а знакомилась для продолжения трудового советского рода в атмосфере лёгкой непринуждённости, за моральной стороной вопроса строго следило ответственное лицо. Но времена-то какие! Оттепель! Свобода! Молодёжная группа под управлением знаменитого Димки, одноклассника Алевтины, играла самые модные мелодии. Как тут устоять перед зажигательным твистом?! Для проформы потоптавшись на месте и отвесив парочку отказов, девушка, позабыв своё обещание, увлеклась общей атмосферой и приняла-таки приглашение на танец от незнакомца.

– Проездом, в гостях у тети, – пояснял молодой человек, увлекая девушку за талию. – Не думал, что такую красоту здесь можно встретить. А ты чего одна?

– У меня жених есть, если что, – гордо отвечала Алевтина.

– Где же он? – лукаво уточнял партнёр.

– По делу отъехал.

– А ты сразу на танцы, – понимающе закачал он головой.

– Да ну тебя! Димка, что поёт, мой дворовый приятель, его пришли с девчонками послушать. А будешь вопросы задавать, танцуй с другими. Понял?

– Понял, – улыбнулся он и протанцевал с ней весь вечер. Алевтине он показался удобным партнёром, поскольку не местный, скоро уедет, да и в танце был хорош.

Девушка любила танцевать, и как не любить, с таким-то телом и грацией, а вот Сашка, жених, не очень это одобрял, серьёзный был товарищ, за что снискал нешуточное уважение Галины Фёдоровны. И хоть познакомились они, как водится, на танцах, ходил он туда неохотно, считая занятие это слишком легкомысленным и распутным. Так что Алевтине было чем сегодня рисковать, но как же удержать бурный нрав двадцатилетней девушки.

– А ты учишься или работаешь? – интересовался её партнёр по танцам, а девушка и имя-то ему липовое назвала, ещё выкладывать всю подноготную.

– Опять с вопросами лезешь? – угрожающе отвечала она, и паренёк отставал, не желая терять такую партнёршу.

Какое там пораньше?! Алевтина спохватилась, когда уж и подруги все по домам разбрелись.

– Давай провожу, поздно. Приставать не буду, понял уже, что жених есть. Ты даже имени моего не спросила. Но всё же одной опасно идти, – паренёк будто и вправду искренне переживал за девушку.

– Нет, тут недалеко, не впервой. Прощай, – гордо махнула рукой Алевтина и побежала по тёмной улочке, оставив его глядеть ей вслед, а скрывшись из вида, перешла на шаг, запыхавшись. Утомилась танцевать.

Девушке стоило бы побеспокоиться о том, что скажет мама на такое позднее возвращение, но она не стала, а всё потому, что совсем скоро у неё свадьба, а после про танцы придётся позабыть. Можно немного и потерпеть занудное ворчание. Алевтина напевала себе под нос засевший в голове модный мотивчик и шла не спеша привычной дорогой, опустевшей в такой поздний час. Каблучки стучали по асфальту, и подпевали сверчки, девушка кинула мечтательный взгляд на звёздное небо и улыбнулась, но в тот же миг задохнулась от испуга. Две сильных, казавшихся огромными звериными лапами, руки схватили её хрупкое тело сзади, зажав рот, и потащили в кусты. Алевтина мычала и пыталась освободиться, пока не почувствовала на горле холодное лезвие ножа.

– Будешь кричать или вырываться, захочешь на меня посмотреть, вмиг перережу глотку. Поняла? – прохрипел ей на ухо не терпящий возражений мужской голос. От него сильно несло чесноком, будто он специально наелся его, чтобы перебить другие запахи. – Больно ладная, – держа одну руку с ножом у горла девушки, похотливо прошептал он и принялся другой рукой гладить её оцепеневшее от страха тело. – Не рыпайся, а то знаешь, как из горла кровь с хрипом хлыстать начнёт, я видал, уж не одну порезал. Ничего тебе не будет, отпущу, ежели будешь покладистой, – тут он резко ударил её под колени, и девушка упала на четвереньки.

Алевтина слышала о промышлявшем в городе маньяке, что насилует и убивает девушек, но никогда бы не подумала, что эта история может быть и про неё. Девушка впала в ступор, а изнутри её била мелкая дрожь, горло, кожу на котором слегка порезало впившееся лезвие ножа, издавало беззвучные рыдания, а из глаз катились крупными каплями слёзы.

– Другую приметил, да страшненькая она, но мне без разницы, – возбуждённо шептал насильник на ухо жертве, противно дыша чесноком, – а тут ты, одна домой пошла, такая краля ладная. Видать, именины у меня сегодня, – он нервно задышал, издавая мерзкие стоны.

В густых зарослях кустов ждать помощи было неоткуда, закричать или оказать сопротивление Алевтина не могла, чувствуя, что одно неверное движение – и хрупкое девичье горло не выдержит натиска лезвия, с которого уже стекали капли крови, она зажмурилась и мысленно звала от отчаяния маму. Боль и унижение заставляли слёзы литься потоком, нахлынула тошнота, девушка с трудом давила в себе рвотный позыв, нож всё плотнее прижимался к горлу, находившийся в исступлении насильник терял за ним контроль. В один момент ей совсем стало нечем дышать, и она уже хотела, чтобы он зарезал её, осквернённую. Но насильник, сделав своё мерзкое дело, внезапно ударил её в висок так, что Алевтина потеряла сознание.

Девушка очнулась оттого, что кто-то лизал ей лицо. С отвращением она резко отпрянула в испуге, оказалось, что это собака. Лохматая псина виляла хвостом и смотрела добрым взглядом. Вмиг вспомнив всё, что с ней произошло, Алевтина зарыдала, ощупывая своё тело. Её колотило, схватилась за голову – та болела, на горле – неглубокий порез, но самое страшное было гораздо ниже, по ногам стекала вязкая жижа, девушку вырвало прямо на платье, добавив к её униженному образу последний штрих. Зло пнув собаку ногой, она поплелась домой, не переставая всхлипывать, теперь уже беззвучно, чтобы не услышали соседи.

Галина Фёдоровна, открывая дочери дверь, собиралась накинуться на неё с упрёками, но в ужасе зажала рот рукой, отстранилась к стене и в полуобмороке осела на пол от представшей перед её глазами картины.

Алевтина справедливо рассчитывала на сочувствие и жалость, а получила от матери лишь порицание. Она стояла в душе и беспощадно драла свою кожу мочалкой, пытаясь стереть воспоминания о прикосновении мерзких рук, а Галина Фёдоровна всё не унималась, сыпала в лицо дочери обвинения.

– И надо было тебе переться на эти танцы! И без Саши! Как теперь это от него скрыть?!

– Я не собираюсь ничего скрывать, а завтра пойду в милицию заявление писать, – уже спокойным голосом отвечала ей дочь, кутаясь в полотенце.

– С ума сошла! И думать забудь! Никакой милиции. Это же позор какой! И там будешь всё это рассказывать?! Да Саша бросит тебя сразу, как только узнает! А соседи?! Ты хочешь, чтобы пальцем тыкали, клеймо навесили? Думаешь, сочувствовать тебе будут? Нет уж, дорогая моя, никто не пожалеет, все скажут, что так и надо было.

– Мама, как ты можешь так говорить?! – Алевтина в слезах убежала в свою комнату, хлопнув дверью.

– И не хлопай так. – Галина Фёдоровна вошла, чтобы бинт на порезанное горло наложить. – Сядь, перевязать надо, а то ещё заразу занесёшь. Завтра Саша приедет, я скажу, что ты срочно к больной тётке уехала в другой город, скоро вернёшься. А ты сиди тихо и не высовывайся. Слушай, что мать говорит, мать ведь плохого не посоветует. Да и жизнь я прожила, знаю, о чём говорю. – Она погладила дочь по волосам в мимолётном приступе сочувствия. – Ты спи, отдыхай. И не вздумай из комнаты выходить.

Тёплой августовской ночью Алевтине было холодно под одеялом, она закрыла окно, чтобы не слышать предрассветное пение птиц, в её голове больше не звучал навязчивый модный мотивчик, лишь хриплый шёпот: «Не рыпайся!» Спать она не могла, укрывшись с головой, то плакала, вытирая лицо пододеяльником, то её охватывала неистовая ненависть и девушка рисовала в воображении планы мести. Она найдёт маньяка, оглушит и станет отрезать от него по кусочку, а начнёт с того самого. Потом Алевтина вспоминала, что у неё же есть жених, военный, защитник. Неужели же он не захочет поквитаться с насильником, осквернившим его законную невесту, почти жену, через месяц у них свадьба. Вся эта мешанина кружилась в голове девушки каруселью, не давая ей забыться сном, только когда зашумели молочницы, она провалилась в глубокую тёмную бездну уставшего сознания.

Саша должен был приехать вечером на пятичасовой электричке, и Алевтина ждала его, высматривала, сидя у окна. Грудь девушки вздымалась от переполнявших чувств. Она была уверена, что, как только поведает жениху свою историю, они вместе пустятся на поиски насильника. Она обещала матери не выходить из комнаты, но это был обман, она выйдет, и обязательно, ей нечего скрывать, Алевтина считала себя жертвой, и ей не в чем было себя винить. Зачем же лгать о таких серьёзных вещах перед свадьбой? Всё равно он узнает, что она больше не девственница. И вот молодой человек показался на дорожке с большим букетом пышных хризантем в руке, девушка отпрянула от окна, задыхаясь от волнения.

– А, Саша, здравствуй! – приторно-радостно приветствовала юношу мать.

– Добрый вечер, Галина Фёдоровна. Вот вам с Алей букет от мамы, с её цветника. Можно? – Девушка слышала через дверь, как жених порывался пройти к ней в комнату, и никак не могла решиться выйти навстречу.

– Ой, знаешь, сынок, она срочно уехала к тёте Дуне, только через неделю вернётся, не раньше.

– Аля не говорила, что собирается. Что-то случилось?

– Да, там, – она начала невнятно объяснять, но дочь прервала её.

– Не надо, мама. Саша, проходи, я в комнате, – крикнула девушка, а Галина Фёдоровна обречённо схватилась за голову.

Юноша в недоумении посмотрел на женщину, опустившую стыдливо глаза, и, насторожившись, прошёл вглубь квартиры. Дверь в комнату девушки была открыта, он шагнул за порог и прикрыл её за собой, чтобы уединиться с невестой, но застыл на месте, вместо того чтобы радостно заключить любимую в объятия.

– Что с тобой, Аля? Что произошло? – Большой синяк сползал со лба на скулу девушки, шея замотана бинтом, а глаза заплаканы. Молодой человек помедлил несколько секунд и сделал всё-таки шаг навстречу, коснувшись ладонью её щеки. – Что это, Аля? – повторил он вопрос, на который она не торопилась отвечать. – Ну-ну, – девушка начала плакать, не сдержавшись, и он прижал её к своей груди. – Успокойся и расскажи.

– Да, это сложно, сейчас. – Алевтина слегка отстранилась и стала распутывать бинт на шее, ей хотелось показать ему порез во всё горло, чтобы он понял, как туго ей пришлось. – Вчера вечером, – начала она дрожащим голосом, – на меня напал насильник. Он держал нож у моего горла и обещал зарезать, я ничего не могла сделать. Понимаешь? – Ей вдруг стало так стыдно, девушка покраснела и начала оправдываться.

– Он изнасиловал тебя? – Саша спросил это с каким-то презрительным выражением на лице. Алевтина только утвердительно покачала головой. – И никого не было вокруг? Было так поздно? Как это случилось? – Её возмутило, что его ещё интересуют детали.

– Я была на танцах и поздно возвращалась одна, – с вызовом ответила девушка.

– Аля, но зачем ты пошла на танцы?! Как ты могла?!

– Что?! Ты обвиняешь меня?! – Она не верила своим ушам. Где праведный гнев в сторону маньяка, проделавшего с ней такое? Где сочувствие?

– Мы же договаривались, что ты без меня никуда не пойдёшь, – возмущался юноша. – Ты сама знаешь, как мужчины на тебя смотрят, а ты ещё и юбку короткую, наверное, нацепила да улыбалась направо и налево. С кем ты там танцевала?

– Саша, что ты говоришь?! Меня изнасиловали, приставив нож к горлу! Посмотри, как глубоко он вошёл? Ты представляешь вообще, что я пережила?! А ты спрашиваешь меня, с кем я танцевала? Опомнись!

– Я не умаляю вины насильника, но он промышляет по городу в темноте, как раз рассчитывая на таких бесшабашных девушек, как ты. Порядочные в это время по домам сидят.

– Невероятно! – истерически смеялась Алевтина. – А если бы я шла поздно с работы и меня бы изнасиловали, что тогда? Ты бы проявил сочувствие? Не стал бы меня обвинять, что я шалава подзаборная? Я же твоя невеста! Ты не желаешь отомстить за меня?!

Девушка сверлила молодого человека гневным взглядом, всё ещё ожидая, что он заключит её в объятия и поведёт себя как настоящий мужчина, защитник, но он только сделал шаг назад, отстранившись от неё как от прокажённой.

– Для меня брак – это святое, один раз и на всю жизнь. Мне нужна невинная, чистая девушка, чтобы понимала меня, мои запросы и уважала их. Я полюбил тебя за красоту, но это, видимо, было неправильно. Это важно для меня, чтобы моя невеста не была тронута другим, тем более непонятно кем, осквернителем, маньяком, – он презрительно поморщился. – Нет, я так не смогу. Прости, но я не хочу жениться на тебе после такого.

Саша резко повернулся к двери и, пролетев мимо остолбеневшей Галины Фёдоровны, ушёл прочь. Алевтина упала на кровать, издавая пугающее смешение звуков истерического смеха и рыдания. Мать боялась вымолвить хоть слово, тихо сидела на стуле, как застывшая статуя.

– Степановна, ты ж у нас из третьего подъезда. Не слыхала, чего это Алевтинкин жених на Нинку, что у вас на втором этаже живёт, резко переключился? – не уставали судачить соседки на лавочке.

– И правильно сделал, – отозвалась Степановна. – Нинка пусть и не такая красавица, зато добрая душа и руки золотые. Вовремя паренёк одумался, что всякие вертихвостки ему не по зубам.

– Да, молодец парень, сообразил. А то намучился бы с ней по жизни своей военной скитальческой. Нинка надёжная, крепкий тыл для мужика, а Алевтинка – сплошные фантазии.

Одно лишь благородство проявил Саша в этой истории, никому не рассказал об изнасиловании своей невесты, но, думается, что не честь девушки была тому причиной, а его собственная.

Перестала улыбаться Алевтина, бродила хмурая, вся в своих мыслях. А завидев своего жениха с новой пассией, исходила гневом, написала заявление в профком, чтобы выделили ей комнату в общежитии, дабы больше не показываться в проклятом дворе. Кстати, окончив в этом году железнодорожный техникум, она работала кассиром на станции. Сначала давать комнату не хотели, но пришлось, когда через месяц оказалось, что Алевтина беременна. Заполучив справку для профкома, девушка решительно вознамерилась избавиться от ненавистного плода, но совершила очередную ошибку, поделившись новостью с матерью. А та в слёзы, угрозы, запреты и убеждения ударилась.

– Это же и твой ребенок тоже! Как можно его убивать?! – Галина Фёдоровна, как педагог, была женщиной высоконравственной и детолюбивой. – А потом, знаешь, как бывает, сделает женщина аборт, а после захочет родить, да не беременеет и так бездетной и остаётся.

– Мама, о чём ты?! – орала на неё Алевтина. – Это отродье насильника, мрази, вонючего животного! Я его ненавижу!

– Доченька, милая, это ты сейчас так говоришь, а как увидишь его, маленького беспомощного крошку, сразу полюбишь. И ты же знаешь, что дети не в ответе за родителей, – твердила она популярный в Стране Советов лозунг.

Они долго и страстно спорили на эту тему, и побеждала зрелая мудрость. Хотя девушка всё-таки предприняла попытку избавиться от «зародыша», как она его называла. Была у неё всё знающая новоявленная подруга по работе, они обсуждали с ней варианты.

– Нет, Алевтина, стучать по животу нельзя, это я тебе точно говорю. Одна моя знакомая случайно об угол стола ударилась, так сама чуть не померла от кровопотери. А его внутри убить, так резать будут, чтобы достать, шрам знаешь какой останется, только мужиков пугать. Вот я спрошу у сестры, она в аптеке работает, тут надо лекарство, чтобы выкидыш вызвать.

И достала, сердобольная, но не помогло. Правда, в больницу от него Алевтина всё же попала, а там спасли и её, и малыша, а опытная акушерка просекла, что дело нечисто.

– Слышь, милая, ты это брось, – внушала она неопытной девушке. – Себя только попортишь. Смирись, выноси да роди. А вредить ребёнку будешь, так урода на свою шею повесишь. Не дело это!

Алевтина и сама перепугалась, как трясти её после лекарства начало, давление зашкалило, чуть голова не треснула. Смирилась, даже заботиться о питании стала, уж больно урода рожать не хотелось, ведь мать не даст в детдом сдать «зародыша».

Девушка получила комнату в общежитии и встала в очередь на отдельную квартиру, мать свою жилплощадь обменяла на другой район города, чтобы закрыть тему пересудов раз и навсегда, а Сашке – бог судья, время всё расставит по своим местам. Насильник по городу промышлять не перестал, но только самые смелые девушки шли в милицию писать на него заявление, или их находили бездыханными, с перерезанным горлом. Каждый раз, слыша о таком случае, Алевтина сжималась в комок и стискивала зубы, а вспоминая, что в её утробе сидит отродье маньяка, блевала.

Родила легко, в середине мая, чуял ребёнок, что злить мамку не стоит, и выпал из утробы, как ярмарочная куколка. Но оказался он мальчиком, и в его облике не читалось ничего от Раевских. А это был окончательный приговор. Материнской любви малыш мог не ждать. Казалось, что он это понимал. Другие младенцы заходились требовательным криком, а этот ничего не требовал, так, слабо просил, мол, ну, может быть, ты смилостивишься надо мной, мамочка? А, нет, ну ладно, я тебя понимаю. Младенец тянул маленькие ручонки, ожидая ответного объятия, чмокал губами и языком в поисках сиськи, но вместо маминого молока получал баланду из детской смеси, Алевтина наотрез отказалась кормить его грудью, она физически не могла вынести прикосновений губ мальчика к своим соскам и на руки брала его только в случае крайней необходимости. А ещё шептала ребёнку в лицо, когда никто не видел и не слышал: «Ненавижу тебя, Зародыш! Гнида!»

Но мальчик всё терпел и относился к матери с пониманием, смотрел таким внимательным взглядом и понапрасну не кричал из чувства самосохранения. Как все живые существа, он хотел любви и тянулся ко всему, от чего она исходила. Таким редким источником была его бабушка Галина Фёдоровна, она же и назвала его в честь своего дедушки, а отчество дала по мужу. Вот и появился на свет Марк Борисович Раевский.

Маленький Марк отличался поразительной жизнеспособностью, другой на его месте давно бы погиб за недоглядом такой «заботливой» мамы, какая была у него. К тому же мальчик обладал пытливым умом. Большинство детей рождаются на свет уже с каким-то своим мнением, которое они криками и капризами постоянно отстаивают. Но Марк никакого мнения при рождении не имел, а потому внимательно слушал, смотрел, изучал окружающий мир и приспосабливался. И вот такие выводы мальчик сделал к восьми годам своей жизни.

Мамы – довольно странные существа. Они красивые, умеют одеваться и делать причёску, ходят на невероятно неудобных каблуках, на людях добрые, улыбаются и мило разговаривают друг с другом, с другими людьми, не мамами, и детьми, гладят малышей по головке, дарят подарки, дают леденец. Но лишь стоит им остаться наедине со своими чадами, как эти добрые женщины превращаются в ужасно злых ведьм. И дело не только в маме Марка, он украдкой подсматривал и не раз видел, как и другие мамаши зло шипели на своих отпрысков, когда никто их не видел, ругали и злились, давали тумаков, а дети часто при этом плакали.

Бабушки – добрые, потому что морщинистые, но и они превращаются в злых брюзжащих старух для своих уже взрослых детей. Бабушка Марка всегда была с ним ласкова: и при посторонних, и наедине, а вот маму, которая ей приходилась дочерью, она не любила и всегда ругала, поэтому мама старалась реже с ней встречаться.

Папа – загадочный тип, мама говорила, что об этой мрази спрашивать не надо, а бабушка только грустно вздыхала и отвечала, что он очень далеко. Не у всех детей были папы, но у большинства, и Марку хотелось бы такого иметь, жаль, что он куда-то уехал. Чужие папы ему нравились больше, чем мамы, они не кричали и не шипели на ребятишек.

Ясли и детский сад – это такое место, куда сплавляют детей, мешающих взрослым жить. Там они «варятся в собственном соку», как сказала одна из мамаш. В детском саду есть воспитательницы, и они тоже чьи-то мамы, только ещё страшнее.

В поликлинику лучше не попадать, какая-нибудь тётя в белом халате обязательно сделает больно.

Школа – интересная штука, занимательная, там много разных детей, которых мальчик любил изучать, сравнивать между собой, наблюдать за их поступками. В пользе школы Марк убедился сразу, как только туда попал, его научили читать, а он так об этом мечтал, листая свою любимую книжку с красивыми картинками и пытаясь по ним понять сюжет. И вот теперь он во всех подробностях знал захватывающую историю Робинзона Крузо.

Марк тихо сидел в своей комнате, в шалаше из одеял и подушек, листая заветную книжку, подсвечивая фонариком. К маме пришёл мужчина, а это значило, что выходить из комнаты и обозначать своё присутствие никак нельзя, даже по нужде, пока гость не покинет квартиру.

Мужчина – это такой человек, принимая которого мама заливисто смеялась и говорила чужим ласковым голосом, она обнимала его и даже целовала, а после они шли в мамину комнату и оттуда раздавались странные звуки: скрип кровати, стоны, иногда даже крики. Но мальчик хорошо знал, что интересоваться нельзя, а то получишь таких затрещин, что век помнить будешь.

Первым любовником Алевтины был заместитель начальника станции, солидный мужчина средних лет, женатый, любитель красивых сотрудниц и дорогого коньяку. Последний его и погубил, но прежде чем произошло это трагическое событие, он успел подсобить своей любовнице с должностью старшего кассира и получением отдельной двухкомнатной квартиры.

За ним последовал капитан дорожной милиции, Алевтина так и осталась неравнодушной к мужчинам в форме, и Сашку за это только и полюбила. На нормальные семейные отношения она не рассчитывала, но и одинокой быть не хотела, меняла любовников одного на другого, кровь бурлила в молодом теле, а красота работала безотказно.

Не будь Марк таким понятливым ребёнком, Алевтина забила бы его до смерти, так и не изменив к нему своего отношения, материнские чувства молчали, особенно в свете того, что замуж ей не светило. Ласковых слов у неё для мальчика тоже не находилось, разве что только на людях, где она хотела казаться примерной мамочкой. Марк с рождения привык к двойной манере поведения мамы и считал это нормой, другой жизни он просто не знал.

Алевтина слегка притормозила с унижениями, только когда однажды в детском саду на вопрос какой-то женщины: «Как тебя зовут, мальчик?» – Марк уверенно ответил, что зовут его Зародыш и Гнида.

– Ой, он у меня такой шутник! – махая руками, смеялась мама на округлившиеся глаза любопытной тёти. – Признаться, я его ещё не учила, но завтра он обязательно сможет о себе всё рассказать, он у меня способный. – Вернее, система воспитания Алевтины была безотказной, правда, благодаря ей мальчик приобрёл стойкую боязнь женщин и боли. Эти две фобии ему пришлось пронести через всю свою жизнь.

Дни рождения Марка были достойным отдельного упоминания фарсом. Галина Фёдоровна старательно их устраивала под презрительным взглядом дочери, бабушка считала своим долгом показать малышу, что они все его любят и рады тому, что он появился на свет именно в этот радостный день. Как по волшебству преображалась Алевтина в милую женщину, гостеприимную хозяйку и любящую мать, стоило только первому гостю из немногочисленных родственников и знакомых переступить порог, только Марк знал, что будет после того, как все разойдутся, а мама изрядно выпьет вон из той бутылки. Главным было вовремя спрятаться в таком месте, где она его не сможет достать, и сидеть очень тихо.

Когда же приходилось бывать в гостях, мама всегда его красиво наряжала и предавалась общему веселью, в то время как Марк не мог проглотить ни одного куска пусть даже самого вкуснейшего угощения, сидел с полной тарелкой и глупо отвечал на вопросы, что не голоден. А среди детей чувствовал себя белой вороной, они были слишком шумными для него, молчуна и тихони.

– Марк всё больше книжки любит. Читает взахлёб, только подкидывай одну за другой, в библиотеку научился ходить. Он у меня самостоятельный, – хвасталась мама.

– Учёный будет, – тянули её друзья и родственники, – видно, что серьёзный парень.

– Далеко пойдёт, – многозначительно качали они головами.

Да уж, книги Марка только и спасали.

При всех этих обстоятельствах он часто слышал слово «любовь», и оно отождествлялось у него с чем-то мерзким и лживым. Но гнева, ненависти, обиды или зависти в ту пору ещё не было в его глазах, только страх, иногда. В душе Марка жил добрый и милый ребёнок, живо познающий и пытающийся понять этот странный мир. Но вскоре он стал подростком, и взгляд его изменился.

Обладая широким кругозором и способностью слышать и видеть то, на что другие дети не обращали внимания, Марк однажды сделал для себя открытие, что его отношения с матерью противоестественны. Он был поражён в самое сердце, впервые почувствовав боль в груди оттого, что есть иная любовь, добрая, красивая, и другие женщины именно такую питают к своим детям.

Ему было двенадцать, когда одним летом в пионерском лагере, куда мама обычно отправляла его на весь сезон, он сдружился с одногодкой Петей. Марку трудно было общаться с другими школьниками из-за разности восприятия и увлечений, но этот мальчик был очень на него похож. Петя любил читать и играть в шахматы, они были для него настоящей страстью, и он занимался ими профессионально, участвуя в турнирах. С них-то дружба и началась. Марка заинтересовала эта спокойная интеллектуальная игра, и он стал посещать шахматный кружок в лагере.

Оказалось, что с Петей можно было разговаривать, и обычно молчаливый мальчик этому был настолько рад, что умолкали они, только когда спали или сидели за партией в шахматы. Каникулы закончились, а дружба нет. Мальчики учились в разных школах, но продолжили встречаться по вечерам и выходным. Мама Марка никогда не интересовалась его жизнью, и если его не было дома, её это вовсе не беспокоило, потому он часто зависал допоздна дома у Пети, а там глядел во все глаза и слушал во все уши и удивлялся тому, как живёт обычная советская семья.

Мама и папа приятеля приходили с работы всегда в одно и то же время, радостно обнимали сына и спрашивали, как прошёл его день и чем это они, мальчишки, сейчас заняты. Потом был вкусный ужин, к столу приглашали и Марка, но он поначалу отказывался из-за своей проблемы – не мог есть в гостях, но мама Пети и слышать ничего не хотела, при этом она не ругалась, а умело находила нужные слова, и мальчик всегда соглашался.

Оставалось подозрение, что и эта женщина умеет превращаться в злую ведьму, как только Марк покидает квартиру, но он задавал осторожные вопросы Пете и понял, что никакого превращения нет, его мама всегда такая добрая, участливая, любящая. И вот тогда мальчик впервые испытал новое чувство – зависть. О, это оказалось настоящей мукой. Куда-то вмиг исчезло ощущение искренней дружбы, Марк чувствовал, что уже не может быть с приятелем на равных, часто раздражался на него и старался реже бывать в его квартире. А однажды, когда они встретились у кинотеатра, чтобы посмотреть новый фильм, Петя пришёл в красивом новом свитере.

– Смотри, это мама мне связала. Правда классный?! – восторженно сообщил мальчик.

Марк не разделил его радости, это был уже перебор. Со словами: «Да иди ты к чёрту!» – он сильно толкнул приятеля так, что тот плюхнулся в лужу, и пошёл прочь. Больше они никогда не встречались.

Снова Марк замкнулся в себе, он понял, что правильно делал, сторонясь сближаться с ровесниками, его внутренний голос знал, что это принесёт ему только боль, теперь он это отчётливо понимал и уже сознательно избегал близких контактов, но при этом он надел маску высокомерия. Все эти счастливые обладатели добрых и любящих мам вдруг стали для него сродни лилипутам, он же мнил себя Гулливером.

Что же до его отношения к своей матери? Оно изменилось. Обычным делом было для Марка терпеть побои и оскорбления за любую мелочь. В очередной раз, когда Алевтина вскинула руку для удара, её ожидала неожиданность, подросток вырос достаточно сильным, чтобы дать ей отпор. Женщина удивилась, когда её рука так и зависла над головой мальчика, остановленная его захватом. Для женщины это был шок.

– А, подросло Отродье! – протянула она, зло вырвав руку. – Мразь!

И это всё?! Это всё, что мать могла сказать ему, своему сыну?! За что?! Почему?! Он убежал в комнату, обливаясь совсем не по-мужски горькими слезами, а у неё ничего не шевельнулось в груди. Зато у Марка клокотало. Вот они, пришли в полной мере, обида и злость. Его взгляд в сторону матери изменился, а поведение стало более смелым и раскованным. Он больше не сидел тихо в своей комнате, когда она принимала очередного любовника, а после отпускал злые усмешки в её адрес. Алевтина была в бешенстве.

Последний год сын с матерью прожили во взаимной вражде. Марк подключился к этой злой игре, используя те средства, которые имел в арсенале. Это было противно его натуре, но он был не в силах сдержать свою подростковую ярость, она постоянно требовала выхода, и Алевтина получила то, чего так долго добивалась.

Сегодня был тот самый день, который Марк никогда не любил, его день рождения, четырнадцать лет прошло с тех пор, как он появился на свет. Обычно бабушка была организатором праздничного ужина, в этот раз она была в отъезде по неотложному делу, но пропустить праздник внука никак не могла и должна была приехать после обеда. Мама обещала ей, что сама всё устроит, в чём мальчик сильно сомневался, тем более что позавчера она жёстко поссорилась со своим очередным любовником и уже два дня пила, плакала и не выходила из комнаты, взяв на работе отгулы. Рано утром Марк тихо ускользнул в школу.

«Может, для кого-то это и праздник, но не для меня, – думал он, шагая по обсыпанной весенней роскошью аллее, и предавался мечтам о том, как он уедет в другой город, подальше отсюда, окончив школу, и больше никогда не вернётся. – Там я начну свою жизнь с чистого листа, вычеркну из памяти мать и всё, что с ней связано, забуду навсегда её лицо и имя, буду говорить, что семья моя умерла», – и он сочинял одну за другой трагические истории её гибели, чтобы, не теряясь, рассказывать их в будущем.

День прошёл как обычно, в школе Марк не страдал от непонимания одноклассников, тут ему повезло, и в классе его никто не трогал, не задирал, все давно смирились с тем, что он не от мира сего и держится особняком. Педагоги мальчика любили, он хорошо учился, даже больше на «отлично», в этом была его отдушина и смысл существования. Девочек он сторонился, уж его-то точно не обманешь их красотой, его мама была очень красива, а они на него заглядывались. Мальчик был недурён собой, чуть выше среднего роста, голубоглазый, широкоскулый, с греческим профилем. Одноклассницы перешёптывались, гадая, почему он к ним так равнодушен.

Последний на сегодня звонок Марк воспринял как приговор, надо было идти домой, а там пьяная мама наверняка ругается с приехавшей бабушкой. Он бы и не пошёл, пошатался бы ещё где-нибудь по улицам, сходил бы в кино, но баба Галя будет ждать его прихода, а обижать её он не хотел.

Марк бесшумно открыл дверь, ещё на лестнице была слышна перебранка, и, прислонившись к косяку, прислушался к разговору на повышенных тонах.

– Не смей жаловаться мне на сына! – отчитывала маму бабушка. – Ты же сама этого добивалась. Как ты его воспитывала?! Думаешь, если я не видела, то не знаю, что ты травила его всё детство? Маленький был – терпел, а теперь он подрос. Чего ты хотела?!

– Ты не понимаешь, это наследственность. Как его отец был маньяком, насильником и убийцей, так и он таким станет. Вот увидишь!

– С такой-то матерью?! Конечно!

– Это ты виновата, ты во всём виновата! – Алевтина плакала и кричала на мать. – Зачем ты заставила меня родить это отродье?! Зачем я только слушала тебя?! Ты во всём виновата! И ему, и мне было бы лучше, чтобы его не было. Не могу я его любить и никогда не могла, он противен мне.

– Он ребёнок, хороший мальчик, он не отвечает за отца. Ты накрутила из ничего и сама виновата, что так к нему относишься.

– Из ничего?! Тебя там не было, – в бешенстве зашипела на неё дочь. – Это не тебе, мама, приставили нож к горлу, не тебя насиловали! Как тебе понять, что я чувствую?! Так вот знай, что каждый раз, глядя Марку в лицо, я слышу в своей голове хриплый голос насильника и вспоминаю всё, что он со мной сделал. Сын не отвечает за отца?! Ещё как отвечает! Иди спроси у Марка, отвечает ли он за отца, который о нём даже не знает и которому он также не нужен. Я ненавижу его и мщу ему, как сыну маньяка, из-за него я потеряла жениха и возможность иметь нормальную семью.

– Ты сама виновата! Зачем не послушалась и пошла на танцы?! – упорно стояла на своей версии Галина Фёдоровна.

– Не смей! – кричала на неё дочь. – Ты меня никогда не любила, раз не можешь понять, какой ужас и унижение я пережила, когда маньяк насиловал меня с ножом у горла, с которого капала кровь, и мне нечем было дышать, мне было больно, страшно, стыдно, меня рвало от омерзения. А потом я должна была потерять всё, на что рассчитывала, вынашивать мерзкий зародыш, и вот он четырнадцать лет напоминает мне каждый день, каждый час о том, кто он и откуда взялся. Да, я не люблю его! А почему я должна его любить?! В его жилах течёт кровь маньяка, уничтожившего во мне всё доброе. Откуда мне взять эту любовь?! И ты всё это время попрекаешь меня танцами! Разве можно равнять девичью беспечность и зверство? Я выжила только потому, что не рыпалась, как он хотел. А сколько девушек находили с перерезанным горлом?! Я так думаю, тебе было бы приятнее, чтоб я сдохла, может, тогда бы ты поняла, что эта мразь со мной сотворила.

Марк больше не в силах был это слушать. Бледный как снег, он тихо вышел за дверь и, держась рукой за стену, побрёл вверх по лестнице, ему хотелось спрятаться, уединиться, и он, сам не понимая, куда идёт, вышел на крышу через чердак. Мальчика колотило нервной дрожью, он сел, прислонившись к трубе, обхватив колени руками.

У подростка очень тонкая психика, всегда на грани, обострённые ощущения, преувеличенные впечатления. Как легко сбить его с толку, как он раним. Достаточно одного слова. А тут вся правда, жестокая и беспощадная, вылилась на нежную неокрепшую душу ребёнка.

– Мама, – шептал он в исступлении, – мама, прости меня, я же не знал. Ты права, не стоило меня рожать, ты должна была меня убить. Я на твоей стороне, знай, мама. Я думал, что ты просто злая женщина, а ты так пострадала, я не должен был появляться на свет и портить тебе жизнь. Ты стала такой из-за меня, из-за того человека, которого и отцом назвать нельзя.

Марк почувствовал отвращение к самому себе, такое же, какое испытывала к нему мать, и гнев на бабушку за то, что она не понимала свою дочь.

– Мерзкий зародыш, – бормотал, обливаясь слезами, мальчик, – отродье маньяка, гнида, ты такой и есть. Тебя не должно было быть на этой земле. – Марку было больно оттого, что один его вид причинял матери столько страданий, и он верил ей, что и сам он такой же, как его отец-насильник. Он чувствовал, что больше никогда не сможет смотреть ей в глаза. – Я избавлю тебя от страданий, – решительно сказал он и бросился к краю крыши, но, взглянув вниз, затормозил. – Слишком низко, я могу разбиться не насмерть, а лишь остаться инвалидом, а это будет ещё хуже. – Марк окинул взглядом соседние дома, присмотрел самый высокий и побежал вниз по лестнице с целью попасть на нужную крышу.

Вбежав, запыхавшись от волнения, в подъезд, он помчался по лестнице на шестой этаж, но чердак оказался запертым и проникнуть на крышу было невозможно. Стукнув кулаком в стену с досады, Марк бросился во второй подъезд, но история повторилась, лишь в четвёртом ему удалось добраться до цели, но к тому времени он оказался таким вымотанным от всей этой беготни, что повалился без сил на крыше. Не надо было останавливаться, а прыгать с разбега вниз, но это он понял позже. Запал прошёл, его сменили оцепенение, усталость и болезненное безразличие.

Воспалённое сознание Марка не выдержало нагрузки, и он уснул, а когда открыл глаза, перед ним предстало звёздное небо во всей своей красе.

«Не может быть, чтобы и моё существование не имело смысла, – подумал он. – Каждый человек для чего-то создан. А что, если именно для зла, как тот маньяк? А я? Для чего я? Нет, я не знаю, – он сел. – От этого можно сойти с ума».

Домой мальчик пришёл за полночь, в комнате мамы не горел свет, а его портфель так и остался стоять в коридоре. Они не могли его не заметить и не догадаться, что он был здесь и что-то мог услышать. Снова перевернулось сознание с ног на голову, Марк не удержался от обиженного взгляда на закрытую мамину дверь, будто закрытое сердце, но он решил больше не выпускать в её сторону зло.

«Скорее бы уехать отсюда, – думал он, лёжа в кровати. – Тогда я буду свободен, начну с чистого листа». Но ждать надо было ещё целых три года.

Совсем скоро у Алевтины появился новый мужчина, Марк больше не мешал ей в её любовных делах, а когда мог, уходил из дома. Старался с ней меньше пересекаться в квартире. Все дела он обсуждал всегда только с бабушкой, она покупала ему одежду и решала его детские проблемы, для которых требовалось участие взрослого. Заметила ли мама, что он изменился по отношению к ней, мальчик не знал, бить его она уже не решалась, место злобных прозвищ и едких фраз заняло хмурое молчание и безразличие. Так и прошёл ещё один год, теперь уже в атмосфере мёртвой тишины.

И вдруг снова, как издевательство! Бабушка решила, что у мальчика юбилей. Как же, целых пятнадцать вымученных лет! Следует устроить праздник. И снова гости, угощения, подарки и лавина лицемерия, которая накрыла Марка с головой, и он захлебнулся. Он смотрел широко раскрытыми глазами на улыбающееся перед гостями лицо матери, а из её уст вылетали ласковые слова и, словно яд, проникали в его кровь. Она закипела. В разгар веселья он закрылся в ванной комнате с твёрдым намерением перерезать себе вены.

Марк прикрыл глаза, сидя на бортике, и представил, как мама войдёт сюда через выломанную дверь, а он закрылся на щеколду, и наконец искренне улыбнётся его бездыханному телу, лежащему в луже крови. Но будет играть роль убитой горем перед другими людьми, а оставшись одна, с облегчением вздохнёт, растянется на диване, закинув ногу на ногу, а руки положив под голову, и посмеётся.

Так явно он увидел эту картину и, открыв глаза, резко полоснул по запястью опасной бритвой. Но почти ничего не произошло. Наверное, он недостаточно приложил силу, лезвие чуть надрезало кожу, не задев вену. Но Марк задрожал и от этого, ведь боль была его фобией. Он почувствовал, как сам себе противен, не имея душевной силы сделать надрез второй раз, глубже, сильнее.

– Как же я жалок! – прошептал он и вздрогнул от стука в дверь.

– Марк, ты там скоро? – одному из гостей понадобилось.

– Да, сейчас, – крикнул он и лихорадочно стал заметать следы своей такой неумелой попытки самоубийства.

Намерение покончить с собой у подростка возникало внезапно, именно в день рождения и в следующие два года, но быстро проходило от понимания, что осуществить желаемое не так-то просто. Марк часто прокручивал в голове сценарии своей добровольной смерти, и это доставляло ему наслаждение, придавало смысла его существованию, но на деле всё было иначе. Подойдя к железнодорожной платформе, он в страхе шарахался, заранее чувствуя своим телом, как тяжёлые колёса ломают его кости и рвут плоть. Это была следующая попытка, через год, и она оказалась ещё более жалкой, чем предыдущая. Ещё через год – ток, удар током. Что может быть проще? Не смог.

– Ты жалкое чудовище, ты трус! – Марк ругал сам себя за безволие.

Что же до искренности побуждений? Не было ли это позёрством и фарсом? Нет. Мальчик мучился горячим желанием уйти из жизни, и оно было искренним, но что-то сидящее глубоко внутри всегда этому мешало, что-то вроде животного инстинкта самосохранения или банальной трусости. И подходя к железной дороге, и вставляя оголённый провод в розетку, Марк имел очень одержимый вид, но в последний, решающий момент угасал и сам себя ненавидел за это, ведь уровень его отчаяния и ненависти к самому себе был достаточно высок для такого шага. Так почему же он не мог?

– Слабак! – Мальчик ненавидел себя ещё больше. – Вот бы кто тебя убил ненароком, у самого кишка тонка.

Наступил заветный, так ожидаемый Марком, год окончания школы. Конечно, никакой выпускной с его весельем не имели для него никакого значения, сердце клокотало в груди от предвкушения отъезда и новой, совершенно новой жизни, где не будет этой злобы, обид, зависти. Бабушка обещала помогать ему материально, пока он не встанет на ноги, но он решил, что сделает это как можно быстрее, чтобы окончательно порвать все нити, связывающие его со своей семьёй. Забыть её, будто и не было.

Взвалив на себя собранные заботливой рукой бабы Гали пожитки, Марк стоял в дверях, чувствуя, что в последний раз видит мать, и с трудом сдерживал слёзы, так уж совсем не к месту рвущиеся наружу. С чего вдруг? Но мама помогла справиться с эмоциями, одарив его таким взглядом, в котором явственно читалось: «Не вздумай возвращаться!»

– Ключи оставил? – сухо спросила она.

Ничего не ответив, он вылетел из квартиры и почти побежал, насколько позволял большой рюкзак, прочь. Сердце мальчика было разбито вдребезги.

Всего четыре часа на электричке до областного города, а будто пересёк океан. Марк должен был сдать вступительные экзамены в политехнический институт и на время сдачи остановился у родственника, с которым договорилась бабушка. Он не очень был этому рад, но готов потерпеть, ведь после поступления ему полагалось место в общежитии. Вопрос: «Поступит или нет?» – перед ним не стоял. Должен был и готовился к этому тщательно, чтобы вышло без осечки. Назад пути у него не было.

На улицах города правило жаркое лето, и в этом было своё преимущество, Марк появлялся в доме родственников, только чтобы переночевать, всё остальное время проводя в зелёных парках с книжкой в руках, штудируя вновь и вновь экзаменационные предметы. Какой-то дальний дядя со своей женой и двумя разнополыми детьми вновь подтвердили ему то, что нормальные семьи существуют, что родители должны и хотят любить своих детей, но больше он думать об этом не желал. Выкинуть мать из своей памяти – вот была его задача, а ещё мальчик решил, что сам семью создавать не станет. Ему были противны женщины в том смысле, в каком они должны были именно сейчас особенно его интересовать, и детей он не мог позволить себе иметь, ведь он отродье маньяка, а значит, и они тоже. Семья, в которой ему пришлось жить целый месяц, сильно била по его психике.

Как же Марк был рад увидеть свою фамилию в списке поступивших, а через некоторое время ступить на порог общежития с рюкзаком за спиной и горящими глазами. Вот она – новая жизнь, где нет ни мам, ни бабушек, никого из этих мерзких взрослых, только шумная, весёлая молодёжь. Юноша с надеждой вздохнул полной грудью.

Боязни, что он не вольётся в студенческую среду, у Марка не было, он «варился в собственном соку» с самых ранних яслей, к тому же имел врождённую тягу к психоанализу. Предпочитая молчать и наблюдать за сверстниками, он хорошо изучил их психотипы и модели поведения.

Всё очень просто, и какая бы ни была цель организации коллектива, типажи подбирались удивительным образом по стандартному принципу, хотя никто сознательно этим подбором не занимался. Обязательно выделялись два лидера: первый – официальный, организатор, староста, комсорг, второй – неформал, жаждущий внимания окружающих и добивающийся этого разными путями, но все они были направлены только на то, чтобы выпендриться. У последнего всегда были последователи, их Марк считал жалкими личностями, умеющими самоутверждаться только в тени главаря. Дальше шли затюканные родителями заучки. Они вылезали из кожи вон, чтобы только быть лучше всех в учёбе, больше собрать грамот и достижений. С психикой у них было не всё в порядке. Имелась тонкая прослойка правильных ребят, эти вовремя учили уроки или ходили на все лекции и семинары, заранее готовились к экзаменам, обычно они имели спокойный, флегматичный характер и не высовывались понапрасну. Хронические лентяи делились на два типа: очень умные от природы, могли вызубрить на ходу то, на что у других уходили месяцы, делали всё в последний момент и успешно, и глупые, которые пытались делать то же самое, но проваливались за неимением должных способностей. Обычно коллектив делился на мелкие фракции, редко взаимодействующие между собой, лишь по необходимости. Себя же Марк отводил к странным одиночкам, не имеющим друзей и в глубине души презирающим окружающих. Но так он вёл себя в школе, в институте юноша собирался сменить тактику и не сторониться общения.

Как врождённый приспособленец, он, новоявленный студент, понимал, что первым шагом на пути в новую жизнь в непознанном коллективе был сбор информации с помощью наблюдения и её анализ, а уже вторым шагом должен был быть выбор правильного поведения, в зависимости от того, кого он присмотрит себе в друзья.

С соседом по комнате Марку повезло, им оказался простой деревенский парень Мишка, самый умный на селе, старательно стремящийся к городской жизни инженера. Единственным раздражающим фактом его существования была сердобольная мама, привозившая огромными сумками всякую вкуснятину. Но и плюс в этом тоже имелся, сосед подкармливал его, такого худенького, по словам его мамы, со своего щедрого деревенского стола.

– Ты не стесняйся, сынок, кушай, всё своё, не купленное, – говорила Марку такая смешная и добрая пухленькая деревенская женщина, но юноша понимал, как врождённый психолог, что она подкармливает его неспроста, а в надежде на то, что её кровинушке будет хорошо жить-поживать с соседом, да тот, как шибко умный, в учёбе подсобит. Ой и хитрюга. Но Марку было приятно принимать подношения, больше от понимания смысла.

К его удивлению оказалось, что посвящение в студенты начиналось с поездки в село на выкапывание картошки. Целых две последних недели августа Марк должен был провести в компании таких же, как он, будущих первокурсников в дремучей сельской местности, занимаясь грязной работой, которой он никогда не нюхал. Вот это новый опыт! Не тут ли можно слиться с массой и всласть поисследовать контингент молодых людей. Девушек было очень мало, и они в его программу не входили, разве что только в качестве катализатора для юношей.

Студентов поселили в двухэтажном кирпичном корпусе, который с виду казался нормальным зданием, а по факту в нём не было ни намёка на удобства, все они были во дворе, комнаты же плотно заставлялись раскладушками, другой мебели не имелось. Шеренга деревянных туалетов на свежем воздухе да общий умывальник с холодной водой. Баня, душ или ванная отсутствовали. Чуть поодаль от жилого корпуса располагалось ещё одно небольшое строение, служившее столовой, но и там водопровода не имелось. Большинство студентов были ребятами, изнеженными городскими условиями жизни, хотя и для деревенских такое проживание казалось испытанием. Чтобы помыться, надо было договариваться с местными жителями, у кого-то это иногда получалось, за деньги или просто так, но в большинстве случаев сельчане не соглашались из вредности да чтобы поиздеваться над городским молодняком.

Но студенты – народ весёлый, дружный, хоть и роптали, а находили и в таком приключении для себя что-то занимательное. Работать, правда, им не очень хотелось. Это уж был совсем омрачающий фактор. Ребят будили рано утром, кормили скудным завтраком и полусонных вывозили на автобусах в бесконечное поле, где они ни шатко ни валко ковырялись в земле, неумело выкапывая урожай. И так по восемь часов в день, а вечером студенты грудились кучками возле тех ребят, у которых имелись гитары или карты, и уставшие, грязные и ослабевшие с непривычки скрашивали свою тяжёлую судьбу песнями и азартными играми. Некоторым перепадали и обнимания с немногочисленными девушками, но без должного кокетства, больше по-дружески, как объединённым тяжёлыми испытаниями.

Марку всё это было чрезвычайно интересно. Тогда он ещё не осознавал, но, как окажется впоследствии, его призванием была психология, поэтому наблюдать за другими живыми существами с лёгкой снисходительной улыбкой на лице ему очень нравилось. Этим он и занимался, стараясь не отлынивать от работы, это было не в его характере, спасибо воспитанию.

Везунчиками на конкретный день считались двое студентов, согласно графику остающиеся убираться в жилом корпусе. Это было лёгкое задание, пару раз шваброй махнуть, а большую часть времени можно было просто проваляться на раскладушке, язвительно представляя себе, как другие в этот момент ковыряются в земле.

Прошла уже неделя, а Марк не нашёл себе в студенческой среде пары. У него возникло подозрение, что он и не сможет этого сделать. Никто из ребят ему в друзья не годился, а соседа Мишки не было, он должен был ехать со следующей партией бесплатной рабочей силы уже в сентябре. Хотя с ним он больше чем соседствовать и не собирался. Можно было бы особо и не кочевряжиться да подружиться с каким-нибудь не очень глупым и самоуверенным парнем, но у Марка не было достаточного опыта первого контакта, и он боялся выглядеть глупо в этой плотно населённой среде.

Смешно и досадно, одна девушка проявила к нему нешуточный интерес, ребята гоготали, что запала, и толкали Марка в плечо, будто этого ему только и не хватало, чтобы с ней сблизиться.

– Да ладно вам, она страшная, – пытался отмахиваться он.

– Ты чё, дурак, это Анька-то страшная?! – возмущались они в ответ, исходя завистью. – Тебе чего надо-то? Всё при ней! Может, ты педик?

«Чёрт! – думал Марк. – Это совсем плохо!»

Пришлось мутить с Анькой, хорошо неделя всего оставалась, и ничего особенного не требовалось, просто сидеть рядом и болтать с девушкой. Он больше расспрашивал, всё из того же природного любопытства, пользовался моментом, чтобы поизучать противоположный пол, протестировать некоторые реакции, о своей же жизни плёл придуманную заранее повесть, где не было ничего из его реальной действительности.

– Мой папа был машинистом тепловоза, а мама врачом. Когда это случилось, я во втором классе учился. Жили мы в частном доме, однажды ночью коротнула проводка и начался пожар. Как сейчас помню этот едкий чёрный дым и нестерпимый жар. – Марк ёжился, а девушка широко раскрывала глаза. – Папа вынес меня на улицу, успел, кинулся за мамой, и тут крыша рухнула, они оба погибли, а я рядом стоял и меня слегка задело. Видишь, шрам на лбу? – Он отодвигал чёлку и показывал Анне когда-то рассечённый лоб, а она ахала.

Этот шрам ему поставила мама, как раз в тот год, когда он был во втором классе. После очередного дня рождения маленький Марк не успел вовремя спрятаться, и она разбила о его лоб бутылку. Он потерял сознание, но его черепная коробка выдержала.

– Ладно хоть не сдох, Зародыш, а то ещё в тюрьме из-за тебя сидеть, – говорила ему мама, а он лежал несколько дней дома в кровати, голова болела и кружилась. Молчал, никому не рассказал об этом.

– И ты попал в детдом? – Аня вывела его из задумчивости.

– А, нет. Тётка, папина сестра, оформила опекунство, и я жил в её семье. У неё тоже были дети, двое, мальчик и девочка, мы жили дружно, они приняли меня как родного. Но всё равно это рана на всю жизнь, не забыть. Понимаешь?

– Да. – Девушка сочувственно жалась к нему, а он стискивал зубы от нарастающего ощущения отвращения.

– Смотрю, замёрзла. Пойдём в корпус, завтра рано вставать. – Она, наверное, думала, какой же он порядочный.

Марк знал, что такие истории играют на имидж и за ними можно спрятаться, если что, мол, детская травма, шок, до сих пор не оправлюсь.

«Интересно, как она посмотрела бы на меня, расскажи я ей правду о шраме? – хитро щурясь, подумал юноша, лёжа на раскладушке, и почувствовал озноб, вспомнив прикосновение к его плечу девичьей груди. – Спасибо, мама». – Он со скрипом повернулся на бок и закрыл глаза.

Ближе к концу срока картофельной ссылки выпала и Марку очередь дежурить.

– Ильин и Раевский остаются, остальные по автобусам! – скомандовал курировавший студентов молодой препод.

Фамилии он ещё не все знал, но юноша, с которым Марку сегодня предстояло провести день, был ему хорошо знаком, он являлся чуть ли не центральной фигурой наблюдения, неформальный лидер, очень заносчивая «душа компании». Марк прокрутил в голове тактику общения, с таким типом стоило вести себя уверенно и нагло, говорить рублеными и твёрдыми фразами, ставить на место зазнайку безразличным к нему отношением, они этого очень не любят, привлекать внимание – их конёк.

– Тебе – второй этаж, мне – первый, – сухо сказал Марк устроившемуся на подоконнике Артёму Ильину.

– Это с чего это ты командовать вздумал? – лениво зевнув, ответил напарник.

– Ладно, убирайся на первом, он грязнее, – на то и был расчёт.

– Я, может, ваще ничё мыть не буду, и так чисто, – огрызнулся он.

– Да мне пофиг, делай что хочешь, – безразлично ответил Марк и, взяв стоявшее в углу ведро, направился на улицу за водой.

И половины не набралось, как в опустевшем дворе нарисовалась странная компания, состоявшая из троих деревенских амбалов и хрупкой девушки.

– Этот? – грубо ткнул Марка в грудь один из них, обращаясь к ней.

– Нет! – капризно огрызнулась она.

– Брешешь? Он? Говори!

– Да нет же!

– Эй, парень, ты тут один? – Амбал обратил на студента наглый взгляд и сплюнул.

– Да, все уехали в поле. Я дежурю. Не видишь? – Марк закрыл кран, и поставил полное ведро на землю. – А чего надо-то?

– Тьфу! Чё брехала тогда? – Он повернулся к девушке.

– Не брехала я, так и сказал, что один будет дежурить, полы мыть. Приходи, мол, покувыркаемся.

– Покувыркаюсь я тебе, дура! Точно не он?

– Да не. – В разговор вступил другой плечистый юноша с огромными кулаками. – Видал я его, он кудрявый, в замшевой куртке, не такой, тот симпатичный.

– Ты чё, разбираешься, кто из парней симпатичный? – с наездом спросил первый.

– Ну, девкам нравится. Ты, парень, – обратился он к Марку, – знаешь такого, кудрявого, покрупнее тебя, и куртка у него модная? Знаешь?

– Я с первого курса, ещё вместе не учились, видел, но как зовут, не помню.

– Так, ты передай энтому хахалю, что ежели возле Маньки ещё раз увижу, без зубов отсюда уедет. Она сеструха моя. Усёк?! – угрожающе прогремел защитник девушки.

– Ага, – спокойно ответил Марк. – Передам, обязательно.

– Считай, свезло ему. – Амбал ещё раз сплюнул, и они пошли восвояси подобру-поздорову, а студент направился в корпус.

Только он переступил порог, как Артём, а это именно его они искали, кудрявого соблазнителя деревенских девок, кинулся к Марку обниматься, весь белый от колотившего его страха.

– Спасибо тебе, братан, выручил так, что по гроб жизни благодарен буду! – задыхаясь, бормотал он, а юноша спокойно отстранился. – Если бы не отмазал, они такую отбивную из меня сделали бы!

– Просили тебе передать, чтобы к Маньке не совался больше.

– Да больно надо, – с облегчением выдохнул он. – Слушай, так тебе благодарен.

– Ой, ладно, ты лучше давай полы вымой, а то засекут и будет штрафной.

– Да я и не собирался отлынивать, так просто сказал. Только это, давай я уж на втором, и воды мне принеси. А? Вдруг вернутся? Побаиваюсь. Понимаешь? – Не умел дамский угодник за свои поступки достойно отвечать.

– Хорошо, принесу. Если девку не сильно попортил, то не вернутся.

– Да не портил я её, болтали да чмокнул пару раз. Вообще-то, она сама согласилась сегодня прийти сюда. Кто ж знал, зачем?

Студенты дружно помыли вместе полы, не деля этажи, возбуждённый Артём рассказывал о своих злоключениях с девушками, часто он попадал в курьёзные ситуации, Марк смеялся, в общем, время они провели весело. На том и сдружились.

Учёба в институте началась для юноши на положительной ноте. Немного скучноватыми казались лекции, не так уж сильно его тянуло к конструкторской работе, но тогда он ещё не разобрался в том, что такое призвание, а профессия была востребованной на рынке труда, уважаемой и хорошо оплачиваемой. Напрягала вечная любовная тема, не дававшая покоя окружавшим его парням, но Марк был достаточно умён, чтобы находить способы от неё увильнуть, правда, приходилось сочинять сложные схемы и врать, но это его даже забавляло.

Какое-то время юноше казалось, что он нашёл то, что искал, пока однажды Артём, с которым они стали почти неразлучны, не опустил его с небес на землю.

– Слышь, Марк, у тебя же через неделю днюха. Как мутить будем? Чё, оглох, что ли? Але, приятель!

Можно уехать на другой континент, по другую сторону экватора, даже на Южный полюс, но нельзя убежать от самого себя. Если больше никогда не видеть лицо матери, это не означает, что какая-нибудь незначительная мелочь не будет тебе о ней напоминать. Любая девушка – уже повод зажмуриться. Днюха! В общаге не любили тех, кто увиливал от празднования, каждый повод для пьянки приветствовался, а уж этот походил за святую обязанность.

Ночью Марка колотила нервная дрожь, он не мог спать, слыша в голове голос матери: «Мерзкое Отродье, Зародыш, Гнида!»

– Эй, брат, проснись, ты чего кричишь? Приснилось чего? – оказалось, что уснул и напугал соседа.

– Да, Мих, прости. – Марк повернулся на бок и накрылся с головой одеялом.

– Ты смотри, жар у тебя, что ли, лицо мокрое, – обеспокоился Мишка.

– Нет, просто кошмар, ты спи.

«Мама, мама», – стучало, как набат, сердце молодого человека, и слёзы катились из глаз.

Забыть это было невозможно. Как изменить в сознании код, что ты сын насильника, сумасшедшего, одержимого убийцы?! Как простить матери, даже если ты сочувствуешь ей и понимаешь её горе, то, что она с тобой сделала?! Его отец изнасиловал её лишь раз, пусть это было страшно, унизительно, больно, но ведь и она не лучше его, она травила своего ребёнка семнадцать лет.

Вдруг ущипнёт больно или скрутит ухо ни с того ни с сего, просто так, если Марк заставал её за шитьём, то могла уколоть иголкой, за любую оплошность полагался тумак, да посильнее, еду кидала ему как собаке, и попробовал бы он не вымыть за собой посуду. Чаще всего она вообще не звала его кушать, он сам находил что поесть в холодильнике, голодом она его не морила, но и подавать обеды и ужины, как это полагалось в нормальных семьях, не хотела, только когда приходила бабушка или гости. С первого класса он сам стирал своё белье и убирался в квартире. И всё это сопровождалось обидными, незаслуженными оскорблениями и злыми взглядами. Марку удалось сохранить человеческий облик в таких условиях только благодаря врождённому высокому интеллекту и книгам.

«Мама, как мне простить тебя?! Я хочу! А лучше забыть. Как забыть?! Я должен! Умереть! Только умереть! По-другому память стереть не получится, – думал юноша, беззвучно обливаясь слезами под одеялом. – Днюха! Пьянка! Отлично! Надо купить побольше бухла, и тогда я смогу упиться до смерти. Бабушка однажды говорила, что какой-то её сосед столько выпил, что копыта отбросил. Что ж, это же совсем не страшная смерть, и она-то и может быть мне по силам. Просто пей и пей до потери сознания».

Бабушка тоже его не любила, так считал Марк, просто жалела и исполняла долг, а ему была нужна настоящая любовь, но теперь и та уже ни к чему.

Для чего ему жить? Стать инженером, ходить на работу, и всё? В продолжении рода Марк не был заинтересован, все эти лубочные картинки взаимоотношений с противоположным полом не имели для него никакого значения, с его-то стойким иммунитетом к женскому полу, а точнее – отвращением и страхом. В чём смысл его дальнейшего бесполезного существования, если он, в принципе, не более чем ошибка природы, человек, которого не должно было быть? Вновь, как и в прошлые годы, у Марка возникло непреодолимое желание покончить с собой, и способ, который ему подсказала сама судьба, был им одобрен и принят к реализации.

Днюха планировалась с размахом, тем более что имениннику исполнялось восемнадцать лет. Бабушка по такому поводу выслала внуку денег больше, чем обычно, и Марк потратил их на спиртное. В этом ему помогал Артём. Он объяснял несведущему в этих делах другу, что по статусу им не полагается водка с пивом и надо брать портвейн.

День рождения выпал на субботу, и погода манила выбраться на природу, тем более что ехать никуда не надо было, прямо в черте города располагался отличный лесопарк, куда ребята и отправились большой компанией. Обычным состоянием в этот день для Марка было нервное возбуждение с устойчивым суицидальным настроем, которое он привык держать в себе, не демонстрируя окружающим. Будучи внешне спокойным, внутри юноша переживал бурю эмоций, болезненно реагируя на слова и поступки окружающих, не понимая их положительного посыла, слишком рано молодой человек познал значение слова «лицемерие» и ни одно доброе высказывание в свой адрес не мог воспринимать всерьёз, выискивая обратную сторону медали.

Он знал, что ребятам, по большому счёту, лично на него было наплевать, важен лишь повод собраться компанией, выпить, потусить с музыкой, картами и девушками. Ну что ж, это не мешало его планам.

Молодая сочная зелень травы ласкала нежной прохладой босые ноги студентов, скинувших обувь, а с ней и всё лишнее в пределах приличия. Они расположились на поляне, отдаваясь яркому, ещё не палящему, а нежно ласкающему солнышку. Кто-то захватил бадминтон и немедля принялся играть, не дожидаясь, когда пожарятся шашлыки. Девушки накрывали «поляну», парни болтали между собой, пока трезвые, а самый востребованный исполнял под гитару песни модных певцов.

Марку стоило призадуматься, а надо ли ворошить прошлое и вариться в котле своих страданий, ведь жизнь так безмятежна и прекрасна в милых мелочах? Но он не мог, его психика была глубоко подорвана, а это исправить дружеским похлопыванием по плечу и добрым советом уже было нельзя. Юноша воспринимал окружающий его уютный студенческий мир в искажённом больным воображением виде. И взрослому человеку, прошедшему через тяжкие испытания, трудно вернуться к нормальной жизни, а уж ребёнку, восприятие мира которого не единожды кардинально менялось, каждый раз принося только боль, невозможно. Марк просто не знал вкуса мелких житейских радостей, ни разу не вкусив их за свою жизнь, и имел устоявшееся, уже не поддающееся искоренению представление о праздничном застолье как об обманной игре.

Не искушён он был и в вопросах потребления алкоголя, а точнее, пьяным бывать ему не доводилось. А тут сразу такая серьёзная цель – упиться до смерти.

Немного размявшись на свежем воздухе активными играми, проголодавшиеся студенты принялись за шашлыки и выпивку. Согласно традиции всех таких мероприятий, кроме тех, что были без повода, говорили тосты, но менее пафосно, чем раньше на семейных застольях приходилось слышать Марку. Солнце значительно перевалило за зенит, когда бутылки начали довольно быстро сменять друг друга.

Немного приторным показался Марку портвейн, но пить можно, и ничего сложного, уже три стакана выпил, а реакции почти никакой, лёгкая штука. Вот уже и четвёртый опрокинут, и пятый. Это противное ощущение нахлынуло внезапно, только что пилось легко и всё было хорошо, как вдруг с трудом стали связываться слова в предложения, а красивый майский пейзаж поплыл перед глазами. Голова закружилась, и начало подташнивать, Марку захотелось лечь, но он держался, было неудобно перед ребятами. От следующего стакана разумно было бы отказаться, но молодой человек принял эти ощущения за подтверждение того, что движется он в правильном направлении, к смерти, хотя другие выпили не меньше, а они-то умирать не собирались.

После шестого стакана Марк протянул лишь пару минут, а потом убежал в кусты от возникшего в желудке непреодолимого желания вернуть всё то, что в него попало явно по ошибке, так, во всяком случае, решил его организм, хотя в планы он был посвящён. До чего же это мерзкая штука – рвота, а главное, позорная.

– Ну, всё, именинник сдулся, – гоготали ребята.

– Эй, Марк, ты как там, живой? – Он долго не выходил из кустов, оказаться в таком казусном положении ему было болезненно, ранимая психика не терпела насмешек, он же не знал, что на таких мероприятиях это обычное дело, думал, что он один такой ненормальный.

– Марк, ты тут? – Артём вышел на его поиски. – Осоловел, что ли? Не боись, дотащим, только лучше больше не пей. Пошли, чего расселся. – Его голос был добрым и участливым, но Марку казалось, что приятель издевается над ним, смеётся. Ко всем своим прочим психологическим проблемам, он был просто пьян. – Пошли, пошли. – Артём потянул его уже силой, но тот рыпался отбиваться.

– Надо ему отлежаться.

– Давай его сюда, – одна из девушек уложила его головой к себе на бедро. Лучше и нельзя было придумать! Но Марку на тот момент было уже всё равно, он чувствовал, что засыпает.

Кажется эта девушка, он и имени её не знал, гладила его по голове, пока в подступающей темноте у костра ребята пели песни, он слышал их в полузабытьи. А ему снилось, что это мама, но не злая, а добрая, и слеза стекала на подол её платья.

Возвращались уже за полночь, и Марк, выспавшись, мог без посторонней помощи добраться до комнаты в общаге, пригревшую его девушку он жестоко проигнорировал и был ужасно зол. Внутри всё кипело от нелепости произошедшего, от несросшихся планов и оттого, что все эти компании и отношения ему были противны.

Наутро он смотрел в потолок, лёжа в кровати, не имея желания вставать. Он жив. Немного ещё мутит от вчерашнего, но Мишка обещался напоить его рассолом, от которого всё пройдёт.

«Это насмешка! – думал он. – Я настолько жалок, что смерть потешается надо мной, не воспринимает всерьёз. Она знает, что я ничтожество. Самоубийство – поступок смелый, достойный только великих личностей, таких, как Маяковский, например. А что я? Всего лишь Зародыш».

С тех пор как он первый раз захотел покончить с собой, каждый такой день рождения с его жалкими попытками самоубийства всё больше понижал самооценку Марка и вгонял его в самоуничижение. На его сердце было выгравировано крупными буквами презрение, которое испытывала к нему мать, и он верил ей, осуждал за нелюбовь к себе как к сыну, но верил, что он отродье и есть.

«Если взять моего отца, – продолжал размышлять он. – Ему не хватало уверенности, смелости знакомиться с девушками, он наверняка считал себя ничтожеством, недостойным того, чтобы они добровольно согласились на близость с ним, или у него были для этого веские причины, уродство, например. В любом случае это трусость. И я трус. Он чувствовал власть над девушками, угрожая им ножом, пользовался их беспомощностью и проявлял насилие для того, чтобы почувствовать свою значимость, удовлетворить своё эго. А я? Что нужно мне? Или так жалким и оставаться на всю жизнь?»

В мысли ворвался Артём, шумно открывший дверь.

– Привет! Вот это я понимаю! Так и надо отмечать совершеннолетие! Упиться до блевотины. – Он смеялся и не знал, что приятель не понимает его бесхитростной иронии.

Следующий год для Марка не был таким беспечным и воодушевляющим, как первый, до его сознания дошла и пустила там крепкие корни мысль о том, что убежать от правды рождения, от своей семьи нельзя, даже если сменить фамилию и имя. Это навсегда. И никакой новой жизни с нуля не бывает без стёртой памяти и искоренения устоявшихся рефлексов, а современная наука или даже шаманство не знают способа, как это сделать. И выходит, что нужно как-то с этим жить.

И он жил как мог, приспосабливаясь к чуждой атмосфере студенческой беспечности. Уединиться, замкнуться в себе не получалось, в общаге это в принципе было невозможно, так ещё и в друзья ему попался местный заводила.

Артём, как и Марк, жил в общежитии, но в городе у него был очень интересный родственник, мамин брат. Он служил моряком дальнего плавания и периодически пропадал на долгое время, оставляя племяннику ключи – ухаживать за огромным, во всю стену аквариумом. Зная нравы молодых, дядя Артёма не разрешал ему приглашать друзей в свою квартиру, а вот иногда брать машину из гаража и катать девушек дозволял. Даже больше, сам учил племянника водить свою «Волгу».

И ровно через год, когда приближался очередной день ненавистного рождения Марка, Артём выдал гениальное предложение.

– Дядька в отъезде, машина в моём распоряжении. Только представь, каких тёлок мы можем с её помощью снять. Это же «Волга». Да самые красивые на дискаче будут наши. Стопудовый вариант. Едем, – хлопал он по плечу подозрительно прищурившегося на него Марка, подпрыгивая на месте от предвкушения. – Плюс днюха как повод, точно замутим с тёлками. А если верняк выгорит, то не побоюсь дядькиного запрета, на хату пойдём, – подмигнул он.

Вот радость так радость, как раз для Марка! Он мечтал провалиться сейчас сквозь землю, но по своей трусости отказаться от предложения приятеля не мог. Уже месяц его мозг сверлили тревожные мысли, и странные желания не давали покоя, заставляя проявлять несвойственную ему суетливость. По нескольку раз он убирался в комнате, переставлял книги то в одном порядке, то в другом, бегал в магазин за тетрадками, которых у него и так было вдоволь. Все предметы в комнате будто стояли не на своих местах, и Мишка разводил беспорядок, Марк не ругался с ним, а молча ставил и раскладывал всё по местам и своей системе. Сосед подозрительно на него косился, но пока выжидал и молчал.

И вот наступил тот самый день, 19 мая, день рождения, воскресенье. Открыв утром глаза, Марк понял причину своего беспокойства, у него не было на этот раз плана самоубийства, он не подготовился к следующей жалкой попытке оборвать свою никчёмную жизнь, не имеющую смысла ни для него, ни для кого-то из окружающих.

Днём они с Артёмом ездили запастись выпивкой и закуской, которую оставили в гараже.

– Думаю, сначала привезём их сюда, поболтаем, выпьем, а там посмотрим, на что они будут готовы. Если что, дом в двух шагах, сразу предлагать им туда пойти будет рискованно, могут отказаться, а так посидеть в гараже, выпить за твой день рождения любая девчонка согласится. А когда выпьют, они покладистые. Понял? – приятель выдавал Марку последние инструкции.

– Ага, – качал тот головой, отдавшись течению.

Марк чувствовал, будто смотрит на себя со стороны. Все эти хлопоты и планы были противны его существу, но вполне укладывались в общепринятые рамки поведения двоих молодых парней. Не он ли хотел начать жить как нормальные люди? Вот так они и живут. Марк очень старался вписаться, не отличаться от массы, не уходить в себя, а открыться миру и стать полноправным членом общества, не забитым молчуном, не чудиком, а таким, как все, как Мишка, как Артём, как другие студенты. Но напряжение внутри него росло с невероятной силой, угрожая выдать какой-нибудь сумасшедший трюк, и Марк решил, что это будет спонтанное самоубийство, по наитию, внезапное, именно к нему ведёт его нарастающее зло, и он ждал с предвкушением этого момента. Возможно, планирование мешало ему в прошлые годы, теперь это должно случиться само собой, а в том, что это произойдёт, у него не было сомнений.

«Да, именно сегодня, именно так! Я это чувствую самой кожей», – думал он, и мурашки бежали по телу от странной смеси страха и наслаждения.

В четверть седьмого приятели подкатили на белой «Волге» к Дому культуры, где проходила дискотека. Артём был весел и возбуждён и Марк тоже, ему хотелось бешено хохотать от такой иронии судьбы, но он сдерживался, ограничиваясь странной улыбкой. Ведь он был зачат при схожих обстоятельствах, пора ставить точку в этой игре. И к нему только что, когда они были в гараже, пришла нужная подсказка.

– Эй, нельзя заводить при закрытых дверях, – пока Артём копошился с приготовлениями, Марк решил посидеть на водительском сиденье и случайно повернул ключ зажигания. – Задохнёмся в два счёта. Ты чё?! Глуши!

– Это как?

– Очень просто! Пара минут – и мы трупы.

Марк повернул ключ и широко улыбнулся, суть была понятна, детали придут сами собой. Сама судьба направляет его.

Заведённые, каждый своим предчувствием, приятели окунулись в шумную атмосферу диско, играющую яркими огнями цветомузыки. Артём проинструктировал Марка, что хоть он и именинник, девушек будет выбирать сам, у него больше опыта, на что тот съязвил, что наслышан. Приятель одарил его кривой ухмылкой и пустился инспектировать зал. Тем временем Марк слегка подёргивался в такт музыке, слившись с толпой, где танцевали все скопом, редко делясь на пары.

Они как-то вдруг оказались возле него, веселились, увлекая Марка в свой круг. Девчонки, немного шальные. Он лихорадочно искал глазами Артёма во вспышках света, нашёл, махнул рукой.

– Хай! Я Артём, а это Марк. А тебя как зовут? – подошедший на помощь приятель принял удар на себя, сразу выделив опытным взглядом из толпы лидершу.

Что она ему ответила, Марк не слышал из-за громкой музыки, но было видно, что они поладили. Около него настойчиво крутилась её подруга, и он решился подыграть Артёму и тоже с ней познакомился. Обе девушки были достаточно красивыми и напрашивались на приключения.

Лена и Оксана, так их звали. Странные начёсанные причёски, много косметики, от которой страдала их природная красота, но выигрывала стадная привлекательность, они соответствовали моде. Узкие короткие юбки, открывающие стройные ноги, и широченные блузы, кокетливо спадающие с одного плеча. А у Артёма была жвачка и машина. Танцевали они недолго.

Приятель обещал девочкам покатать их по городу с ветерком, что было самой возбуждающей прелюдией. Девушки считали, что им крупно повезло отхватить таких симпатичных парней, да ещё с тачкой. Вечер обещал быть перспективным. Про день рождения Марка Артём пока не сообщал, ещё рановато, у него всё шло по плану. Для начала их надо было хорошенько разогреть и расположить к себе поездкой по городу.

В машине сидели парами, Оксана устроилась на переднем сиденье, рядом с Артёмом, а Лена и Марк расположились на просторном заднем. Машина была не новенькая, но аккуратно отделанная изнутри, дядька любил окружать себя красивыми вещами, потому и на хату заваливаться не разрешал из-за кучи иностранных безделушек, которые он привозил из поездок. Девушки были как на подбор, одинаковыми на вид, только Оксана чуть наглее, она весело высовывалась в открытое окно, рискуя и без того лохматой своей причёской. Артём гонял на повышенной скорости по проспектам, благо дороги были почти пустые в этот воскресный поздний час.

– Это твоя машина? – любопытствовала Оксана.

– А чья же? – нагло заявлял он.

– У… – уважительно тянула она. – Откуда?

– В наследство досталась.

– Ясно.

Малознакомые, трезвые, все они не очень были искусны в беседе, болтали в основном о том, кто где учится и что такого малоинтересного у каждого в жизни произошло за студенческие годы. Девушки оказались студентками первого курса пединститута, получалось, что парни были аж на целый год опытнее их. Уличив момент, когда девочкам уже чуть наскучила езда, Артём перешёл к следующей стадии.

– А знаете, сегодня у Марка днюха, – торжественно объявил он, а приятель пожал плечами и смущённо заулыбался.

– Да ладно, врёшь? – не поверила Оксана.

– Нет, правда, скажи, Марк.

– Да, так и есть, – подтвердил он, посмотрев Лене в глаза искренним взглядом.

– Мы собирались посидеть в гараже, выпить немного по такому поводу. Вы с нами? – Он широко улыбнулся Оксане.

– Ну, если не врёшь… Марк видно, что скромняга, – засмеялась она. – Надо его повеселить. Да, Лен?

– Ага. – Подруга шаловливо улыбнулась и толкнула именинника в бок.

Артём уже заранее свернул на нужный маршрут.

– Минут десять – и мы на месте, – пояснил он.

– И сколько тебе стукнуло, Марк? – кокетливо спросила Лена.

– Девятнадцать. А знаете, девчонки, что самое любопытное? – Он посмотрел на девушку таким злым взглядом, что улыбка сошла с её лица.

– Что? – настороженно спросила она.

– Моя мама была точно такой же, как вы, красивой и беспечной. Танцевать, тусоваться, веселиться – всё, чего ей хотелось. Не предосудительно. Да? А её избили, чуть не зарезали, только изнасиловали. Так я и родился! Это сломало ей жизнь. – Шальная улыбка озарила лицо Марка, а Артём с выпученными глазами бросил на него удивлённый взгляд через плечо.

Минуту ехали в тяжёлом молчании.

– Останови, вон там, у остановки, – сухо сказала Оксана.

Артём понимал, что сказанное его приятелем уже не сгладить ничем. Он бы выкинул и его из машины, но не хотелось перед девушками ещё больше позориться.

– Весёлой днюхи, – ехидно произнесла Лена, когда они выходили из автомобиля.

– Дебил, ты чё творишь?! – заорал на друга Артём, когда они отъехали от остановки, оставив там свой прекрасный улов. – Мудак, ты понимаешь, что ты сделал?! Я тут из кожи вон лезу, а ты дерьмо какое-то несёшь!

Конечно понимал, Марку нужно было избавиться от девушек, и это у него так легко получилось, что сам удивился. Но следующей задачей было помириться с другом.

– Прости, Артём, всё, что я сказал, правда. Не знаю, как вышло, накатило. Понимаешь, для меня это детская травма, мама всегда этим упрекала. Само вылетело, не заметил как. Прости.

Марк поведал жалостливую историю своего рождения, без подробностей своей детской биографии, сердце приятеля смягчилось, он не был чёрствым человеком, простил.

– Всё равно ты мудила, – уже спокойным голосом сказал он, к тому времени они въехали в гараж и заглушили мотор. – Ладно, не пропадать же закусю. Пойдём выпьем, что ли. Чего ещё остаётся без тёлок? Только напиться.

Дядька – хозяйственный мужик, и почему у него только жены не было, неизвестно. В гараже чистенько прибрано, огромный диван, стол, и всё было готово к тусовке, даже музыка, но её ребята решили не включать, раз танцевать не с кем.

Артём зажёг свет, прикрыл двери гаража от любопытных глаз и плюхнулся на диван.

– Наливай скорее, а то сейчас взорвусь и снова начну на тебя орать. Такой расчёт верный был!

Они опрокинули пару стаканов без перерыва, закусили припасами и снова принялись пить. Настроение не налаживалось. Оба были неразговорчивы и задумчивы.

– А знаешь, мне только что на ум пришло: ты же псих, Марк, ну натуральный псих, – заржал Артём. – Чёрт! Точно! Если папаша у тебя сексуальный маньяк, то и у тебя крыша протекает. Вот сейчас допёрло, что ты с девчонками не ладишь, хотя они к тебе так и липнут. На мордашку смотрят, ничё так, думают, просто скромняга, а ты же псих, тебе к психиатру надо, лечиться. Таких, как ты, на учёт надо ставить. Не сегодня завтра потянет насиловать.

Изрядно выпившего Артёма несло, откровения так и лились из его уст, вдобавок от возбуждения он не мог усидеть на месте и скакал по гаражу, жестикулируя. Марк глядел на него исподлобья и молчал.

– Точно к психиатру надо. Ты пойми, не то чтобы я на тебя наезжаю, но реально, если ты родился от психа, то должен стоять на учёте. Да, ты и ведёшь себя как псих, я только теперь заметил.

Он никогда не дрался и не был к этому способен, но тут не выдержал, да и алкоголь помог ударить Артёма по лицу, тот вмиг опомнился, и завязалась драка. Неумелая, но драка. По паре ссадин и шишек они друг другу набили.

– Да стой ты, псих! Ну, переборщил, извини. Хватит уже. – Приятель оттолкнул Марка. – Успокойся! Прости!

– Зря я тебе рассказал, – мрачно произнёс он. – Я думал, ты мне друг, а ты…

– Да брось, друг я тебе, друг. – Артём полез обниматься. – Давай выпьем ещё.

– Давай. А ты сколько можешь выпить?

– Да сколько угодно.

– Нет, предел у тебя какой?

– Нету предела, – снова развеселился Артём, хлопая Марка по плечу.

– А давай кто больше выпьет?

– Давай.

В голове Марка давно сложился чёткий план. Для его исполнения Артём должен был упиться до бессознательности, а сам он сливал часть пойла за диван, чтобы сохранять трезвость.

И вот этот долгожданный момент настал, приятель отключился, развалившись на диване. Марк смотрел на него чуть пьяным, но достаточно ясным взглядом и не спешил.

«Ты прав, Артём, – думал он. – Я и есть псих. И теперь ты разнесёшь эту благую весть по всему институту. Надо мной будут смеяться. Девчонки, что хотели подружиться, презрительно поморщатся, радуясь, что не связались со мной. А ты будешь торжественно трубить, что слышал откровения, что дружил с этим сумасшедшим, задохнувшимся в машине твоего дяди. Да, тебе жить дальше. Ты – нормальный, как все. Тебя воспроизвели на свет любящие родители после свадьбы, у тебя есть сестрёнка и младший брат. Дядька даёт тебе ключи от машины, чтобы было легче снимать тёлок. Ты весел, беспечен и успешен. Такие и должны жить, а всяким психам не место в этом мире».

Он встал с подлокотника дивана, на котором сидел, и нервно зашагал по гаражу.

– А кто сказал, что так будет правильно? Где эти незыблемые законы прописаны? Кто их утверждал? – Марк зло смеялся и яростно жестикулировал. – Хватит рассуждать! Опять трусишь?! Всё решено, назад пути нет! Дело делай! – приказал он сам себе.

Он взял под мышки Артёма и потащил к выходу, планируя вынести его наружу, но, проходя мимо водительской двери, остановился от внезапно пришедшей ему в голову страшной, но ужасно приятной и возбуждающей мысли. Она была настолько притягательной, что сопротивляться ей у него не было сил. Марк открыл дверцу, с трудом, но усадил Артёма на водительское сиденье. Мозг работал чётко, учитывая каждую деталь. Он протёр ручку двери, руль и ключ зажигания тряпкой, чтобы стереть свои отпечатки, и наставил новых безвольной рукой Артёма, на сиденье положил откупоренную бутылку так, чтобы она пролилась. Рукой приятеля повернул ключ зажигания, вышел из гаража и закрыл за собой дверь.

Марк спал, как обычный студент, крепко и сладко. Наутро он проснулся в весёлом настроении, ответил на пару вопросов по поводу синяка на скуле и разбитой губы, только правду, что с приятелем повздорил, и направился на пары в институт. Часа в четыре вернулся в общагу и засел готовиться к предстоящим экзаменам, разговаривал с Мишкой о появившейся у него девушке.

Около восьми раздался стук в дверь. Сосед открыл, а Марк лишь оглянулся, сидя на стуле. В дверях стоял молодой человек в милицейской форме.

– Младший лейтенант Дорохов, – представился он. – Могу я видеть Раевского Марка?

– Это я. А что? – Он встал со стула и подошёл ближе к милиционеру.

– Давайте присядем, мне нужно записать. А вы, – он обратился к Мишке, – подождите за дверью, пожалуйста.

Марк уступил ему место за столом, а сам расположился рядом, на кровати.

– У меня есть к вам несколько вопросов, товарищ Раевский.

– Что случилось-то? – Студент смотрел с искренним недоумением на лице.

– По порядку, Марк Борисович. Что вы делали вчера вечером? Расскажите, пожалуйста, в подробностях, ничего не упуская. – Младший лейтенант взглянул на Марка ясным, внимательным серо-зелёным взглядом, от которого его передёрнуло, точно такой же цвет глаз, как у мамы.

– Много чего, – пожал плечами Марк. – Вчера был мой день рождения, ну, мы с приятелем, Артёмом, решили, его, кстати, была идея, – он усмехнулся – познакомиться с девушками на дискотеке и потусить с ними в гараже. С девушками что-то произошло? – испуганно спросил он. И будто оправдываясь, продолжил: – Так они не поехали с нами, мы высадили их из машины на остановке у Крайней.

– Рассказывайте всё по порядку, пожалуйста. Ехали? На чём? Давайте сначала.

– У Артёма есть дядя, который разрешает ему, когда тот в отъезде, покататься на его «Волге». На ней мы и поехали в Полтинник на дискотеку, там познакомились с двумя девушками, Леной и Оксаной, но они испугались ехать с нами в гараж отмечать мой день рождения и попросили высадить их у Крайней, мы так и сделали. А потом поехали уже вдвоём, дальше некрасиво так напились в гараже и подрались. Оттуда и синяк. Я психанул и ушёл, Артём злился, что девчонки из-за меня не поехали и всё обломалось.

– Почему он так считал, что именно из-за вас?

– Да я ляпнул невпопад лишнего, они и напугались. – Марк знал, что нужно говорить правду, если её легко было проверить.

– Что именно?

– Да послушайте! – возмутился он. – Почему я должен отвечать?! Может, это личное. Скажите, наконец, что произошло?

– Скоро всё узнаете. Ещё вопрос. В котором часу вы покинули гараж?

– А я смотрел?! Не знаю. Темно было. – Марк, наслаждаясь, разыгрывал нетерпение.

– В общежитие во сколько пришли?

– Не смотрел я на часы, пришёл и свалился прямо в одежде, тут же уснул, был пьян, да голова болела немного после драки.

– Когда вы уходили, что делал Артём?

– Я ушёл сразу после потасовки, обиделся. Он сидел возле дивана, на полу, челюсть тёр, точно не помню. Мудаком меня называл, когда я дверь захлопывал.

– Так вы поссорились из-за девушек?

– Ну да, он подготовился, хотел развлечься с ними, а я не такой, понимаете, я серьёзно к этому отношусь, не сошлись у нас с ним интересы, – горячо ответил Марк.

– Ясно.

– Вот вы всё спрашиваете, – чуть обиженно произнес студент. – Думаете, мне легко так с вами разговаривать, если не знаю, что произошло? Я сильно его ударил? Что?

– Артём мёртв.

Марк выпучил на Дорохова глаза, очень умело играя крайнюю степень удивления. Но в этот момент что-то неизведанное, приятное разлилось по его грудной клетке, он даже задохнулся, внешне такая реакция могла походить на эмоциональный шок.

– В смысле? Умер? Как?

– Отравился выхлопными газами в гараже при включённом двигателе.

– Не понимаю, – мотал головой Марк. – Как это произошло?

– Выглядит так, будто в пьяном виде, не отдавая себе отчёта в своих действиях, он сел за руль, завёл мотор и собрался ехать, а ворота открыть забыл, следовательно, задохнулся. Может, даже уснул за рулём. Вскрытие даст более полную картину. Но существует вероятность, что ему кто-то в этом помог. Моя задача разобраться, что это – убийство, самоубийство или несчастный случай.

Марк продолжал ошарашенно мотать головой, а дальше было несколько допросов, следствие, косые взгляды однокурсников, много эмоций, но больше всего поразила Марка встреча с мамой Артёма. Она сама захотела с ним поговорить о последних часах жизни своего сына.

Женщина была разбита горем, голова опущена и глаза заплаканы, уставший, измученный вид и укоризненный взгляд, будто знала, чувствовала своим материнским сердцем, кто виноват.

«Виноват? – думал Марк. – Артём планировал напиться и обесчестить девушек. Он явно не стал бы после жениться на той, с которой у него случилась бы связь, а она побежала бы делать аборт, и никто бы ей это не запретил. А я помешал ему так поступить».

Нет, его вину не доказали, Марк вышел сухим из воды, испытав от всей этой встряски чувство необычайного удовлетворения, будто родился заново. Отняв жизнь у Артёма, он почувствовал облегчение, больше не ощущая себя ничтожеством.

– И как ты мог его там одного пьяного оставить?! – корила его убитая горем мама приятеля, а он только смотрел недоумевающим взглядом.

– Вообще-то он избил меня, оскорблял, я и не думал ни о чём таком, просто ушёл, и всё, – пожимал плечами Марк.

А она всё повторяла:

– Как ты мог?! – валила всю вину на него, еле отвязался от назойливой женщины.

Однажды ночью, когда уже вся эта кутерьма закончилась, а дело свернули довольно быстро, Марк лежал в кровати и упивался сладостными мыслями о смерти, к которой он стоял так близко, но избежал, спрятавшись за спиной друга, они приятно щекотали его нервы.

«Он принял удар на себя, чтобы я мог жить дальше. И в мыслях не было так поступать. Не я это делал, нет, сами события сверстались в красивый стих, наполненный смыслом». Это было наслаждение за гранью.

Но, как думающий человек, склонный к самоанализу, Марк понимал, что, назвав его психом, Артём был прав. И его совет посетить психиатра не был лишён смысла, и он бы хотел, очень хотел, понимая, что нездоровые гены вышли на свободу и правят бал и для их укрощения нужна мощная, ему не известная сила.

Пойти на приём к врачу теперь уже было нельзя, после того, что он сделал, а вот стать психиатром – можно и нужно, сама судьба назначила эту профессию ему в призвание. Вот он – смысл его жизни, он напишет уникальную диссертацию, как исцелил в самом себе потомственного маньяка. Марк поставил перед собой цель изучить свою психику и помочь самому себе стать нормальным человеком. От этой гениальной мысли у него захватывало дух.

Лёгкий моросящий дождик слегка намочил их головы, пока шли от машины до гаража, возле которого толпилось несколько человек, и стоял уазик их наставника.

– А, практиканты, наконец-то! – прохрипел Николай Иванович Синельников, майор милиции, у которого они проходили стажировку. – Мне здесь делать нечего. Как раз для вас работёнка. Опишете и закроете дело. Всё ясно, криминала нет.

С лицом бывалого он прошёл мимо них, похлопав юношу по плечу.

– За старшего. – Прыгнул в машину и резко тронулся с места.

– Что за люди? – Егор спросил у стоявшего у входа милиционера.

– Этот – нашёл труп, другие – глазеют.

– Двоих понятых оставь, остальных прогони. Судмедэксперта нет ещё?

– Нет. Должен подъехать. Понятыми будете? – обратился он к двоим мужчинам, что стояли ближе всех. – Хорошо. Товарищи, расходимся! Не мешаем следствию. А вы пройдите внутрь, только стойте возле входа и ничего не трогайте.

Для майора было привычно, а для них волнительно. Егор и Ира понимающе переглянулись и вошли внутрь. Двери гаража были распахнуты настежь. У входа переминался с ноги на ногу и утирал нос платком небольшого роста пожилой мужичок в клетчатой рубашке и мятых брюках.

– Вы нашли труп? – обратился к нему Егор.

– Да, да, я. – Он нервно задёргал головой.

– Как это произошло?

– Да рассказывал уже вашему начальнику. Мой гараж соседний. Увидал, что нет замка, открыл, думал, Серёга приехал. Только глянул, отскочил, – от сильного волнения голос его прерывался. – Ворота распахнул, голову замотал да выключил двигатель, но тело не трогал, газу много было, и не зайдёшь. Позвонил в милицию, пока выветрилось. Но, говорят, давно он помер. Это же ничего, что я не вытащил? – Он виновато посмотрел на Егора, и щека его дёрнулась от нервного тика.

– Знали покойного? – спокойным голосом спросил Егор, Ира тем временем уже осматривала тело и записывала в блокнот свои наблюдения.

– Племянник Серёги.

– Фамилия, имя? И его, и племянника. Знаете?

– Савельев Сергей, а племянника Артёмом звали, фамилию не знаю.

– Ещё можете что-то добавить?

– Нет. Чего ж ещё? – мужчина пожал плечами. – Всё сказал.

– Юра, запиши его данные, и пусть идёт, – обратился Егор к охранявшему территорию милиционеру.

В этот момент подкатила машина судмедэксперта, и из неё нехотя вылез худощавый мужчина в аккуратном костюме и роговых очках с чемоданчиком в руках.

– Приветствую. Зиновьев Иосиф Эммануилович. – Он протянул руку Егору.

– Здравствуйте! Дорохов Егор, а там, у машины, Ирина Криштапова, мы практиканты у майора Синельникова. Он уже уехал, сказал, дело ясное.

– Сейчас разберёмся, – кивнул головой эксперт.

Стажёр прошёл вместе с ним к машине. Ира уже окончила осмотр и отошла в сторону, уступив место.

Молодой человек впился взглядом в виновника всей этой суматохи. На водительском сиденье, закрыв глаза и запрокинув голову с приоткрытым ртом, сидел мёртвый юноша. Лицо – бледная восковая маска, на ладонях уже появились алые трупные пятна. Модный прикид, при жизни он был хорош собой. И очень, очень молод.

«Самоубийство? – мелькнуло в голове Егора. – Нет». – Эта мысль показалась ему нереальной, да и Зиновьев подтвердил своим замечанием:

– В зюзю ваш подопечный был.

Молодой человек кивнул головой, отметил взглядом бутылку на соседнем сиденье и крикнул милиционеру у входа:

– Юра, криминалисты когда будут? Отпечатки снять.

– Синельников не распоряжался. – Тот помотал головой. – Говорил, ясное дело.

– А ты вызови. Надо же для порядка.

– Ладно, только смотри, под твою ответственность. Николай Иванычу не понравится.

– Давай вызывай, тут пьянка была. Не видишь, что ли?

Егор подошёл к Ире, которая рассматривала убранство стола с закусками и выпивкой.

– Пили двое, но стаканов четыре. Про запас или остальные не пришли? – комментировала она. – Портвейн, колбаса дорогая, сырокопчёная, фрукты, ананасы в банках, конфеты. Чуешь, чем пахнет?

– Джентльменский набор. – Молодой человек кивнул головой. – Не алкаши. Машина солидная, и одежда на нём, видела, приличная. В карманах смотрела?

– Водительское удостоверение и студенческий билет. – Она протянула ему.

– Артём Станиславович Ильин, студент политеха. Вот, значит, кто ты! – Егор кинул взгляд на документы и принялся осматривать диван. – Ир, тут влажное пятно на спинке. Глянь, чего это? Может, кровь?

Девушка наклонилась над спинкой дивана и понюхала.

– Вино, – уверенно констатировала она.

– Пролили, наверное, – заглянув за диван, он усмотрел целую лужицу. – А тут смотри.

– И это вино. Чуть не бутылку разлили.

– За диван? – Он многозначительно не неё уставился.

– Ой, вот только не надо искать интригу там, где её нет, – усмехнулась девушка. – Пьяный мог размахивать бутылкой и выплеснуть. Вот и весь секрет.

– Или нет. Кто-то сливал туда портвейн из своего стакана, чтобы не пьянеть и делать вид, что выпил. Что скажете, Иосиф Эммануилович? – Егор повернулся к судмедэксперту.

– Смерть от отравления угарным газом наступила около двух часов ночи. Сильное алкогольное опьянение, точнее данные – после вскрытия. На лице ссадина и синяк, кожа на костяшках руки чуть содрана. Дрался незадолго до смерти. На теле следов повреждений нет, одежда целая.

Долго ещё всё осматривали, описывали, вышли из гаража только к обеду. Дождик давно закончился, молодые люди зажмурились, словно кроты, от яркого солнца.

– Заедем в столовку перекусить, – сказала Ира, когда они запрыгивали в служебную машину. – Фух, – она потянулась в кресле, – устала от этой писанины, особенно когда и расследовать нечего, скучно. Только парня жалко. Хотя сам виноват, нечего так напиваться.

– Как посмотреть. Надо выяснить, с кем пил, и всю картину восстановить, – пожал плечами Егор.

– Иваныч сказал, что дело ясное, а наша задача – только оформить. Ты чего задумал? – удивилась Ира.

– И чего Иваныч? Последняя инстанция? А мы на что? Сама подумай, ведь ему могли и помочь. Во-первых, была драка. Во-вторых, портвейн за диваном. В-третьих, он там был не один, а значит, по-любому надо найти и допросить его собутыльника.

Молодой человек припарковался у столовой. На их счастье, свободные места были, и ребята, купив по порции пюре с котлетой и компот, уселись у окна.

– И как думаешь искать собутыльника? – спросила Ира.

– Поедем в институт, оттуда начнём копать. Разве не логично?

– Больше ничего не остаётся, – пожала она плечами и улыбнулась, встретившись с ним озорным взглядом, отчего Егор слегка потерял нить своих размышлений и отвлёкся на мысли о ней.

Уже четыре года они были неразлучны, как только он увидел её, сразу понял, что она – его девушка. Ира была старше Егора на пять лет, но учились они вместе, на одном курсе, в одной группе. А вышло так потому, что пять лет она пыталась поступить в юридический институт, но проваливалась на экзаменах. Девушка не оставляла своих надежд и была очень настойчивой, на шестой год ей улыбнулась удача, вот только оказалось, что её возраст стал для однокурсников поводом для насмешек. Видите ли, она была для них, только что соскочивших со школьной скамьи, уже старухой.

Егор же видел Иру иначе. В нём мгновенно проснулось желание её защитить от нападок. Ему импонировала серьёзность девушки, он и сам казался себе старше своих ровесников, всё из-за трудного детства, не до легкомысленности было. А она работала пять лет секретарём в суде и настойчиво добивалась своей цели. Было у них что-то общее, сложная предыстория.

Познакомившись, будто начали с нуля, оттаяли сердцами. Закончились суровые времена, и они оба смогли прочувствовать ту лёгкость, которая свойственна молодости, благодаря влюблённости, что возникла между ними. Они были красивой парой: Егор – мужественный, Ирина – настоящая красавица с голубыми глазами и белоснежной кожей. Он стал для девушки защитой, а от неё юноша впервые узнал, что такое забота и нежность. Молодые люди дорожили своими отношениями, чем завоевали уважение однокурсников, но была у них одна тайна, узнав о которой те подняли бы их на смех. Они ещё ни разу не были близки, ограничиваясь лишь поцелуями и объятиями. Ира панически боялась забеременеть.

– Пойми, я с таким трудом поступила в институт, все и так надо мной смеются, что я студент-переросток, а если забеременею, то придётся уходить в академ. А после? Учиться без тебя? В другой группе? И быть ещё старше? Я не могу, пойми. – Девушку просто трясло, когда она думала об этом. Она смотрела на Егора умоляющим взглядом, а он любил её и не хотел неволить.

Поговорив с парочкой однокурсников Артёма, молодые люди довольно быстро выяснили, с кем он, предположительно, мог собутыльничать, и хотели уже наведаться в общежитие, да надо было доложиться руководителю, и они решили по-быстрому заехать в управление.

– Дорохов, ты мне тут воду не мути! – орал на Егора майор Синельников. – Мало того что криминалистов вызвал без моего ведома, так ещё и расследование мне затягиваешь! Сказал же, оформить как несчастный случай, и делу конец. Ну упился парнишка, завёл машину, не соображая, что делает. Таких историй знаешь сколько? Нечего играть в пинкертонов. Чтобы утром рапорт был на столе! – Для пущей наглядности он по нему и стукнул ладонью.

Практиканты стояли у двери, словно нашкодившие, и выслушивали нагоняй куратора.

– Николай Иванович, – начал с энтузиазмом Егор, – там есть обстоятельства, которые надо бы проверить.

– Чего?! Ты знаешь, какой у меня завал работы? Не выдумывай, я там был и сам всё видел, а опыта у меня достаточно. Спорить надумал?! Даже не начинай! Пошли вон! Я всё сказал! Завтра к обеду дело должно лежать у меня на столе и без ваших умозаключений, а такое, чтобы я мог его закрыть.

– Дайте хоть пару дней, Николай Иванович, – молодой человек не желал так просто сдаваться. – Допросить собутыльника надо же. Для порядка. Мы уже и нашли его. Надо только в управление вызвать. Поговорить для воспроизведения картины происшествия. Два дня только прошу!

– Один допрос собутыльника – и на этом всё! – Он раздражённо махнул рукой, чтобы стажёры валили из его кабинета.

Захлопнув за собой дверь, Егор и Ира понимающе переглянулись – времени в обрез, надо бы поторопиться.

Около восьми часов вечера они подъехали к общежитию.

– Давай разделимся, я поговорю с Раевским, а ты пройдёшь по этажам с ребятами пообщаешься, – глуша мотор, сказал Дорохов.

– Почему не наоборот? – возмутилась Ирина.

– Не догоняешь? С красивой девушкой парни будут откровеннее.

– Фу, какие предрассудки! – поморщилась она. – Может, я тоже желаю поговорить с Раевским?

– Завтра наговоришься. Хочу его три раза прогнать по вопросам.

– Ладно, – резюмировала девушка. – Пошли, нечего время зря терять, и так уже поздно.

Они решительно вышли из машины и направились выполнять задуманное, а встретились только через два часа. Ира обошла этажи, задавая ребятам вопросы, попутно собирая нескромные взгляды да отшивая слишком резвых парней. Егор долго и настойчиво вытягивал из Марка информацию, а после разговаривал с Мишей.

– Ну как он тебе? – Ира устало плюхнулась на сиденье автомобиля, и они тронулись в сторону управления.

– Не понравился, – хмуро ответил Егор. – Чую, что его рук дело. Он знал, зачем я пришёл, но умело играл неведение. Не верю я ему. Был слишком откровенен, ничего не скрывал и разом вывалил и про драку, и про девушек.

– Про каких девушек? – заинтересовалась она.

– По случаю дня рождения Марка они с Артёмом поехали на дискотеку, чтобы познакомиться с девушками и пригласить их вместе выпить. Отсюда и набор деликатесов и ещё два стакана.

– Не вышло?

– Да нет, познакомились с некими Оксаной и Леной из педа, но в гараж они не поехали, только по городу покатались на машине. И виной тому был Марк, якобы сказавший им что-то нехорошее, но что именно, он так и не признался.

– Надо найти этих девушек. Но времени нет. Когда успеем?

– Я думаю, так поступим. Раевскому я выписал повестку на допрос к десяти часам, ты им займёшься, снова прогонишь по всем вопросам. А я тем временем поеду с утра в пед и постараюсь найти девушек и допросить их. Как закончишь с Марком, не отпускай, я приеду и допрошу его снова с учётом добытой информации. Идёт?

– Да, хорошо.

– А ты чего надыбала?

– Говорят, дружили, хотя совершенно разные. Артём – заводила, душа компании, любитель девушек и развлечений, а Марк – противоположность ему. Но два года не разлей вода. Никто не видел, чтобы они поругались хоть раз, а там, видишь, дело даже до драки дошло.

– Да, надо присмотреться к этому Марку, он не так прост. Думаю, именно он портвейн сливал. Сегодня на занятия ходил как ни в чём не бывало, а должен был валяться пьяный, как и его мёртвый друг. Я пока ему этот вопрос не задавал, оставил напоследок, для дожима. Ты тоже погоди спрашивать, хорошенько вымотай его к моему приезду.

Усталые, но довольные проделанной работой, стажёры подъехали к управлению, чтобы припарковать там служебную машину и пойти домой пешком.

– Думаешь, это всё-таки убийство? – спросила Ира.

Они шли по освещённой фонарями ночной улице, взявшись за руки.

– Уверен.

– Мотив?

– Ссора.

– Не весомый.

– Согласен. Но умысел налицо.

– Это да.

Молодые люди остановились в паре шагов от женского общежития под тенью деревьев, и Егор обнял любимую. На работе они не позволяли себе выражение чувств, а теперь можно было. Они никак не могли расстаться, хотя провели вместе целый день, такими сладкими были долгие поцелуи и нежные объятия.

Марк выложил Егору всё, что знал о девушках. Умолчал о своих словах намеренно, пусть они расскажут свою версию, как поняли, что услышали, а уж он подкорректирует по месту, ведь допрашивать на эту тему ещё будут. Светиться сыном маньяка ему очень не хотелось.

Найти Оксану и Лену, студенток первого курса, было совсем не сложно. Если девушек с именем Елена и было несколько, то с именем Оксана только одна. И конечно же, в конце семестра они не пропускали занятий. Уже в половине десятого Дорохов уединился с ними для допроса.

Сегодня девушки выглядели более привлекательно, потому что вместо начёсанных волос носили приличные причёски, да и одеты были соответственно месту и статусу. Говорила в основном Оксана, Лена лишь одобрительно качала головой.

– Артём прикольный такой, да и Марк ничё, симпатичный.

– Почему же вы отказались ехать с ними в гараж?

– Он ваще, как сморозил ту чушь. Придурок, что ли, ку-ку немного, – девушки презрительно скривились.

– Кто именно и что конкретно сказал? – уточнил Егор.

– Ну, дословно, – протянула Оксана, – что его маму изнасиловали после дискотеки и так он появился на свет.

– Кто?

– Да Марк, – раздражённо ответила она.

– Что ещё?

– Это всё. – Девушка вылупила на него глаза, будто этого не достаточно.

– Этим он напугал вас?

– Ну да, а ещё взгляд у него был такой безумный и тон, как у сумасшедшего. На фига нам рисковать?! Звоночек прозвучал, мы услышали и свалили.

– Как к этому отнёсся Артём? Уговаривал остаться? Что после произошло?

– Артём – нормальный парень, и представить страшно, что он теперь мёртв. Ничего не сказал, высадил, и всё. Понял, что сорвалось.

– Не видели, они не ругались после?

– Нет, не видели. Они сразу уехали.

«Что ж, довольно интересная информация», – сверкая лукавым огоньком в глазах, думал Дорохов, возвращаясь в управление.

Ира ещё не окончила свой допрос, как он был уже на месте. В нетерпении ожидая, Егор уселся за стол в кабинете, нервно постукивая карандашом. Опера обсуждали очередное дело о краже со взломом и убийством оказавшегося в доме хозяина.

– Нет, они не случайно его застали, пытали же, знали про заначку, – высказался Фима, средних лет, рассудительный, опытный следователь. – Надо искать наводчика или кого-то из ближнего круга.

– Думаешь, из ближнего? Над ним издевались часа два, не меньше. Свои стали бы так подставлять? Всё же зверство, – вставил своё замечание его товарищ Иннокентий.

– Это смотря какая сумма.

Вошла Ирина, и мысли Егора переключились на их дело.

– Ну, что там? Поговорила? – возбуждённо спросил он девушку.

– Давай в коридор выйдем, что ли. Шумно тут.

Ребята и правда громко обсуждали и спорили, выдвигая разные версии. Стажёры проследовали в коридор, чтобы в тишине обговорить своё дело.

– Допросила, – кивнула она, запрыгнув на подоконник. – Я не увидела в нём ничего криминального. Обычный парень, стеснялся, грустил о друге. Ничего необычного я не заметила. Да и мотива не просматривается. Подрались из-за девушек. И что? Убивать надо? Думаю, Синельников прав, это несчастный случай.

– Ты ещё не знаешь, что я узнал! Мама Раевского – жертва насилия, а отец – насильник. Надо бы о нём собрать информацию, запрос сделать. Жаль, времени нет.

– Так и что это доказывает? – раздражённо спросила Ира.

– Мотив!

– Какой?

– А, ладно, давай сначала я поговорю с ним, а потом обсудим.

– Рапорт надо сегодня написать, Николай Иванович уже спрашивал с утра.

– После допроса и напишем. Я пойду. Он там, в семнадцатой?

– Да.

Девушка не разделяла энтузиазма умчавшегося в комнату для допросов партнёра. Егор же был абсолютно уверен в своей правоте, и ему-то Марк Раевский не казался таким безобидным, как Ирине. Она, скорее всего, попалась на его умение манипулировать людьми.

Дорохов допрашивал подозреваемого долго и тщательно, пытаясь заставить его проколоться. Задавал провокационные вопросы, глядя в искренние голубые глаза, но у Марка на всё был логичный ответ. Наконец, окончив дело, Егор отпустил его, и они с Ириной, несогласные друг с другом, составили рапорт по фактам, без лишних эмоций.

– Ну, вот и хорошо, – одобрительно кивал головой наставник, листая дело о выяснении причин смерти Ильина Артёма Станиславовича 1966 года рождения. – Дело закрыто! – Он довольно хлопнул папкой и обратил свой взор на студентов.

– Николай Иванович, – Дорохов заторопился пояснить, – вы, наверное, пропустили там некоторые моменты. Позвольте уточнить, что я, например, считаю смерть насильственной.

– То есть? – гневно сверкнул на него глазами майор.

– Смотрите, Раевский сливал портвейн за диван.

– Да, и он пояснил, почему это делал! – почти орал на Егора Синельников. – Вот же написано, что не желал злить друга ещё больше, отказываясь пить с ним, сам же алкоголь переносит плохо.

– Девушек напугал, упомянув про насилие над матерью.

– Ну опять же, читаем, что Раевский серьёзно относится к женскому полу, выступает против легкомысленных отношений без обязательств и одной из причин такого рвения за нравственность является тяжёлое прошлое его матери. Чего тебе надо, Дорохов?! Порядочный парень, не пьёт, уважает девушек. – Наставник всё больше заводился с каждым словом. – Отпечатки пальцев на ключе зажигания, на дверце водителя чьи?! Ильина! Довольно, свободны! – Он нетерпеливо махнул рукой.

– Николай Иванович, я чую, что он это сделал! – попытался Егор.

– Ещё раз ко мне со своей чуйкой подойдёшь, я тебе такую характеристику о прохождении практики напишу, что другой институт искать придётся. Пошли вон!

Практиканты покинули кабинет наставника в разных чувствах: Дорохов кипел от гнева и беспомощности, прижатый к стенке реальной угрозой, а Криштапова краснела от стыда за друга, считая, что он заигрался на пустом месте, что выглядело совсем некрасиво и по-детски.

Рабочий день закончился, и молодые люди молча вышли из управления и не сговариваясь направились в парк, что находился в десяти минутах ходьбы, они любили проводить там время, сидя в уединении под полюбившейся Ирине раскидистой ивой.

– Мороженое будешь? – обречённо вздохнув, спросил Егор.

– Да, давай пломбир.

– Два пломбира, – он обратился к женщине за прилавком. – Спасибо.

Они сели на скамью у воды и молча смаковали лакомство.

– Мне и самому за себя стыдно, только не потому же, что и тебе.

– С чего ты решил, что мне за тебя стыдно? – Ира обратила на него удивлённый взгляд.

– Вижу. – Егор смотрел на реку и не повернулся к девушке. – Тебе кажется, что я веду себя как мальчишка, играющий в сыщика, а мне стыдно, что не смог доказать свою версию. Понимаешь, – он обратил на неё горящий взгляд, – я уверен, что Раевский убил Артёма. Знаю наверняка, но не могу доказать и даже объяснить толком почему.

– А вдруг ты ошибаешься? Мне кажется, ты просто немного излишне упрям, – она положила руку на его колено, чтобы смягчить жёсткость слов.

– А что плохого в упрямстве, если оно верное?

– Да не мог он! Зелёный совсем, мальчишка! – не выдержала и вскипела девушка. – Ты думаешь, так просто убить человека?!

– Пойми, Ира, он контролировал себя во всё время допроса. Он не был самим собой, ни на секунду не расслаблялся. Ты разве не заметила? Поразительный самоконтроль! На такое способен только расчётливый убийца с маниакальными наклонностями. Я уверен, что и Синельников пришёл бы к такому же выводу, если бы сам допрашивал его. Иванычу важна только статистика, лишь бы быстрее дело закрыть. А как же Артём?

– Егор, – она погладила его по щеке, – всё закончилось. Давай просто забудем об этом.

– Я не могу, Ира. Это же наше первое дело. Понимаешь? И мы его провалили. Я его провалил. Преступник ушёл от наказания. Тогда на что мы пригодны?

Девушка насупилась, ничего ему не ответив, она осталась при своём мнении, но продолжать спор не желала.

Вечером, проводив Ирину до общежития, Дорохов не выдержал и отправился к Раевскому. Время было уже позднее, пришлось стучаться в дверь его комнаты и просить выйти в коридор.

– Это неофициальный визит, Марк. Дело закрыто, но только потому, что мой начальник не желает копать глубже и довольствуется лишь тем, что лежит на поверхности.

Они стояли у окна, глядя друг другу в глаза. Взгляд Егора был вызывающим, а Марк выказывал абсолютную невозмутимость.

– Я пришёл к тебе только затем, чтобы сказать, что не могу доказать твою вину, но я знаю, что это ты убил Артёма. Ты смог обмануть систему, но не меня.

Раевский в недоумении пожал плечами.

– Это твои домыслы. Что мне до них? Держи при себе и приходи в следующий раз только с официальным визитом, если не хочешь, чтобы я написал заявление твоему начальнику.

– Вот! – усмехнулся Дорохов. – Вот оно, твоё истинное лицо. Наглость, родившаяся от вкуса безнаказанности. Возбуждает? Да?

– Иди к чёрту! – Марк направился к своей двери под сверлящий ненавистный взгляд следователя-неудачника, который сейчас до невыносимой боли напоминал ему мать, и глаза у них одного цвета – наваждение.

Итак, Раевский узнал, что два человека на свете считают его маньяком. Что же он испытывал к ним? Ненависть? Нет, жалость к себе, они возбуждали в нём жалость и презрение к себе. И потому он их боялся, теперь двоих: мать и Егора Дорохова.

Почти символично за Марком захлопнулась дверь, студент почувствовал облегчение и направился к выходу. Что же это было? Егор размышлял о смысле своего поступка. Зачем он пришёл сюда и говорил всё это? Так хотелось быть честным. Он знал, что надо всегда быть честным с самим собой, иначе заврёшься и станешь лгать и во внешней жизни. Но это больно, это всегда больно, ведь приходится признавать свою слабость. Дорохов глубоко вздохнул, набрался смелости и посмотрел правде в глаза.

«Гордость! Типа “меня не проведёшь” или “я не такой дурак, как ты думаешь”. Вот и всё! Гордость! Хотел показать ему, что не промах, что не лыком шит. Этого достаточно, чтобы спокойно жить дальше? А что остаётся? Да, придётся скрипнуть зубами и перевернуть страницу. Но гордость удовлетворена? Чуть-чуть. Я же видел, что он меня понял и признал мою правоту своей реакцией. Пока этого мне будет достаточно», – так думал юноша, шагая в своё общежитие по освещённой фонарями аллее.

Егор вспомнил Иру и улыбнулся. Остался год до окончания учёбы, и они поженятся и будут жить вместе, на первых порах тоже в общежитии, но потом им дадут квартиру. Он вздохнул одновременно и грустно, и сладко.

Приняв решение сменить институт, он как-то сразу изменился, став более уверенным в себе и одержимым. У него появилась чёткая и осознанная цель – изучать монстра изнутри. Гениально! А в том, что он именно монстр, Марк не сомневался. Да и ещё два человека знали об этом, трое не могут ошибаться.

Сессию в политехе Марку пришлось сдать, чтобы из общаги не выгнали раньше времени, в медицинский институт он поступил без труда, подталкиваемый осмысленным призванием. И вот она – клиническая психология, а за ней – психиатрия. Они манили его, словно магическая книга, открывающая тайны мироздания, а точнее – устройство его же психики, и это было важнее всего на свете. Юноша понял, что самая сложная задача в жизни – познание самого себя. Уже одно то, что он вообще задумался над этими вопросами, поднимало его самооценку над окружающими в разы. Марк признавал свою уникальность и упивался ею.

«Рождён не как все, рос в нестандартных условиях, имею желания, отличные от нормальных. Потому я и не смог покончить с собой, что не это мой путь. Моё предназначение велико, – думал Марк, глядя в потолок, лёжа на кровати в новой комнате уже другого общежития. – Нет ничего загадочнее процессов, протекающих в голове человека. Откуда приходят мысли и желания? В чём их источник? Только лишь животная натура или есть ещё что-то более глубокое? Гены, сидящие в формуле ДНК? В них заложена программа? Чем обусловлена реакция человека на внешние раздражители? Почему один человек вызывает симпатию, а другой нет? Море вопросов! И так хочется найти ответы, заглянуть за грань обыденности и раскрасить каждый шаг яркими красками понимания и осмысленности. Так, что не просто ступил налево, а знать, почему ты сделал именно это. Найти первопричину, побуждающую к действию, уметь объяснить реакцию и научиться контролировать её. Вот что самое важное, к чему следует стремиться».

Задачи Раевский поставил перед собой грандиозные, но как же приятно трепетало сердце в груди от предвкушения их разрешения. Он чувствовал, что научиться управлять самим собой равносильно покорению целого мира. Действовать! Надо действовать! Читать, слушать, наблюдать, впитывать и делать выводы!

Марк принял к сведению те ошибки, что совершил в предыдущем своём студенческом опыте. Он пытался слиться с толпой, стать своим, но выглядело это жалко и унизительно. Больше он такого не допустит. Ему ни к чему притворяться и приспосабливаться, Марк решил, что будет самим собой, как в школе, сторонящимся толпы странным типом, глядящим свысока на окружающих. Он чувствовал своё превосходство, как переживший нечто значительное, именно то самое, что и мысленно формулировать он не смел.

Было ещё одно, повышающее самооценку юноши, чувство. Раевский понимал, что в нём заглавную партию играют гены отца, но он презирал его за то, что тому нужно было лишь удовлетворить свою похоть и он покушался на слабых девушек. Ради секса? Это смешно! Марк и так мог его получить без всякого насилия, если бы он был ему нужен. Молодой человек совершил что-то намного значительнее, чем его отец. В своём поступке он видел несравнимо более глубокий смысл, чем в грубом и грязном сексуальном насилии над слабыми особями женского пола. Видимо, в маниакальных наклонностях тоже существует эволюция.

На этот раз Марку подвернулся не такой покладистый и тихий сосед по комнате. Им оказался студент лечебного факультета Зотов Володя. Само собой, он был младше Раевского на два года, хотя потерянными эти годы Марк не считал, они дали ему интересный опыт, и сожаления об упущенном времени не было, но сосед всё время над этим фактом его биографии подтрунивал. А ещё была у него противная привычка делать «школьный захват» за шею при каждом удобном случае. Но лёгкой жизни Раевский и не ожидал, ни теперь, ни в будущем, очень уж поучительным было его детство. Если даже мама способна превратить жизнь сына в ад, то удивить его уже будет нечем.

Марк внутренним чутьём прирождённого психолога знал, что в каждом человеке нужно искать уязвимое место, оно обязательно есть, а после давить на него. Верный способ заставить притихнуть Володькино рвение задираться. Копать глубоко не надо было, всё лежало на поверхности. У соседа было ужасно прыщавое лицо и невыразительная внешность с соломенными волосами и бледно-голубыми глазами. С девушками у него не ладилось, он их сторонился, робел и даже иногда краснел, а в свою защиту огрызался и становился грубым. Марк пользовался этой его проблемой, когда ему хотелось, чтобы сосед помалкивал и не высовывался. Умению отвешивать едкие и очень точно попадающие в цель замечания он учился всё своё детство, унаследовал талант унижать людей от матери.

– Танька с параллельного потока спрашивала о тебе, – говорил он с серьёзным видом.

– С рыжими волосами? – замирал заинтригованный Володя.

– Она самая.

– И чего спрашивала?

– «И где это твоего соседа осы так покусали?» – ржал в ответ Марк, изображая девичий голосок. – А я говорю: «Да он всегда такой».

Зотов отворачивался, униженный и озадаченный, а вдруг и вправду был такой разговор.

Или Марк делал круглые глаза, испуганно глядя соседу в лицо, показывал пальцем и в ужасе шептал:

– Что это?

– Что? Где? – оборачивался Вова, не понимая, куда он показывает.

– Да вот же, новый выскочил, вчера точно его не было?

– Пошёл ты! – огрызался сосед.

– Дёгтем их надо, дёгтем, – ехидно улыбался Раевский.

Зотов боялся отвечать Марку, не знал, как уязвить или сострить, чтобы тоже получилось обидно. Однажды пытался, сказал, что у него самого девушки нет, так тот выкрутился так, что стало ещё унизительней.

– Есть, только сюда её не привожу, чтобы тебя не испугалась. У неё встречаемся. А ты что думал, где я всё время пропадаю? – без смеха, серьёзно, прямо глядя Володе в глаза, отвечал Раевский.

И тот верил, ведь сосед и правда большую часть времени отсутствовал в общежитии, приходя только спать. Никакой девушки у Марка, конечно же, не было, а после занятий он бежал в святая святых – библиотеку, где в тишине читального зала поглощал одну книгу за другой, в нетерпеливом поиске ответов на свои вопросы. Но не находил.

Так зачитался, что чуть первую сессию не завалил, игнорируя учебники по программе. Лихорадочно перед самыми экзаменами изучал конспекты, чем подтвердил для Володи свою версию о любовном романе. Так обычно и происходило в студенческой среде. Нагулялся, позабыл, что на носу сессия, и давай штудировать в последний момент. Не на шутку Марк испугался, когда с одним экзаменом даже на переэкзаменовку попал. Но молодой человек умел усваивать жизненные уроки и больше себе такого пренебрежительного отношения не позволял.

Что же до ответов, которых он так и не нашёл? Ещё читать и читать, но уже и так ясно, что тема маниакального стремления к насилию недостаточно освещена, и это вдохновляло студента ещё больше. Какие перспективы открывались! Он сам будет изучать предмет и напишет эти не найденные им пока работы.

Как высокому молодому человеку, ему поручили нести красный флаг с довольно тяжёлым деревянным древком, но Марк был этому рад, избегая общения со сверстниками. День стоял пасмурный, но тёплый, даже немного душный, наверное, к вечерней грозе. Парни расстегнули лёгкие куртки, а девушки клетчатые пиджаки и весело шумели у здания института, ожидая намеченного часа, когда они дружным строем вольются в ряды первомайской демонстрации и похожим на хвост огромного дракона шествием поплывут по центральным улицам города.

Что ж, как альтернатива занудным лекциям такая обязаловка была молодым людям приятна. Они готовы были скандировать «Ура!», когда это требовалось, и петь патриотические песни, главное, что впереди четыре выходных дня и у них были большие планы на отдых и развлечения.

«Мир! Труд! Май!» – кричали плакаты.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – вторили им растяжки.

Мёртвые бумажные цветы, портреты великой коммунистической «тройки» и нынешних политических лидеров выглядели бы мрачно и походили бы на похоронную процессию, если бы не озарялись морем улыбок прекрасных юных девушек, размахивающих цветными воздушными шарами, их задорным, беспечным смехом. Он звучал как гимн маю, но не труду и миру, только маю. Девушки всегда радовались весне, это играла возбуждающую партию их природная натура, стремящаяся к любви и наслаждениям, которые становились доступнее с наступлением майского тепла и грядущего лета. Они наденут максимально возможно откровенные наряды, демонстрируя свои упругие молодые тела, а их феромоны будут ярче звучать, разогретые солнцем.

Марк шагал во главе процессии своего института и с интересом наблюдал за компанией девушек, замыкающей строй шедшего впереди техникума лёгкой промышленности. Они изящно виляли бёдрами, бодро стуча каблучками своих туфель, кудряшки игриво подпрыгивали, случалось, что одна из них кокетливо поворачивала голову и улыбалась Раевскому.

«Они чувствуют мой взгляд, – размышлял он. – И от этого стараются эффектнее вилять бёдрами и громче смеяться. Выгибают стан, словно кошки. Вольно или нет, но они заигрывают со мной. Фу, как противно! Но что это значит? Природный инстинкт к размножению, похоть, играющая в их крови. Ведь они хотят, чтобы во мне пробудилось желание. Девушки долго принаряжались, тщательно подбирая одежду, чтобы и строго, и привлекательно вышло, делали причёски, красили губы и ногти. Это гонка за обладание мужчиной. Они радуются друг другу, но только дай я им понять, что заинтересован, как они глотки готовы будут друг другу перегрызть».

Марк всё глубже предавался этим рассуждениям о девушках, анализировал и испытывал себя. Исследование было в самом разгаре, он чутко прислушивался к порывам своей души, к ощущениям, пытаясь разглядеть хоть каплю нормальной мужской реакции или позывы сексуального маньяка, но как ни старался, ни того ни другого не обнаружил. Только жалость. Раевский сочувствовал девушкам, временами испытывая сильное отвращение. Эти их манеры так отчётливо напоминали ему мать, что были моменты, когда ему становилось до тошноты плохо, хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать их заливистый смех. И он рвал глотку, скандируя лозунги в такт указаниям гремящего радио.

Одиннадцать месяцев в году Марк был хоть и не совсем обычным, но уверенным и спокойным. Но май ломал его, выворачивал наизнанку и вытряхивал внутренности, как женщины высыпают пух из подушек, чтобы просушить и заменить насыпеньку. Шагая первого мая по празднично украшенным улицам, Раевский уже чувствовал, как начинало потихоньку накатывать безумие.

Длинные выходные утомляли Раевского, хотя в этот раз ему несказанно повезло, его сосед уехал к каким-то родственникам, оставив Марка в желанном одиночестве на целых четыре дня, а это было очень кстати, хотелось подумать и подготовить оборону к предстоящему дню рождения.

Прочитав кучу книг по психологии, студент пришёл к очень близкому к правде заключению, что нет никакой наследственности и все его проблемы возникли лишь от одного – воспитания. Он бы мог никогда не узнать о своём происхождении, это мать внушила ему мнение о том, что он такой же, как его отец. Именно она лишила его счастливого детства и нанесла множество психологических травм, Марк ощущал их, будто они физические и лежат уродливыми шрамами на его теле. Значит, никакой предрасположенности нет и достаточно осознать свои психологические проблемы и решить их самовнушением. Другого выхода, кроме того, чтобы обвинить во всём мать, у него не было. Задача проста: как начинающий психолог, Раевский должен был абстрагироваться от навязанных глупой и жестокой женщиной мыслей и увидеть своё истинное лицо жертвы.

– Всего можно добиться силой самовнушения. Я хороший, добрый, симпатичный парень, не желающий никому зла. – Он смотрел в зеркало и разговаривал вслух сам с собой в пустой комнате. – Пусть мне трудно пока с общением, но с ним стоит повременить. Начнём с того, что я хочу стать врачом, лечащим душевнобольных людей, учёным, изучающим вопросы повреждённой психики. На этом пути много интересных задач, скучно не будет. Окружающие люди интересуют меня лишь с точки зрения наблюдения за их поведением и изучения. Я спокоен и сосредоточен на работе. Нет, я не жалкая личность, а самодостаточный человек, умный, способный к изысканиям, самоанализу, и у меня есть высокая цель. Так что ни к чему мне думать о чём-то таком.

Марк не произносил вслух слова «самоубийство» или «убийство», опасаясь их разрушительного воздействия на свою психику. Так он и провёл эти дни одиночества, раскладывая мысли по полочкам, настраиваясь достойно пройти опасный рубеж, и к понедельнику был полностью удовлетворён результатом, решив, что и Володьку травить не будет, пока не будет, в этом месяце.

Сначала пришли эти сны. Он метался на подушке и просыпался в поту.

«Как она красива! Эти сияющие серо-зелёные глаза! А как она улыбается и смотрит ласково, кивая головой!» – думал младенец, лёжа в кроватке.

Что она говорит? Он прислушался, а голос становился всё громче и громче, повторяя жестокие слова: «Отродье маньяка! Зародыш!» – пока от него не стали сотрясаться стены, и он заплакал от страха, что его придавит бетонной плитой.

Потом была его любимая учительница по литературе Евгения Сергеевна, женщина с ангельской душой, всегда внимательная к странному, но способному мальчику. Чуть полновата, с доброй улыбкой на круглом симпатичном лице, она восседала за учительским столом, наклонив голову над журналом, чтобы решить, кого вызвать читать отрывок из «Мцыри».

– Итак, – протянула она. – К доске пойдёт, пойдёт Зародыш.

Евгения Сергеевна подняла на него ласковый взгляд, Марк встал лицом к классу и начал декламировать:

– Достаточно! Садись, Зародыш, два, – оскалив зубы, громко заржала учительница.

– За что?

В ответ она лишь засмеялась ещё громче, а он, почувствовав жёстокую обиду, горько заплакал, чем рассмешил её ещё больше.

Разные люди приходили к Раевскому во снах и унижали, оскорбляли. Даже пьянчужка-дворник, ударив его метлой по спине, кричал:

– Пошёл прочь, Отродье маньяка! Пошто мамку обидел? Из-за тебя, Гнида, настрадалась, сердечная.

А один сон был совсем коротким. Дверь в комнату Марка отворилась, и в проёме показалась голова, вся покрытая опарышами, но он узнал этого человека.

– Ну чё, долго тебя ждать? Тут такая туса! – радостно крикнул Артём и захлопнул дверь.

К снам присоединились голоса. Он мог услышать их в самых неожиданных местах и в неподходящий момент. Они звучали где-то внутри головы, доступные только ему одному, но так отчётливо, будто наяву.

Во время лекции вдруг раздавался голос бабушки:

– Марк, ты хороший мальчик. В прошлый раз ты всё сделал правильно. Послушай свою бабулю, я знаю, что для тебя лучше. Надо сделать это снова, и станет легче.

Ручка треснула в руке Раевского, а из носа закапала кровь. Это было так неожиданно. Смущение, непонимание, стыд, неприятие – сумбур эмоций, загоняющий его в угол. Это было что-то извне, не в его силах было это контролировать.

Расплачиваясь на кассе в булочной, он услышал голос Артёма:

– А я же говорил, что ты псих. Таких на учёт надо ставить, – смеялся мёртвый друг.

Марк зажал руками уши, выронив монеты.

– Ты чего, больной, что ли? – грубо спросила кассирша, а он вылетел пулей из магазина, забыв про покупку.

Чаще всего он слышал маму, но она не была оригинальна и повторяла всегда только одно выражение: «Убей или умри! Убей или умри!»

«Что это?! – Марка трясло от холода под горячим душем. – Откуда всё это? Что это?»

Раевский не понимал природу данного явления, ужасно страдал, не находя себе места, казалось, вся жизнь летит к чертям. Он верил в самоконтроль, в психологию, но понять, откуда появились эти сны и голоса, которых раньше не было, он не мог и впадал в отчаяние. Марку хотелось кричать о помощи, но он знал, что в реальности это грозит ему психбольницей. Обратиться было не к кому, а книги молчали.

«Слуховые галлюцинации? – думал он, дрожа под одеялом, боясь засыпать. – Нет. Раньше же не было. Что же?»

Утром 19 мая Марк смотрел в зеркало и не узнавал своё отражение. Болезненный вид с побледневшей кожей и тёмными кругами под глазами, похудевшее лицо и пугающий безумный взгляд. Был понедельник, и Володя уже ушёл в институт, а Раевский опаздывал, наверное, впервые. И торопиться не собирался. Голоса становились всё навязчивей, подавляя его волю. Казалось, он отупел, не было больше собственных мыслей, лишь непреодолимое, навязчивое желание совершить самоубийство вертелось в его голове. Из вариантов убить или умереть Марк благородно выбрал второе.

– Хочу, чтобы это всё закончилось, – горячо прошептал он, прислонившись к прохладному зеркалу горячим лбом.

«Убить? Кого? Как? И где гарантия, что сны и голоса прекратятся?» – думал он, разглядывая радужку своего зрачка, в котором отражались ресницы.

Голоса гнали Марка из комнаты, и он решил бродить по городу, пока не решит, как ему сегодня умереть.

Вот уже три часа он шёл без цели куда глаза глядят, то вглядываясь в лица прохожих, то пряча глаза, шарахаясь от участившихся злых голосов в своей голове. Устав, он сел на скамью в парке, сорвал пушистый белый одуванчик, подул на него, разметав по ветру маленькие зонтики с семенами.

«Так же разлетелась моя высокая идея изучить монстра. Он силён и не одинок, с ним неведомые высшие силы, о которых не пишут в учебниках. Говорят, это галлюцинации. Но что они о них знают, эти учёные. Пока сам не прочувствуешь, не поймёшь», – так думал молодой человек, испытывая невероятную жалость к себе.

Разные, иногда совершенно противоположные эмоции, как морские волны, накрывали Марка с головой. Почему он не такой, как все? За что ему такое страдание? Его раздражали люди, спешащие по своим незамысловатым житейским делам. Вдруг он начинал завидовать повстречавшейся компании молодых людей, беспечно прогуливающейся по проспекту. Ненавидел всех вокруг, а после жалел. Он сейчас уйдёт, а они останутся со своими проблемами доживать свой жалкий век.

Так проходили часы, а Раевский будто забыл, что собирался умереть, но Артём напомнил:

– Эй, ты долго шляться собираешься? Я ведь жду, – сказал он обиженным голосом.

– Да-да, извини, – прошептал он вслух и начал лихорадочно озираться по сторонам.

Марк вспомнил, что недалеко стройка высотного здания, на которой уже несколько месяцев никто не работал. Это место показалось ему самым подходящим, и он, сдвинув брови, решительно направился туда. Где-то далеко в глубине души он надеялся, что всё обойдётся, как и в те годы, что он предпринимал такие же попытки. Но вот отпустят ли его наставники?

Раевский ускорил шаг, стараясь больше ни о чём не думать.

– Марк, – услышал он за спиной чей-то знакомый голос, но не остановился, принимая его за очередную галлюцинацию, но окрик повторился и кто-то дёрнул его за рукав. – Стой же, Марк! Ты куда так бежишь? Давно не виделись. Так рад, что тебя встретил.

Раевский в недоумении обернулся и увидел Мишку, своего бывшего соседа по комнате, они даже обнялись, словно старые приятели.

– Слушай, так рад, что тебя встретил! – искренне радовался бывший товарищ. – Я ведь женюсь. Представляешь?! Хотел и тебя пригласить на свадьбу. А тут ты! Как ты? Куда бежишь?

– Поздравляю! – Марк широко улыбнулся, мысленно осыпая благодарностями солнце за то, что ушло в закат и скрыло от глаз его болезненный вид. – И кто она? Ульяна, с которой ты тогда встречался? – спросил он, соблюдая приличия.

– Да, она!

– Чудесная девушка, повезло тебе!

– И я так считаю! Рад до смерти! – Последняя фраза резанула слух Раевского.

– А ты не поможешь мне, раз уж так вышло, что повстречались?

– Да, конечно. А в чём?

– Вон там заброшенная стройка. Видишь?

– Вижу.

– Надо оттуда кое-что забрать, тяжёлое. Поможешь? – Марк лихорадочно соображал, что же это «кое-что», но никак не мог придумать.

– Ты чего, воруешь со стройки? – удивился Мишка.

– Ну, как тебе сказать, – пожал он плечами. – В другое время бы никак, но тут позарез надо. Очень важный вопрос. Да и заброшена она. Оттуда все таскают.

– Ладно, я сегодня слишком весёлый, чтобы вдаваться в подробности. Пойдём. – Приятель похлопал его по плечу.

– Даже не представляешь, как выручаешь! Одному никак мне не справиться. – Марк безумно сверкнул глазами.

– А что тащить-то?

– Там покажу. Лучше расскажи, когда свадьба?

Приятели двинулись в сторону стройки, Раевский всё расспрашивал Мишку, чтобы тот вновь не спросил, зачем они туда идут.

Строительство высотного дома по неизвестной причине было заморожено несколько месяцев назад, не было даже сторожа, и дом предстал перед их взором огромным бетонным гигантом с чёрными пустотами вместо окон и дверей. На фоне заходящего солнца он выглядел немного пугающим. На земле в беспорядке валялись железные балки и остатки стройматериалов, будто строители покидали участок в спешке, ну и мародёры постарались, конечно.

– Нам на последний этаж. – Марк вёл себя очень уверенно, знал, куда и как пройти, хотя был здесь впервые, некая внутренняя сила направляла его. А когда он увидел груду мешков, сваленных у окна на шестом этаже, ему уже было трудно не поверить в мистичность происходящего. – Миш, сюда! Держи мешок!

– Тяжёлый. Что там? – спросил приятель, так, наверное, и не успев понять, что произошло.

Со словами: «Плиточный клей», а это первое, что пришло ему в голову, Марк с животным остервенением толкнул Мишу в зияющую дыру широкого оконного проёма, и тот полетел вниз спиной в обнимку с мешком. Раевский замер и перестал дышать, а услышав отражённый эхом звук ударившегося о железные балки, что лежали под окном, тела, резко выдохнул и почувствовал невыразимое словами облегчение. Он с опаской взглянул вниз и вместо того, чтобы ужаснуться представившейся взору картине, заорал от удовольствия. Молодой человек прыгал на месте и гикал в приступе противоестественного счастья, будто окончательно сошёл с ума.

Мишкина недолгая жизнь была окончена переломами костей черепа, позвоночника, рук, ног, разрывами внутренних органов. Он умер в обнимку с мешком, будто и вправду был вором. От удара тот прорвался, и его осыпало серым порошкообразным содержимым, никак и впрямь плиточный клей.

«Это не я! – Марк быстрым шагом удалялся с места преступления и лихорадочно размышлял. – Я что, звал его? Замышлял? Это рок. Он сам!»

Этой ночью Раевский спал крепким здоровым сном. По дороге домой он продумал своё алиби. Никто их не видел вместе, факт кражи налицо, вернее, на теле погибшего. Несчастный случай. Что же ещё? А он где был весь день? Да, у любовницы. Кто она? Этого он не может сказать, она замужем за очень влиятельным в городе человеком, и огласка может плохо закончиться. Володька подтвердит, что пропадал он по целым дням часто. Имени распутной женщины сказать он никак не может, хоть в тюрьму сажайте.

«Но как же это мистично! Эти голоса, сны, а тут ещё жертва сама захотела умереть – необыкновенно загадочные обстоятельства. Как их объяснить логически? Что за механизм работает и направляет меня?» – Жалким себя Марк больше не чувствовал, а видел помеченным уникальным клеймом.

Никто не приходил и не спрашивал о Мишке. Отправиться на стройку и посмотреть, найдено ли тело приятеля, Марку и в голову не приходило. Голоса утихли, жуткие сны не возвращались. Он исцелился, стал снова нормально питаться, вернулось спокойствие. А что до угрызений совести?

– Хм… С чего вдруг? – ответил бы он, если бы его спросили.

В июле общежитие опустело, студенты разъехались по домам. Раевскому ехать было некуда, да он и не грустил об этом. Устроился подработать санитаром в психбольницу, чтобы и предмет изучать, и немного денег заработать. Жизнь продолжалась, очередной юноша спас Марка от смерти.

– Предназначение! – Он смотрел в зеркало уверенным, полным решимости взглядом.

Впервые за много лет она чувствовала себя счастливой. Видимо, сработала примета, что как встретишь Новый год, так его и проведёшь, а этот они с семьёй встречали в Париже, и им было весело. Ни разу не поругались, и все остались довольны.

Качели мерно взлетали вверх и падали вниз. Прикрыв от удовольствия и яркого солнца глаза, Марта наслаждалась покоем и умиротворением. Шумели дети, споря о героях аниме, громко разговаривали мужчины, обсуждая компьютерные игры и жаря шашлыки на летней кухне, не было слышно только женщин. Дина ловила момент, чтобы поспать, у неё куча-мала детей, а Таня спряталась в доме с книгой.

Марта блаженно улыбалась, вспоминая их последнее тайное свидание. Почему-то именно сейчас, в этот совсем неподходящий момент, ей хотелось думать о нём. Должно быть стыдно, ведь рядом муж и дети, и друзья, а они осудили бы её за любовь к нему. Как это странно звучит: «Осудили за любовь». В голове Марты не укладывалось, что то прекрасное чувство, что она питает к любимому человеку, есть грех или позор, или преступление. В их отношениях было всё прекрасно, радовало её душу, насыщало её тело. Нет, любовь не может быть грехом. Губы женщины разомкнулись, дыхание участилось, качели унесли её в воспоминание о близости с любимым, в полуприкрытых глазах она отчётливо видела его желанный образ, чуть запрокинув голову на взлёте, ощутила в дуновении ветра прикосновение его губ к своей шее.

– Мама, мама, я порезалась. Как больно! – Зоя подбежала к ней со слезами на глазах, зажав пораненный палец в ладони.

– Чем же, милая? – Марта ловко соскочила на ноги и наклонилась к дочери.

– У Дани перочинный ножик. Я взяла посмотреть и порезалась.

– Ну, не плачь, пойдём полечим пальчик.

Она обняла дочь за плечи, и они пошли по тропинке к дому. Синий сарафан с маргаритками, балетки, длинные светлые волосы, голубые глаза, скандинавская внешность, доставшаяся ей от папы, совсем недавно, в апреле, Марте исполнился сорок один год, а её младшей дочери, такой же белокурой красавице, было всего одиннадцать.

Во дворе прогремел собранный Владиком из кастрюли и половника гонг, приглашая всю компанию собраться за столом. Вышла Дина, протирая сонные глаза, Таня отложила свою книгу.

Мужья сдружились ещё в институте, постепенно обзаводились жёнами и детьми, и в результате получилась такая орава. Дача принадлежала Владику и его супруге Дине, они родили больше всех детей: два мальчика и две девочки, от 5 до 15 лет. У Тани и Гриши был только один сын, и он в этом году уже оканчивал школу. Мужа Марты звали Станислав, и помимо дочери Зои у них был четырнадцатилетний сын Костя. Такая немаленькая компания сегодня не пьющих, потому что за рулём (однако, изрядно выпивших вчера), друзей собралась за столом на поздний обед.

Все трое мужчин – программисты, довольно скучная, по мнению Марты, компания, среда их обитания и дома, и на работе – интернет. Даже такие вылазки на природу не могли оторвать их от планшетов и телефонов, куда они постоянно заглядывали, не в силах изменить привычке. Сама же она работала редактором в издательстве, любила книги, особенно сказки со счастливым концом. Основной заботой Дины были дети, работать она не могла, хотя очень хотела. Самой успешной считалась Таня, она занимала высокую должность в финансовом отделе газовой компании и зарабатывала больше своих друзей.

Все три семьи казались крепкими и счастливыми, а как было на самом деле, никто не знал. Принято судить по внешним признакам, не заглядывать за фасад. Но Марта догадывалась, что Дина измучена семейными заботами, рожать детей её заставляет муж и настаивает ещё на одном ребёнке, а она страдает, как в застенках, мечтая вырваться на свободу.

Муж Тани Гриша терпит унижения от своей жены, она любит окружать его роскошью и попрекать тем, что сама за неё платит, не спросив, а нужна ли та ему.

Что же до Марты, то в её жизни всё было бы ладно, если бы не одно но. Её супруг давно перестал стараться в постели, довольствуясь лишь своими потребностями. И за это она его тайно ненавидела. Но теперь немного отлегло, она нашла отдушину – любовника – и перестала срываться на Стаса, принимая их семейную жизнь такой, какая она есть. Любимый мужчина заполнил пустующую нишу, избавив Марту от страданий, и она была счастлива.

Отдых на природе и живое общение изначально были придуманы для обмена мнениями, для того, чтобы под вкусную еду и вино выслушать друг друга, может быть, даже поспорить, иногда поругаться, не придя к единой точке зрения, но для этого уже давно существовали социальные сети и мессенджеры. Что тогда остаётся? Себя показать и других посмотреть, позавидовать, если что-то у друзей ладится, ехидно усмехнуться, если у тебя лучше. В итоге получались пустые разговоры ни о чём, особенно на трезвую голову. Философствовать нынче было не в моде. Темы разговоров крутились вокруг быта, обсуждение личностных или психологических проблем в таком обществе было под запретом. По умолчанию считалось, что у всех всё хорошо.

Дача Владика и Дины в пяти минутах ходьбы от пляжа у реки, летом друзья большую часть времени проводили у воды, но пляжный сезон ещё не был открыт, зато вдоволь можно было насладиться ароматом цветущих деревьев и прохладным ветерком с запахом реки, предвкушая летний отдых.

– А мы в этом году с Гришей решились, наконец, – с придыханием начала Таня. – Летим на Кубу!

Она одобрительно погладила мужа по плечу, и они обменялись ласковыми улыбками, в которых было целое Карибское море фальши.

– Так далеко? Сколько же туда лететь? – Дина выпучила глаза.

– Тринадцать часов, – махнула рукой Таня.

– Ужас!

– Но это того стоит. Столько слышала восторженных отзывов о Варадеро! – Она мечтательно закатила глаза. – Говорят, там самые чистые пляжи с белым песком, который не нагревается под солнцем. Опять же, Гавана. Я в таком предвкушении! И Гриша хотел там побывать. Так ведь?

– Угу, – покачал головой супруг.

– А вы, Дина, опять в Анапу?

– Нет, ремонт затеяли, не до путешествий, надо комнаты детей обновить к учебному году, да в ванной плитка отвалилась. А вы куда поедете? – Подруга посмотрела на Марту, а та даже растерялась, только сейчас вспомнив, что забыла спланировать летний отдых.

– Чё-то не думали. Да, Стас? – покраснев, сказала она.

– Да, Марта, ты чего?! – с шутливым возмущением спросил муж.

– Похоже, заработалась, – засмеялась она.

Любовником увлеклась так, что забыла заказать путёвки, они зимой ещё обсуждали, что поедут в Арабские Эмираты.

– Купим что-нибудь из горящих туров, – спокойно произнёс Стас, но Марта знала, что дома её ждёт обязательный скандал по этому поводу, сейчас он наверняка чувствовал себя униженным перед друзьями.

К семи часам вечера, наевшись и наговорившись, приятели стали собираться в дорогу, возвращаться в свои квартиры, ведь завтра понедельник, а значит, детям рано вставать в школу, а родителям на работу. И так задержались, до города минут сорок ехать. Дольше всех, как обычно, будут складываться хозяева дачи. У Марты лишь пара сумок с вещами.

– Вроде всё сложила, – она протянула их Стасу, чтобы он отнёс в багажник. – Зоя, Костя, давайте в машину. Дина, было чудесно. – Напоследок она обняла подругу.

– Что за чёрт! – раздался испуганный возглас мужа.

Марта обернулась и увидела, как он застыл с безумным лицом над раскрытым багажником, выронив сумки.

– Что случилось? – Друзья кинулись к нему.

У Марты больно защемило в груди, она не сразу тронулась с места, наблюдая, как один за другим они подходили к машине и кто с ужасом, кто с отвращением шарахались от неё. На ватных ногах она подошла последней и потеряла сознание, только взглянув внутрь.

Женщина оказалась где-то в другом измерении. Она лежала на плече любимого, и он говорил ей, ласково гладя по волосам:

– В пятницу мы не сможем с тобой встретиться. У меня дело, которого я ждал целых двадцать восемь лет, – его голос дрожал от волнения, и сердце забилось чуть быстрее.

– Что ж это за дело такое, важнее меня? – спросила она с нотками ревности в голосе.

– Нет ничего важнее тебя, Марта, – он поцеловал её в лоб, и она знала, что это не просто слова. – Это лишь работа, мой долг, который я давно должен был отдать. В своё время не вышло, это было моё первое дело, и я его завалил.

– Ты о той доске, увешанной фотографиями, как в детективах?

– Да, о ней.

– Ты собираешься его поймать?

– Именно, теперь смогу, с поличным. Это был очень долгий путь, невероятно долгий. Моя вина. Понимаешь? Мне это нужно, – он посмотрел своим прекрасным серо-зелёным взглядом, ища понимания, и она ответила ему глазами, полными любви.

Он целовал её, ласкал… В последний раз.

Лучше бы она не приходила в сознание. Марта очнулась, но не открывала глаза, пытаясь невероятным усилием воли принять подобающую мину. Сердце разрывалось на части, хотелось только одного – орать от горя, биться в истерике, но она не могла себе этого позволить.

Подруги хлопотали над ней, мужчины напряжённо разговаривали.

– Что вы на меня так подозрительно смотрите? – возмущался Стас. – Я не знаю, как он там оказался.

– Машина на сигнализации, – словно приговор, констатировал Владик.

– Парни, я что больной, по-вашему? Псих? Я не знаю, кто это. Я не знаю, как он туда попал. Я открывал багажник только утром в субботу, когда мы сюда приехали!

– Стас, машина на сигнализации. Как кто-то мог без твоего ведома и так, чтобы никто из нас не услышал, её вскрыть?

– Пусть полиция разбирается. Видимо, есть способ.

– Чёрт! Ещё эта полиция не знай когда приедет, ждать придётся. Застряли на всю ночь, – ругался Владик.

Их волновало то, что они не могут уехать домой, что этот незначительный инцидент задержал их, а для Марты жизнь была кончена. Она открыла глаза.

– Фу, ну наконец-то! – выдохнула Дина. – А то думала, скорую надо вызывать, а её ещё дольше ждать, чем полицейских, на убийство они должны быстро приехать.

– Я там, на скамейке, посижу. – Марта хотела уйти подальше, лучше вообще скрыться из вида.

– В дом иди, на кровать. Это надолго, – выручила Таня.

– Да, пойдём отведу и чаю налью. Ты так испугалась? Понимаю. Жутко. – Дина повела под руку подругу. Стас не обращал на жену внимания, спорил с товарищами, выдвигая версии.

Но в доме Марте не удалось остаться одной. В большой комнате сидели дети, возбуждённо перешёптываясь. Она присела на диван, наблюдая за ними, чтобы отвлечься, но они обсуждали, кто что увидел, и ей стало ещё хуже.

– Дина, можно я в спальню поднимусь? Голова разболелась.

– Да, конечно, поднимешься или помочь? Я чай хотела сделать.

– Не надо чай, ничего не надо.

Марта поднялась на мансарду и рухнула на кровать без сил. Скоро приедет полиция, надо было собраться с мыслями и решить, что говорить. Вдруг ей захотелось вновь рассмотреть лицо убитого, она же видела его всего секунду. Может, просто показалось, что это он? В отчаянии хватаясь за последнюю надежду, женщина кинулась вниз по лестнице, испугав изумлённую Дину.

– Ты куда? Марта, что с тобой?

В дверях она затормозила, приняла безразличный вид, овладев собой и как ни в чём не бывало, просто любопытствуя, двинулась к машине. Завидев её, мужчины замолчали, наблюдая за странным поведением подруги.

– Марта, ты чего? Опять в обморок хочешь упасть? – Стас преградил ей дорогу.

– Нет, нормально. Я от неожиданности. Когда такое увидишь? Хочу посмотреть. Со мной всё в порядке, я же знаю, чего ожидать.

– Это плохая идея. Иди в дом.

– Стас! Я должна посмотреть! – Она раздражённо отодвинула его в сторону и, собрав волю в кулак, заглянула в багажник машины.

Поджав разбитые колени к груди, и обхватив их синюшными поломанными руками, внутри лежал обнажённый мужчина. Его лицо было умиротворённым, будто он спит и видит прекрасные сны, только кожа отдавала пугающей мертвенной бледностью. Марта еле удержала руку, потянувшуюся погладить его густые волосы, что ей так нравились. Она знала, кто отобрал у неё любимого, в обморок падать уже не хотелось, душа загорелась беспощадной кровной местью.

Из-за поворота вывернули две полицейские машины. Друзья дружно попятились, освобождая им пространство. Марта, со злостью скрестив руки на груди, отошла и прислонилась к забору, наблюдая за происходящим. Слух и зрение обострились, она не хотела упустить ни одной детали, они ей пригодятся. Женщина встала на тропу мести! А это страшно.

Четверо полицейских с деловым видом вышли из машин, а из-за поворота вывернула ещё одна с судмедэкспертами. Главный из них представился капитаном Полянским и стал расспрашивать Стаса о происшествии. Налетели, словно коршуны, фотографировали, снимали отпечатки, конфисковали содержимое багажника. Самым страшным для Марты был эпизод, когда вытащили труп и уложили на полиэтилен, расстеленный на траве. Она не могла оторвать глаз. Тело окоченело, осталось в том же положении, в котором было в багажнике.

– Постойте, – вдруг вскрикнул самый младший из них. – Это же Дорохов! Майор Дорохов Егор Антонович, из четвёртого следственного, я у него практику проходил, – сказал и выпучил округлившиеся глаза на Полянского.

– Уверен? – скептически скривился тот.

– Абсолютно! Это точно он!

– Ну, твоего опознания недостаточно для установления личности. Записывай. Итак, 19 мая 2013 года…

Марта перестала слышать, как только младший лейтенант вслух произнёс имя её любовника, она впала в ступор, во всей полноте прочувствовав свою трагедию, огромную потерю, от которой ей никогда не оправиться. Такая любовь случается с человеком лишь раз в жизни.

Из соседних домов повылезали любопытствующие дачники, и они попали под обстрел допросов, как и её друзья, и она сама. Марта что-то машинально отвечала. Нет, она ничего не видела и не слышала, и не знает этого человека. А потом спецмашина увезла тело Егора. Его больше нет!

Марта и Стас ехали домой в том самом автомобиле, Зоя долго отказывалась садиться в него, боялась и плакала. Было уже четыре утра. Владик и Гриша не перестали подозрительно смотреть на своего друга, все устали и злились. Так и закончились дружеские посиделки.

Не дав супругам опомниться или хотя бы выспаться, в понедельник Полянский уже ждал их на допрос в управлении.

Марта смотрела, как следователь что-то печатает на компьютере, не обращая на неё внимания, и чувствовала себя на приёме у терапевта. От нечего делать она сверлила его взглядом. Высокий худой мужчина примерно сорока лет, чуть сутулится, густые тёмные волосы, острый подбородок и тонкие губы, недобрые голубые глаза устало и подозрительно смотрят из-под сведённых бровей. Часы на стене пробили три часа дня, она принялась разглядывать кабинет. Крашеные стены, стеллажи с папками, видавший виды стол, неухоженные горшки с цветами на окне.

– Ну что ж, Марта Львовна, приступим.

Женщина обратила на него искренний взгляд.

– Личность убитого установлена. Это Дорохов Егор Антонович 1964 года рождения. Вот его прижизненная фотография, посмотрите. Думаю, в багажнике вы могли не очень хорошо разглядеть его лицо и ошибиться с тем, что не знакомы с потерпевшим. Внимательно, пожалуйста. Повторяю вопрос для протокола. Вам знаком этот человек?

– Нет, – спокойным и уверенным голосом ответила Марта.

– Ясно. После нашего разговора эксперты снимут у вас отпечатки пальцев и сравнят с собранными в квартире Дорохова. Может понадобиться и проба ДНК. Мы разрабатываем разные версии, устанавливаем личность женщины, которая там бывала.

Марта почувствовала себя загнанной в угол, но упорно молчала.

– Что думаете об этом? – Полянский протянул ей фотографии.

В ужасе выпучив глаза и мотая головой, она не верила тому, что видит. На фото с разных ракурсов была запечатлена квартира Егора. Вроде бы всё так, как всегда, только вот рабочий стол пуст, а на пробковой доске вместо снимков разных мужчин, карты города и стикеров с надписями, что висели там раньше, были её фотографии, порой интимного содержания, которые любовник делал на свой телефон под её смущение или заливистый смех.

– Что за чёрт?! – возмущалась Марта, доска была сфотографирована крупным планом и, без сомнения, компрометировала её. – Здесь всё было не так! Это он, тот маньяк, за которым Егор охотился двадцать восемь лет. Это он сделал, он и убил его, и тело подбросил. Он издевается! Вы понимаете? – Женщина умоляюще посмотрела Полянскому в глаза. – Мой муж ни при чём. Он не должен об этом узнать.

– Рассказывайте всё по порядку, подробно, не спешите, у нас времени много. – Следователь откинулся на спинку стула, склонив голову к плечу и приготовившись слушать её рассказ.

– Хорошо, – раздражённо отрезала Марта. – Да, мы были с Дороховым любовниками, и эти фото с его телефона, он снимал их с моего ведома. Последний раз мы виделись во вторник, 14 мая, и должны были встретиться в пятницу, у нас были свидания по вторникам и пятницам, но Егор сказал, что не сможет, что у него важное дело, он ждал его много лет. На этой доске висела информация, которую он собирал, а стол был завален папками, их были горы, ноутбук, диктофон, беспорядок, вся информация по этому делу. Он меня не посвящал, знаю только, что оно было первым в его практике, и он досадовал на то, что провалил, не посадил преступника и долго за ним неофициально следил, за маньяком. Я больше ничего о деле не знаю, Егор не велел любопытствовать, не распространялся. Так вот, во вторник он сказал мне, что час настал и теперь у него есть возможность взять маньяка с поличным, что это его долг. Он был очень взволнован, но верил в успех, – грустно закончила она свой немного сбивчивый рассказ, вздохнув.

– Просто найдите этого человека, и всё, – добавила Марта, с надеждой взглянув в глаза следователя.

– Ваш муж знал об измене?

– Нет, насколько я могу судить. Я прошу, не говорите ему. Это совсем здесь ни при чём.

– Зачем маньяку, если допустить его существование, понадобилось подбрасывать тело Дорохова именно в машину вашего мужа? – Полянский хитро прищурился.

– Дело не в измене. Вы же должны понимать, что из квартиры пропали документы, что нет ноутбука, и телефон наверняка вы не нашли. Почему? Ясно же, что преступник заметал следы.

– Повторяю вопрос: зачем ему было подставлять вашего мужа? – настойчиво произнёс следователь.

– Откуда мне знать?! – возмутилась Марта. – Может, как раз для того, чтобы вы на него подумали.

– Послушайте мою версию. Ваш муж узнал об измене, выследил вас, убил Дорохова и устроил спектакль с непонятно откуда взявшимся телом в багажнике, чтобы вас проучить и представить всё так, будто его подставили.

– Зачем же тогда ему уничтожать материалы по следствию, которое вёл Егор?

– А кто сказал, что они там были? Вы? Тут, Марта Львовна, вы ненадёжный свидетель, могли это выдумать, чтобы выгородить мужа. Разве не так?

– Нет! Я говорю правду!

– В начале разговора, когда я спросил, знали ли вы Дорохова, вы сказали мне правду? Как я могу доверять вашим показаниям? – Он хитро сверкнул глазами.

– Хм, – Марта усмехнулась, откинувшись на спинку стула. – Ловко.

Она замкнулась в себе, скрестив руки на груди, а Полянский принялся, бегая пальцами по клавиатуре, записывать её показания.

– Вот, Марта Львовна, прочтите, – он протянул ей ещё тёплый после принтера лист бумаги. – Если всё верно, поставьте подпись.

Женщина долго читала, расписалась, вернула следователю бумагу.

– И что теперь будет?

– Расследование продолжается. Вашу версию мы обязательно проверим. Дорохов был нашим товарищем, – его лицо приняло более человечное выражение. – Мы заинтересованы найти преступника, докопаться до истины. Но практика показывает, что в делах с супружескими изменами обычно всё гораздо проще.

– Юрий Аркадьевич, клянусь, я говорю правду, – жарко произнесла Марта.

– Боюсь, клятвы не принимаются, – усмехнулся он.

– Проверьте меня на полиграфе.

– Надо будет, проверим. А пока можете идти.

– Могу я спросить? – нерешительно произнесла она, приподнявшись со стула.

– Спрашивайте, – пожал он плечами.

– Как он умер? – она опустила глаза, в которых стояли слёзы.

– О, это отдельная история, – с некоторым даже удовольствием вздохнул Полянский. – Довольно жестокая казнь, по-другому и не скажешь. Судя по следам и гематомам на теле, убийца держал его привязанным к металлическому креслу, перебив коленные чашечки, локтевые и запястные суставы. Сколько точно по времени, трудно сказать, но от момента повреждений до смерти прошло больше двух суток. Дорохов умер от обезвоживания и болевого шока. Преступник не давал ему пить и есть и просто ждал, когда тот умрёт, наблюдая за этим с наслаждением или бросив его одного. Смерть Егора была мучительной и долгой. Так что подумайте, Марта Львовна, стоит ли выгораживать мужа.

Следователь дал ей пару минут собраться с силами и проводил в коридор, где своей очереди ждал Станислав.

– Проходите, гражданин Котов, – он сделал ему знак рукой. Стас бросил тревожный взгляд на расстроенное лицо жены и проследовал в кабинет.

Марта села на стул у стены, но тут же встала, ей не хватало воздуха, и она решила ждать мужа на улице, у машины. Женщина бегом спустилась по лестнице, вылетела во двор, но вид автомобиля, в котором было найдено тело Егора, привел её в ещё большее расстройство. В голове звучал голос следователя, описывающего смерть любимого, ей вдруг стало безразлично, узнает ли Стас о её связи или нет. И пусть летит ко всем чертям их налаженный быт. Чего он стоит?

Она не заметила, сколько времени стояла, прислонившись к дереву возле машины, тупо глядя на багажник и ни о чём не думая, пока Стас не вышел из здания.

– Поехали, – это было всё, что он сказал, отключив сигнализацию и сев на водительское сиденье. Марта нехотя последовала за ним.

По лицу мужа она не могла прочесть, знает ли он о её измене или нет, оно было таким же, как обычно, то есть никаким. Только сейчас, искоса бросая на него взгляды, она заметила, что не может описать его внешность. Та была какой-то обычной, серийной, чисто мужской. Почти правильные черты лица с небольшими отклонениями, широкие скулы, карие глаза. Марта поняла, что никогда не знала, что он там себе думает. И сейчас это было особенно заметно.

Она не заводила разговор, и Стас молчал о происшедшем. Только Зоя, с брезгливостью садясь в машину, предложила папе обменять её, на что тот зло огрызнулся. Внешне семья вернулась к обычному образу жизни: работа, школа, телевизор, планшеты, PlayStation, семейные завтраки и ужины, мелкие хлопоты.

В пятницу вечером, когда все собрались за столом, Стас, не отрывая глаз от тарелки, бросил Марте замечание:

– Сегодня тоже на йогу не пошла?

– А какой день недели? – она растерянно уставилась на календарь, висевший на стене.

– Пятница, мам, – ответил Костя.

– Голова была не на месте, забыла. Я завтра схожу, будет сеанс. Как раз суббота, некуда торопиться.

– Ага, сходи, – покачал головой Стас, Марта пыталась поймать его взгляд, чтобы понять, что это значило, но он не поднял глаза, и она так и осталась в неведении.

В субботу после завтрака Марта сложила спортивную сумку и отправилась якобы на дневной сеанс привычной дорогой. Дверь в квартиру была опечатана, она аккуратно отклеила ленту и открыла её своим ключом, который он дал ей уже в первый день их знакомства.

Она знала, что будет тяжело, но, перешагнув порог, почувствовала, как ей это было нужно. Кричать, рыдать навзрыд в его подушку. Дома беззвучно плакала в душе. Нет, здесь лучше. Выплеснуть боль наружу, омыть слезами его постель и попытаться жить дальше.

Продолжая икать, хотя основной поток был выплеснут, Марта лежала на спине в его кровати, смотрела на люстру на потолке и вспоминала их встречу.

Декабрь ещё только начался, и снега было немного, а морозы ударили нешуточные, под двадцать градусов. Как всегда, щеголяя нарядами не по погоде, Марта ускорила шаг, чтобы не замёрзнуть по дороге в спортивный клуб на занятие йогой. Совсем молоденький паренёк, почти подросток, без шапки шёл, шатаясь, ей навстречу да свалился прямо под ноги спешащей женщине.

– Эй, вставай! – Она потянула его за рукав, он промычал что-то неразборчивое в ответ. – Фу! Да ты пьяный совсем.

Марта присела рядом, подняла его голову, чтобы заглянуть в лицо, на нём были свежие царапины от ещё не покрытого снегом асфальта.

– Ты там живой?! Малой, вставай, замёрзнешь! – Она теребила его, а он либо мычал, либо не реагировал. – Адрес, адрес скажи! – Нет ответа. – И чего с тобой делать?! – Марта огляделась, на потемневшей улочке не было ни души. Ей становилось холодно, но бросить его она не могла и стала звонить в скорую помощь. Такие звонки они не очень любят, но принять вызов обязаны.

Поругалась с женщиной на том конце провода, объясняя ей, где находится, взывала к совести: «А вдруг это был бы ваш сын?» и «Вы на градусник смотрели?!» – обещали приехать. Не особо воодушевлённая разговором, зная, что ждать придётся долго, Марта снова попыталась расшевелить парня и выяснить, где он живёт. Минут через десять, когда она сама совсем замёрзла, её посетила мысль позвонить мужу, чтобы тот на машине забрал их и отвёз домой, но, взглянув на парня ещё раз и представив, что скажет Стас, передумала. А и верно, так приютишь, а он проспится и неизвестно ещё, в чём тебя обвинит, или обчистит, или ещё чего похуже. Разгребай потом. Но как же холодно! Она скакала с ноги на ногу, но разве это поможет в двадцать градусов мороза, когда ты в джинсах и короткой меховой курточке, от которой больше красоты, чем тепла? И капюшон вместо шапки. Вот тебе и урок! Всё что можно отморозишь.

– Что тут у вас, девушка? – Она подняла глаза и увидела перед собой приятного вида мужчину.

– Да вот, упал пьяный, молоденький совсем. Вызвала скорую, жду. А вы его не знаете?

Мужчина присел осмотреть паренька.

– Нет, не видел, – помотал он головой. – Давно ждёте?

– Минут пятнадцать, – ответила она, взглянув на телефон в дрожащей руке.

– У вас нос уже покраснел. Надо занести его в подъезд, ждать ещё долго, а то и вовсе не приедут.

– Приедут, я буду им звонить.

– Я в этом доме живу, – он показал на ближайший подъезд. – Занесём в тепло, там и подождём.

Марта несказанно обрадовалась тому, что он говорил о них во множественном числе, а значит, не бросит её одну с пьяным парнем, и что можно зайти в тёплое помещение, она ужасно окоченела, ещё немного, и увозить надо было бы уже двоих.

– Да, давайте. Только адрес скажите, чтобы я в скорую позвонила и уточнила для них информацию.

Мужчина один, без её помощи, дотащил паренька до подъезда и уложил на пол возле батареи. Марта тем временем дрожащим от мороза голосом опять ругалась с женщиной на том конце провода: «Мы что тут, замёрзнуть должны все до смерти?!»

– Обещали приехать, – она улыбнулась мужчине и почувствовала, как треснула замёрзшая губа. – У… – протянула она и прикусила её.

Мужчина как-то странно на неё посмотрел и сказал:

– К батарее ближе подойдите.

– Ой, как хорошо, – радовалась Марта, положив руки в перчатках на горячий чугун. – Как в детстве! – Она широко улыбнулась ему и вновь почувствовала боль от треснувшей губы, хотела дотронуться рукой, но перчатка оказалась в пыли, она стала её стряхивать, смеясь. – Точно как в детстве!

– Как думаете, сколько ещё ждать? – Отогревшись, она скинула капюшон, под которым прятались длинные белокурые волосы, и снова поймала его странный взгляд.

– Как вас зовут? – спросил он, загадочно прищурившись.

– Марта. – Ей почему-то было так весело, от воспоминаний о детстве, наверное, первый поцелуй с мальчиком, и треснувшая губа, и батарея, у которой можно отогреться зимой. Захотелось быть развязной, очаровать этого мужчину. – А вас? – Она почти позабыла о пьяном парне.

– Марта, – мужчина повторил за ней и задумчиво помотал головой. – Ничего прекрасней не слышал. Марта. Наверное, папа вас так назвал?

– Да, он любил это имя, – чуть с грустинкой ответила она.

– Я вас расстроил? Только что вам было весело.

– Нет, просто папу вспомнила, он рано умер, я ещё в школе училась. Но да, я ему благодарна за имя, – снова улыбка озарила её лицо. – Вы не сказали, как вас зовут?

– Егор, просто Егор, – пожал он плечами.

– Почему просто? Мне очень нравится. Егор, – она протянула, запрокинув голову. – Тоже редкое имя.

– Вот и договорились. – Его серо-зелёные глаза показались ей горящими волшебным огнём, похоже, он тоже позабыл, зачем они здесь собрались, но парень решил напомнить о себе и замычал.

Нет, он не проснулся, не сказал, где живёт, просто недовольно о чём-то ворчал во сне. Так они и ждали, Марта вновь звонила, пока наконец не приехали и не увезли бедолагу.

– Фух, – с облегчением выдохнула она. – Спасибо вам, Егор. Вы меня так выручили!

– Хотите чаю? – Его лицо сияло доброй улыбкой.

– Признаться, чаю не хочу, вернее, может, и хочу, но мне нужно немного другое, – замялась, чуть покраснев, она. – Как сказать? В дамскую комнату. На холоде топталась и всё такое…

– Идём, – Егор потянул её за руку.

Марта вышла из туалета, одёргивая свитер, и остановилась у кухонной двери, наблюдая, как он ставит чайник. Мужчина обратил на неё восхищённый взгляд, никто и никогда так на неё не смотрел.

– Я бы сказал, что ты Герда из сказки, но повеяло холодом, – шептал он, будто разговаривал сам с собой. – Эти волосы… Марта тебе подходит больше, теплее, как весна, как солнечный луч. Марта.

Глаза женщины заблестели от слёз, ничего прекрасней этого невнятного бормотания она в своей жизни не слышала. Она первой кинулась к нему на шею, а он едва успел подхватить её за бёдра, как Марта уже целовала его губы. Глубокое доверие и невероятной силы притяжение – вот что почувствовала она.

Впервые в жизни Марта занималась любовью с незнакомцем, и это был её первый откровенный секс, когда она кричала, если ей хотелось, говорила, что хорошо, направляла его прямыми фразами так нескромно, даже развратно, она желала получить максимум, меньшее ей было не нужно. И это он, тот, с кем можно было быть такой, она знала.

Вот почему снова и снова потоки слёз рвались наружу.

Кто-то скептически усмехнётся и скажет: «Ну, подумаешь! Что тут нового? В этом пресловутом сексе». Кому как, а Марте он был очень нужен, как воздух, и именно такой, честный, без притворства, чтобы во всей полноте почувствовать себя женщиной. Тот же скептик протянет лениво: «Похотливая тёлка, шла бы к психотерапевту лечиться».

Марта не понимала любовь без секса, единение в нём и было наивысшей точкой, тем самым истинным проявлением искреннего чувства, когда между любящими людьми нет преград в виде непонимания, игнорирования или притворства. Она считала, что Станислав должен был либо честно бросить её, если потерял к ней интерес, либо удовлетворять так, чтобы она об этом знала. Противно, когда любовь низводят до рутинной семейной жизни, забыв, с чего всё начиналось. Но женщина выходит замуж в том числе и для того, чтобы ей было с кем заняться любовью, когда она этого хочет. Но этот пункт в брачном договоре обычно пишется исчезающими чернилами.

Однажды Егор спросил её:

– Ты, наверное, ждёшь от меня предложения?

– Нет-нет, я его боюсь, не надо, – шептала Марта в ответ, приложив пальцы к его губам. – Ты сам знаешь, как это бывает, был женат. Давай наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас. Нам на йоге так говорят, – смеялась она. – Я хочу быть с тобой всегда откровенна, пожалуйста. – Женщина смотрела на него умоляюще, боясь потерять то прекрасное, что нашла.

И вот потеряла. Вернее, отняли. Какая-то мразь, за которой Егор недаром гонялся столько лет.

– Я отомщу за тебя! – поклялась она, покидая квартиру, в которую больше никогда не вернётся.

Перед тем как уйти, она обыскала её в надежде найти хоть что-то об убийце, но не нашла и намёка. Долго любовалась доской со своими фотографиями, так запечатлеть её мог только любящий мужчина. На снимках Стаса она всегда выходила уродиной и поэтому считала себя нефотогеничной. Как у Егора получилось сделать из неё модель? Всё дело в глазах? Они смотрят влюблённо, и лицо светится счастьем.

До конца мая никаких известий от полиции не поступало, их больше не вызывали на допросы, близкие друзья, с которыми они отдыхали на даче в тот злополучный день, им не писали и не звонили. Начались летние каникулы, и родители Станислава забрали детей к себе, в дом на берегу реки, отдых у моря им пока не светил, Стас и Марта имели запрет на выезд из города до конца следствия. Супруги остались одни в пустой квартире.

Казалось, что их отношения не изменились. Утром они вместе завтракали, улыбаясь друг другу, Стас подвозил Марту до офиса и привычно целовал в щёку на прощание. День пролетал в рабочей суете, и вновь они встречались на том же месте, заезжали в супермаркет и ехали домой ужинать. Иногда по вечерам, когда у Марты не было занятий по йоге, на которые теперь она действительно ходила, они гуляли в парке возле дома, держась за руки. Она бы сказала, что ей противно это притворство, но лучшего ожидать было нечего. Их супружеская жизнь уже давно стала пресной, задолго до появления Егора, лишь он на время скрасил серое существование Марты.

В тот субботний вечер Стас сам предложил устроить романтический ужин, заказать еду из ресторана, откупорить бутылку дорогого вина, что хранилась для особого случая. Попросил Марту надеть его любимое платье, она напряглась в ожидании чего-то неприятного.

– Послушай, дорогая, всё стало немного мрачно с того самого дня, – говорил он ей, потягивая вино из бокала. – Я думаю, они разберутся и отстанут от нас и всё наладится. Я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга, – он погладил её по руке.

– С чего ты взял, что мы отдалились? Мне так не показалось, всё, как и раньше, – пожала плечами Марта.

– Ты любишь меня? – спросил он шёпотом, показавшимся ей зловещим.

– Да, конечно. Что могло измениться? – Она искренне смотрела ему в глаза, с некоторых пор Марта успокоилась, решив, что Полянский проявил сочувствие к ней и не рассказал Стасу об их романе с Дороховым.

– Какой фильм посмотрим? – воодушевился муж.

– Не знаю, – пожала плечами жена.

– Ну, новый или старый?

– Лучше старый.

– Может, «Пляж»? Ты его любишь.

– Да, давай.

– Хорошо, иди сюда, – он потянул Марту за руку ближе к себе, обнял за плечи, как раньше, очень давно, когда они ещё проявляли нежность друг к другу.

Стас включил телевизор, нашёл нужное кино, и, выпив по бокалу вина, они стали его смотреть. Марта сидела в объятиях мужа, спиной ощущая стук его сердца, и терзалась сомнениями. Ей очень хотелось вернуть любовь в их отношения, но она не верила в такую возможность. Нельзя в одну реку войти дважды. И её сердце принадлежало другому мужчине, даже если его уже не было среди живых. На секунду в голове женщины мелькнула мысль, что Полянский прав. От неё мурашки пробежали по коже.

– Ты замёрзла? – заметил Стас.

– Нет, прошло, это от вина.

– Ладно, – он погладил её по плечу, а после поцеловал в шею. Марта почувствовала, как его охватило желание, она испугалась, что не сможет ответить ему тем же.

Обычно муж не заморачивался длинными прелюдиями, просто брал то, что ему было нужно, а теперь вдруг нежно гладил её тело, долго целовал, пытаясь возбудить, но она оставалась напряжённой против своего желания, ничего не могла с этим поделать.

Внезапно Стас резко переменился, со всей силы ударив её по лицу так, что у Марты из носа пошла кровь. Слёзы хлынули из глаз, она хотела отскочить в сторону, но он удерживал её и ударил второй раз по другой щеке.

– Шлюха! Сука! Я тебе не хорош! Этот скрюченный хмырь из багажника в самый раз?! – С каждым словом он обрушивал на неё один за одним удары. Слёзы, смешанные с кровью, текли по её лицу, Марта пыталась вырваться, сопротивлялась, но он был очень силён в этом внезапно охватившем его бешенстве. Видимо, долго держал в себе, копил, варился в ревности, и ярость выросла до таких размеров, что прорвалась, с шумом разрушив плотину. – На йогу она ходила, шлюха! Чего тебе не хватало, дрянь? Секса?! Похотливая сука!

Стас рвал на ней платье и бельё, оставляя кровавые следы на коже, бил, выкручивал руки и таскал за волосы. Перевернув на живот, стал насиловать её в задний проход. Марта была почти в бессознательном состоянии, онемев от боли и унижения, в её глазах стоял образ Егора, она будто звала его на помощь, хваталась за невидимую нить, что всё ещё связывала их.

Кончив, он с силой пнул осквернённую и избитую до полусмерти жену ногой с дивана на пол, она ударилась головой о шкаф.

– Из-за тебя, сука, вся жизнь моя полетела к чертям собачьим, – говорил он более спокойным голосом. – Могут посадить ни за что, следователь так и хочет повесить на меня убийство твоего сраного любовника, Владик и Гриша не ответили ни на один звонок, отреклись от меня. Я видеть тебя не могу. Ты о детях подумала?! Я ради них только и старался сохранить семью, а ты, шлюха…

Он не договорил… Увлёкшись рассуждениями, Стас прикрыл глаза, откинувшись на спинку дивана, и не заметил, как Марта, превозмогая боль, поднялась с пола, взяла в руки тяжёлую хрустальную вазу для больших букетов и со всего размаха обрушила ему на голову так, чтобы наверняка.

Рассуждая о человеке, хотелось бы затронуть вопрос о кровной мести. Она лучше всего раскрывает в нём животное начало. Изучив труд Брэма «Жизнь животных», я был поражён, как некоторые картины, описанные автором, напоминают криминальную хронику. И людям, и животным свойственно проявлять чувство злобы и ненависти к врагу, мстить за обиду. Ни те, ни другие не умеют прощать.

Чтобы рассердить мандрила, достаточно одного взгляда, одного громкого слова, одной угрозы, и тогда он приходит в такое волнение, что забывает всё, и не помня себя как безумный бросается на врага. Он дольше всех павианов помнит обиду и никогда не прощает.

Прочитав этот абзац, каждый из нас может привести аналогичный пример из жизни людей. А как вам следующие истории?

Один охотник был разорван самцом ягуара, выскочившим из кустов в ту минуту, когда он застрелил самку на опушке леса. Стоит охотнику промахнуться или только ранить ягуара, как тот обязательно нападёт на него.

Леопард хитёр, лукав, коварен, зол и дик; кроме того, он свиреп, хищен, кровожаден и мстителен. Если охотник вышел с ружьем на такого зверя, то промах будет стоить ему жизни.

Меделянские собаки долго терпят, когда их дразнят, но если им надоедят сверх меры, то без всяких предосторожностей в виде ворчания или лая они прямо бросаются на противника и хватают его зубами. Ну в точности, как многие из нас.

Медведя не отпугнёшь пулей, раненный не единожды, он будет переть на охотника, ни за что не оставит поле боя.

Известно много примеров о мстительности быков, они не забывают обид и рано или поздно жестоко отомстят бившему их пастуху.

Орлы, гориллы, бегемоты – все без исключения животные мстят обидчику. Месть – проявление животного инстинкта, она свойственна и животным, и людям.

Приглядитесь внимательно к детям. Ребёнок бьёт стол, об угол которого он ударился, словно первобытный человек, что с негодованием бросает в сторону камень, о который он споткнулся. Они оба мстят, видя в предметах причину вреда. Как часто именно дети, которым ещё не свойственно притворство, прямо выражают свою обиду и кидаются на противника, а могут затаиться, годами помнить, вынашивать планы расправы и выжидать удобного случая для мести. В человеческом обществе месть повсеместна, как и животные, мы воздаём злом за зло.

С развитием общества, культуры, казалось бы, человек должен был постепенно пересматривать свои дикие животные инстинкты. Но что он делает? Возводит месть в право, санкционированное юридическими нормами. Законы Моисея разрешают мстить убийце. Более того, месть становится ещё и обязанностью. Моисей запрещает замену кровной мести выкупом и велит предавать смерти убийцу. Книги Ветхого Завета содержат много случаев мести, где мстителем выступают не только люди, но и сам Бог.

В греческой мифологии месть представляется институтом божественного происхождения, мститель выполняет волю богов, и они ему в этом помогают. Иногда грек обращается к богам с мольбой, чтобы сами бессмертные боги отомстили. И боги выполняют просьбу человека.

У древних персов месть была священным долгом, а арабы считают позорным деянием требование выкупа вместо личной мести. Наоборот, месть считается у них величайшей доблестью. Мстителя прославляют в песнях как славного героя.

У древних германцев кровная месть была обязанностью, которую каждый должен выполнить, оберегая честь своего рода. Уклонение от мести или даже промедление в её исполнении считались позорящими обстоятельствами. Сами боги покровительствовали мстителям. Один слепец от рождения по имени Асмундр отправился искать себе удовлетворения от убийцы своего отца, но тот отказал ему. «Если бы я не был слеп, – сказал Асмундр, – я умел бы отомстить за себя». Он возвратился домой, и вдруг его глаза стали видеть. «Хвала Богу», – воскликнул он, схватил секиру, бросился на врага и убил его. Минуту спустя его глаза вновь ослепли.

У балтийских славян существовало предание, что душа убитого не упокоится с миром, пока он не будет отомщён. А в древнейших памятниках богемского законодательства месть являлась не средством удовлетворения за обиду и не диким инстинктом, побуждающим платить злом за зло, а религиозной обязанностью, исполнение которой необходимо для спокойствия и блаженства души убитого.

Не было народа, который не уважал бы и не считал бы месть долгом. Княгиня Ольга – мудрейшая из людей – прославилась тем, что сумела изобрести достойную месть за смерть своего мужа, от неё пострадали не только виновные, но и невинные. Она мстила четырежды: в первый раз жертвами стали двадцать человек, в третий – пять тысяч, сколько было убито во второй и четвёртый, в летописях не указывается.

Когда Рогнеда, дочь князя Полоцкого, не пожелала выйти замуж за Владимира, он убил её отца и двоих братьев и сделал её женой насильно. Рогнеда пыталась убить во сне князя Владимира, и он решил её казнить, на что его сын Изяслав пригрозил ему мщением.

Вся история кишит преданиями о бесконечном мщении, порой затягивающемся на многие поколения, о мщении говорят даже сказки.

Елена Прекрасная мстит грозному царю, что обманом женился на ней, богатырю Никите, который помогал царю, и брату богатыря Никиты Тимофею, хотя последний никакого участия в этом обмане не принимал. Сонному Никите отрубили по колена ноги, положили в шлюпку и пустили в открытое море, Тимофею выкололи глаза и выгнали вон из города.

Мстят и мужчины, и женщины. И не только за убийство. В Библии приведены случаи кровной мести за кражу, блуд, бесчестие женщины, побои и даже за невольное оскорбление самолюбия. Моисей убивает египтянина, мстя за побои, нанесённые последним еврею.

Германские законы допускали кровную месть, кроме убийств, также за женитьбу на девушке без согласия её родственников, за оскорбление женской стыдливости.

Древнее чешское право дозволяло отцу похищенной дочери отрубить голову и ей, и её похитителю, если она по своей воле вступила с ним в брак, если же похищение совершено против её воли, то ей предоставлялось собственной рукой отрубить голову похитителю.

На Руси можно было убить холопа, ударившего свободного мужа, смерть полагалась за прелюбодеяние, похищение чужой жены, обман, кражу, колдовство и даже оскорбление.

Человечество оправдывает месть тем, что в отсутствие других механизмов сдерживания преступности она выполняла эту роль, в необходимости наказания за преступления не может быть сомнения. Но к чему оно пришло? К цепной реакции. Одна месть тянет за собой другую и может длиться столетиями, культивируя ненависть людей друг к другу. Целые народы подсаживаются на эту бессмысленную и бесконечную карусель жестокости.

Животное убивает своего обидчика – природный инстинкт. Человек, как высшее существо, и в этом стремится превзойти обычного зверя, ему не достаточно просто убить, он желает мучить жертву, продлить её страдания, ведущие к смерти, и изобретает изощрённые пытки и казни. Просто лишения жизни ему становится мало, его внутреннее зло им не насыщается, человек хочет наблюдать за агонией обречённого. Зачем? Почему просто отрубить голову или пронзить кинжалом недостаточно?

Представьте человека, посаженного на кол. Медленно, а чтобы было ещё медленней, возле острия делают небольшую перекладину, в тело приговорённого входит металлический стержень, пока не пронзит до лопаток, постепенно поражая внутренние органы. И не в застенках, вдали от людских глаз, а на людной площади. Народ ходит мимо, глазеет, а то и рядом постоит, полюбопытствует.

Или взять хотя бы очень распространённую казнь – колесование. Осуждённому перебивают кости и оставляют умирать, привязанного к колесу, а умрёт он дня через два.

Сколько дьявольской извращённости в методах казней и пыток! Иногда читаешь и недоумеваешь, как такое разумному человеку могло прийти в голову. Не иначе трудился ум извращенца и маньяка, но ведь речь идёт не о частном случае, а об официальных, юридически узаконенных актах изуверства.

Четвертовать, отрубив руки и ноги, и подвесить на дерево за ребро. Или добавить вырванные ноздри и отрезанные уши. Отрезать губы и язык. Закопать живьём полностью в глубокую яму или только по плечи. В котле сварить, влить в рот расплавленное железо, разорвать лошадьми, оставить на голодную смерть или в лесу привязать к дереву на съедение мошкам и комарам. Просто сжечь на костре или дополнительно поместив в железную клетку.

Человечество превзошло примитивных животных в вопросах кровной мести, оно дошло до совершенства издевательства над себе подобными, неустанно изобретая новые и всё более изощрённые методы. Как такое могло произойти с нами?

И вот пред этим обществом предстает Иисус и говорит, что нужно прощать врагов, подставлять другую щеку, не обижаться, не завидовать, не таить зло и, главное, не убивать. Он приносит людям весть о покаянии и прощении, о вечности, о рае, о любви к ближнему. Кому он это говорит? Человечеству, утопающему в крови, бегущему в Колизей смотреть, как звери разрывают заживо их брата или сестру на части.

Каин, ребёнок самых первых людей, убивает своего брата Авеля. Неужели Христос думал, что его услышат? Еле собрал двенадцать апостолов. Несколько добрых душ откликнулись, а остальные избили и распяли. Нет, его откровения не канули в Лету, разнеслись по миру, но лишь малая крупица сохранила алмаз истины. Человечество сумело извратить даже христианство, приписав имя Иисуса Христа пыткам и убийствам. Жадное до крови рыцарство насаждало силою меча свою веру в Крестовых походах, прикрываясь именем Бога. Элитное собрание извращенцев и маньяков придумало инквизицию, во имя Христа, конечно, того Христа, что говорил о прощении, покаянии и любви.

Считается, что в современном обществе стабильны идеалы милосердия, пытки стали преступлением, а смертная казнь, если ещё и осталась в какой-то стране, то ей подвергаются единицы. Кровная месть якобы изжила себя. Но так ли это на самом деле? Будет ли правильным сказать, что человечество нашло в себе силы наступить на горло животным инстинктам? Разумеется, нет. Они стали более завуалированными. Читайте криминальную хронику, внимательней присмотритесь к близким, коллегам, а главное, к себе. Лишь прощение может остановить кровную месть. Спросите своего ребёнка, готов ли он простить обидчика? Женщина – насильника? Мужчина – оскорбление? Ничего не изменилось, кроме того, что сама месть вышла на новый уровень.

Вы читаете книги? Любите кино? Игровая приставка – ваш лучший друг. Кто главный герой всех этих виртуальных миров? Задумайтесь! Чем кровожаднее зрелище, тем больше кассовые сборы. Человек замаскировался под порядочного гражданина, кинет пожертвование на операцию больному ребёнку и бежит смотреть кулачные бои, резню, порно, да пожёстче. Мурашки по коже от возбуждения.

Растёт насилие в семьях. Прямое физическое – через телесные наказания детей или избиение женщины. Моральная жестокость – через пренебрежение нуждами ребёнка, сексуальное насилие, психологическая травля. В детских садах и школах издевательства более сильных над слабыми детьми порождают миллионы людей с травмированной психикой, склонных к насилию или суициду. Перечислять можно бесконечно.

Сексуальный маньяк, психопат, растлитель, мучитель и убийца – желанные герои рейтинговых передач, любимые герои фильмов. Картинки насилия радуют глаз, возбуждают человека, ведь в нём самом это всё живо, стремление к кровной мести неистребимо. Одни извращенцы снимают, другие платят деньги за просмотр. Если вы не отводили глаз от экрана, то знайте, вы такой же, как герои, за которыми вы наблюдаете.

Пришёл бы сейчас Христос, его бы и слушать не стали, не то что убивать, не заметив в информационном потоке. Кому в наше время интересны сказки о рае, или остались люди, которых пугает ад? Ну ничего, у Бога, помимо потопа, есть ещё в запасе апокалипсис.

Поднялись по лестнице и упёрлись в решётку вместо двери.

– Возьми. – Медбрат протянул Марку ключ с биркой «Этаж 4», открыл своим таким же, скрип петель неприятно скользнул по нервам.

– Как в тюрьме, – поёжился студент.

– Тут держи ухо востро, никому не доверяй, сидят принудчики и острые. Открыл дверь – закрыл дверь. Следи внимательно, а то глазом моргнуть не успеешь, как вляпаешься в историю. – Медбрат задохнулся от подъёма на четвёртый этаж и остановился отдышаться. Он был уже не молод, с одутловатым безразличным лицом с нездоровой жёлтой кожей и потухшими карими глазами под наплывшими веками.

Они двинулись по длинному тусклому коридору с мигающими лампами дневного света на потолке. Марк вертел головой по сторонам. Непонятного цвета плитка на полу, стены до середины окрашены облупившейся зелёной краской, двери с маленькими окошками и табличками по обе стороны коридора. Прошли сестринский пост. Студент чуть слышно поздоровался и кивнул медсестре.

– Новенький? – с любопытством спросила женщина средних лет в белом халате, оторвавшись от журнала.

– Да, – не остановившись, чтобы представить Марка, равнодушно ответил медбрат.

Дошли до конца коридора и встали возле палаты с номером 36, что располагалась прямо напротив туалета, из которого доносился букет зловонных запахов испражнений, хлорки и табачного дыма.

– Где этот лодырь? – Мужчина тупо смотрел на пустой стул, стоявший около двери. – Опять спит. Ему всё нипочём. – Он заглянул в маленькое окошко. – Ну, так и есть. Эй, Савин, просыпайся. – Медбрат грубо постучал в дверь, на что внутри палаты послышался оживлённый шум голосов, потом чьё-то усмиряющее шиканье и угрозы.

Марк заметил, что двери нескольких палат слегка приоткрылись и из них с опаской выглядывали головы любопытствующих.

– Не все палаты закрываются? – удивлённо спросил он у медбрата.

– Только твоя, там, – он махнул в сторону коридора рукой, – либо тихие, либо принудительно проходящие лечение, они не опасны.

Повернулся ключ в замке, и в коридор вышел взъерошенный молодой человек.

– А, смена! Чего так долго?! – грубо произнёс он, не забыв запереть за собой дверь.

– Тебе кто разрешал спать на рабочем месте? – с прежним равнодушием спросил медбрат, для порядка.

– Ладно, Вить, не гунди. Я могу идти?

– Вали.

– Так, слушай сюда, студент, один раз повторяю. – Медбрат скривился, словно от головной боли. – В твои обязанности входит сидеть на этом стуле и наблюдать за острыми пациентами. Их там сейчас шесть человек, неполный комплект, так-то может быть до десяти. Видишь, висит расписание, – он указал на листок, приклеенный к стене. – Согласно списку выводишь курить, справлять нужду и есть. Палату убирает санитарка по графику, но если кто обделался, выгребаешь сам. Всё для этого необходимое найдёшь в туалете. Главная твоя задача – гасить обострения. Один начал орать, другой зацепился, и до буйства может дойти. Как брыкаться кто начнёт, сразу к шкафчику у медсестры, берёшь вязки и вяжешь. На два часа, не меньше. Успокоится – освободишь. И не забудь замки запирать. Как Савин, спать в палате не рекомендую. В общем, – медбрат впервые улыбнулся студенту и похлопал его по плечу, – по ходу освоишься. Дело нехитрое. Главное, не тушуйся и будь внимательней. Большую часть времени работа не бей лежачего, точнее, сидячего, – он хрипло посмеялся своей шутке. – Так, всё. Держи ключи от палаты и шкафчика.

Вложив в руку Марка ещё два ключа с бирками, медбрат, не спросив, всё ли понятно студенту, затопал тяжёлой походкой по коридору на выход. Раевский смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за решёткой. Потом взглянул на три ключа в своей ладони, рассовал их по разным карманам брюк, запомнил, в каком какой, в халат не решился, легко вытащить или потерять.

Глаза студента задорно сверкнули, а лицо расплылось в улыбке. Это странное и жутковатое место вызывало в нём восторг исследователя. Ещё раз пробежавшись глазами по коридору и любопытствующим физиономиям, он повернулся к двери своей палаты и в предвкушении интересных впечатлений взглянул в окошко, но от неожиданности отпрянул, на него смотрели два выпученных голубых глаза. Послышался лёгкий вскрик и шуршание за дверью, через минуту Марк посмотрел снова уже в пустое окно. Слегка прищурившись, он осматривал устройство палаты и его обитателей.

Стены окрашены салатовой и белой краской, на окнах решётки, открыта лишь узенькая форточка, хотя дни были по-летнему жаркими. Рядами стояли железные панцирные койки с написанными на спинках номерами, на свободных лежали матрасы, обтянутые коричневой клеёнкой. Больше никакой мебели в палате не было, даже тумбочек. Марк внимательно вгляделся в лица пациентов. Один, видимо, тот, что торчал в окошке, сидел на кровати в напряжённой позе и следил за наблюдателем. Двое лежали, глядя пустыми глазами в потолок, четвёртый нервно грыз ногти, забравшись на кровать с ногами. Пятый ходил по комнате и тихо бормотал что-то себе под нос, иногда отмахиваясь от мухи, которая от него не отставала. Шестой сидел со стеклянным взглядом и молчал, даже сквозь окошко Раевский почувствовал исходящую от него опасность.

«Силён, такого вязать непросто», – подумал студент и направился на сестринский пост за историями болезни.

– Ещё раз здравствуйте, – с улыбкой обратился он к скучающей женщине. – Меня зовут Марк Раевский, могу взять у вас карты пациентов?

– Это ещё зачем? – недовольно скривилась медсестра. – Ты – санитар, тебе ни к чему. Карточки нужны только доктору. Даже у меня их нет, только лист с назначениями.

– Простите, как вас зовут?

– Тамара Петровна, – покосилась она.

– Тамара Петровна, мне нужно же знать, как кого зовут и чего от пациентов ожидать.

– Это просто. В листке, что около палаты висит, найдёшь фамилии и имена напротив номеров кровати. Буянит чаще всего Шульгин, у него алкогольная деменция, как нападёт блажь, не остановишь. Контактный и хлопотный Гриня Заболотный, он безобидный, но достаёт. Самый молоденький, Владик, суицидник с депрессивным расстройством, не опасен, лежит на наблюдении, бормотун Шура Заров тот ещё говнюк, любит задирать Шульгина, не позволяй, ему нравится, когда тот впадает в бешенство и его вяжут. Но Зарова в отместку доктор не рекомендовал привязывать, мстителен, ещё больше гадит после этого. Дед без имени, его на улице подобрали, пока не установили личность, тихий, молчит, на наблюдении, но часто ходит под себя. – Она поморщилась. – И Серов Ваня, этот в своём мире живёт, а в наблюдательной палате после приступа агрессии, чуть руками не задушил другого пациента. Так-то он тихий, не проявлял себя пока, но выстрелить может. Вот и все истории болезни. Иди работай, надолго пост нельзя оставлять, ты тут болтаешь, а они там, может, уже поубивали друг друга.

Два месяца каникул Раевский мог позволить себе поработать по общему графику: дневное дежурство, ночное, два дня выходных. Первый день прошёл спокойно и тихо, вообще без каких-либо приключений. Подопечные вели себя примерно и безразлично. Только Гриня, а именно он выглядывал в окошко, продолжал подозрительно присматриваться. На вид ему было около сорока, сутулый, худой, в обвисшей больничной пижаме, всё время приглаживал довольно густые начинавшие седеть волосы и потирал руки. Исподлобья он косился на Марка, будто пытался понять, враг он ему или нет.

Владик глядел на соседей по палате презрительно, украдкой, когда никто не видел, плевал на пол, заметно было, что терпит, чтобы сойти за здорового и выйти по истечению наблюдательного срока. Небольшого роста, молоденький совсем, на лицо симпатичный.

Раевский прислушивался, но пока не мог разобрать, о чём бормочет Шура, высокий блондин пятидесяти лет с горделивой осанкой. Вроде обманул его кто-то, украл идею или что-то в этом роде. Жаль, истории почитать нельзя, расспрашивать больных санитару возбранялось, только если сами обращаются.

Пациенты слушались, выходили смирно в туалет и столовую, много и жадно курили, все, кроме Грини и деда. Марк не отходил от них ни на шаг и невольно дышал противным дымом дешёвых папирос. Охраняя выход, он смотрел на больных и прислушивался к своим ощущениям. Пациенты были ему интересны, он желал знать их истории, наблюдать повадки и проецировать на себя, ведь он понимал, что недалёк от них. И первой сформировавшейся мыслью была та, что пронзила его мозг, лишь только он ступил на порог психиатрической больницы. Раевский дал себе слово сделать всё, чтобы никогда не оказаться по ту сторону, а для этого он должен был хорошенько изучить тех, у кого не получилось.

Второе дежурство было ночным, и Марк уже смирился с тем, что и сегодня будет всё спокойно. Больные вели себя тихо, шебуршились каждый на свой лад перед сном. Лекарства большей частью справлялись со своей задачей.

– Это пока нет катализатора, – раздался над ухом Раевского мужской голос. Он резко встрепенулся от книги, которую читал, вскинул голову с опасением, что тот звучит в его голове, но успокоился, встретившись взглядом с молодым мужчиной лет за двадцать. – Говорю, тихо, пока никто первый не начал. А ты, смотрю, новенький. Так меня Женя зовут, Рыбаков из тридцать четвёртой. Если что, зови, я помогаю вашим за сигареты и конфеты.

– Зачем мне тебя звать? – удивлённо спросил Марк.

– Вязать. Зачем же ещё? Или думаешь, сам справишься? – усмехнулся тот.

– А ты кто такой? – студент окинул взглядом довольно крепкого молодого человека с широкими плечами в больничной пижаме, которая чуть лучше сидела на его сбитом теле, чем на его подопечных.

– Кто я такой? – усмехнулся Женя. – Твой счастливый билет, брат. Не забывай! – На этой лаконичной фразе он гордо и демонстративно удалился в свою палату, решив, что сказал достаточно.

Раевский не придал этому эпизоду значения, подумаешь, ещё один психопат.

Первым проявил себя Гриня Заболотный и вот каким странным образом. На третье дежурство в палате посреди дня пациенты оживлённо зашумели. Марк вошёл внутрь и сразу почуял неладное. Владик ругался матом на деда, Шура затыкал нос, бормотал что-то презрительное и жался к форточке, Шульгин грязно выругался и отвернулся к стенке, а Гриня радостно подпрыгивал на месте.

– Ребята, спокойно, сейчас всё уберу, только схожу за ведром в туалет, – попытался успокоить их Марк, а сам перекосился, предвкушая неприятную работёнку. Куда деваться? Сам напросился.

С трудом представляя, что надо делать, надеясь на интуицию, студент взял в туалете всё, что, по его мнению, могло пригодиться, и вошёл в палату. Подойдя к воняющему дерьмом деду, он слегка затормозил, соображая.

– Да ты не парься так, студент, – лениво прохрипел Владик. – Гриня изошёлся. Чё, не видишь? Не сечёшь? Доверь ему. Всё сделает. Он того, – покрутил у виска, – любит это дело.

Марк недоверчиво посмотрел сначала на Владика, а потом на Заболотного, а тот так и скакал в возбуждении рядом, потирая руки и пуская слюну.

– А он это уже делал? – недоверчиво спросил у Владика Марк.

– Постоянно. Торчит от дерьма, – хрипло засмеялся тот. – Только ты конфетку ему будешь должен.

Гриня слышал их разговор и радостно кивал головой.

– Хочешь убрать? – прищурившись, спросил у него Раевский. Тот энергично закивал головой. – У меня с собой нет, завтра принесу тебе конфет.

– Конфет, конфет, убрать, убрать, надо. Гриня хочет, – продолжал кивать пациент.

Всё ещё сомневаясь, что так можно делать, Марк уступил ему, не без облегчения, привилегию вычищать дерьмо за дедом.

– Вот же натуральный псих, – презрительно отрезал Владик и отвернулся.

Раевский сам с трудом представлял себе, как помыть ни на что не реагирующего и воняющего старичка, а Гриня принялся за работу не только с энтузиазмом, но и со знанием дела. Сменил одежду и бельё, отмыл не хуже опытной санитарки и при этом имел очень довольный вид.

Чуть позже Марк решился всё-таки поговорить об этом эпизоде с медсестрой, та успокоила его, что это нормальная практика в терапии шизофреников, труд им полезен, а Гриня чувствует себя важным, выполняя такое ответственное дело. С этого эпизода пациент Заболотный проникся доверием к новенькому санитару и стал больше обращать на себя его внимание.

– Она, там она, я не пойду, – упрямился он, когда надо было дружным строем двигаться в столовую на ужин.

– Кто она? – нетерпеливо интересовался Марк, немного нервничая из-за задержки.

– Мама, мама, мама… Боюсь, боюсь…

– Ну, началось, – гнусавил Владик. – Оставь его, завёл шарманку, нас отведи, потом им займёшься, – как бывалый, советовал он студенту.

– Это мне решать, – строго отвечал тот.

– Тут нет твоей мамы, Гриня, – успокаивал Марк пациента.

– Есть, есть, вон там, прячется за дверью, я видел. Не пойду, она там, не пойду, – он энергично мотал головой и упирался.

– Будут нас кормить сегодня или нет?! – грозно зашумел Шульгин. – Жрать хочу!

Из палат высунулись любопытные рожи, Раевский занервничал, что может случиться конфликт.

– Ладно, Гриня, посиди пока тут. Я прослежу, чтобы мама твоя ушла, и после мы сходим с тобой отдельно на ужин. Согласен? – вкрадчиво заговорил он с Заболотным.

– Чё ты с ним сюсюкаешься? – опять встрял Владик.

– Тебя просили вмешиваться? – гневно сверкнул на него глазами Марк. – Притихли все!

Успокоив Гриню и заперев его в палате одного, студент повёл свою партию больных на ужин. Пока они жадно поглощали еду, всё думал о нём, сильно задел за живое тот факт, что боялся он почему-то именно маму. Наудачу мимо Марка, сторожившего у дверей столовой, проходила медсестра.

– Мария, – это была уже другая, около тридцати лет, более приветливая женщина, – скажите, не знаете, почему Заболотный маму боится?

– А, этот, – протянула она, – считает, что убил её.

– Так убил или только считает? – не понял студент.

– Да жива она, здоровёхонька, приходила пару раз, только хуже стало, – кинула она на ходу, спеша по своим делам и не расположенная беседовать.

Сытые и довольные пациенты вернулись в палату, где на своей кровати сидел Гриня и качался взад-вперёд с безумным взглядом.

– Идём, тебе надо в столовую, а то закроют. – Марк потянул его за руку.

– Нет, она там! – Беспокойный пациент вскинул на санитара испуганный взгляд.

– Мария сказала, что она заходила, но ушла, – приплёл имя медсестры для убедительности.

– Мария сказала? Она её видела? – Он ещё сильнее выпучил глаза.

– Да, сама проводила, так и сказала. Пойдём, в столовой только тебя ждут.

– Ну, раз ушла, я пойду, – закивал Гриня и встал с кровати.

Его лицо чуть подёргивалось, а в глазах мелькали, сменяя друг друга, доверие и испуг, у Марка сжалось сердце. Боже, как он его понимал! Это было страшно. Какие чудовищные перспективы.

– Всё хорошо, Гриня, идём, – подбадривал он больного.

Раевский смотрел на испуганно озирающегося по сторонам и, не жуя, проглатывающего пюре с котлетой жалкого человека и проникался к нему всё большим сочувствием. Выяснять у пациента его историю было плохой затеей, поражённая психика очень нестабильна. Но ему безумно хотелось понять, что довело мужчину тридцати пяти лет до такого состояния. Но уже не сегодня, пришёл сменщик и, подбодрив на прощание Заболотного, Марк с тяжёлым сердцем отправился домой.

Лёжа на кровати в пустынной комнате общежития, а Володька, как и все нормальные студенты, уехал на каникулы к родителям, Раевский не мог уснуть, перед глазами стояло испуганное до смерти лицо Грини, и самое страшное, что боялся он матери.

– Нет, так нельзя! – твёрдым отрезвляющим окриком самому себе Марк попытался упорядочить чувства и мысли.

«Он пациент, а я психиатр. Что говорил Лев Эдуардович? Психолог, познавая другую психику, сопереживает ей, а психиатр смотрит со стороны и является наблюдателем, подобно естествоиспытателю: “я” психиатра – всегда над “я” больного, “я” психолога – вместе с “я” наблюдаемого. Что ж я нарушаю принципы общения с больными? Надо учиться смотреть сверху и ни в коем случае не впускать их в свою душу. Это губительно и неконструктивно, пациенту не поможешь, только повредишь и свою психику тоже, а уж мне-то и подавно так рисковать нельзя», – студент долго продолжал вертеть эту тему в голове, пока не заснул.

А ночь была душной, и следующий день по прогнозу погоды обещался быть рекордно жарким. Раевский спал глубоким, но беспокойным сном, обливаясь потом даже без одеяла. Сны не терзали его.

Так и вышло с жарой, не находя себе места от духоты, Марк не смог сосредоточиться на чтении книг по психиатрии, а кроме них он ничего больше и не читал, и решил, как нормальный парень, пойти на пляж поплавать перед ночной сменой. Около четырёх часов дня он вышел из общежития. Солнце уже не так палило, как в полдень, но нагретый воздух обжигал кожу и сушил горло. Прохожие жались в тень, утирали пот с раскрасневшихся лиц и стояли в очередях у автоматов с газировкой и бочек с квасом, чтобы утолить жажду. Сев в раскалённый автобус, студент проехал пять остановок и вышел около пляжа.

Яблоку негде было упасть, хотя рабочий день ещё не закончился, но бабушек и мамаш с детьми было достаточно, чтобы не оставить на песке ни одного комфортного места. Навесы и грибки – даже нечего думать, спрятаться в тени десятка деревьев и кустарников – не выйдет, да и разлёживаться он не собирался, только поплавать.

Вот уж где точно можно приятно освежиться, так это в речной прохладной воде. Дети шумели, весело ныряя и заглушая все остальные звуки. Брызгались друг на друга, прыгали с плеч, играли в волейбол, стоя почти по грудь в воде. Марк бросил одежду на границе сухого и мокрого песка и побежал навстречу не очень ласковой, но желанной стихии. Да, река – опасная красавица, с ледяными подводными течениями, водоворотами. Каждый, кто плавал в её прохладных водах, знает, что такое судорога, она почти неизбежна, особенно если плыть долго. А Раевский плавал уверенно и не боялся заплывать за буйки, рупоры спасателей молчали, а он усмехался, представляя, как они скисли на жаре или умотались следить за малышнёй и не видят его нарушения.

Заглядывая внутрь себя, познавая свою сущность, пытливый студент понимал, что смерть как факт не пугает его. Он бы принял её с радостью, но только против своей воли. Так вот внезапно глупо утонуть ему было не страшно, даже найдя предназначение, он не изменил своего мнения о том, что рождение его было ошибкой. Только вот пытаться убивать самого себя он более не станет, глупая и бесполезная это затея.

«Это как река, – интересная мысль посетила голову юноши. – Плыву я по течению, и мне легко, вода сама несёт меня, подталкивает, помогает двигаться вперёд. А поверни я против течения, – и он для чистоты эксперимента повернул. – Сразу стало тяжелее. Теперь река не помогает двигаться, а тормозит, истощает силы, и уже так далеко не уплывёшь. Время человеческой жизни – оно и есть река. Сопротивляйся, и глазом моргнуть не успеешь, как ты уже Гриня Заболотный и навсегда погребён в психбольнице».

– Товарищ, вернитесь, поворачивайте назад! За буйки заплывать нельзя! Повторяю! Поворачивайте! – очнулись от жаркой истомы спасатели.

Марк махнул им рукой и повернул к берегу, а заплыл он довольно далеко и удалялся бы ещё с безумной беспечностью, потому что доверился течению реки.

«Свобода – одно из наслаждений, – чуть позже размышлял он, сидя на песке и глядя на широкую сверкающую водную гладь. – Я могу прочувствовать её вот в таких мелочах. Не лежишь в больнице, не сидишь в тюрьме, не прикован к постели или инвалидному креслу – ты уже свободен телом. Захотелось плавать – плывёшь, бежать – бежишь, спать – спишь. Сложнее с моральной и психической свободой. Но и тут всё решаемо, надо только с умом подойти», – монстр улыбался и эволюционировал.

Больные переносили этот жаркий день тяжело, окна полностью не разрешали открывать, только узенькие форточки, персонал считал стекло опасным для пациентов. Проходя по коридору к своему посту, Раевский кривил нос от спёртого, кислого запаха пота и влажных простыней. Дышать было тяжело, особенно после того, как он вдохнул прохлады и свежести у реки. Майка под халатом начала пропитываться солёной влагой. Савин дёрнул со своего места, едва завидев сменщика на входе.

– Я в туалете все окна открыл, следи там, чтоб не побили, – буркнул он, поспешно пожав руку Марку, и побежал прочь.

«Хорошо, что в ночь, всё прохладнее, а после два выходных, – подбадривал себя студент. – Поплаваю».

Подойдя к рабочему месту, он заметил в окошке знакомые выпученные глаза. Это Гриня ждал его прихода и обещанных конфет, а завидя, запрыгал на месте. Раевский отворил дверь и вошёл в палату, в нос ударил ещё более удушливый запах, сильнее всех вонял дед кислым потом и мочой.

– Держи, Гринь, заработал, – он сунул горсть конфет услужливому пациенту, тот зажал их в ладонях и опасливо прыгнул на кровать, будто боялся, что отберут.

– Да кому ты нужен, урод, – зло огрызнулся на его косой взгляд Владик.

Марк чувствовал напряжение в воздухе, хотя все больные валялись на кроватях в расслабленных позах, изнемогая от жары, даже Шура не бормотал по своему обыкновению, а, обливаясь потом, тупо смотрел в потолок. Раевский хотел бы всех угостить конфетами, чтобы подбодрить, но с педагогической точки зрения это было бы неверным шагом.

Осмотрев строгим взглядом подопечных и решив, что тут делать больше нечего, студент направился к выходу и уже открыл дверь, но внезапно вскочивший со своего места и набросившийся с кулаками на Шульгина Шура Заров остановил его.

Грязно ругаясь, взбесившийся пациент лупил товарища по палате, но тот тоже был не промах и с удовольствием ответил. Марк кинулся их разнимать, так и не поняв, из-за чего произошла такая резкая смена настроения. Оба пациента были намного сильнее студента, слушать его приказы не желали и махались со всей силы. Боковым зрением Раевский видел, что Владик ржал, дед не реагировал, Гриня забился в угол, обняв подушку, а Ваня Серов облокотился на локоть и с ухмылкой наблюдал за зрелищем, разнообразившим его скучное существование. Помощи ждать было неоткуда. Озверев от отчаяния, Марк кинулся в самую гущу драки, отталкивая борющихся мужчин друг от друга и пытаясь уложить их по кроватям. Мощный удар по челюсти на пару секунд вывел его из строя, в глазах потемнело, из-за спины послышалось грязное ругательство, кто-то отодвинул Раевского в сторону. А когда спустя мгновение зрение к нему вернулось, он увидел, что оба буйных пациента уже лежат на кроватях и их вяжут ремнями двое мужчин в больничных пижамах. Одного он узнал, это был тот странный тип, Женя, только он забыл его фамилию.

– Ты зачем драться полез, дубина? – Марк первым делом желал выяснить, из-за чего весь сыр-бор, и кинулся трясти за грудки Зарова.

– А чё он пёрнул мне в лицо?! – зло выкрикнул Шура разбитым ртом, а Шульгин издевательски мерзко заржал. Те ребята, что вязали, как-то незаметно вышли из палаты, будто их и не было. Марк всё не мог успокоиться, да надо было осмотреть пациентов и обработать им раны.

– Вот ещё ты возишься с шизиками, – презрительно хмыкнул Владик, – себе бы лучше компресс поискал, фингал на пол-лица будет.

Сбегав на пост медсестры, которая сидела со скучающим лицом и не отреагировала на инцидент, а продолжала равнодушная ко всему читать книжку, и, взяв у неё антисептический и перевязочный материал, Раевский осмотрел больных и оказал им посильную помощь.

– Развяжи, не буду больше драться, – у Шуры резко сменилось настроение, и он заныл.

– Будешь лежать спокойно, через два часа развяжу, а пикнешь ещё, на всю ночь останешься, – строго ответил Марк.

– А если я ссать хочу, – продолжал гнусить тот.

– На это утка есть. Надо?

– Нет, – он зло отвернул голову, но встретился взглядом с осклабившимся Шульгиным, плюнул и повернул голову в другую сторону.

– А за плевок раньше, чем через четыре часа, не надейся. – Заров фыркнул, а студент окинул взглядом палату, остался доволен и вышел.

Теперь можно было прийти в себя, долго в туалете он держал горящую щёку под струёй холодной воды, понимая, что не поможет, стоял у окна в приступе угрызений совести оттого, что не справился самостоятельно. Оправдал себя тем, что сделал всё возможное. Что может один слабый санитар против двух бешеных шизофреников? Но как-то неудобно, что на помощь ему пришли какие-то больные.

В пустынном коридоре никого не было, Раевский подошёл к медсестре, чтобы отнести перевязочный материал.

– Скажите, не знаете, откуда те ребята взяли ремни? – осторожно спросил он у полусонной женщины.

– В смысле? У меня и взяли. Откуда же? – недовольным тоном ответила она, Марк не стал уточнять, почему она им так доверяет.

Студент ожидал, что Женя подойдёт к нему поговорить, не сам же он должен бегать за ним по палатам, но тот до утра так и не появился. Ночь прошла спокойно, он даже подремал, соорудив себе кровать из сдвинутых стульев, голова болела от удара, а таблетку просить у медсестры не хотелось.

Наутро грянул гром, и на утомлённый духотой город полился дождь. Раевский шёл не спеша домой по аллее мимо раскидистых каштанов, тополей и лип, промокший без зонта, но почему-то счастливый. Кажется, он живёт интересной жизнью. Он будто первопроходец, что ни шаг, то открытие, и больше всего их находится в нём самом.

На следующую, дневную смену Марк не забыл захватить пару пачек сигарет и кулёк конфет, хоть и не сговаривались, но цена была озвучена. По пути на пост без излишних предисловий и манерности он уверенно открыл дверь в тридцать четвёртую палату и вручил заслуженное вознаграждение пациенту Жене. Тот, слегка смутившись, принял, а студент без лишних слов быстро покинул палату.

Днём привезли новенького, мужчину пятидесяти восьми лет. Среднего телосложения, лысоват, с воспалёнными навыкате глазами, он разговаривал сам с собой и постоянно просил кого-то невидимого заткнуться. На груди у пациента была повязка.

– Из хирургии, – пояснил сопровождавший его санитар. – Петряков Геннадий. Диагноз «шизофрения в обострении».

– А рана откуда? – уточнил Марк.

– Сам себя пытался убить, – шёпотом на ухо ответил ему санитар, – после того, как зарезал жену и дочь двенадцати лет. – Раевский обратил на него многозначительный удивлённый взгляд. – Да, в СИЗО не забрали, психически больной, голоса слышит, они, говорит, велели покромсать, чтобы не мучились, а то инопланетяне на опыты транспортировать на тарелку хотели.

– А ну как придуривается?

– Ты чё, профессору Каменеву не доверяешь? Ладно, под наблюдением, на лекарствах должен тихо сидеть. Ты смотри, рвёт повязки, сейчас уж затянулись, а то умудрился швы порвать руками.

Марк застелил свежим постельным бельём свободную кровать и пригласил новичка осваиваться. Разговаривать с пациентами ему не полагалось, и он не стал нарушать правила. Геннадий покорно лёг и ушёл в себя, бормоча и отмахиваясь руками. Его действия не показались санитару опасными, и он направился к выходу.

– Можно с тобой поговорить, – у двери метнулся к Раевскому Владик.

– Что? Говори.

– Нет, там, в коридоре.

– Ну ладно, только не шали.

Они вышли вдвоём, Марк запер дверь и вопросительно уставился на юношу.

– Можно я просто с тобой рядом посижу тут, тихо, говорить даже не буду? Да нормальный я. Сил просто нет среди этих психов, а теперь ещё один. Понимаешь? – Владик смотрел умоляюще.

Вместо ответа Марк пододвинул второй стул и сел, пригласив его жестом.

– Спасибо, – тот расположился рядом и с облегчением выдохнул.

Минут пять молчали, Раевский знал, что пациент очень хочет выговориться, но выдерживал паузу.

– Можешь говорить, – тихо произнёс он.

– Неделю бы ещё продержаться, – чуть дрожащим голосом с нетерпением начал Владик. – Я чего попросился. Боюсь сорваться. Тогда не выпустят, но сам подумай, как тут умом не тронуться. Не могли отдельную палату сделать для таких, как я. Чего я должен с шизиками лежать? И нормальный свихнётся.

– Вот и проверяют тебя на устойчивость психики.

– Хочешь сказать, специально издеваются?

– Нет, врач положил тебя сюда, потому что система такая. Новеньких всегда кладут в наблюдательную палату, так во всех психбольницах устроено. Не сорвёшься – отпустят домой, а сорвёшься – либо здесь оставят, если уж сильно буянить начнёшь, либо переведут к тихим.

– Мне никак здесь оставаться нельзя, – жарко зашептал Владик.

– Тогда держись.

– Стараюсь, – уже более спокойным голосом сказал он. – Такую глупость ваще совершил, – сокрушённо мотал он головой. – На всю жизнь урок. Я ведь из-за девки вены себе порезал. Вот, смотри, – он задрал рукав и показал Марку шрамы. – Идиот полный был. Оно мне надо? Сидеть здесь две недели с психами. Да чтоб я ещё раз что-то такое сотворил, тем более ради какой-то шлюхи, что мне с другим изменила. Да насрать бы мне на неё! Идиот ведь, представляешь?

– Теперь-то ты всё понял. Узнал, что и почём и ради чего надо держаться.

– Да, – кивал он головой. – Можно я иногда буду с тобой рядом сидеть, тихо, доставать не буду?

– Не уверен, что это хорошая идея, есть порядок, и мне нельзя его нарушать, но пока сиди.

Мимо них из туалета прошёл Женя, дёрнулся к Раевскому, поговорить хотел, наверное, но Владик помешал.

А поговорили они только на следующем дежурстве, ближе к ночи, когда Марк уложил всех своих подопечных спать и уселся на стул с книгой в руках.

– Как синяк? Не болит? – раздался бодрый голос у него над ухом.

Раевский поднял голову и увидел Женю.

– Нормально, забыл уже.

– Присяду? – он указал на пустой стул рядом.

– Садись, – кивнул Марк.

– А ты, смотрю, из идейных? Такие редко попадаются.

– В смысле? – Студент кинул на него удивлённый взгляд.

– Наблюдаю за тобой. А что тут ещё делать? Я имел в виду, что не пофигист, с интересом к больным относишься, – с уважением в голосе пояснил он.

– Так учусь на психиатра, – пожал тот в ответ плечами.

Марк чувствовал, что и этот желает рассказать очередную слезливую историю о том, как сюда попал, и наверняка не считает себя больным. В последнем он, разумеется, ошибается, Раевский хорошо понимал, что и сам себя здоровым назвать не может, а уж пациентов психбольницы и подавно, невзирая на причину их пребывания именно здесь.

– А ты парень крепкий, – усмехнулся студент. – Как сюда попал?

– На принудительном лечении я, сам же знаешь, – вдруг вспылил Женя, резко встал со стула и ушёл к себе в палату.

«Вот и правильно, предупреждали тебя, остолоп, что нечего с ними за жизнь трепаться. Лежит в психушке, значит, псих, и точка», – подумал Марк и вернулся к своей книге.

Около трёх часов ночи Раевский задремал, вытянув ноги и опустив голову на грудь. Редкое бормотание или лёгкий вскрик во сне нарушали тишину спящего отделения. Но не бывает так гладко. Студент дёрнулся от сильного стука в дверь подопечной ему палаты. Плохо соображая спросонья, он открыл её и наткнулся на Гриню, который смотрел на него круглыми испуганными глазами и зажимал свой рот ладонью.

– Что случилось? – Вместо ответа он потянул санитара за рукав.

Надо было сразу включить свет, хотя и луны было достаточно, чтобы понять, что дело серьёзное. Новенький пациент Геннадий лежал возле своей кровати в неестественной позе: ноги касались пола, а голова болталась на короткой петле, привязанной к железной спинке койки, последняя была прикручена к полу, потому и выдержала вес зрелого мужчины. Марк как-то сразу понял, что пациент уже мёртв, но бросился поднимать его и ослаблять петлю, которую тот соорудил из размотанных с груди бинтов, но пульса не было. Уложив тело на кровать, он кинулся к выключателю. Инструкций на такой случай он не имел, но решил врубить посреди ночи свет, рискуя спокойствием остальных больных. Он один, а ситуация серьёзная.

– Влад, – позвал он на помощь того, кто считал себя нормальным. – Присмотри тут, мне надо позвонить с сестринского поста.

– Чё за хрень? – тот подошёл и, взглянув на покойника, смачно выругался матом.

Остальные пациенты зашевелились и зашумели, все, кроме деда, которого ничего не трогало.

– Так, всем тихо сидеть на своих местах! – твёрдым голосом приказал Марк. – Я сейчас вернусь. Устроите беспорядки, каждого, без разбора привяжу до самого утра! Ясно?

Больные занервничали, но выбора у него не было, надо бежать к телефону. Заперев палату на ключ, он метнулся к сестринскому посту, который был пуст, но телефон там имелся. С трудом дозвонившись до какого-то дежурного, он попросил его доложить куда следовало и вызвать кого нужно и с тем вернулся в палату.

Вбежав, Марк чертыхнулся, надо же было хоть простынёй этого Геннадия накрыть. Гриня вопил, что это она, его жена задушила и за ним сейчас мать придёт, вон, он её видел уже в окне. Шульгин сидел на кровати и ругался благим матом на долбаного покойника за то, что тот помешал ему спать. Серов с каким-то маниакальным удовольствием и безумной улыбкой разглядывал лицо умершего. Шура бегал в истерике по комнате и бормотал, что это его хотели повесить, он слишком много знает, но ошиблись койками. Владик только беспомощно пожал плечами.

«Дерьмовая ситуация», – думал Раевский в ожидании помощи. Тело он накрыл простынёй, а больных расшугал по кроватям.

Оказалось, что по правилам всех живых пациентов наблюдательной палаты следовало перевести в другое помещение, пока в этом будет проходить следствие и санитарная обработка. Свободных, конечно, не было, но четыре пришедших на помощь Марку санитара быстро уплотнили другие палаты, освободив одну для его подопечных, и так же шустро переместили их туда.

– Не следовало поднимать шум, – отчитывал Раевского дежурный врач. – В следующий раз знайте, что будоражить больных не стоит. По-тихому разбудили и перевели в другое помещение.

– Да я…

– Ладно, понятно, что не знал, что растерялся.

– Ему же нейролептики давали, я проверял, он спал, – недоумевал Марк.

– Таблетки под клеёнкой матраса нашли, не проглотил ни одной, выжидал удобного случая, притворялся. Не бойся, студент, – ободряюще похлопал врач Марка по плечу. – Тебе даже выговора не будет. Это бывает. Канители много, а так, ничего особенного. Бинты под рукой были, на грудь ему много намотали, он и обрадовался. Вот если бы на простынях повесился, тогда другое дело, ты обязан был заметить.

«Тяжела санитарская работа, – думал студент, наблюдая за всей этой суетой. Своих-то пациентов еле успокоил да уложил спать, сидеть он не мог от нервного потрясения, стоял возле двери до конца смены, каждую минуту заглядывая в окошко. – Хорошо, что впереди два выходных».

– Рыбаков его фамилия, – прошептал себе под нос Марк, спускаясь по лестнице после тяжёлого дежурства.

В общаге освежившись под душем и плотно позавтракав, вместо того чтобы отправиться спать, Раевский сел за письменный стол с намерением сосредоточенно подумать.

«Итак, подведём итог, – размышлял он, глядя в окно на макушку огромной сосны. – Очень аккуратно. Не ошибиться. Тонка грань. – Юноша нахмурил лоб, желая достичь максимальной концентрации. – Голоса, отдающие приказы, навязчивые идеи. Не принимаешь, идёшь на сопротивление – ломаешься. Выполняешь – гибнешь. Нейролептики делают из человека овощ, подавляют личность. Тупик».

– Спокойно! Не паникуй! – жёстко приказал он сам себе, чтобы унять тревогу.

«Должен быть и третий вариант. Я видел пограничные состояния, но тысячи людей живут со скрытой от окружающих шизофренией. А я уверен, что это так, их, то есть нас, много, гораздо больше, чем мест в психбольницах».

Марк долго раскидывал мозгами, примерял разные поведенческие формы, пока не пришёл к выводу, пусть пока предварительному:

«Разделиться на две личности: Раевский Марк Борисович – успешный врач-психиатр и его главный наблюдаемый пациент Зародыш, питающийся раз в году живой плотью и спящий до следующего сезона. Нет – осуждению, нет – сопереживанию. “Я” Раевского над “я” Зародыша. Но Зародыш должен быть умён и изобретателен, в тюрьме или психушке сидеть придётся им обоим. Раевский должен продолжать искать способ лечения пациента Зародыша, а пока не нашёл, потакать ему, ведь иначе он утянет за собой в пропасть, из которой уже не выбраться».

«Подожди, ещё одна деталь! Точно! – Марк ехидно улыбнулся осенившей голову мысли. – Те, кто подчиняются приказам, делают это не по доброй воле, а на сломе личности, потому страдают и душевно погибают так же, как сопротивляющиеся. Что, если насладиться выполнением приказа? А?» – Он покосился на своё отражение в висевшем на стене зеркале.

Раевский боялся потеряться, испугаться и запутаться. Он молод и неопытен. Цена ошибки очень велика, даже не жизнь, свобода, а она была для него важнее. В свои двадцать лет он пришёл к спасительному убеждению, что в голове всегда должен быть порядок. Марк помнил, как травмировали его психику в детстве неустойчивые образы окружающего мира, как плохо он справился с ролью обычного человека. И теперь, чтобы не попасть в точку невозврата, ему нужен был чёткий контроль над своей психикой, а значит, порядок.

На следующее дежурство он шёл с трезвой и холодной головой. Больных вновь переместили в тридцать шестую палату. Подходя к посту, Марк услышал шум за дверью. Заглянув в окошко, понял, что Савин не справляется, и побежал на пост за ремнями. Он ещё ни разу никого не привязывал к койке, а в палате вовсю бушевал Шульгин. Открыв дверь своим ключом, Раевский застал орущего матом сменщика за выкручиванием рук пациенту.

– Привет. Помочь? – Раевский обратил на себя его внимание.

– А, ты, не видел, как вошёл, – спокойно ответил Савин. – Вяжи, раз твоя смена, так тебе с ним и разбираться.

Резким движением он перевернул больного со злым перекошенным лицом на спину, надавил коленом на грудь и мотнул головой Марку, который застыл в нерешительности. Спрашивать, чтоб показал, было неудобно, пришлось импровизировать.

– Туже крепи, не девица. Вот тут подтяни. Да не сюда. Так, – поправлял неопытного товарища Савин.

Рядом суетились, скакали, улюлюкали и отпускали язвительные комментарии другие пациенты, им всегда было весело в такие редкие моменты развлечения.

– Суки, фашисты грёбаные! – ругался Шульгин. – Удушу, вас всех удушу! Тебя удушу первого, желторотый, – он плюнул Марку в лицо.

«Он больной», – успокаивал себя студент, бить не разрешалось.

– Без завтрака останешься, – процедил он ему на ухо. – Может, и без обеда.

Савин ехидно хмыкнул, одобряя, а вот Раевский тут же пожалел, так нельзя поступать с больным человеком. А ещё будущий врач. Очень плохо. Равновесие Марка, с которым он входил сегодня в отделение, было разом нарушено.

Но дневные заботы закрутили, подзабыл о непрофессиональном приступе злобы. Кормил Шульгина с ложки завтраком, пока тот был привязан. На обходе врач интересовался, за что привязали, но Марк не успел уточнить, сменщика и след простыл, пока он усмирял разгорячённых пациентов. Коснулись и темы Петрякова Геннадия, но лишь вскользь, ничего нового. Медсестра получила обновлённый лист назначений, а Владика доктор рекомендовал на выписку, чему тот был несказанно рад.

Дневная смена всегда пролетала на одном дыхании, пациенты постоянно требовали внимания, словно малые дети. Важно было удерживать баланс и не опускаться до нетерпения, не подниматься до сопереживания, сохранять нейтралитет, но не безразличие. Марк, безусловно, считал эту работу полезной для себя практикой.

Следующей ночью, зайдя в туалет, он застал сидящего на подоконнике Рыбакова. Тот курил одну за одной папиросы, без перерыва, образовав вокруг себя облако густого дыма.

– Завязывай дымить, иди спать, – на правах главного сухо бросил ему Марк, полоща руки в умывальнике.

Женя ничего не ответил и не сдвинулся с места, продолжая смотреть в одну точку за окном и затягиваться.

– Скажу честно, мне нет дела до твоей истории, но, если очень хочется, можешь выговориться, не здесь, конечно. – Раевский отправился коротать время на свой пост, ему действительно было безразлично, что терзает душу этого мужчины, у каждого есть свои травмы, и для каждого они самые болезненные. Нейтралитет – надо помнить о нём. Но иногда человеку нужно просто поговорить, чтобы стало легче, и в этом он готов был Жене помочь.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Рыбаков вышел из туалета. Весь пропахший дымом, он сел на соседний стул, рядом с Марком, читающим книгу, и долго молчал.

– Тебе сколько лет? – наконец спросил он охрипшим от курения голосом.

– Двадцать, – ответил Раевский и захлопнул книгу.

– А мне двадцать два, мы с тобой почти одногодки. И не скажешь. Да?

– Почему? – Марк окинул его взглядом. – Ты сильнее, мускулистее. Выйдешь отсюда, вся жизнь ещё впереди. Что бы там с тобой ни случилось, ты нормальный парень и можешь адаптироваться. Сорвался? – Раевский знал, за что обычно проходят лечение принудчики.

– Хуже. Друга убил.

Снова воцарилось молчание на несколько минут.

– Уединения не хватает, – продолжил свою речь Женя. – Мне теперь больше хочется тишины, одиночества, так спокойнее, а здесь даже в туалете нет дверей в кабинках. Да, лечат меня, я даже благодарен, отпустило, помогло. А то сны мучали, разрывы мин в голове, крики. Это я по глупости своей в Афган поехал служить, – усмехнулся он. – Про войну слышал?

– Да.

– Знаешь, мальчишками бегали по двору, в войнушку играли, деду завидовал, что тот фашистов бил, медалями грудь увешана, два ранения. Вот и дёрнули с другом. Мы втроём дружили, но третий, Лёшка, не поехал. Говорил: «Дурак я, что ли?» А мы, вишь, с Димкой дураки оказались, – он выдержал паузу и продолжил: – Романтика? Как бы не так. Ад. Песок глаза слепит, жара невыносимая, солнце палящее. А мы зелёные, бестолковые. Ротный даёт очередь поверх голов на первой вылазке, а мы глазами моргаем, стоим как столбы, – посмеялся он. – Пока узнаешь, что такое пуля. Что мы знали о войне? Да ничего. Книги, кино – всё не то. А вот когда мимо уха просвистела да разорвало товарища в клочья, а тебя оглушило так, что в ушах только свист в тишине, прочувствуешь сполна. Ты видишь, что бой идёт, что гранаты рвутся. А в ушах свист и тишина. Я там недолго был, полгода всего, осколок в голову попал, а Димка в цинковом гробу прилетел. Дураки! Ясное дело. Убежали тайком. На первом курсе учились, да дёрнули и родителям не сказали, – снова замолчал на несколько минут.

– По минному полю от духов уходили. – Вновь молчание. – В голове что-то повредилось от ранения, – чуть бодрее продолжил Женя свой рассказ. – Вернулся в институт и ни фига понять не могу, ни одной формулы не помню, забыл, что такое логарифм. Представляешь? Оказалось, что к учёбе я теперь непригоден. Преподы тянули, поблажки делали, но бесполезно, усвоить материал я не мог. Ну, думал, хоть жив, не так, как Димка, и девушка у меня была красивая, ещё со школы дружили. Пошёл на завод комплектовщиком, хотел токарем, но не взяли, побоялись из-за головы. Нет, я не унывал. Рад был, что вернулся. Стал ценить мелочи, которых не замечал, – снова рассказчик взял паузу. Раевский молчал, но и поворотом головы, и позой обозначал своё внимание.

– Сорвался, спрашиваешь? Да! Ещё как! Началось с того, что девушка бросила, ей оказался не нужен тупой работяга. Переживал, метался, любил ведь. А тут у друга Лёшки день рождения. Захожу, а она с ним, его теперь девушка. А он мне говорит: «Ты пойми, брат, я у тебя её не уводил, не из-за меня она ушла от тебя. Я уж после с ней замутил». И нагло так смотрит. А она знаешь, какая… Красавица. Больно было. Нет бы сразу уйти, и хрен с ними. Остался зачем-то, проглотил обиду. Выпили, конечно, прилично. Лёха вдруг тост за Димку произнёс, опрокинули, помянули. А после он ржать над нами начал, что лохи мы, на таких и выезжают. Так он, знаешь, ржёт, а у меня в голове вдруг разрывы мин, автоматные очереди. Я смотрю на него, а это и не он вовсе, а моджахед, пакуль на башке, рубаха, штаны, автомат, вот так перед глазами стоит. Я хватаю бутылку, но думаю, что это граната, и кидаю ему прямо в голову, а потом вилкой в глаз добил. Слышу бой, а не визг женщин и крики ужаса. Сижу в засаде, обезумевший, кричу про духов, вырубили то ли милиция, то ли медики, не помню.

Рыбаков замолчал, а Раевский не торопился отвечать, дал устояться исповеди, хотя ещё с первых слов знал, что скажет.

– У тебя только два пути, – спокойным тоном начал он. Женя насторожился. – Либо ты будешь мусолить эту историю всю свою жизнь, и кроме неё у тебя больше ничего не будет, либо перевернёшь исписанную страницу и начнёшь заполнять новую, не возвращаясь назад. Знай, что ты имеешь на это право. Тебе двадцать два, живи дальше, не оглядываясь. Ломаются те, кто всегда возвращается к звукам боя. Мечтай о будущем счастье, строй радужные планы на жизнь, и у тебя всё получится.

– Хм, так просто?

– Истина всегда проста. – Раевский и сам удивился выскочившей из его уст мудрости.

– Сложно забыть убитых, мёртвых.

– Нет, легко, – помотал Марк головой. – Оставь их в покое, тогда и они тебя оставят. Просто ты думаешь, что обязан вспоминать, испытываешь чувство вины. Это ложные ощущения. Ты никому ничего не должен, ты имеешь право радоваться жизни. Твой военный опыт не накладывает на тебя клеймо раненого душой человека, это ты себе внушил. Отпусти свою боль, полюби себя, живи в удовольствие. Да, Женя, ты сможешь, – он похлопал его по плечу.

Так шли дни за днями, каникулы быстро подходили к концу, но работу санитаром студент бросать не собирался. Ночные смены и выходные дни ждали его для посильного только одержимым труда. Менялись обитатели наблюдательной палаты, нарабатывал опыт Марк.

Грянул май, как всегда, весёлым пёстрым парадом ворвавшись в жизнь молодых студентов. Солнечные лучи ласково пригрели землю, разбудив молодую траву, птички заливались трелями за окном, девушки оголили стройные ножки. В зеркале отразился Зародыш, но на этот раз Марк встретил его приветливо. Он же решил попробовать получить удовольствие от рокового предназначения, а от него было не спрятаться. И сны, и голоса вернулись после Парада Победы, словно победители. Однако Раевский был готов и не шарахался как безумный, не вскрикивал по ночам, а принимал как должное и мило улыбался.

Он всё продумал заранее до мелочей, не упустив ни единой детали. Осталось только насладиться самим спектаклем, тщательно отрепетированным в голове на ночных дежурствах. Итак, господа, партия Зародыша! Исполняется впервые!

Из общежития Марк вышел утром во вторник, 19 мая 1987 года, со спортивной сумкой, вот уже два месяца как он якобы занимался в секции тенниса и два раза в неделю брал сумку с собой на занятия, чтобы отправиться туда сразу по окончании лекций.

Всё рассчитано по минутам. Отсидев неполный учебный день, но засветившись на парах, Раевский отправился на автобусную станцию и поехал в маленький городок в двух часах езды от областного центра. Добравшись до места, он перекусил в местной кулинарии и двинулся на железнодорожный вокзал. На руках у него уже был билет на проходящий мимо поезд дальнего следования из самого Ленинграда, и он, пристроившись на боковушке в плацкартном вагоне, пустился в обратный путь.

Марк наслаждался моментом, его чувства обострились, каждый шаг приближал его к вожделенной цели, а он растягивал удовольствие. С улыбкой смотрел в окно и радовался мелькающему пейзажу.

За полчаса до прибытия Раевский вышел в туалет, а там тщательно, не торопясь, перевоплотился в элегантную стройную молодую женщину, одетую в модное платье и перчатки, именно они были отправной точкой образа. Колготки, туфли, парик с длинными волосами, немного косметики и, конечно, дамская дорожная сумка, в которую он и сложил весь свой мужской прикид.

Покинув туалет, Марк не стал возвращаться на своё место, а прошёл несколько вагонов и остановился в тамбуре, ожидая прибытия поезда на станцию.

И вот вокзал его города. У входа толкались таксисты, ожидая хороших заработков от пассажиров, приехавших из Ленинграда. Респектабельную дамочку они заметили сразу, с неё точно можно сорвать хороший куш. Выкрикивая предложения, таксисты наперебой предлагали ей свои услуги. Марк кокетливо окинул их взглядом, выбрал самого молодого и симпатичного и, не торгуясь, сел на заднее сиденье его машины. Остальные, отпустив недовольные замечания, кинулись ловить других пассажиров.

Тоненьким голоском Марк назвал адрес якобы своей тёти, которая живет невесть где, в какой-то невообразимой глуши на окраине города, в частном секторе, почти посреди леса. Она, тётя, всё пишет и расхваливает, какой там чистый воздух. Раевский кокетничал и наслаждался ролью.

Солнце уже зашло, когда они приехали по указанному адресу, так было рассчитано. И номер дома выбран неспроста, заросший кустарником и давно брошен. Таксиста это немного удивило, он замешкался, разглядывая его через стекло, и только хотел что-то сказать, как захрипел. Марк накинул ему на шею удавку, сделанную из пояса платья, и резко дёрнул, сломав шейные позвонки, не стал рисковать и ждать, пока жертва задохнётся. Пояс оставил на теле, добавил следов борьбы в салоне, рванул на себе платье, чтобы отлетела пара пуговиц. И на том покинул машину.

Пути передвижения были тщательно продуманы, уходил так, чтобы никто не заметил, добрался до оврага, где можно было безопасно переодеться. Вернул Зародышу свою внешность и зашагал прочь со спортивной сумкой на плече. Дальше по плану нужно было довольно долго идти пешком, но Марк был этому только рад. Что может быть лучше, чем вечерняя прогулка после хорошо проделанной работы. Скоро он попадёт на набережную и там, в её пустынной части, скинет дамскую сумку с женской одеждой и париком в реку, камень он туда уже положил, и тот был заготовлен заранее, лежал в овраге. Что-то ещё упущено? Нет. Учтено абсолютно всё, даже единственное связующее звено, которое могло внезапно всплыть, а именно – лейтенант Дорохов, а только он мог зацепиться за даты. Раевский заранее узнал, в каком отделении он служит. Это было проще простого. На каждой проходной есть список телефонов сотрудников.

«Ну что, Зародыш, ты доволен? А голоса? Насытились? Как я вам? Хорош?» – смеялся Марк.

Последнюю часть пути он проехал на автобусе и до общаги добрался ночью, никого этим не удивив. Принял освежающий душ и с блаженной улыбкой на лице заснул крепким сном. Можно же и так. Никаких страданий и душевных терзаний.

«Наслаждайся, Зародыш, пока я не нашёл средство против тебя».

Пасмурным воскресным апрельским вечером Марк и его сокурсник Сидоренко Антон мокли под мелким моросящим дождиком на перроне вокзала. Им предстояло короткое, но интересное путешествие в столицу на конференцию по актуальным вопросам психиатрии. Всего делегатов от института было четверо. Профессор Кондратьев взял их с собой как лучших студентов потока, а ещё прихватил любимую аспирантку Марину Калугину, написавшую большую часть его доклада, а может, и весь. Тема была несложной, проходной, «Клинико-конституционные закономерности патокинеза шизофрении», основное же внимание на конференции предполагалось уделить переходу на трёхступенчатый принцип принудительного лечения. Этот год должен был стать переломным в связи с упразднением карательной психиатрии. Марк был не очень хорошо осведомлён в вопросах борьбы с диссидентами, но ажиотаж коснулся и его.

Посадку на поезд ещё не объявляли, народ постепенно заполнял платформу, возбуждённо суетясь и громко разговаривая. Марк был слегка взволнован, как и любой не избалованный туризмом человек. Антон чувствовал себя увереннее, хвалился, что в Москве бывал много раз, и обещал показать товарищу интересные места, хотя что можно успеть за три дня, большую часть из которых они будут скучать в огромном зале, слушая длинные доклады.

– Если бы не эта «подстилка», было бы круто. Ехали бы нормальной мужской компанией. Нет же, не удержался похотливый дед, – ворчал Антон.

Марину он недолюбливал. Она была воплощением его мечты о девушке: красивая и умная одновременно, Марк знал об одном эпизоде, когда Антон на вечеринке подкатывал к ней, но она его не просто отшила, а с презрением. Он был невысок ростом, но спортивен, коротко стриг свои светло-русые волосы и всегда смотрел исподлобья, чуть прищурившись, что портило о нём впечатление. А так Сидоренко был нормальным парнем, отлично учился и считался среди студентов хорошим товарищем, на которого можно положиться, да и от любой весёлой компании он не отказывался, а там стрелял пошлыми историями и анекдотами, за что его уважали. Но Марина предпочитала солидных мужчин.

– Анекдот хочешь? – по своему обыкновению предложил Антон.

– Давай, – пожал плечами Марк.

– Две головы Змея Горыныча приносят к врачу третью, спящую, и шепчут: «Ампутируйте её, пожалуйста…» Доктор спрашивает: «А что такое?» «Да, понимаете, – отвечает одна голова, – я люблю индийские фильмы смотреть, вторая – футбол. А эта, – показывает на спящую, – как проснётся, очки напялит, и Тарковский – Тарковский…»

Сам заржал, а Раевский хихикнул и улыбнулся.

– Сидоренко в своём репертуаре, чушь порет.

Парни резко обернулись на голос и встретились с наглым взглядом Марины. Она стояла под зонтиком в горошек с большой сумкой на плече, одетая по последней моде в мешковатый плащ, из-под которого выглядывали брюки-бананы. Хорошо, что волосы она носила гладкие и длинные, собранные в хвост, а не эти ужасные начёсы, про которые говорили: «Я упала с самосвала, тормозила головой». Так ей шло больше. Марк равнодушно заметил, что у профессора губа не дура, девушка была очень красива.

– Чё застыли, олухи? Язык проглотили? – льстила она себе.

– Знаете, советские ихтиологи расшифровали крик дельфина, спасающего человека: «Отцепись, зараза!» – ответил ей, будучи на своей волне, Антон.

Девушка хмыкнула и открыла рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость про Сидоренко, но из рупора грянула долгожданная весть о начинающейся посадке, и она переключилась на другую тему:

– Профессора не видели? – она окинула перрон беспокойным взглядом. – Опаздывает.

– До отправления полчаса, ещё есть время. Билеты у него? – спросил Марк.

– Да.

– Какой хоть вагон, знаешь? – поинтересовался Антон.

– Десятый, я в кассу ходила. Пойдёмте туда, будем ждать у вагона. – Девушка тронулась с места, а они за ней.

Пассажиры оживлённо проходили на посадку, толкались чемоданами, стараясь войти в вагон первыми, а слегка приунывшим студентам ничего не оставалось, как наблюдать за ними и ждать. Было уже не до шуток и перепалок, профессор катастрофически опаздывал.

– А вы, молодые люди, чего стоите? Едете? – через пятнадцать минут, когда уже все пассажиры заняли свои места, крикнула им проводница.

– Да, ждём четвёртого, – ответила ей Марина, напряжённо оглядывавшая опустевший перрон.

– Может, другой вагон? Он там сидит, нас ждёт, – предположил Антон.

– Нет, я точно помню, что десятый, и места знаю какие, второе купе. Да и стал бы он преспокойненько сидеть, если нас нет? Тоже высматривал бы на платформе. Глупости говоришь вечно. Случилось чего-то, – нервно теребила ручку зонтика девушка.

– Молодые люди, поезд через десять минут отправляется, – нагнетала обстановку проводница. – Где ж ваш товарищ? Вы без него не поедете? Чего стоите? Зашли бы пока.

– Билеты у него, – огрызнулась Марина. – Думаете, нам приятно тут светиться?

Минуты неумолимо бежали вперёд, нервничала даже проводница, залезшая на верхнюю ступеньку и готовая закрыть дверь вагона. И вот когда их миссия уже была на волоске от провала, на перрон выбежал, задыхаясь, профессор.

– С сумкой помоги, – Марина толкнула в плечо Марка, он кинулся навстречу пыхтящему преподавателю.

– Этот, что ли, ваш? Быстрее запрыгивайте! – орала на них проводница.

Успели, в последний момент перед отправлением. Так и стояли в тамбуре все впятером, пытаясь отдышаться.

– Фу, и я из-за вас вся вспотела, – обмахивалась жёлтым сигнальным флажком, словно веером, проводница. – Давление скакнуло.

– О, мадам, простите, – пыхтел профессор, а он был уже не молод и грузен для таких пробежек. – Моя вина, миль пардон, с меня всем по пять стаканов чаю. А вам, мадам, за терпение и проявленную гражданскую сознательность, – откуда-то из кармана он достал шоколадку и сунул ей в руки.

– Ой, это лишнее, – засмущалась дама, улыбнувшись такому интересному мужчине.

Кондратьев Вениамин Витальевич умел разговаривать с женщинами, несмотря на возраст и тучность, он источал подкупающее обаяние. Благородное лицо, высокий рост, всегда и везде элегантный костюм, даже сейчас, в тамбуре поезда, профессор выглядел настоящим щёголем в модном плаще. Студенты на его фоне казались беспризорниками, которых он подобрал на улице. Варёные штаны, свитеры с пёстрыми узорами и бесформенные куртки.

Отойдя от шока и отдышавшись, делегаты расположились в своём втором купе, а подкупленная проводница им первым принесла постельное бельё и чай.

– Ребятишки – наверх, а мы уж тут с Мариночкой внизу перекантуемся, – распределил места профессор, на что Антон многозначительно покосился на девушку, та ответила ему презрительным взглядом.

Поезд набрал скорость, спеша покинуть городской пейзаж и вырваться на равнинный простор средней полосы и, стуча колёсами, мчать вперёд, к новым впечатлениям. Марк любовался размытыми огоньками фонарей в каплях дождя на стекле и обжигался горячим чаем.

Скучно сидеть не умели, до отхода ко сну было несколько часов, и компания делегатов развлекалась разговорами и игрой в шашки. Профессор сказал, что он пас, а Марина нагло заявила о своём намерении вчистую обыграть Сидоренко, тот с удовольствием принял вызов.

– Так вы говорите, Марк, что вас больше всего беспокоит, является ли наследственность приговором? – Вениамин Витальевич кинул в стакан с горячим чаем два кусочка сахара и не спеша размешал, наблюдая за водоворотом, который он создал в стакане с помощью ложки.

– Да, – ответил студент. – Это один из вопросов, что меня сильно волнуют. Может, я рассуждаю как наивный и сентиментальный, но мне невероятно обидно за детей, получивших такой подарок от рождения. Неужели они обречены и ничего нельзя сделать, чтобы избежать проявления патологической наследственности или хотя бы свести к минимуму последствия воздействия данного негативного фактора? Как не дать такому ребёнку вырасти шизофреником?

– Ну, – протянул профессор, – статистика говорит, что не всё так плохо. Если только у одного родителя имеется психическое заболевание, то вероятность его передачи ребёнку составляет всего десять процентов, а если оба родителя больны, то сорок, что тоже неплохо. Но вы, Марк, должны знать, что современные психиатры склоняются к таковой рабочей модели: «уязвимость – диатез – стресс – заболевание». Из данной формулы при уже имеющейся предрасположенности мы можем исключить только стресс. Но какова практически вероятность того, что это возможно? Даже если накрыть ребёнка колпаком, это может стать для него стрессом. Главный вопрос в том, а какова устойчивость? Любой средовой фактор может оказаться триггером манифестации заболевания.

– А если, Вениамин Витальевич, исходить из того, что модальный возраст для начала болезни, например, возьмём у мужчин 18–25 лет, и такой человек безопасно проходит данный период? Может ли он избежать заболевания? Как считаете?

– Видите ли, батенька, природа шизофрении полигенно-многофакторная, со сложным взаимодействием генетических полиморфизмов и средовых условий, так что вероятность получить здорового индивидуума практически сводится к нулю. Ну представьте такую простую историю, – он устроился поудобнее на своей полке, облокотившись на подушку. – Молодой парень влюбляется в красивую и интересную ему во всех отношениях девушку. Он делает ей предложение, они заключают обещающий быть счастливым союз. У них рождается ребёнок, скажем, мальчик. Как вы сказали, модальный возраст у женщин как раз 25–30 лет. Ничего не подозревавший муж вдруг неприятно удивлён сменой настроения супруги. На неё давит бытовая суета, может, она работает и там испытывает стресс, ревнует супруга, а то и просто банальная послеродовая депрессия сказалась. Как бы там ни было, но в какой-то момент у молодой женщины проявляются признаки психического заболевания. Иногда эта перемена происходит очень резко, окружающие ничего не могут понять. В чём дело? Что случилось? И только одна какая-нибудь её близкая родственница понимающе качает головой, мол, есть от чего, её мама (бабушка, тетя, папа) страдают или страдали данным недугом. Покопавшись в генеалогическом древе, врач находит прецеденты, выходит, заболевание наследственное, но проявилось не сразу, не тогда, когда молоденький парень целовался с ней под берёзой. Жену лечат, допустим, даже до стационара и инвалидности дело дошло. А с виду нормальная семья. Что же дальше? Супруг какое-то время мужественно терпит, а после плюет на всё, ведь жизнь одна, и уходит к другой женщине, бросая семью. Больная от этого здоровее не становится, а в самом плохом случае может проявить суицидальные наклонности или даже покончить с собой. Что же ребёнок, тот мальчик, что растёт в такой, кстати сказать, ещё не совсем плохой обстановке? Мама с виду может даже казаться нормальной, здоровой, если ответственно проходит лечение и принимает все прописанные ей пожизненно препараты. Но уход папы уже будет для него триггером. А сколько таких историй можно рассказать? Если ребёнок родился в семье, где у взрослых имеются психические расстройства, а их разнообразное множество, начиная от депрессии, то ему в этой семье и жить, с ними, с больными, не всем оказывается психиатрическая помощь, не все стоят на учёте. Подумайте, Марк, как ему выйти из такой среды здоровым. Нет такой системы, чтобы отнимать у больных родителей их детей и помещать в райские кущи, если и отберут, то окажется он в детдоме, а там триггеров предостаточно. Нет, никаких шансов, – грустно резюмировал профессор.

– Психиатр утешает пациента: «Ну не скорбите вы так, депрессивная фаза обязательно сменится маниакальной», – понизив тембр голоса разрядил обстановку Антон.

– Сидоренко, ты сам больной, не можешь удержаться от несмешных шуток, – огрызнулась на него Марина. – Партия!

– У… – протянул тот. – Я тебя ещё сделаю.

– Откуда же тогда проценты? – не унимался Марк.

– Мне кажется, – закатил глаза профессор, – от пункта «уязвимость».

На пару минут он замолчал, глядя в тёмное окно, стучали колёса и шашки о доску. «Дамка, вот тебе рикошетом, лягушка, круговой удар», – ни на жизнь, а на смерть бились шашисты.

– Партия! – снова Марина.

– Вот ты зараза!

– Ну, смотрите, Марк, – продолжил Вениамин Витальевич. – Растёт мальчик в семье алкоголиков. Каков прогноз? Неоднозначный. Станет алкоголиком, или на дух не будет переносить спиртного, или пойдёт работать в наркологический диспансер, или заделается маньяком, расчленяющим алкашей.

– Фу, «обезьянья» игра! – Профессор и Марк обернулись на возмущённую, но увлечённую Марину.

– Думаю, вы правы, профессор, в данном случае зависит от уязвимости. Но ещё, мне кажется, важен уровень интеллекта. Что насчёт него?

– Возможно, но спорно, – задумчиво помотал он седеющей головой.

– Партия!!!

– Ну тебя, Марина, раз бы для приличия проиграла, – Антон отодвинул доску и подсел к столу. – Анекдот. К психиатру приходит пациент: «Доктор, мне уже три месяца снится одна и та же женщина». – «Ну и что?» – «Надоела!» – Компания засмеялась, хотя анекдот на смешной, как всегда, не тянул.

– Так, пора бы и поужинать, – констатировал профессор. – Не-не, можете не доставать свои сухари, – смеялся он, вытаскивая из сумки огромный, пахнущий запечённой курицей пакет. – Мне жена столько наложила, что вагон накормить можно. – Марк заметил, как лицо девушки покрыла тонкая вуаль недовольства и она опустила глаза.

Курицу догнали пирожки на всякий лад.

– Это она знала, что с голодными студентами поеду.

– Ну не такие уж мы и голодные, свои имеются. – Марина достала из сумки похожий мешок пирожков.

– Это нам до утра не съесть, – засмеялся профессор, лукаво на неё прищурившись.

Марк предавался чревоугодию с удовольствием, а Сидоренко подкалывал Марину, сравнивая пирожки, чьи вкуснее. Профессор посмеивался, не боясь разозлить свою любовницу, видимо, она была у него на коротком поводке.

Ночь вступала в свои права, затихали одно за другим купе, угомонились возбуждённые общением пассажиры, перестали греметь подстаканниками и разговаривать, из-за стенки послышался храп. Психиатры-путешественники вытянулись на своих полках, погасили свет, но сон не шёл. Марк лежал на спине, слушая мерный стук колёс и глядя, как в зеркале мелькают фонари.

Профессору не спалось, он ворочался, не находя удобной позы, а потом и вовсе встал и вышел, оставив дверь полуоткрытой. Следом поднялась Марина со своего места, Раевский подумал, что ей мешал свет из коридора и она захотела её захлопнуть, но девушка вышла из купе и уже за собой плотно прикрыла дверь.

– Шлюха, – послышался злой шёпот Антона.

Марк повернул голову и столкнулся взглядом с товарищем, который лежал, облокотившись на подушку, его лицо то озарялось светом фонарей, то пропадало в тени.

– И почему тебе не всё равно? – раздражённо спросил Раевский, его достала эта тема. – Марина тебе не нужна. Представь, захотела бы она замутить с тобой, а ты никогда не сможешь забыть, как она выходила вместе с профессором в туалет.

– Да мне пофиг. Чего ты взялся жизни меня учить?! – Сидоренко презрительно скривился и отвернулся к стене, а Марк усмехнулся, закрыл глаза и через минуту заснул детским наивным сном, так и не узнав, когда вернулись его блудливые спутники.

Первыми впечатлениями от столицы для Раевского стали шумный вокзал и метро. Эскалаторы и мчащиеся по тёмным тоннелям вагоны не сильно поразили студента, но запомнился особый запах метрополитена, которого он раньше нигде не слышал, и сказочные витражи станции «Новослободская».

До гостиницы добрались без сутолоки, рабочий класс и служащие только проснулись и ещё не успели заполонить улицы и транспорт. Навалившись мощной грудью на стойку администратора, профессор Кондратьев, включив своё обаяние и одарив женщину шоколадкой, что-то мурлыкал ей почти на ухо, она хихикала, отчего колыхались её мощная грудь и высокая причёска. Результатом этой психологической атаки стал номер люкс, который ему выделили помимо забронированных, где он и поселился с Мариной. Студентам же достались скромные двухместные апартаменты с удобствами на этаже.

Побросали сумки, и снова в путь, надо было успеть на открытие конференции, проехав несколько станций метро. Большой академический зал собрал психиатров со всего Союза, студентам бросались в глаза и казались экзотическими представители братских народов, они неделикатно их разглядывали, стоя в сторонке, и обсуждали, иногда неприлично тыкая пальцем. Профессор фонтанировал комплиментами дамам в строгих костюмах и очках, поминутно обменивался дружескими объятиями и рукопожатиями с коллегами-мужчинами, восклицая: «О, любезный мой друг! Очень надеялся вас здесь увидеть! Хорош! Чертовски хорош!» Марина от него не отходила, и он неизменно представлял её как лучшую аспирантку. Девушка принарядилась соответственно мероприятию, в длинное строгое платье с широкими плечами и кожаным ремешком на талии. Увесистая папка с докладом придавала ей умный вид. Марк и Антон тоже были при костюмах, но сидели они на них не очень, за утюгом была слишком длинная очередь.

По звонку делегаты расселись по своим местам и деликатно притихли. Первое слово было за важной персоной из Министерства здравоохранения, докладчик говорил об общих вопросах и лишь в конце немного оживил зал упоминанием о нашумевшем приказе за номером 225, обозначив, что подробнее этой темы они коснутся на последнем дне конференции. Как бы ни болели все четверо делегатов темой психиатрии, а слушать длинные доклады, читаемые монотонными голосами, было ужасно скучно, зато порадовал богатый деликатесами буфет во время перерыва.

Они жевали бутерброды с какой-то невиданной колбасой, прихлёбывая чаем, как к их столику подлетел поразительно похожий по манере общения на профессора Кондратьева мужчина. Даже сквозь гул буфета его приветствие: «О, дружище! Сколько лет, сколько зим!» – прозвучало как оперная ария.

– О, это твои студенты, Вениамин?! Милейшие, милейшие лица. Савелий Натанович Ширман, – он поцеловал ручку Марине и пожал студентам. – Право, милейшие, особенно мадемуазель. А я, представь, улизнул с открытия, – подсев за столик и перейдя на шёпот, заговорщическим тоном продолжил он. – Но каков повод, дружище! – снова загремел его бас. – Выставка Сальвадора Дали в Пушкинском! А я тут всего на три дня, а она работает до шести. Ну где справедливость? Схитрил, брат, схитрил, но не жалею. Восхитительно! И вам советую. Там, конечно, жуткая очередь, пришлось переплатить, – лицо его сжалось в хитрой ухмылке. – Сам Сальвадор Дали! Когда ещё выпадет случай?

– Это ты молодец, а у меня доклад завтра, а третий день, сам знаешь, пропустить нельзя. Не выйдет.

– Ну не будь ты таким старым занудой, ребятишек отпусти, – прогнусил Савелий Натанович и посмотрел на часы. – Побегу, Вениамин, ещё увидимся, – он сорвался с места так же внезапно, как налетел.

– Мой однокурсник, – пояснил профессор, возвращаясь к своему бутерброду.

Марина сверлила его взглядом, но он будто не видел и не понял. Она была девушкой умной и на людях не заводила с профессором личных разговоров, но Марк и Антон многозначительно переглянулись – на Сальвадора Дали она пойдёт.

Утром следующего дня студенты стояли в холле, ожидая преподавателя и его аспирантку. На этот раз костюмы они всё же выгладили, ещё с вечера, получив нагоняй от профессора за неопрятный внешний вид. Куртки, надетые поверх пиджаков, смотрелись не к месту, но на то они всего лишь бедные студенты.

Как всегда элегантный, Вениамин Витальевич вышел из лифта один, без своей спутницы.

– Доброе утро, коллеги, – поздоровался он с молодыми людьми и, поймав их слегка удивлённые взгляды, пояснил: – Принаряжается. Кстати, такой вот на сегодня расклад. Антон, на конференцию мы поедем с вами вдвоём, а Марк будет сопровождать Марину на выставку.

Сидоренко понимающе покачал головой и не стал спрашивать, как она его уговорила и почему именно Раевский идёт развлекаться.

– Так что, любезный, вы ждите здесь, а нам расслабляться некогда, доклад сам себя не прочтёт. Как говорится, поехали! – Он сгрёб немного загрустившего Антона за локоть, и через мгновение они скрылись за дверью.

Вчера по окончании конференции делегаты разделились на две группы, и у каждой была своя культурная программа. Профессор и аспирантка наверняка провели романтический вечер, а Антон, как и обещал, показывал Марку достопримечательности столицы. Конечно же, начали они с Красной площади. Как же иначе? Оттуда дошли пешком до парка Горького, немного там потусовались и в полночь заявились в гостиницу, промокшие от начавшегося вечером дождя, но довольные. Товарищи обсуждали вероятность посещения выставки Дали, но пришли к выводу, что эта привилегия достанется лишь услужливой аспирантке.

Раевский в ожидании девушки смотрел в окно на то, как утреннее апрельское солнце играет в лужице, оставшейся после ночной непогоды. Двери гостиницы непрерывно хлопали, впуская и выпуская озабоченных постояльцев. Ему же спешить было некуда, и суетиться ни к чему. Впереди очередной день, наполненный приятными впечатлениями, и никакой заботы или ответственности. Марина его не раздражала так, как Антона, была безразлична, пока не трогала, в противном случае наверняка будет противна, но он не покажет вида.

– Голубей считаешь? – Калугина любила подкрадываться сзади и несколько секунд наблюдать за не видящим её человеком.

– Где ты голубей увидела? – Марк бросил на неё удивлённый взгляд.

– Просто к слову пришлось, – надменно пожала она плечами. – Пошли.

Девушка двинулась на выход, а Раевский за ней. Она всегда держала спину прямо, а голову чуть вздёрнув, будто гордилась собой.

– Хорошо подумала, надевая туфли на высоких каблуках? – не удержался студент, уж больно она расфуфырилась. Ему было немного неловко идти рядом с девушкой в коротком оранжевом пальто.

– Твоя ли забота?

Они нырнули в подземку, в час пик там было многолюдно. Стоя за спиной Марины на эскалаторе, он замечал, как многие мужчины, поднимающиеся наверх, провожали её восхищёнными взглядами, только вот все они были среднего возраста, видимо, это её ниша.

До музея добрались довольно быстро, и дорога показалась Марку приятной, он постепенно привыкал к ядовитому пальто своей спутницы.

– Ну надо же, полдесятого, а очередь уже в два зигзага! – возмутилась Марина. Они встали в конец. – Иди разведай, где тут спекулянты, – толкнула девушка его в плечо.

– А сама не хочешь сходить? Я тебе что, служка? Мне и в очереди неплохо. На свежем воздухе, тепло, светло, и, как говорится, мухи не кусают. – Он не собирался играть в джентльмена.

– Опаньки! А я ошиблась с выбором спутника, – хлопнув в ладоши, она развела руками. Марк лишь пожал плечами. Марина приблизилась к нему вплотную, привстала на цыпочки и зло, сквозь зубы, прошипела прямо в ухо: – Ты меня лучше не серди, Раевский!

А вот это уже было очень плохо, такой реакции от неё он не ожидал, понадобилась вся его сила воли, чтобы справиться с приступом. На мгновение потемнело в глазах, он присел, сделав вид, что шнурок развязался. Почти четыре года прошло, как ни одна женщина с ним так не разговаривала, он не был готов. Лицо побледнело и покрылось каплями холодного пота, эффект неожиданности выбил Марка из равновесия, он с трудом сохранял самообладание.

– Чего ты там возишься? – возмущалась Марина. – Помочь?

– Запутался, – еле выдавил он из себя.

Глубоко дыша, Раевский привёл пульс в порядок, украдкой смахнул рукавом пот с лица и выпрямился, стараясь хоть несколько секунд не смотреть ей в глаза. Надо было выбрать модель поведения. Подчиниться он не мог, это унижало его и вызывало Зародыша. Вступать в конфликт из-за такой мелочи слишком опасно, нормальные парни так не поступают, они делают то, что говорит девушка. Вот, кстати, вопрос! Почему? Что, у них нет собственного мнения или достоинства? Понятно, что они усыпляют бдительность в расчёте на секс, если бы не он, то они бы и с места не сдвинулись. Что же делать?

– Билетики нужны? Порадуйте свою девушку, молодой человек, – к его плечу прижался мужчина и прошептал эти спасительные слова. Фортуна, без сомнения, была к нему снисходительна.

Марк был готов отдать любые деньги, а они у него были, чтобы унять приступ паники. Цена превышала официальную стоимость в десять раз, но студент был и этому рад, а ещё больше тому, что Марина сама за них заплатила, кинув фамильярную фразу: «Профессорские ассигнования», и развязно хихикнула.

– Не парься, Раевский, Кондратьев за нашу сегодняшнюю прогулку платит по полной, любой каприз. Прости, что наехала, забыла, что ты бедный студент, поставила тебя в неловкое положение. Простишь? Марк? – Девушка говорила ласково, видимо, решив, что он отказался из-за того, что ему нечем было заплатить. Это было очень хорошо. Он выдавил из себя улыбку и пожал плечами. – Всё нормально? Идём! – Марина потянула его за рукав, ладно, что не за руку взяла, ладони были предательски холодными и влажными.

Они миновали очередь в кассу, но в зал экспозиции всё же пришлось постоять. К Раевскому вернулось его спокойствие, однако он сделал зарубку, что надо подумать об этом эпизоде.

О Сальвадоре Дали Марк читал в научном журнале коротенькую статью с единственной иллюстрацией со спящей женщиной. Сюрреализм он представлял себе как смелую попытку художников шагнуть за грань реальности и изложить на холсте свои фантазии и иллюзии, используя язык образов. Это как задокументировать сон. Раевский предполагал, что для психиатра данная тема могла быть очень интересной. Например, врач на основании пересказа сновидений пациента может сделать вывод о его психических или психологических проблемах.

«Шизофрения! – восхищался молодой человек. – И так открыто! И человечество у его ног?! Триумф поражённой психики художника и его почитателей».

С первых шагов по залам Марк восхитился выставкой и как психиатр, и как шизофреник.

«Да, в головах каждого из нас скрыт от посторонних глаз неприглядный мир наших пороков и страхов, он дурно пахнет, и его следует хоронить от постороннего глаза, если желаешь сойти за приличного человека. А Дали обнажился. Смелый поступок». – Раевский проникся уважением к художнику, сам бы он никогда и ни за что не решился бы открыть свой внутренний мир.

Человеку стыдно предстать голым перед толпой, рассказать правду о себе, о своих чувствах и мыслях. Мы скрываемся за масками, хотим выглядеть лучше, думая, что, покажись мы в истинном свете – и нас не полюбят, а то и осудят. А здесь абсолютная нагота. Исповедь. Чистосердечное признание.

Гениальными показались Марку ящики в телах людей, которые можно открывать и закрывать. Безумие, мерзость. Волосатый мужик, пожирающий людскую плоть. Женщины-цветы не поддавались описанию, как Марина. Похоть художника в каждой работе и его фобии. Горящий жираф и слоны на длинных ногах. Утекающее время. Гала: одержимость, страхи и восторги.

Остановился у работы «Почтение Фрейду», ничего не понял, но экскурсовод уверенным голосом сообщала, что в картинах Дали больше фрейдизма, чем в работах самого Фрейда.

Все обернулись на крик в зале: «О господи боже, да это же чушь!»

Что же это? Смелость? Открыть себя миру, нагло и ничего не боясь. Наивность? Они поймут, они хорошие, они такие же, не осудят. Слабость? Не могу держать это в себе. Помогите!

Раевский застыл у картины «Незримый человек», экскурсовод что-то говорила про параноидальный художественный ход, про двойственные образы, как на одной картине можно увидеть два сюжета, очертания предметов в глазах смотрящего превращаются в нечто совсем другое. Он почти не слушал, но не мог оторвать глаз, этот сюжет был до боли близок ему, как психически больному человеку. Он чувствовал, что в его сознании вот-вот должна была родиться какая-то важная мысль, но Марина теребила его за рукав и куда-то настойчиво тянула.

«Великий мастурбатор? Ну, милая моя, что уж тут удивительного», – Марк снисходительно улыбнулся и одарил её несвойственным ему ласковым взглядом, он был под впечатлением, глаза горели, но не под влиянием девушки, конечно, хотя она и могла неверно истолковать.

Раевский чувствовал, что для него это была не просто выставка художника, а общение с себе подобным, но намного более высшим существом. Голова кружилась от рождающейся в водовороте увиденных образов мысли, но требовалось время.

После гуляли вдоль Москвы-реки и ели мороженое.

– Что думаешь? – она заговорила не сразу, спустя какое-то время.

– Понравилось, – кивнув головой, ответил Марк.

– И это всё, что ты можешь сказать? – Девушка подняла на него возмущённый взгляд.

– Ты скажи.

– Не пойму, ты идиот или прикидываешься? Всё испортил. Я думала, будем взахлёб делиться впечатлениями, а теперь и охота пропала.

– Прибереги для профессора, ему будешь описывать возбудившие тебя образы, – равнодушным тоном произнёс Раевский.

– Что?! Нахал! А у тебя девушка есть?

– Есть, – уверенно ответил студент, на этот вопрос у него был однозначный ответ.

– Врёшь, – жёстко отрезала Марина.

– Хм, это почему ты так решила? – он не хотел вступать в полемику, но стало любопытно.

– Ну, расскажи о ней, а после я скажу.

– Нечего рассказывать. Она старше меня, замужем. Иногда мы встречаемся, когда её мужа нет дома.

– Брехня. Опиши её.

– Что описать? Внешность?

– Без разницы, хоть внешность, хоть характер.

– Ну, она красивая, вернее, не прям идеальная, мне нравится, страстная, – замямлил Марк, понимая, что проигрывает всухую.

– Всё, замолчи, не могу, тушь потечёт, – ржала Марина.

– Да пошла ты! – зло огрызнулся Раевский, посчитав, что такая реакция вполне уместна.

– Не обижайся, – она взяла его под локоть. – Хочешь, я с тобой пересплю? – Девушка заглянула в глаза студенту, и ему показалось, что она не шутит.

– Марин, ты долбанулась, что ли? – Он вперил в неё удивлённый взгляд.

– Прикалываюсь, придурок, – ржала она.

Как же Раевский намучился с ней за этот день! К шести часам они должны были вернуться в гостиницу, он упал без сил на кровать и смотрел в потолок опустошённым взглядом, пока не пришёл его товарищ.

– Ой, и не спрашивай, после выставки ходили по ГУМу полдня, она вынесла мне мозг, я больше не человек, я зомби, – отчитывался Марк.

Спустя неделю после поездки у Раевского началось его обычное в это время года обострение. Он часто представлял себе, как во время конференции, нарушая протокол, влетает на кафедру и во всю глотку выкрикивает свои вопросы всем этим светилам психиатрии: «Какова природа мучительных снов и голосов в моей голове, что звучат так явно, будто наяву, и подстрекают? Почему всё остальное время их нет? Кто их включает и выключает?»

Психиатры стали бы переглядываться, пожимать плечами и мотать головами, удивляясь, что за нахал такой, прерывает их серьёзные беседы. Самый сердобольный из них сжалился бы, подошёл, обнял по-дружески за плечи и, уводя из зала, монотонным, чуть вкрадчивым голосом, каким говорят с пациентами, стал бы рассказывать про нарушение нейронной деятельности сенсорной коры головного мозга, про то, что это всего лишь внутренняя речь, выражающая собственные мысли, просто она неверно определяется как чужая. Может, даже честно бы заключил, что наука ещё не докопалась до истины.

«Хорошо. Допустим, сны я могу объяснить, – думал Марк. – Я смотрю на календарь, вижу приближение роковой даты и пусть даже против своей воли, подсознательно, начинаю ждать эти сны, тем самым их создавая. Если голоса – это мои собственные мысли, то я сам и могу их изменить. Но есть одно “но” – я точно знаю, что сломаюсь, вступив в сопротивление, это слишком тяжело».

Раскрасневшийся от мороза, в лыжном костюме в комнату влетел Артём.

– Эстафету выиграл, – радостно сообщил он. – Пожрать есть чего? Нет? Чё, мать опять еды не оставила? А ты чего делаешь? – Приятель подошёл к Марку, сидевшему за мольбертом. – Рисуешь?! – Он громко засмеялся. – Не тот инструмент выбрал, дружище.

Нет, он и не собирался, он боялся сопротивляться.

«Да-да, я всё сделаю, – юноша покорно падал на трясущиеся колени под струёй воды в душе, затыкая уши руками. – Я сделаю, я не буду противиться. Нет, мама, нет, не надо! Не говори так! Мне больно».

Отпускало, и он зло мастурбировал, а после, стоя перед запотевшим зеркалом, говорил своему отражению, глядящему исподлобья:

– Чёртов шизик. – И плевал в него.

«Не тот инструмент, говоришь? Будет тебе тот», – было первой мыслью Марка, когда он проснулся в свой двадцать второй день рождения.

Решил немного добавить ярких красок. Когда стемнело, Раевский занял свою позицию. Он выбрал парк с густой растительностью, почти в центре города, но подальше от района, который курировал Дорохов. Идея была проста. Для её осуществления Марк оделся в рабочую спецовку с перчатками и кепкой. А в качестве инструмента выступал банальный и никогда не подводящий гвоздодёр.

Засев в плотных кустах, подальше от фонаря, он высматривал подходящую жертву, в идеале – молодого парня, идущего в одиночестве. Вот кто-то появился на дорожке, пошатнулся. Пьяный мужик, его пропустил, неприятно руки марать о такого, не под настроение. Прошла весёлая разнополая компания. Сердце стучало ровно, он чувствовал, что не один в своём деле, а есть некая неведомая сила, которая помогает ему, и был спокоен и уверен в успехе.

В поле видимости показалась влюблённая парочка, молодой парень и девушка. Они шли, обнявшись, иногда останавливались, чтобы поцеловаться, и мило шептались. Несмотря на то что их было двое, у Марка прозвучала в голове команда к действию. Он зло усмехнулся и стал издавать звук, похожий на жалобное мяуканье котёнка. Сработало, парочка остановилась. Девушке, конечно, стало жалко животинку, а юноше надо было показать, что он настоящий рыцарь.

– Ты постой, а я посмотрю, – сказал он девушке.

– Я с тобой, – заботливо прошептала она.

– Нет, тут густые кусты, поранишься, платье порвёшь. Я его вытащу. Ты подожди здесь.

Парень нырнул в заросли, звук стал удаляться, и он последовал за ним.

– Кис-кис, – звал он и прищуривался, вглядываясь в темноту. – Где же ты? – Это были последние слова в его жизни. Девушка больше не почувствует вкус его поцелуев. Они не займутся любовью, как хотели, не поженятся. Она будет плакать навзрыд, рвать на себе волосы от горя, идти за гробом и кидать в могилу горсть земли.

Раевский нарисовал свою картину красным, искромсав его череп. А после очень быстро и бесшумно, словно хищный зверь, ретировался. Всё продумано: и как переодеться, и как уничтожить улики и замести следы, если будут выслеживать кинологи, не упущено ничего, даже алиби.

Дикий крик на всю округу не заставил монстра вздрогнуть, он ждал его.

«Нет, краски – это не для меня, слишком грязно, – усмехнулся Марк. – Да, и надо бы завязывать с этой демонстрацией. Меня не похвалят за такие картинки, хотя фильм снять могут, но лучше всё же продумать, как делать это более изящно, не оставляя работы для следаков. Довольно так рисковать, пора становиться невидимым. Что ж, будет о чём подумать до следующего года».

На солидного мужчину без кольца на безымянном пальце женщины заглядывались часто. Он научился элегантно носить костюмы, в свои тридцать шесть лет ещё не начал седеть и толстеть. Раевский считал себя больше животным, чем человеком, и эволюционировал, приспосабливаясь к окружающей среде. Он любил формулировать принципы, и на сегодняшний день они были таковы.

Женщины опасны, по возможности нужно избегать контактов с ними, а в случае, когда контакт неизбежен, воспринимать как объект научного изучения, лабораторную крысу.

Себя необходимо любить как венец творения, и эта любовь самая искренняя из всех чувств, на которые способен человек.

Из предыдущего пункта следует баловать любимого, холить и лелеять. Это не сложно, ведь вокруг столько прекрасных возможностей усладить свои и низменные, и духовные рецепторы.

Жизнь – интересное занятие, пища для ума, неисчерпаемый источник вдохновения.

Страсть недопустима, губительна. Её нужно контролировать, как огонь в газовой горелке.

Сентиментальность, жалость, сострадание и иные чувства из арсенала душевного человека абсолютно неприемлемы.

К сожалению, придётся пока смириться с фобиями.

С того самого дня, когда он впервые побывал на выставке, Марк плотно вписал искусство в свою жизнь. Оно оказалось для него тем источником услаждения чувств, от которого приятно, как от зефиринки во рту, а страсть не распаляется.

Шёпотом, но всё же шумно переговариваясь, зрители рассаживались в зале по своим местам согласно купленным билетам на оперу «Пиковая дама» в исполнении столичного театра. Прозвенел первый звонок. Раевский не торопился, он вообще никогда и никуда не торопился, всё делал размеренно, с аристократической ленцой. Его ожидали лучшие места в партере и почти три часа наслаждения прекрасной музыкой и неумирающим сюжетом. Тройка, семёрка, туз! Очень похоже на закон человеческой жизни. Вдохновение, уверенность, разочарование!

Шуршали платья, горела яркими огнями огромная люстра, замер в предвкушении массивный бархатный занавес, музыканты ёрзали на стульях, продували инструменты и листали партитуры. Прозвенел второй звонок. Одно место, прямо перед Марком, было свободно. Женщина, чей спутник явно куда-то запропастился, нервно поглядывала на вход с сердитым выражением, портившим её красивое лицо. Он наблюдал за крысой. Вот она в который раз посмотрела на экран телефона, но новых сообщений не было, снова взгляд на вход, нервно поправила причёску, одёрнула подол платья, постучала пальцами по подлокотнику. В её взгляде, а он, сидя сзади, видел её профиль, не было беспокойства, лишь гнев. После третьего звонка женщина помотала головой, обречённо положила в сумочку телефон, со злобой вцепилась в подлокотник так, что побелели пальцы.

Свет медленно гас, пока зал не погрузился во тьму, раздались аплодисменты, дирижёр, благодарно поклонившись публике, сосредоточенно повернулся лицом к оркестру и, сделав паузу, дождавшись полной тишины, взмахнул волшебной палочкой, родившей божественные звуки увертюры. Женщина больше не интересовала Марка, он поглощал музыку, словно медовый нектар.

Не заметить опоздавшего зрителя было невозможно. Он поднял на ноги половину ряда, сел прямо перед носом Раевского, который уже радовался открывшемуся обзору сцены, и стал что-то объяснять своей спутнице. Она зло шикнула на него, до конца действия оставалось всего пять минут. Лиза и Германн на сцене страстно выясняли отношения. Марк подумал, как эти двое, что сидят перед ним, не дадут ему поскучать в антракте.

Половинки занавеса лениво поползли навстречу друг другу, столкнулись, образовав волны, зал оглушили овации, главные герои действа вышли на поклон. Массивная люстра засияла вновь, Раевский всё ещё задумчиво глядел на сцену, когда до его слуха донёсся диалог, вдавивший его в кресло.

– Егор, ну сколько можно?! Почему ты всегда так со мной поступаешь?! – Женщина, наверное, хотела бы заорать на весь зал, но аплодировать ей никто бы не стал, поэтому говорила она жарким шёпотом.

– Ир, я был на задержании. В меня, между прочим, стреляли, – оправдывался мужчина таким знакомым, даже спустя столько лет, голосом.

– Жалко, не пристрелили, сама бы сейчас это сделала, – зло шипела она. – Почему джинсы?! Где костюм, который я повесила утром тебе под нос?

– Я забыл его взять с собой, с завтрака сорвали, в спешке выбегал. Думал, позже заеду, переоденусь, но не успел. – Мужчина говорил, повернув голову к своей спутнице, и у Марка не осталось сомнений, это был лейтенант Дорохов, хотя вряд ли он всё ещё лейтенант. Как тесен мир!

– Мне так хотелось, чтобы мы провели этот вечер как нормальная пара, – женщина перешла на укоризненный тон. – Я купила дорогие билеты, надела красивое платье, ждала романтики. И что я опять, в сотый раз получаю? Тебя в штанах, в которых ты валялся на земле, пришедшего с опозданием на час. Знаешь, у меня сил больше нет.

– Ир, ну не драматизируй. Мы, конечно, в театре, и тут это полагается делать, – мужчина веселился, не воспринимая спутницу всерьёз и теребя её за рукав. – Ещё целых два часа этой тягомотины я буду держать тебя за руку, обещаю, и даже смотреть на сцену.

– Идиот, – отмахнулась она.

– Пойдём лучше в буфет, с утра ничего не ел, да коньячку не мешало бы пропустить перед вторым действием.

– Всю жизнь будешь бегать голодной собакой по подворотням? Не пора ли принять моё предложение? – Женщина вызывающе смотрела в его немного наивные серо-зелёные глаза.

– Ира, – взмолился он.

– Ладно, идём.

Они встали со своих мест и стали пробираться на выход, а Марк, вжавшись в кресло, провожал их испуганным взглядом. Как только они скрылись из вида, он резко поднялся и бросился прочь, в гардероб, вон из театра, в январскую стужу, в метель, подальше от наваждения.

Раевский гнал от себя всё человеческое, предпочитая холодный цинизм, с его склонностью к шизофрении сильные эмоции были ему противопоказаны. В это январское утро Марка ждала неприятная работа – психиатрическая экспертиза подростка, убившего своего отца. Пять минут у него ушло на чтение дела, там было всё предельно ясно. Мальчик находился в центре временного содержания несовершеннолетних преступников, и, сев в свою машину, Марк отправился туда. День стоял чудный, морозный и ясный.

Пройдя через КПП и все формальности, Раевский расположился в кабинете, который ему выделили для работы. Минут через десять привели и мальчика. Пред ним предстал довольно развитый для своих лет юноша, чуть выше среднего роста, стать и мускулы спортсмена, умное лицо и ясный взгляд. Ни тени смешения чувств, ни растерянности, спокойная уверенность. Марк улыбнулся ему, искренне позавидовав выдержке юноши.

– Присаживайся, пожалуйста, – он указал подростку на его стул с противоположной стороны стола. – Твоя мама дала согласие на проведение психиатрической экспертизы. Меня зовут Марк Борисович Раевский, я доктор психиатрических наук, и сейчас мы с тобой побеседуем на предмет твоего освидетельствования. Это тебе понятно?

– Да, – спокойно ответил мальчик.

– Как твоё имя? – начал опрос психиатр.

– Вадим.

– Фамилия?

– Севастьянов.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Где ты учишься, Вадим?

– В сорок первой школе, в седьмом классе.

– Помимо школы, ты занимаешься в каких-нибудь секциях или кружках?

– Боксом.

– Какой сегодня день недели?

– Понедельник.

– А дата?

– 27 января 2003 года.

– Подскажешь, какое время суток?

– Утро, около десяти часов.

– А время года?

– Зима.

– Ты любишь каникулы?

Мальчик задумался и ответил не сразу.

– Не знаю. Наверное, да, люблю.

– Почему бокс?

– Всегда пригодится.

– Для чего?

– Защищаться, постоять за себя, – пожал он плечами.

– Ты знаешь, где живут коалы?

– Хм, в Австралии, – улыбнулся юноша.

– Упоминание о коалах заставило тебя улыбаться. А что ещё может заставить тебя улыбаться? – Марк по-доброму смотрел ему в глаза.

Вадим снова задумался.

– На самом деле, сложный вопрос. Коалы мягкие, смешные, и вдруг вы про них спросили, стало смешно. А так, по жизни, не знаю, кенгуру, – он покачал головой.

– От кого ты собирался защищаться?

– Да мало ли от кого. Идёшь по улице, кто-нибудь пристал, а ты можешь дать сдачи. Нормально.

– Часто бьёшь одноклассников?

– Никогда. Наш тренер говорит, что в этом есть преимущество, когда окружающие знают, что ты можешь неслабо ответить. Не задираются по пустякам.

– Так уж и никогда? Прям ни одного раза не вспомнишь, Вадим? – голос его стал чуть вкрадчивым.

– Ну, было один раз, после него и не лезут.

– Почему? Сильно досталось противнику?

– Прилично. У меня мощный удар.

– Сколько раз ты ударил его?

– Один.

– И он ушёл в нокаут?

– Да, – покачал юноша головой.

– Не было желания ударить ещё?

– Зачем?

– Скажи, Вадим, а в какой стране ты хотел бы жить?

– Где жить, для меня неважно, а вот путешествовать я бы хотел. Стать журналистом, который пишет репортажи о разных странах, о диких племенах, – лицо юноши озарила улыбка, и глаза загорелись.

– Ты сейчас улыбнулся, а когда я тебя спрашивал об этом, ты не сказал. Забыл? Или есть другая причина?

– Я знаю, что не получится.

– Почему?

– Потому что я здесь, – зло усмехнулся он. – Спрашивайте уже о главном. Коалы, кенгуру… Я осознаю, что убил своего отца, и готов рассказать всё как есть. – Марк видел, что юноша понимает, что перед ним психиатр, и старается сохранять спокойствие.

– Ты не хочешь, чтобы я нашёл в тебе психические отклонения? Это могло бы тебя оправдать.

– Мне не нужны такие оправдания. Я совершил убийство намеренно. Я не псих, – в его голосе прозвучал вызов.

– Расскажи подробнее о происшествии.

С минуту Вадим молчал, глядя в окно, забитое решёткой, а после посмотрел на Раевского взглядом, в котором была вся его боль.

– Я сторонился мальчишек в школе и во дворе, я не предлагал свою дружбу девчонкам. А ведь я этого очень хотел. Но мне было страшно даже представить, что друзья, которыми я обзаведусь, однажды придут в мою квартиру, позвонят в дверь без предупреждения, завалятся просто так. – Он снова зло усмехнулся. – Да ладно, пережил бы. Подождал бы, когда школу закончу, и уехал бы куда глаза глядят. Её пожалел. Сколько я себя помню, у неё глаза не просыхали, синяки не успевали проходить. А он валялся на диване и водку жрал, а когда не было водки, бурду какую-то. Вечно орал, дрался, всё из дома выносил, что она зарабатывала. Насиловал её.

– На твоих глазах?

– Нет, стены тонкие. Бил на моих глазах, да и меня бил.

– Ты давал ему сдачи? Отвечал на удар?

– Никогда.

– А было желание?

– Нет. Я всегда хотел его убить. Просто ударить не имело смысла. Было бы ещё хуже, и не только мне, больше ей. Понимаете, я бы уехал, а она бы осталась с ним и он продолжал бы бить и насиловать, ругаться и издеваться. Я хотел избавить её от этого. Что мне светит? Спецшкола? Зато его нет.

– Как давно ты задумал убийство?

– Не помню точно когда, но я каждую такую ночь лежал в кровати в соседней комнате и строил планы убийства, слушая, как она его умоляла не трогать её, а он только матерился и продолжал.

– Расскажи, как ты хотел его убить.

– Сначала, когда я был поменьше, я думал отравить, а после и себя, и её. Не знаю почему, но мне казалось, что мы все должны умереть. Думал поджечь квартиру, но это могло не сработать, да и другие пострадали бы.

Юноша замолчал с задумчивым лицом.

– Как ты убил отца? Это было сложно?

– Очень сложно. Если бы мог раньше, то убил бы раньше.

– В чём сложность?

– Я боялся, что не смогу в последний момент, а ещё больше, что он не умрёт, а будет только ранен.

– И что ты сделал?

В глазах мальчика появились слёзы, он поспешно смахнул их рукой.

– Нет, не подумайте, что мне жалко. Это потому, что было тяжело, требовалось много силы воли. Я ничего тяжелее не делал. – Вадим плакал. – Он упился до усрачки и валялся на ковре, до дивана не дошёл. Она была на кухне, варила. Я заранее припас большой нож, наточил и тренировался на подушке. Собрал волю в кулак, подошёл и со всей силы воткнул ему в горло. В грудь хотел, но там рёбра, не попадёшь, соскользнёт. Горло надёжнее. Я почувствовал всем телом хруст гортани, кровь хлынула, а я держал за ручку ножа и боялся отпустить. Он захрипел, забулькал и заглох.

Раевский дал время мальчику успокоиться.

– Что ты почувствовал, Вадим, когда понял, что он мёртв? – через пару минут Марк продолжил задавать вопросы.

– Я не могу описать. Это странное чувство, оно мелькнуло, но быстро перешло в обиду. – Он замолчал, опустив голову.

– Обиду? На кого?

– Я сделал это для неё, а она визжала, называла меня выродком, орала, что я ей больше не сын. Валялась на его теле, в крови вся извозилась, рыдала навзрыд, соседи полицию вызвали.

– Вадим, скажи, а какой любимый предмет у тебя в школе?

Мальчик удивлённо посмотрел на психиатра.

– География.

– Какие оценки?

– Разные есть, больше четвёрок.

– А музыку ты какую любишь?

– «Арию», – пожал плечами юноша.

– Ты что-нибудь слышал про тест по кляксам?

– Да, видел в кино. Будете проверять? – он заинтересовался.

– А тебе хочется? – прищурившись, спросил Марк.

– Интересно.

– Значит, будем. Я дам тебе картинки, а ты будешь говорить, что ты видишь на них в целом и по частям? Что бы это могло быть? Готов?

– Да. – Он вытер остатки слёз с лица и воодушевился.

Тест Роршаха поднял Вадиму настроение, он разглядывал карточки, делал довольно много предположений, не боясь раскрыться. Некоторые были очень необычны.

– Фея на горе, ночью.

– Почему ночью?

– А что ей делать там днём? – смеялся мальчик.

– А это?

– Супергерой, разрушающий мир.

– Именно разрушающий? Не спасающий?

– Да.

– Где ты это увидел? Покажи, – прищуривался Марк.

– Вот здесь, смотрите, сила от него исходит чёрная. А вот эта – богомолы, которые борются на фестивале красок холи.

Раевский сказал бы, что они весело провели со смышлёным юношей время, обсуждая картинки.

– Ты бы хотел сейчас вернуться домой, Вадим? – в конце беседы спросил Марк.

– Я думал, мы с ней на одной стороне. А теперь я не знаю, – грустно ответил он.

– Ты ни разу не назвал отца «папой» и о маме говоришь «она». Ты это осознаёшь?

– Да, осознаю. Не могу, язык тяжёлый делается. Лучше в спецшколу. Вы же напишете там? – юноша посмотрел на психиатра с надеждой.

– Суд будет решать. Твоя мама могла быть в состоянии аффекта, не делай поспешных выводов. Скажи, если бы ты мог предугадать реакцию матери, ты сделал бы это?

– Да, – не задумываясь уверенно кивнул мальчик. – Я должен был её защитить.

Беседа была окончена. Вадима увели в его камеру, Раевский покинул здание и поехал в больницу, где он в тишине кабинета напишет заключение психиатрической экспертизы. Сопереживал ли он мальчику? Нет. Ничего нового он не услышал.

Подъехав к больнице, Марк припарковался на стоянке и медленно вышел из машины. У входа толкался и нервно курил знакомый ему мужчина, завидев доктора, он бросился ему навстречу.

– Марк Борисович! Марк Борисович, вас жду, – он пребывал в нервном возбуждении. – Вы помните меня? Я муж Натальи Мирохиной.

– Да, я вас помню. Что случилось? – Раевский остановился с заинтересованным видом.

– К вам Наташу позавчера доставили. Прошу, займитесь ею, пожалуйста. В прошлый раз вы так ей помогли. Пожалуйста, очень вас прошу! На вас одна надежда, – мужчина глядел умоляюще.

– Алексей Иванович, – доктор отличался отличной памятью, – давайте по порядку. Расскажите, что произошло?

– Да, доктор, да. Всё было отлично, уже два года никаких приступов, ничего, я был так счастлив, что Наташа здорова. А в четверг она посмотрела на меня тем самым взглядом, у меня сердце упало. Сторонилась близости, от прикосновений дёргалась. Надо было сразу в больницу ехать. Надеялся, что показалось. А в субботу убежала из дома, в полицейский участок, а оттуда её привезли сюда уже с санитарами.

– Вы сказали, что Наталья убежала из дома? Вы удерживали её? – уточнил доктор.

– Да мы пылинки с неё сдували. – Мужчина замахал руками. – Вы что? Никакого насилия, даже не подумайте. Она свободна в передвижении и на работу ходила сама, и по магазинам, да куда угодно. Но это была суббота, мы собирались с дочерью на каток всей семьёй. А Наташа, ничего не сказав, вылетела из квартиры, пока никто не видел, только дверь хлопнула. Я побежал за ней, но пока замешкался, обуваясь, её и след простыл. Искал полдня по округе, пока уже из больницы не позвонили. Доктор, мне страшно, что этот кошмар опять повторяется. Неужели это навсегда? И нет надежды на полное исцеление?

– Алексей Иванович, скажите, какие-то неурядицы в семье, стрессы, кардинальные изменения были?

– Нет, – он задумался. – На работе, если только. Может, не всё рассказывала. Дома ничего.

– Подумайте, стрессовое событие не обязательно должно быть негативным.

– Всё вроде ровно. Я, понимаете, из кожи вон вылезаю, чтобы ничего её не касалось. Когда денег не хватает, она не знает, только положительные эмоции.

– Как она общалась с вами эти два года?

– Доктор, да всё было отлично. Мы свободно общались, и секс у нас был. Наташа казалась открытой и откровенной, заботилась обо мне, о дочери. Я не понимаю, что могло произойти. Что же будет? – Мужчина умоляюще смотрел на Раевского.

– Мы сделаем всё, что в наших силах, – Марк приободряюще ему улыбнулся. – Идите домой, сейчас вы ничем жене не поможете. А мы ей займёмся.

Раевский был подавлен, он чувствовал, что этот год не задался, с самой новогодней ночи. В плане праздников он был абсолютно асоциален. Придерживаясь определённой стратегии поведения по жизни, направленной на сохранение душевного равновесия, Марк сторонился людей вне работы. У него не было друзей, с которыми можно было посидеть в баре, а знакомые – только коллеги. Всегда уравновешенный, он не вызывал пересудов своим поведением.

В ночь, когда один год сменял другой, он спал, игнорируя салюты, шампанское и поздравление президента. Около трёх часов ночи Раевского разбудили крики на лестничной площадке. Отражаясь эхом на весь пролёт, звуки были слишком громкими и пугающими, чтобы он мог их игнорировать. Марк поднялся с кровати, надел джинсы и майку и подошёл к двери, чтобы взглянуть в глазок.

Девушка отбивалась от троих пьяных парней, один уже приспустил штаны, двое ржали во все глотки. Что нашло на Раевского? Он никогда не совершал необдуманных поступков. Взяв в руки биту, что стояла в углу коридора для каких-то воображаемых целей самообороны, он открыл дверь и без предисловий, резко и быстро нанёс каждому по оглушающему удару, дёрнул девушку за руку и скрылся с ней в квартире.

Через мгновение, когда обезумевшие парни стали выламывать его дверь, до Марка дошло, что он совершил. Девушка рыдала и смотрела на него безумными глазами, под которыми расплылась тушь. Железная и прочная дверь не поддалась.

– Мы тебя достанем, урод! Пожалеешь, что мамка на свет родила, мудила! – С этими словами парни удалились, ещё раз со всей дури саданув по двери.

Девушка кинулась к нему на шею, Раевского передёрнуло, он ощутил влагу на своей коже. Сквозь всхлипывания она бормотала слова благодарности. Мягко отодвинув её от себя, Марк сказал:

– Позвони кому-нибудь, чтоб тебя встретили. Я провожать не пойду.

– Вы меня не узнали? Катя с девятого этажа, мы в лифте часто встречались. – Он прищурился. Да, в этой раскрашенной физиономии сложно было узнать школьницу с рюкзаком, какой он видел её раньше. – Я поднимусь сама, родители дома. Вы не переживайте, папа починит вашу дверь. Я так вам благодарна! Спасибо. – Она даже пьяной не была.

– Ну иди, эти вроде бы ушли. Можешь написать заявление в полицию. Они твои знакомые?

– Нет, прицепились на улице, шли за мной до подъезда. Я вошла, они следом. Лифт ждать не стала и побежала по лестнице. А дальше… Если бы не вы…

Девушка снова заплакала.

– Иди домой, Катя, – сухо сказал Марк.

Он подстраховал её, когда она садилась в лифт, чтобы проехать несколько этажей до своей квартиры.

Раевский никогда не совершал благородных поступков, да и не собирался. Всё произошло на автомате, будто не было другого варианта.

«Ладно, пусть так», – подумал он.

Долго смывал с шеи следы девичьих слёз, смешанных с тушью. Раздался звонок в дверь. Он неохотно открыл, предвкушая неприятный для него разговор. На пороге стояли мама и папа девушки. Они сунули ему в знак благодарности пакет с продуктами и бутылку коньяку. От этого подношения на Марка накатила тошнота. Мужчина придирчиво разглядывал вмятины на двери, оценил ущерб в десять тысяч, в чём Раевский, усмехнувшись, сильно усомнился. Деньги не взял, еле отвязался от благодарных родителей. Пустяки. Так сложилось.

О том, что будет дальше, думать ему не хотелось, и он преспокойно уснул, будто ничего и не было.

Продолжение истории не заставило себя долго ждать. Утром третьего числа он отправился на дежурство, но успел только выйти из подъезда. Упрямые и мстительные бандиты, к удивлению Марка, поджидали его, а он о них и не вспоминал. Драться он не умел, сопротивления не оказывал, но били недолго, наудачу проходили мимо нормальные мужики и помогли бедному доктору. Бумеранг вернулся. Разбитый нос, ссадины на лице, до сотрясения даже не дошло. Можно сказать, легко отделался. Раевский поймал себя на мысли, что не чувствовал страха ни тогда, ни теперь, а это могло говорить о патологии, точнее апатии. И вот уже от этого запаниковал.

Чем его так расстроила Наталья Мирохина? Много лет он всего себя без остатка отдавал лечению больных, беседовал с ними гораздо дольше, чем полагалось, тщательно изучая их бредовые фантазии, проводил всевозможные исследования, экспериментировал с медикаментозными назначениями, использовал физиотерапию, гипноз, аутотренинг, но добивался лишь ремиссии, до клинического выздоровления ни один пациент так и не дошёл. Они все возвращались, кто через полгода, кто через год или два.

Марк изучал труды и других докторов, но пришёл к неутешительному выводу, что психиатрия не способна исцелить больного. Она может устранить рецидив, выпустить в мир пациента и ждать его обратно. Самых упорных, опасных для общества или тех, от которых отказались родственники, так и держали пожизненно в больничных стенах. Остальные должны были постоянно прибегать к поддерживающей терапии в домашних условиях. Раевскому казалось, что он упёрся в стену.

Мирохина… Красивая женщина тридцати семи лет, финансовый аналитик с престижным местом работы, занималась плаванием и теннисом. У неё невероятно преданный, любящий муж и прекрасная дочь, не какой-нибудь трудный подросток. Их семью опекает свекровь – редкий экземпляр, из Красной книги, обожает больную невестку. Идеальные условия. Она была его большой надеждой. Марк был уверен, что не увидит её вновь.

– Марк Борисович, – постучалась в кабинет медсестра, – взгляните на новенького, пожалуйста. Он в приёмном покое.

– Пару минут, Евгения Георгиевна, я подойду. – Он крутил пальцем за ручку пустую чашку на блюдце и пребывал в глубокой задумчивости.

Раевский не побежал в палату к Мирохиной, как ожидал её муж. Что толку? Её осмотрел дежурный врач и сделал назначение. Бессмысленно.

Да, помнится, он занялся всем этим с главной целью – изучить самого себя, победить одержимость. Преуспел ли он? Только в том, что научился со своей проблемой мирно сосуществовать и беречь её от постороннего глаза.

– Что тут у вас? – Марк обратил свой светлый взор на медсестру в приёмном покое.

– Вот, – она указала на мужчину, сидящего на стуле. – Доставили из офисного центра, менеджер, заперся в серверной, все провода повыдёргивал, отбивался, еле достали, дверь пришлось выломать.

– Добрый день, – Раевский присел напротив него. – Меня зовут Марк Борисович, а вас?

– Я ничего не скажу, фашистская морда, – больной смачно плюнул во врача, попав на плечо.

– Друг, ты ошибся, я свой, – он чуть наклонился и произнёс шёпотом, – разведчик я, под прикрытием. Мне надо всё рассказать, указ из центра.

Мужчина подозрительно прищурился, а Марк ему многозначительно подмигнул.

– Ладно, – наклонился тот в ответ. – Слушай сюда. Они меня раскрыли.

– Кто?

– Фрицы.

– Как раскрыли?

– Машка сдала. Говорят: «Зайдите в отдел кадров». А я-то знаю, что там у них за отдел кадров, – он многозначительно покачал головой. – Пыточная. Я испугался, боли боюсь. Заперся. Они штурмовать. Стучали, стреляли, – мужчина схватился за голову и затрясся. – Я им ничего не сказал, не сказал. Ты передай. Я не предатель.

– Не бойся, друг, теперь ты среди своих. Ты молодец.

Марк заполнил историю болезни, назначил обследования, определил палату и назначения. Прежде чем расспрашивать дальше, нужно вернуть человеку его личность.

Собрался уже уходить, да медсестра остановила.

– Марк Борисович, Собинов оставил вам карточку Мирохиной, она в субботу поступила, – женщина протянула ему толстый том истории болезни.

– Почему мне? Он же её принимал, пусть и курирует, – равнодушно ответил Раевский.

– Ну, не знаю, – пожала она плечами, – он сказал, что вы захотите сами с ней работать.

Марк неохотно взял медицинскую карту и вышел. В своём кабинете первым делом он сменил оплёванный халат и тщательно вымыл руки. Вскипятил чайник, заварил кофе и уселся в глубокое кресло, размышлять.

Раевский долго стучал по столу карандашом, потом перевернул страницу. Собинов был, как обычно, краток: Синдром Кандинского – Клерамбо, бред воздействия. В полицейском участке женщина писала заявление на собственного мужа, обвиняя его в воровстве её мыслей. Приложена копия заявления, где она докладывает о воздействии инопланетных существ на неё и её семью, они воруют тела, опустошают мозг, внедряются туда и заставляют человека подчиняться, а также заниматься добычей информации чтением и кражей мыслей.

Карандаш вновь застучал по столу. Марк чувствовал, что он на пороге нового этапа в своей жизни, но эти ощущения ещё были недостаточно сформированными. И встреча с Дороховым волновала его как некое предзнаменование.

Доктор долго не решался побеседовать с пациенткой. Собинов передал ему карту потому, что знал, как он был увлечен её лечением в прошлый раз, но теперь это уже не имело смысла. Рецидив перечёркивал все его надежды, Мирохина более не представляла для него интереса. Только в конце дня он соизволил дойти до её палаты.

Женщина сидела на кровати в закрытой позе, прижав колени к груди, и смотрела на окружающих исподлобья. Раевский поставил стул рядом с кроватью и сел.

– Мы с вами уже встречались, но у меня плохая память. Не подскажете, как ваше имя? – начал он вкрадчивым тоном беседу.

– Кого из нас вы спрашиваете? – уточнила, прищурившись, она.

– Я вижу только одну женщину на кровати. Есть ещё кто-то?

– Внутри меня сидит, – зашептала она. – Он всё слышит. Не говорите ему, где я, он найдёт.

– Зачем ему вас искать, если он внутри вас?

– Он внутри и там, – она закатила глаза и показала пальцем в потолок.

– Кто он? Вы его знаете?

– Дракон.

– Большой? Как он поместился внутрь вас?

– Ой, – отмахнулась она, – ну, он может.

– И где он сидит? В какой части тела?

– Тут, – женщина показала на живот.

– Он шевелится?

– Да, – она заулыбалась, – когда он шевелится, мне больно.

– Так как вас зовут?

– Наталья, только ему не говорите. Там у меня другое имя.

– Какое?

– Лея.

– Почему Лея?

– Они дали имя, не знаю.

– Кто они?

– Инопланетные существа.

– Расскажите о них, Наталья.

– Они возили меня на свою планету, там нет жизни. Были люди. Напал вирус и поразил их. Остался разум, они невидимы, и им нужны наши тела. Они высасывают мозг и влезают туда. Но я не поддалась, мне было страшно.

– Как вы с ними контактируете?

– Они крадут мои мысли через мужа. Он пустой и ворует мой мозг.

– Как он это делает?

Женщина съёжилась и затряслась.

– Нет, не могу говорить. Через дракона. Это больно.

– Муж делал вам больно?

– Да, дракон шевелится, и мне больно. Дракон ему подчиняется, потому что они мужу высосали мозг, – она разволновалась.

– Наталья, вы отдохните, а я разберусь и с драконом, и с мужем. Хорошо?

– У вас будут проблемы, – женщина резко взяла Марка за руку.

– Почему вы так решили? – ласково спросил он.

– Они говорят. Не велят мешать.

– Ничего страшного. Отдыхайте, Наталья, – доктор деликатно отцепил её руку.

Выйдя из палаты, Раевский сделал поправки в листе назначения.

– Сделайте анализ на ХГЧ, на всякий случай, – бросил он медсестре и удалился.

«Беременность могла стать триггером», – подумал доктор, он был почти уверен, что это правда.

Не ошибся, больная была беременна, и муж об этом не знал. Собрали консилиум, пригласили пациентку, долго беседовали, пришли с коллегами к однозначному решению – рекомендовать абортирование плода. Окончательное решение должен был принять муж.

– Алексей Иванович, – Марк беседовал с ним в своём кабинете, – не буду долго ходить вокруг да около и прямо скажу вам, что ваша жена беременна, срок шесть недель. Скорее всего, это событие и вызвало приступ.

– И что делать? – Мужчина выпучил на доктора испуганные глаза.

– Медикаментозное лечение, которое принимает ваша жена, с вынашиванием плода несовместимо. Либо нужно его отменять, либо делать аборт. Вы должны принять решение и подписать бумаги. – Раевский умолк, давая ему возможность осмыслить услышанное.

– Но это ужасно! Как я могу убить своего ребёнка?! – мотал тот головой.

– Я не настаиваю ни на одном решении, вы должны сделать этот выбор сами.

– Отменить лекарства можно? Что будет?

– Сложно сказать, как поведёт себя болезнь Натальи. Приступ может прекратиться сам собой. В противном случае всю беременность она проведёт в состоянии бреда, за ней потребуется постоянный уход, не отходя, контроль и мягкая фиксация в случае сильного возбуждения. Возможен выкидыш, но шансы, что Наталья сможет выносить здорового малыша, тоже имеются. Я не могу принять за вас решение, Алексей Иванович. Если нужно время или вы хотите посоветоваться с близкими, то можете дать ответ завтра.

– Нет, не нужно, – резко ответил мужчина. – Где подписать на аборт?

– Вы уверены?

– Да, – твёрдо сказал он.

– Вот здесь. – Марк подал ему лист бумаги с напечатанным текстом.

Мужчина размашисто расписался, бросил ручку и зарыдал, опустив голову на руки.

– Алексей Иванович, я понимаю, как вам тяжело, сочувствую. Держитесь. – На самом деле Марку было всё равно, это были только слова, но решение, которое тот принял, он одобрял.

– Это ведь мой ребёнок! Понимаете? Я убиваю его! За что мне всё это?

Ну и что тут скажешь? Раевский ничего не ответил, только похлопал его по плечу в знак сопереживания.

Спустя два месяца в кабинете доктора сидела полностью оправившаяся от приступа пациентка Мирохина.

– Наталья, – обращался к ней Марк, – пожалуйтесь или похвалитесь. Как ваши дела?

– Хорошо. Очень хочется домой. Скучаю по мужу и дочери.

– Они часто вас навещают?

– Да, каждый день кто-то приходит, чаще Лёша.

– Наталья, вы помните, с чего начался приступ?

– Я помню, что сильно переживала из-за задержки месячных.

– Вы беременны?

– Нет, это оказалась всего лишь задержка, но она сильно напугала меня. – Женщину не поставили в известность об аборте по рекомендации врача.

– Почему? Вы не хотите детей?

– Я люблю детей, но сам процесс беременности и родов для меня связан с чем-то ужасным, будто в меня кто-то вселяется и ест изнутри.

– Наталья, – усмехнулся Марк, – но плод внутри женщины именно так себя и ведёт. Он поселяется в вашей утробе и питается через пуповину. Это нормально, так устроено природой.

– Для меня это даже звучит отвратительно, – брезгливо поморщилась она.

– Какие чувства вы испытываете к мужу, Наталья?

– Жду встреч с ним, радуюсь, когда вижу, мне хорошо с Лёшей.

– Что ж, скоро он заберёт вас домой.

– Спасибо, доктор.

Беседа с её мужем была менее радостной, мужчина был мрачен и задумчив, морщил лоб.

– Что беспокоит вас, Алексей Иванович? – в обязанности Марка не входила беседа с ним, но он считал её необходимой.

– Я слишком много думал, – удручённо покачал он головой. – Мама говорила, что это вредно. А я всё анализировал и анализировал.

– К чему же пришли?

– Боюсь, я не смогу дать Наташе той любви, что была у меня к ней раньше. Мне страшно её расстраивать, но и притворяться я не хочу.

– Из-за чего ваши чувства охладели?

– Я виню её в смерти ребёнка. Мне трудно с этим смириться.

– Только в этом причина? Уверены, что не в болезни?

– Нет, с этим я смирился. Наоборот, её ранимость, некая беспомощность и зависимость от меня вызывали во мне возбуждение. К тому же она очень красива и умна, когда не в приступе. Но потеря ребёнка…

– Алексей Иванович, вы судите однобоко. Вам следует взглянуть на ситуацию и с другой стороны. Вашей жене противопоказана беременность, это мы обсуждали с вами при выписке в прошлый раз. И вы первый за это в ответе, вы же её оплодотворили. Почему же в ваших глазах вина падает только на неё? Хотя скажу вам больше, в данной ситуации кого-то винить было бы неверно. Попробуйте воспринять это как досадную случайность. Представьте себе такой образ. Вы ненароком столкнули со стола любимую чашку, и она разбилась. Кого вы будете в этом винить? Так сложились обстоятельства. Некого винить. Надо достать из шкафа новую чашку и жить дальше. А в вашем случае следует забыть, Наташа даже не знает, что была беременна. Алексей Иванович, поверьте, что в любой семье есть своя разбитая чашка. Нет идеальных отношений, как нет идеальных мужчин и женщин. Вы любите её, она любит вас. И это огромная ценность, которую нужно оберегать. Очень верно говорила вам ваша матушка, излишние размышления здесь вредны. Возьму на себя смелость дать вам совет не уклоняться от проявления нежности к жене и близости с ней. Вам обоим это очень нужно, только не забывайте о контрацепции. Постарайтесь привести мысли в равновесие и поднять себе настроение, завтра вам предстоит воссоединиться после долгой разлуки.

– Спасибо, доктор. Вы, безусловно, правы, я малодушно свалил всю вину на Наташу. Наверное, боялся мук совести. Проще обвинить другого. Понимаете?

– Алексей Иванович, не сворачивайте в противоположное тупиковое направление. Никто не виноват. Ваша установка – забыть и счастливо жить дальше. Вам нужно прочувствовать это сегодня, до того, как ваша жена окажется с вами и вашими сомнениями лицом к лицу.

– Я постараюсь. Спасибо вам за участие, Марк Борисович. Да, я постараюсь. Разбитая чашка…

– Помните, что вы нужны друг другу.

Мужчина кивнул головой и покинул кабинет доктора. А тот устало откинулся на спинку кресла. За эти два месяца Марк окончательно потерял интерес к своей работе. Он ждал, что в его голове родится какая-то новая идея, но её всё не было, лишь предчувствие. Зато бурным цветом распустилась апатия. Раевский с трудом вставал утром на работу, глаза его не горели интересом, а действия больше походили на механические.

Прошло семнадцать лет, как он в психиатрии, но у доктора было ощущение, что он всё в том же 1986 году, только теперь поражён апатией. Проводил ли он эксперименты на себе? Конечно, иначе сложно было бы его считать исследователем.

В тот год, когда он переехал в собственное скромное жильё в виде однокомнатной квартиры, Марк сразу же запланировал испытание. В общежитии это было невозможно сделать так, чтобы никто не узнал. Он взял отпуск на период обострения и начал заранее принимать препараты, которые сам себе прописал. Голоса не прекращались, лишь становились исковерканными, будто зажевало ленту в магнитофоне. Лекарства действовали неоднозначно, Раевский иногда путал сон и реальность. Побочным эффектом было помутнение сознания, оно смешивалось с галлюцинациями и искажало их, делая ещё более труднопереносимыми.

В критический день никого убивать Марк не планировал. Запершись в квартире и спрятав от самого себя ключи, он принял убойную дозу транквилизаторов и лёг спать. Двадцатого мая в полдень он очнулся на окровавленных простынях с ножом в руках. Левая рука и бёдра были изрезаны, раны были многочисленными, но недостаточно глубокими, чтобы нанести смертельный вред, поверхностными, видимо, он хотел, но так и не смог даже под действием препаратов покончить с собой. Один порез на бедре проходил в миллиметре от артерии, совсем немного не хватило. Раевский ничего не помнил. Больше никогда лекарства он не принимал.

Марк смирился, подстроил свою жизнь под особенности болезни. При первой же возможности он обзавёлся автомобилем, на какой хватило денег, чтобы избавляться от тел. Идея была очень проста – сбрасывать с камнем, привязанным к ногам, в реку в том месте, где была достаточная глубина и дикий берег, вдали от населённых пунктов. Места всегда были разными, он не боялся заехать подальше, просторы родного края позволяли, ему нравилась эта игра. Что же до способов убийства, то Раевский обнаружил у себя склонность разнообразить этот процесс, украсить его деталями, жертвы же были всегда случайными, их объединял только пол и примерный возраст.

И вот теперь он скучал, постукивая карандашом по столу.

«Дорохов!» – Вдруг в сознание, словно цунами, ворвалась идея узнать о его жизни, понаблюдать со стороны за следователем. Марк подпрыгнул в кресле, не понимая, зачем ему это надо, но чувствуя нестерпимое желание, будто их связывала невидимая нить.

Приложив немного усердия, довольно быстро Раевский выяснил, где и с кем живёт капитан Дорохов, в каком следственном управлении служит. И однажды, окончив работу в больнице, с некоторым волнением он отправился следить за ним. Припарковался чуть поодаль от входа, вышел из машины и прошёлся вдоль парковки, читая номера автомобилей, а выяснив, что Егор на рабочем месте, снова сел в машину и приготовился ждать.

Было что-то увлекательное в этом мероприятии.

«Может, начать так выслеживать жертвы? – подумал Марк. – Зачем? Их жизнь мне безразлична, вряд ли в ней есть что-то интересное. Что же привлекает меня в Дорохове?»

И тут он задохнулся, осознав, что именно чувство страха влечёт его к следователю. И ни к полицейским вообще, а именно к Егору.

«Он знает, кто я на самом деле», – это были очень чувственные откровения, впервые за многие годы всколыхнувшие Марка. Ему хотелось поговорить с ним, тянуло с невероятной силой.

Город накрыла тьма, начало апреля радовало теплом, снег почти сошёл, а деревья размахивали тощими голыми ветками, покорные юго-западному ветру. Мужчины и женщины, кто в форме, кто в гражданском, в этот час больше выходили, чем входили в управление. В какой-то момент появился и Дорохов, Марк чуть не упустил его, задумавшись. Несколько минут тот разговаривал с другим мужчиной в форме, а после с улыбкой попрощался и направился к своему авто. Дорохов был одет в джинсы и лёгкую куртку. За годы, что они не виделись, он не потерял спортивной формы, не набрал ни килограмма лишнего веса, казался таким же молодым и энергичным. Его движения были точны и быстры, Марк сравнил бы его с хищным животным, но не мог понять, с каким именно, до семейства кошачьих ему недоставало пластики, для псовых у него был слишком ясный и открытый взгляд.

«Мангуст, – осенило Раевского, – убивающий ядовитых змей». Он тронулся с места, осторожно двигаясь на расстоянии, следуя за машиной Дорохова.

Ехали недолго, остановились у продуктового супермаркета. Егор, разговаривая по телефону, вышел из машины и направился туда, а Марк, держа дистанцию, последовал за ним. Вряд ли Егор мог узнать его спустя столько лет, но Раевскому очень бы этого хотелось. Последний раз он видел его студентом политеха, теперь Марк был солидным доктором наук в тонком пальто и хорошо сидящем костюме. Он взял небольшую корзинку, а Дорохов тележку.

Егор чуть затормозил в проходе, и Раевский приблизился настолько, что мог слышать его разговор.

– Да, Ирин, я помню. Ага. Хорошо, с оливками. И моцареллу. Давай, мне руки нужны всё это в телегу кидать. Нет, – почти с раздражением произнёс он, – чипсы и колбасу брать не буду. Всё, пока. – Он с облегчением засунул телефон в карман.

Чего уж там было с оливками, неизвестно, но моцареллу он положить забыл. Раевский веселился, похоже, что в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Чипсы Дорохов, кстати, взял, но наверняка оставит их в машине. Свои крекеры Марк пробил на три человека раньше и ждать Егора не стал, сразу поехал к его дому, адрес он знал. Всё время ехать следом было бы рискованно.

Припарковался на расстоянии дальности бинокля, в который он собирался смаковать доступные подробности семейной жизни следователя. Марк знал, что тот живёт с женой, которая на пять лет старше, той самой девушкой Ирой, что допрашивала его. Она занимает руководящий пост в Главном управлении МВД, выше Егора по званию и статусу, а значит, и зарабатывает больше. Их тринадцатилетняя дочь Вероника учится в английской школе, увлекается танцами и выступает на городских мероприятиях.

Раевский достал из бардачка бинокль и направил его на окна квартиры следователя.

«Как же хорошо, что люди не занавешивают плотными шторами окна, – думал он. – Думают, если те выходят на парк, то никто не видит, чем хозяева занимаются».

Женщина хлопотала на кухне, разговаривая с кем-то по телефону, который держала прижатым ухом к плечу. Подбежала дочь, отвлекла, что-то спросив, потом исчезла в тёмном коридоре. Судя по освещённости, её комната выходила окнами на другую сторону. Подъехал Дорохов, лениво вытащил из багажника пакеты и зашагал домой. Раевский трепетал, предвкушая его встречу с женой. Обнимет, поцелует и простит за неправильные покупки или встретит холодно и будет пилить? Долго ждать не пришлось. Ирина встретила мужа упрёками.

Марк был разочарован, ему казалось, что уж такой классный парень, как Егор Дорохов, достоин быть счастливым. Он прочувствовал эту боль и лишний раз утвердился в своей ненависти к женщинам.

«Какая же она дура! Впрочем, как и все они», – подумал он и тронулся с места.

Что это ещё было за наваждение? Раевского не отпускало это нелепое влечение, но риск обнаружить себя был велик, а тогда вопросов не оберёшься. Следовало оставаться в тени. После первой слежки он позволил себе ещё только две и обе очень удачные.

Марку довелось понаблюдать издалека за осмотром трупа женщины в парке.

«Ха, ну этого он наверняка отыщет и посадит», – думал Раевский, спрятавшись посреди кустов.

Ситуацию сильно подпортил дождик, смыв следы, но криминалисты не сдавались, тщательно осматривали территорию. Дорохов задумчиво глядел на лежавший на траве труп.

«Сейчас он думает, кто же этот зверь, убийца. – Марк почувствовал странное приятное возбуждение. – О, и я так хочу! Чтобы он думал обо мне. Залезть в его черепную коробку и остаться навечно, ведь поймать он меня никогда не сможет. Как же это заманчиво!»

Эти рискованные мысли на грани фола исцелили Раевского от апатии. Он хитро прищурился и почувствовал, как по телу пробежала дрожь от пришедшей идеи.

Следующая встреча состоялась на майские праздники, Марку очень захотелось узнать, как семейство проводит выходные, и ему улыбнулась удача, правда, ждать её пришлось несколько часов. Дорохов повёз жену и дочь в парк аттракционов.

Людская толчея как нельзя была кстати, в ней и укрылся на близком расстоянии следопыт. К разочарованию Марка, шум музыки, громких разговоров взрослых и визга детей мешал ему разобрать диалог Егора и Ирины. Они шли втроём, и дочь у первого же ларька потребовала себе мороженого.

– Не лучше ли после катаний? Мутить будет, – слабо возразила мать.

– Не, не будет, – уверенно ответила Вероника.

Женщина спорить не стала, купила девочке лакомство, и они двинулись дальше по дорожке. Погода радовала теплом и ярким солнышком. Деревья, покрытые молодыми маслянистыми листочками, услаждали взоры гуляющих людей, дети бегали по молодой траве. Раевскому было непонятно их беспричинное веселье, таких сборищ он сторонился. Отошли в прошлое времена майских демонстраций, напомнив, что ничто не вечно в этом мире. Большинство горожан старались уехать за город, на дачи или выбраться в лесопосадки, в парках гуляли семьи с детьми, которым больше были интересны аттракционы, а не шашлыки.

Вероника оказалась достаточно самостоятельной девочкой. Мама выделила ей денег и, напутствовав парой дежурных фраз, отпустила кататься одну. А сами родители спустились к пруду и уселись на скамейку, наблюдать за плавающими лодками и утками. Марк же пристроился за широким стволом столетнего дуба, прислонившись к нему спиной, чтобы не вызывать подозрений проходящих мимо людей. Видеть семейную пару из такой позиции он не мог, зато слышал хорошо.

– Славно, что сегодня выбрались, – после некоторой паузы сказала Ира, вздохнув. – Завтра дежуришь?

– Да, – ответил Дорохов.

– Я обещала Нике пиццу. Сходим в итальянский ресторан?

– Зачем спрашиваешь? – удивился он.

– Ну как же, ты всегда против моих предложений, – с нотками укора сказала женщина.

– Не вали всё в кучу, Ира.

– Хм…

– Давай уже закроем эту тему раз и навсегда. Я тебя прошу. Каждый день одно и то же. Мне надоело.

– Вовсе не каждый день. Закроем, конечно, теперь на несколько лет вперёд все должности будут заняты, пока ещё кого-нибудь в Москву не переведут или кто-нибудь не прикажет долго жить, – она была раздражена.

– Ир, ты бы могла хоть раз постараться меня понять.

– А ты меня?

– Тупик, – обречённо покачал головой Дорохов. – Ира, я не создан для собраний и бумажной работы. Ты хочешь убить во мне желание ходить на службу, желание жить?

– Я хочу, чтобы ты получал приличную зарплату, а после – нормальную пенсию! – выпалила она.

– Ир, ты серьёзно? Мы и так живём в достатке. Чего тебе ещё надо? Ты знала, когда выходила замуж, что я далеко не делец, а романтик. И ты мне говоришь о пенсии? – посмеялся Егор и грустно добавил: – Выходит, ты меня совсем не знаешь.

– На своей работе, Дорохов, ты до пенсии можешь не дожить. Напомнить?

– Ира, это для меня не важно. Ты бы должна была это знать, мы вместе с тобой начинали.

– Надо идти вперёд, а не топтаться на месте.

Егор промолчал.

Не было ничего странного в том, что доктор Раевский взял недельный отпуск на день своего рождения, чтобы отдохнуть на турбазе посреди лесной тишины, восстановить нервы, расшатавшиеся от напряжённой работы. Вечером в пятницу, 16 мая, он загрузил в машину припасы на неделю и отправился в дорогу. Турбаза находилась по другую сторону Волги, камеры на мосту зафиксировали автомобиль доктора.

Уютный маленький деревянный домик с удобствами, окружённый соснами, уже был подарком для Марка. Этот вид отдыха он открыл для себя впервые, но сразу же почувствовал его прелесть. Запас продуктов, стопка книг, живой огонь в камине, уединение, пение птиц и живительный воздух – мечта врача-психиатра.

– Смотрю, неплохо устроился. – Артём озирался, стоя посреди комнаты. – А ты парень – не промах, вошёл во вкус, не торопишься восвояси. Новую забаву нашёл. – Приятель плюхнулся в кресло-качалку у камина. – Я заревновал. Так ты им увлёкся.

Раевский открыл глаза, сегодня тот самый день. Спешить было некуда, хотя голоса торопили. Спектакль планировался с наступлением темноты. Марк был готов к яростной атаке и невозмутим.

– Чего сидишь без дела, Гнида?! – кричала мать. – Я тебе когда велела это сделать?!

– Не ори на мальчика, – заступалась бабушка. – Он умница, своё дело знает.

– А у меня стерильный мозг! – вдруг радостно завопила Мирохина.

– Ты всегда был мне хорошим другом, Марк, – говорил Артём. – Я устал уже ждать. Зачем тебе вся эта канитель? Подумай, ведь можно проще. Разве не прекрасное место для смерти? В ней нет ничего страшного. И всё просто. У тебя же есть таблетки, выпив горсть, ты уснёшь и попадёшь ко мне. Давай, друг. Здесь лучше, правда.

Раевский пытался читать, но голоса вклинивались и не давали понять смысл прочитанных строк. Он знал, что главное, не начать отвечать им, воспринимать как радио и сохранять самообладание. И хотя он учился этому многие годы, привыкнуть было невозможно, в какой-то момент начинала бить нервная дрожь, хотелось рвать на себе волосы и бежать.

Побегать по лесу, кстати, показалось ему неплохой идеей. Надев спортивную форму, Марк вышел наружу и пустился до берега реки. Был понедельник, да и купальный сезон ещё не открыт, турбаза пустовала, что вполне его устраивало. Он бежал вдоль берега, наслаждаясь встречным тёплым ветерком.

– Знай, Зародыш, я всегда буду с тобой, – раздался в голове противный шёпот матери. – От меня тебе не убежать.

Лицо Раевского скривилось от боли, он остановился, тяжело дыша.

– Внучок, спасайся! – кричала бабушка. – В речку прыгай! Давай скорее, она тебя там не найдёт.

Он сделал шаг в сторону холодной воды, но вовремя взял себя в руки и побежал дальше.

С наступлением темноты настало время для основного действа. Приехал на турбазу солидным мужчиной, а незаметно выскользнул из домика, оставив включённым свет, молоденьким парнишкой. Дырявые джинсы, худи, кепка, кроссы, кожаные перчатки и браслеты на руках, рюкзак – законченный образ. Даже если кто-то и заметит, не узнают.

На автобусе, в объезд, и вот Марк в центре своего города. Поймал такси и поехал к соседнему с управлением, где работал Дорохов, дому, попросил остановиться в тёмном переулке, заросшем густым кустарником. Полез в рюкзак за кошельком, чтобы расплатиться, но вместо него вынул электрошокер и вырубил таксиста. Затем накинул на его голову плотный полиэтиленовый пакет и герметично его завязал. Бедолага задохнулся не сразу, получил ещё один разряд, когда очнулся и, вытаращив обезумевшие глаза, попытался сопротивляться. Дело сделано, Раевский положил в карман брюк убитого клочок бумаги и, убедившись, что клиент точно мертв, покинул машину.

Обратная дорога. Под покровом темноты и густой растительности незаметно он пробрался на турбазу, переоделся в лесу в спортивный костюм, что лежал у него в рюкзаке, туда же сложил маскировку и увесистый камень. Пробежался по берегу, сбросил в самом глубоком и неудобном для плавания месте свой груз, сделал крюк до сторожки охранника, тот как раз курил на крыльце, и вполне довольный собой вернулся в домик.

Приняв душ, Марк сидел у камина с бокалом шампанского в одной руке и маффином с горящей свечкой в другой.

– Ну что, Зародыш? С днём рождения! – Он дунул и погасил пламя, а после лукаво улыбнулся, предвкушая продолжение истории.

Раевский не ждал Егора, просто знал, что тот обязательно захочет повидаться с ним. В последнее время доктор и вправду очень устал от разочарований в профессии, беспокойных снов и мучительных голосов. Оставшиеся дни он предавался отдыху с полной отдачей.

Бегал и гулял в лесу и по берегу реки, читал на природе или у камина пока ещё прохладными вечерами, слушал музыку и ни о чём не думал, даже о том, что так долго не появляется тот, ради кого он так старался.

Но беспокоиться Марку было не о чем, его усердия были не напрасны, просто расслабившись, а это было частью плана, он не заметил слежки. Кто-то совсем неприметный наблюдал за ним, и всё, что видел, было в пользу доктора.

Быстро закончилась неделя, отдохнувший Марк покидать турбазу не торопился, никак не мог надышаться сосновым воздухом. Он чувствовал какое-то лёгкое волнение в груди, будто впереди его ждёт что-то новое и интересное, перемены, которых он жаждал. Только поздним вечером Марк выехал с территории турбазы на трассу, ведущую домой.

Время близилось к полуночи, на мосту через Волгу было свободно. Раевский улыбался, наслаждаясь созерцанием водного простора и диском луны на тёмно-синем небе. Загадочно устроен человек. Как работает его нервная система? Ещё до сознания не дошло, а тело само делает какие-то движения. Марк понял, что сделал, только когда вновь очутился на водительском сиденье.

Его же тело резко тормознуло машину на середине моста, не забыв включить аварийку, выпрыгнуло наружу и в последний момент, уже в полёте, схватило за капюшон куртки что-то похожее на подростка, потянуло вверх, взяло на руки и посадило на переднее сиденье автомобиля, пристегнув и заблокировав двери.

– Здесь остановка запрещена. – Раевский поехал дальше своей дорогой, морща лоб и бросая косые взгляды на субтильную девушку, сидящую рядом и глядящую на него выпученными глазами. Миленькое худенькое личико, одежда и причёска унисекс. Марк отметил обкусанные ногти.

– Урод! Ты чего наделал?! – У девушки прошёл шок, она принялась орать, бить его по плечу и пытаться открыть дверь.

– Я тебе сейчас врежу, если не успокоишься, – огрызнулся на неё Раевский. – Мы на мосту, тут остановка запрещена. Спустимся, разберёмся.

– Вот дерьмо! – Она отвернулась и принялась грызть ногти.

Марк съехал с моста, но не остановился.

– Машину останови! Куда ты меня везёшь, придурок?! – заорала девушка.

– В психбольницу, – невозмутимо ответил он.

– Чего?!

– Понимаешь, суицидники, у которых не получилось попасть в морг, направляются в психушку. Там их помещают в наблюдательную палату, беседуют с ними, дают лекарства. Через две недели либо отпускают на свободу, либо продолжают лечение, если случай окажется тяжёлым.

– Ты, урод, выпусти меня! – Она снова попробовала открыть дверь, а после схватилась за руль, мешая Марку вести машину.

– А ну затихла, – он схватил её рукой за горло так, что она чуть оторвалась от сиденья. Пока девушка возмущённо хрипела, припарковался и только после отпустил. Она схватилась за шею и закашлялась, испуганно на него косясь. – Что?! Неприятно задыхаться? Ты вроде этого хотела.

– Слушай. Ладно, – девушка решила сменить тактику. – Спасибо тебе за помощь. Я всё поняла. Открой дверь, я пойду домой. Обещаю, больше не стану прыгать с моста.

– Нет, так не пойдёт. Если в психушку ехать не хочешь, тогда поедем к твоим родителям и я тебя им сдам с подробным рассказом, где и как подобрал. Говори адрес.

Девушка насупилась и молча уставилась в лобовое стекло.

– Поверь, в психушке лучше, чем на речном дне, теплее, уютнее. Тебе выделят кровать, дадут парочку таблеток, чтобы ты выспалась, расспросят обо всём, посочувствуют, помогут справиться с психологической проблемой.

– Я напишу на тебя заявление, что ты меня похитил и изнасиловал, – бросила она на него торжествующий взгляд.

– На мосту камеры наблюдения.

Она вновь замолчала, скрестив руки на груди.

– Ну давай! Чего ждёшь?! Поехали в твою психушку. Этого унижения мне как раз и не хватало.

– Ты пойми, это инстинктивно вышло. Я не хотел тебя спасать, – начал оправдываться Марк. – Прости. И сам не успел опомниться. Согласен. Я знаю, что иногда у человека нет другого выхода, кроме самоубийства. Но такие случаи очень редки. Чаще всего это минутное побуждение, о котором самоубийцы уже в полёте могут пожалеть. Тут ведь надо быть абсолютно уверенным, что иного выхода нет. Я признаю, что мог быть не прав. Давай вместе разберём твою мотивацию, и если ты докажешь мне, что другого пути нет, то я отвезу тебя обратно и сам сброшу с моста, ещё и монтировкой по голове стукну для верности. Согласна? Я правду говорю. Обещаю. Клянусь, – он положил руку на сердце.

– Там же камеры, – девушка недоверчиво на него покосилась и встретилась с абсолютно искренним голубым взглядом. – Тебя посадят.

– Ой, не переживай, всё нормально устроим. Меня зовут Марк. А тебя?

Она молчала. Он громко зевнул. Так и сидели минут пять, не меньше.

– Ладно, нет у меня аргументов, – наконец спокойно сказала девушка. – Хотела, чтобы он страдал.

– Кому такая честь?

– Он бросил меня, другую завёл.

– И почему он должен был бы страдать? – искренне удивился Марк.

– Что я из-за него покончила с собой.

– Нет, он не стал бы, – доктор уверенно помотал головой.

– Стал бы! Ты его не знаешь. Он чувствительный. Хомяка случайно убил, неделю страдал.

– Всего неделю? А по тебе сколько должен был бы, по твоим расчётам? – Раевский был серьёзен, не шутил с девушкой.

– Всю жизнь, – она кинула на него восторженный взгляд.

– Я тебе скажу, как было бы. Этот парень, узнав о твоём поступке, выдохнул бы с облегчением и порадовался тому, что вовремя с тобой порвал, пока всё не зашло слишком далеко в ваших отношениях. Для него бросить тебя и узнать о твоей смерти практически одно и то же. Если он не страдал от разрыва отношений, то и тут страдать не стал бы. А потом, как ты-то узнала бы об этом? Ну утонула, и что? Тебе выгода какая? Ты даже не сможешь увидеть его заплаканное лицо, тебя просто не будет. Зароют в землю, и все будут крутить пальцем у виска, осуждая. Вот такая картина.

Вновь воцарилось молчание.

– Посмотри на меня, – продолжил Марк, взяв против своего обыкновения девушку за руку. Она повернулась к нему, зло глядя исподлобья. – Ты красивая, молодая. У тебя ещё будет десяток таких парней. Поверь, тот, кто относится к любви серьёзно, всегда проигрывает. Хочешь заставить его страдать, стань лучшей версией себя. Где твоя гордость? Зачем тебе это унижение некрасивой смертью? А чтобы было легче, взгляни на парня другими глазами, найди в нём недостатки, которых раньше не замечала. Наверняка их немало. Попробуй, у тебя столько вариантов. Ну? Согласна, безымянная моя?

– Ты психолог, что ли, или так, прикидываешься?

– Вообще-то, психиатр. Работаю как раз в психбольнице.

– С самоубийцами?

– Нет, мой профиль шизофреники.

– Это у которых совсем крыша съехала?

– Совсем или ещё не совсем, разные бывают.

– И как с ними?

– Сложно.

– Ты их жалеешь?

– Нет.

– Почему? – удивилась девушка.

– Потому что я профессионал.

– А меня, значит, пожалел?

– Нет, говорю же, само собой вышло. Но я против суицида. Скажу тебе прямо, никто самоубийц героями не считает. Ну, кроме тех, что собой жертвуют для спасения других. Этим да, респект. А любовные всякие истории никого не впечатляют, таких самоубийц осуждают и уж точно не жалеют, даже презирают. – Марк поморщился. – А ещё знаешь, открою тебе секрет. Мысли о самоубийстве, по статистике, посещают каждого человека минимум десять раз в жизни, – это уж он сам придумал. – Представь, что было бы, если бы все шли кидаться с моста сразу, как только жить перехотелось. В этом деле нельзя спешить, надо и подумать, переждать какое-то время, отвлечься.

– Есть хочешь? Заедем в Мак? – спросил он после некоторого молчания.

– Давай, – девушка ответила обречённым голосом, расслабившись в кресле.

Они завернули в круглосуточный фастфуд на заправке, купили гамбургеров, картошки, кофе и долго болтали в машине. Постепенно настроение девушки поднялось, она развеселилась, и Марк не скупился на эмоции.

– Алиса. Так меня зовут.

– Ну, что ж, приятно познакомиться, Алиса.

Только в три часа ночи Раевский отвёз девушку домой, а после изрядно уставший добрался и до своей квартиры. Ещё один человек этой ночью не спал, а незримо следовал за доктором и наблюдал его приключения со стороны. И снова гиря упала на правую часть весов. Но это ещё ничего не значило.

Первый после отдыха рабочий день выдался напряжённым, особенно из-за короткого ночного отдыха. Следы недосыпа на лице коллеги Марка истолковали на свой лад, многозначительно подмигивая. Он деликатно улыбался им в ответ. Обход был долгим, почти каждому из пациентов нужно было откорректировать лист назначений, кого-то перевести в другую палату, а одного счастливчика рекомендовать к выписке. Весна каждый год была богата на поступления, и сегодня не обошлось без новеньких.

Изрядно утомившись к концу рабочего дня, доктор почти снял халат, как в кабинет постучали. Дверь распахнулась, и не без искреннего удивления он встретился взглядом с тем, кого так ждал.

– Раевский Марк Борисович? – спросил посетитель.

– Да, – тот утвердительно кивнул.

– У вас нет секретарши, так что я без уведомления. Можно? – он будто пребывал в некоторой нерешительности.

– Что вы хотели? – Марк снова накинул халат, сел на своё рабочее место и указал на стул. – Присаживайтесь. Вы по поводу кого-то из пациентов?

– Не совсем, – мужчина расположился на предложенном стуле и вынул из кармана удостоверение. – Капитан Дорохов, следственный отдел, – представился он.

– У… – протянул Марк. – Чем могу помочь?

– Что скажете об этом? – Егор протянул ему фотографию клочка бумаги.

Доктор взял её в руки и стал внимательно рассматривать.

– Судя по имени на колонтитуле, это клочок моей работы, но какой именно, трудно сказать, слишком маленький фрагмент. Можно, конечно, порыться в файлах и сопоставить, но на это нужно время. Хотите, чтобы я поискал?

– Где вы храните свои работы?

– Те, что читались на защитах, есть в архивах. У меня только электронные копии. Все работы есть в открытом доступе в интернете, и диссертации, и доклады. Возможно, это доклад, который я читал на конференции. А что это вообще за бумага? Где вы её взяли?

– Вы не помните меня, Марк Борисович? 1985 год. Артём Ильин. Нет? Не узнаёте? Так изменился? – Дорохов хитро прищурился.

– Постойте-ка, – доктор всмотрелся в лицо капитана. – Время, конечно, стирает из памяти лица, но после того, что вы сказали, я припоминаю.

– Полагаю, вы слегка лукавите, Марк Борисович. Этот клочок бумаги – ваше послание мне. Не так ли?

– Егор, простите, не знаю, как ваше отчество.

– Антонович.

– Егор Антонович, я понятия не имею, о чём вы говорите. Может, расскажете всё по порядку. Признаюсь, у меня сегодня был нелёгкий день и я немного устал.

– Хорошо, давайте, как полагается по протоколу. Где вы были 19 мая 2003 года в 21:00?

– На турбазе, я был там с прошлой пятницы по вчерашний вечер.

– И не покидали её территорию?

– Нет.

– Взгляните на фото. – Дорохов протянул ему карточку мужчины. – Это лицо вам знакомо?

– Нет, – Марк ответил не сразу, вглядывался и морщил лоб. – Я помню всех пациентов, не забудешь, столько с ними работая. Такого не припоминаю.

– Я не говорил, что он ваш пациент. Или вы общаетесь только с больными?

– Скажу честно, я – интроверт, вне больницы предпочитаю уединение и вот как раз случайно встретившихся людей не запоминаю вообще. Если он не был моим пациентом, а утверждает, что пересекался со мной по жизни, то вполне возможно, что я просто его не запечатлел в памяти. Простите.

– Может, так узнаете? – Капитан протянул ему фото мёртвого мужчины с пакетом на голове, сидящего в машине.

Раевский брезгливо поморщился и отодвинул его от себя.

– С чего это должно быть мне знакомо? – чуть возмущённо спросил он.

– Значит, нет?

– Нет.

– Тогда последний вопрос. Как вы думаете, Марк Борисович, почему клочок вашей работы с чётко читаемой фамилией оказался в кармане брюк убитого? – Дорохов впился взглядом в доктора.

– Любезный Егор Антонович, откуда же мне знать? А версии выдвигать – это ваша работа, не моя.

– Что ж, видимо, я неверно прочёл ваше послание. Думалось мне, что в вас взыграла совесть и вы решили признаться в убийстве Артёма Ильина.

– Ну, вы уж простите, даёте! Где логика, господин капитан? – Раевский был изумлён. – Признаться в преступлении, убив человека? Не проще ли было прийти в участок и дать показания? Я вас не совсем понимаю. Тем более что лично мне признаваться не в чем.

– Мужчина задушен в день вашего рождения, как и в прошлый раз.

– Ну, тогда вешайте на меня все преступления, совершённые в этот день, и не скупитесь, возьмите за все предыдущие года. Замечательная логика! И место для неё подходящее – психбольница, – Марк был искренне возмущён.

– Хм, – Дорохов чувствовал, что сел в лужу. – Спасибо за беседу, господин Раевский. Небольшая формальность. Сами понимаете, ввиду того что одна из улик связана с вашим именем, прошу вас завтра заглянуть в управление для дачи официальных показаний. Вот вам повестка, – он положил на стол бланк. – Жду вас завтра в 14:00. До встречи.

Егор вышел в коридор, лицо его горело, он понимал, что Марк играет с ним как с ребёнком. Раевский же с довольной улыбкой откинулся на спинку кресла. Он перешёл на новый уровень игры, теперь у него всегда будет партнёр.

Сегодня жизнь Марка изменилась. Он понял, что ему нужно сменить профессию и место жительства. Раевский больше не хотел быть психиатром, ведь он не смог вылечить ни одного пациента и его основная миссия была обречена на провал. Он больше не чувствовал себя нужным в стенах этой больницы, а вот помогать людям в сложных жизненных ситуациях ему нравилось и очень манила частная практика психотерапевта.

Кстати, не мешало бы переехать в просторный дом с хорошим участком в уединённом районе. Так на него повлиял отдых на турбазе, где в голове монстра родилась новая идея осуществления своих ежегодных ритуалов.

– Новый уровень, – мечтательно прошептал доктор и тут же принялся строить планы по осуществлению задуманного.

Облокотившись о метлу, Родион с лёгкой завистью наблюдал, как подросток играл с собакой. Кидал палку в густую молодую траву, псина радостно кидалась за ней, возвращала хозяину, и ему ещё надо было постараться вырвать добычу из её пасти. Сколько себя помнил, он всегда мечтал о собаке, надёжном друге, который никогда не предаст, но прозвище Герасим, каким его окрестили во дворе, останавливало его от того, чтобы завести себе мохнатого друга. Было немного жаль.

Мимо прошла вечно подозрительная соседка и уставилась на Родиона.

«Чё надо?!» – ответил он ей одним взглядом и принялся мести дальше.

Дворником Родион начал работать сразу после окончания школы, и это несмотря на аттестат с серебряной медалью, и с тех пор прошло уже больше двадцати лет. Приметную внешность мужчина прятал за невзрачной одеждой и густой бородой. Прямо в лицо людям смотрел редко, чтобы они не видели его умных и красивых глаз и не задавались лишними вопросами. Родион был от рождения глух и нем.

Его родители, добрые и жизнерадостные люди, не считали глухоту и немоту недостатками, отрезающими их от земных благ и общения. Сами будучи таковыми, они не стеснялись любить, рожать детей и дружить с массой интересных людей, много путешествовали и старались воспитывать Родиона в том же духе принятия себя таким, какой ты есть. Но сын не разделял их оптимизма и считал себя ущербным.

Мальчишкой он учился в специальной школе для глухонемых детей, но одноклассников своих сторонился, дружбу с ними не водил и не внимал маме и папе, которые убеждали его в пользе такого общения. По их мнению, он и девушку себе должен был найти глухонемую и снова рожать таких же несчастных детей. Нет, Родион был категорически против этого. Ему вовсе не было в своей шкуре весело, и никому, тем более своему ребёнку, он бы такой судьбы не пожелал. Никаких детей – было его твёрдым решением, а значит, и никаких девушек.

Во дворе его дразнили, мальчишки не хотели с ним играть. Но настоящий друг, вернее подруга, у Родиона всё-таки была. Девочка из соседнего подъезда по прозвищу Мартышка. Задорная, белокурая, смешливая. Он был готов душу отдать за то, чтобы услышать её смех. А она жалела его, шугала глупых и жестоких детей, обзывавших его Герасимом, ради общения с ним выучила язык жестов. Разве ж он мог в такую девочку не влюбиться?

С Мартышкой Родион познакомился, когда они с родителями переехали в новый дом, где он и жил до сих пор. Она тогда только в школу пошла, а он был уже в третьем классе. Мальчик шагал по переулку домой после уроков, размахивая портфелем. Был солнечный и тёплый весенний день, захотелось снять шапку, Родион положил её в карман, но по дороге она выпала. Девочка, шедшая следом, подняла потерянную шапку и кричала ему, чтобы он остановился и повернулся, а он не слышал. Тогда она догнала его и в гневе сунула шапку ему в руку, при этом что-то выговаривая в лицо. А он только улыбался и молчал.

Так бы она и ушла, но Родиону очень не хотелось выглядеть невежливым перед девочкой, и он жестами пояснил ей, что не слышит и не может ответить. И тут она вдруг заплакала. Смотрела на него, и слёзы катились из её голубых глаз. Родиона это очень сильно обидело, больше, чем прозвище Герасим, он почувствовал себя жалким. Надулся и побежал со всех ног прочь.

Спустя неделю они случайно встретились во дворе, девочка к тому времени выучила одну фразу на языке жестов.

– Меня зовут Мартышка, и я хочу дружить с тобой, – сказала она, широко улыбаясь.

Родион достал тетрадку и написал своё имя и что он умеет читать по губам. Девочка запрыгала, хлопая в ладоши. Не сразу, но они нашли общий язык. Мальчик не желал общаться с такими же, как он, глухонемыми детьми, а с обычными и не мечтал, и вот Мартышка сделала его счастливым. На много лет они стали неразлучными друзьями. Она в совершенстве овладела языком жестов и переводила ему диалоги в иностранных фильмах, когда он не мог разобрать речь по губам. А самое главное, девочка открыла для него волшебный мир книг, сама фанатично любя литературу. С ней он понял, как правильно нужно читать, чтобы получать от этого удовольствие. В этом мире он и жил до сих пор.

Родители оставили Родиону квартиру и переехали в домик в деревне. Один, в окружении тысяч книг, он проживал с их помощью сотни жизней. Погружался в глубины океана, скакал по прериям, бывал не на одной войне, даже в жерле вулкана и в космосе, любил, ненавидел, плакал и смеялся вместе с героями любимых произведений. Но это всё фантазии. А как же реальная жизнь? Настоящие чувства? Родион к ним не стремился, самое лучшее, что с ним могло случиться, уже произошло, всё остальное, если верить писателям, а он им верил, обещало лишь одни разочарования. Он ощущал себя свободным человеком и дорожил этим. Пенсии по инвалидности и зарплаты дворника на жизнь ему хватало, и он ничего не хотел менять.

Родион знал, что счастье – штучный продукт, оно достаётся далеко не всем. Семь лет он был счастлив каждый день – это очень много, по меркам земной жизни, ему не на что было жаловаться. Но это он осознал чуть позже, спустя десяток лет. А в тот день ему было очень больно.

Юноша критически разглядывал себя в зеркало, сегодня был выпускной, и он твёрдо решил признаться Мартышке в любви. А что? Он хорош собой, высок, ладно сложен, и она всегда улыбалась и глаз с него не сводила. Столько лет они вместе, и, кажется, между ними не было никаких преград. И на конках катались, и в речке плавали, и он не раз переносил её на руках через огромные лужи, а она заливалась смехом, который он не слышал, но чувствовал своей кожей. Столько счастливых мгновений прожито вместе, и сегодня она будет рядом, радоваться его серебряной медали, к которой приложила свою руку. Мартышка все эти годы была его проводником в мир. Почему он должен в чём-то сомневаться? Она непременно тоже любит его, иначе никак быть не могло.

Волнение не покидало юношу весь день, а после, когда они шли по ночной улице, Родион не справился с эмоциями и вместо всяких объяснений страстно поцеловал девушку в губы. Это мгновение стало для него откровением на всю оставшуюся жизнь, невероятная сладость разлилась по сердцу, но Мартышка отстранилась, смеясь.

– Родя, милый, но мы же друзья. Ты чего? – удивлённо произнесла она, сразив его наповал.

Этого ему хватило, и ни к чему теперь лишние объяснения, а после и вовсе она влюбилась в другого юношу и даже делилась с Родионом своими чувствами. Он отстранился. Оказалось, что Мартышка дружила с ним из жалости, по доброте душевной. Вроде бы всё верно, так и должны поступать хорошие люди, но почему же он чувствовал, что его предали и что её доброта и есть сама жестокость. Позже он будет благодарен Мартышке за дружбу, поймёт, что она не обязана была его полюбить, но это позже, а в те дни он испытал невыносимые страдания.

Этой ночью Родион засиделся за письменным столом. Прочитав столько книг, однажды он и сам захотел писать. Сказки, в блокнот и только для себя. Поставив точку в очередном своём литературном шедевре, краем глаза он уловил мигающий фиолетовый свет дверного звонка. Мужчина с удивлением взглянул на часы и, насторожившись, направился к двери, а, открыв, остолбенел.

– Мне некуда больше идти. Надо спрятаться на время. Не спрашивай ни о чём, – сказала она только руками, лицо было разбито, и говорить ей было больно.

Родион отстранился, давая женщине войти, захлопнул дверь и смотрел на неё глазами, из которых беззвучно капали слёзы. Мартышка сбросила с плеча большую сумку, уткнулась лицом в грудь старого друга и зарыдала в его объятиях.

– Я так устала.

На её лицо было страшно смотреть, Родион поднял ослабевшую женщину на руки и отнёс в кровать.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил он её. – Чай, поесть, лекарства?

Она только покачала головой, с благодарностью погладила его по щеке и закрыла обессиленно глаза. Он накрыл Мартышку одеялом и вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

Родион лежал на диване в гостиной и не мог уснуть от потрясения. Если бы кто-нибудь спросил его, он бы ответил: «Вот поэтому мне и не нужна эта дерьмовая реальная жизнь».

Марта погрузилась в глубокий сон почти сразу, это всё таблетки, которых она наглоталась. Там, в своей квартире, убив мужа, она была спокойна, организм отключил чувства, чтобы женщина не сошла с ума, а мозг работал, словно робот. Убедившись, что Станислав мёртв, она сделала несколько фото на свой телефон, чтобы зафиксировать побои, сняла порванное платье и бельё, бросила их на диван и навсегда покинула эту комнату, плотно закрыв дверь.

Не торопясь Марта приняла душ, особенно тщательно смывая с себя следы, оставленные мужем, обработала раны, выпила обезболивающее. Затем опустошила сейф с наличностью, которую они копили, сложила в сумку немного вещей, сколько могла унести, и оделась. Когда всё было готово к побегу, а куда пойдёт, она решила в первую же секунду, Марта сняла пароль со своего телефона, отправила сообщение Полянскому с признанием в убийстве мужа и просьбой взглянуть на фото в смартфоне, который она оставила, и покинула квартиру.

Её жизнь была закончена. У Марты осталось только одно дело, которое надо было завершить. И на этом всё. Она поставит точку, покончив с собой.

Проснувшись в середине дня, Марта прислушалась к тишине в квартире и огляделась вокруг. Ощущения были такими, будто она уже умерла, но осталась на этой земле в качестве привидения, чтобы довести миссию до конца. Такое разливалось в груди спокойствие, и это тогда, когда её сердце должно было разрываться на части от страданий о своих потерях. Детей она больше никогда не увидит, не сможет смотреть им в глаза, да никому не сможет, не только им. Марта выпала из этой жизни навсегда.

Снова стать Мартышкой? Окунуться в детство? Здесь это так просто сделать, под крылом заботливого Роди, лучшего друга на свете. Нет, она далеко и отсюда. Её сердце в другом мире, там, где любимый. Глаза Марты наполнились слезами, а сердце пронзила острая игла жажды мести.

– Только это, и всё, – прошептала она, глотая комок в горле.

Тело болело, и синяки на лице пройдут не раньше, чем через две недели, а значит, надо расслабиться, ведь здесь она в безопасности, и обдумать некоторые детали предстоящего дела.

Марта встала с кровати и прошлась по комнате. Почти ничего не изменилось. Книжные полки и старый письменный стол завалены книгами и блокнотами. Она раскрыла один из них и начала читать.

«Жила-была на свете девочка Снежана, и было у неё редкое генетическое заболевание – она не чувствовала боль, и не только физическую, но и душевную. Девочка не умела грустить или печалиться, злиться, завидовать и обижаться. Радовалась абсолютно всему, даже несчастьям, находя в них положительный смысл. В душе Снежаны пели восторженные трели соловьи, а глаза девочки светились счастьем.

Несмотря на доброжелательность и любовь, которую она питала абсолютно ко всем людям, Снежана была одинока. Никто не хотел дружить с ней. Её особенность находить во всём положительные эмоции раздражала и её сверстников, и взрослых. Все считали Снежану легкомысленной. Но девочка не грустила, потому что просто не умела, продолжая улыбаться и недоброжелателям.

Однажды Снежана посмотрела в зеркало и радостно засмеялась, увидев в нём красивую девушку. Она поняла, что выросла достаточно, чтобы сладко вздохнуть в предчувствии скорого счастья встречи с суженым. И он не заставил себя долго ждать, ему не требовалось побеждать дракона или шить новые паруса из алой ткани, достаточно было столкнуться посреди аллеи и услышать её звонкий смех, окунуться в её прекрасные добрые голубые глаза.

Влюбленный юноша, а звали его Аркадий, считал себя самым удачливым мужчиной на свете, узнав об особенности Снежаны. Это была не девушка, а мечта. Её доброта не знала границ, и ни одного упрёка в свой адрес он никогда в жизни не услышит. Аркадий незамедлительно сделал девушке предложение, предвкушая, как необыкновенно хороша будет его семейная жизнь со столь необыкновенным созданием.

Снежана ответила любовью на его чувства, но ведь она по-другому и не умела. Будь бы он самим Квазимодо, она бы поступила так же. Только Аркадий, ослеплённый чудесным светом, исходящим от девушки, об этом не подумал.

И вот зажили молодые счастливой семейной жизнью. Каждое утро с радостной улыбкой встречала его жена и с ней же желала спокойной ночи. Заботилась о нём, с изысканным вкусом обустраивала семейный очаг. Не было равной ей хозяйки дома и любовницы прекрасней. Аркадий пребывал на седьмом небе от счастья.

Однажды случилось горе в его семье, умерла мама, которая была ещё довольно молода и полна сил. Её сбила машина, эта смерть казалась Аркадию нелепой и несправедливой, он очень любил свою маму, горем был убит и отец. А вот Снежана продолжала радостно порхать, совершенно не разделяя печали своих близких. Она смеялась и кружилась перед зеркалом, подбирая лучшее траурное платье для похорон. Видя это, Аркадий вспылил и набросился на жену с упрёками. Она же продолжала ластиться к нему, не понимая его чувств. В тот день впервые молодой человек почувствовал ненависть к Снежане.

Прошло время, и Аркадий простил супругу, они вновь зажили счастливо. Но в жизни постоянно белая полоса сменяется чёрной. Однажды молодой человек столкнулся с серьёзными проблемами на работе, по его вине произошёл несчастный случай и пострадал другой человек. Дело обошлось штрафом, но его подчинённый остался без пальцев рук. Аркадий ходил мрачнее тучи, его грызла совесть, мешая спать по ночам. На вопрос жены, отчего он так невесел, Аркадий поделился с ней горем, она же ответила ему, что это такие пустяки и думать о них не стоит, радостно обняла и принялась целовать, чтобы отвлечь его от горьких мыслей. Аркадий почувствовал, как грудь его закипала от бешенства, но ничего не ответил, только оттолкнул Снежану от себя.

Шли годы, и молодому человеку постепенно перестала казаться жизнь с прекрасной девушкой счастьем. Её постоянная радость по любому поводу начинала его раздражать, и поругаться с женой он не мог, она отвечала на его упрёки любовью и лаской. К тому же он стал замечать, что добра Снежана не только с ним, но и с его друзьями. Невероятной силы ударом стала для Аркадия мизансцена, в которой он застал свою супругу, утешающую своего отца женскими ласками, которых теперь, после потери жены, ему так не хватало. На это Снежана ответила лишь, что хотела поделиться с ним радостью, вновь не поняв, что совершила что-то ужасное.

Аркадий хотел прогнать её прочь, но отец напомнил ему, что она просто не такая, как все, и не стоит рубить сплеча, надо научиться с этим жить. Грустить где-то в другом месте, а с женой только радоваться. Совет показался Аркадию разумным. Он ведь и вправду позабыл, что она особенная, и винил её в том, над чем она не властна. Оправдав Снежану, он в очередной раз окунулся в беззаботное счастье её общества. Но ненадолго.

И снова неприятности, бури в жизни Аркадия рвали его сердце на части, и он не хотел, чтобы его утешала радостно скачущая жена, он желал сочувствия, а оно стало для него таким дефицитом, что очень тянуло бежать искать его где-то вне дома, но он держался, ему не хотелось обманывать Снежану.

Друзья Аркадия не понимали, чем он так недоволен, они восхищались его женой. Шли годы, а Снежана блистала красотой, неувядающей молодостью, её ясные добрые глаза побеждали в конкурентной борьбе с другими женщинами, жёнами его товарищей, вечно замороченными проблемами и уставшими от жизни. Снежана порхала, словно мотылёк, лёгкая и нежная, готовая дарить тепло своей души направо и налево. Друзья Аркадия завидовали ему и один за другим тайно начали проявлять к его жене нешуточный интерес. Она же не умела отказывать никому.

В тот день они все изрядно выпили в сауне. Кто-то первый начал, а остальные подхватили надсмехаться над Аркадием. Каждый из них рассказывал, как побывал в постели у его жены и она щедро одаривала их своей лаской, не разбирая лиц. Товарищи в голос смеялись над ним, растоптав его достоинство. Аркадий хотел бы тут же и немедля убить их всех, но это было невозможно, для этого ему понадобился бы гранатомёт, не меньше, или бомба. Тогда он принял решение сделать то, что ему было по силам. Он отправился домой и зарезал Снежану большим кухонным ножом. Она не сопротивлялась и продолжала улыбаться даже мёртвая».

– Ну, Родя, ты даёшь! – Марта захлопнула блокнот и отправилась на кухню в поисках еды.

Душа Родиона металась весь рабочий день. То рвалась быстрее домой, к женщине, которую он разлюбить не смог, то, наоборот, не желала её видеть.

«У Мартышки проблемы, она пришла не к тебе, а спасаясь от них. Не путай, остолоп! – размышлял он, обедая бутербродом. – Она не любила тебя тогда, не полюбит и сейчас».

Но сердце стучало чаще, оно хотело обмануться. Родион пытался удержать его, но понял, что не сможет, и отпустил на волю.

«Да какая, в сущности, разница! – махнул он рукой. – Я хочу этих сильных чувств, даже зная, что они не взаимны».

– Пока синяки с лица не сойдут, я поживу в твоей норе? – спросила Марта за ужином.

– Расскажешь, что с тобой приключилось?

– Нет, – помотала она головой. – Прозаичная история, ничего интересного.

Родион усмехнулся.

– Значит, верно я поступил, что не пошёл в мир? Скучно там?

– Вообще невесело.

– Понятно, – качал он головой.

Они больше смотрели друг другу в глаза, чем разговаривали. А после сидели на диване, обнявшись, как старые приятели, будто и не было этих лет, смотрели телевизор. Иногда Марта ощущала спазм в горле и рвущиеся на свободу рыдания. Она всхлипывала, а Родион гладил её по плечу и, вздохнув, обнимал крепче. Его Мартышка хотя бы так делилась с ним своей болью, и он, стискивая зубы, брал часть её на себя, глаза застилала мутная пелена.

Шли дни за днями, июнь подходил к концу. Марта окрепла в заботливых руках верного друга. Настало время действовать. Женщина была полна уверенности в том, что у неё всё получится.

Встречаться с бывшей женой Егора было как-то странно, но это был самый быстрый и верный способ выяснить имя убийцы. Подчиняясь женским инстинктам, Марта хотела выглядеть выигрышно на этой встрече и ждала, пока её лицо не вернёт себе привлекательный вид.

И вот одним уже июльским вечером она подкараулила Ирину на парковке. Несколько дней Марта следила за женщиной, подбирая самый безопасный вариант обмолвиться с ней парой фраз и уйти незамеченной. Для женской ревности нет разумных преград. И мужчина мёртв, и с женой до неё был несколько лет в разводе, а Марта смотрела на Ирину оценивающе, как на соперницу. Та была старше, но красивее даже сейчас, а уж о молодости и говорить нечего. Холёная, элегантная, она вышла из машины и направилась к багажнику. Из густых кустов выскочила и предстала перед ней Марта, одетая, словно подросток.

Несколько секунд женщины смотрели друг на друга.

– Вы знаете, кто я? – с вызовом спросила Марта.

– Разумеется, – спокойно ответила Ирина.

– Мне нужно только одно – имя.

– Ты безумна, девочка. Похоже, Егор нашёл-таки себе пару, – скривилась в ухмылке она.

– Давайте без лишнего обмена мнениями, пожалуйста. Вы наверняка знаете, Ирина, чем я рискую.

– Да делай что хочешь, – раздражённо махнула рукой женщина. – Психотерапевт Раевский Марк Борисович.

– Спасибо, – Марта благодарно кивнула.

– Постой. – Ирина остановила её, когда та резко подалась назад, в кусты. – Не знаю, зачем мне это надо, – помотала она головой, – но скажу. Нет никаких улик против него. Егор мог ошибаться. Ты не думала, что его убил твой муж?

Марта ничего не ответила и скользнула в кусты. Ирина только покачала головой, достала из багажника сумки и направилась домой, жить своей благополучной жизнью дальше.

Профессия дворника развивает наблюдательность, втягивает в изучение повадок птиц, кошек, собак, людей. Ничего не ускользает от его цепкого взгляда, он замечает всё, а его никто. За годы работы Родион научился судить о людской жизни, понимать характеры и предугадывать поступки только по тем крохам, что ему удавалось раздобыть. Потому и Мартышку он читал как открытую книгу, и от этого сердце его обливалось горькими слезами.

Она была будто пустая. Если в первый день он ещё мечтал о возрождении симпатии, то уже на второй понял, что пережитое ею потрясение отняло у Мартышки способность чувствовать. От его старой подруги веяло холодом безразличия. Всё, что её интересовало, – это какое-то событие, которое вскоре должно произойти. Женщина либо занималась йогой, либо сидела в позе лотоса и смотрела мимо предметов, сквозь стены, напряжённо думая. Жизнью друга она не интересовалась, только иногда обнимала и говорила: «Прости». Вопросы задавать было бесполезно. Родион довольствовался вечерами, что они проводили за ужином и телевизором. Скоро она уйдёт, и он её больше никогда не увидит. Ему казалось, что за этот короткий срок рядом с ней, испытывая бурю эмоций, он проживает целую жизнь, и в конце по законам жанра его ожидает разочарование. Родион никогда не забудет стук её сердца, отдающий в его плечо. Они смотрели телевизор в полутёмной комнате, и его глаза каждый раз застилала мутная пелена.

Это случилось с ним пять лет назад. Однажды ранним воскресным утром раздался тот роковой звонок в дверь. Полянский и не подумал подняться, решил, что это либо соседи, либо торговые агенты, а в кровати было так уютно. Настойчивый звонок раздался снова, длинный и уверенный. Уже понятно, что не продавцы. Придётся открыть. Юрий продрал глаза, нехотя встал с кровати, конечно же, не с той ноги, и поплёлся к двери.

– Салют! Пустишь пожить? – Его друг Сева без церемоний толкнул дверь шире, чтобы въехать в квартиру с огромным чемоданом. – Это всё, что мне выдали, – кивнул он на поклажу.

– А, – лениво пробурчал хозяин жилища, – застукала всё-таки. Чё так рано? Я сплю ещё.

– Ну, знаешь. Во сколько выгнали, во столько и припёрся.

– Ладно, делай что хочешь. Я пошёл спать.

Жена Полянского три года назад уехала с дочерью в Америку, бросив никчёмного мужа, каким она его считала, и найдя достойного, опять же по её понятиям, другого мужчину. Квартиру делить не пришлось, он один размещался на трёхкомнатной территории, поэтому приятель и не стал церемониться.

Юрий снова упал в кровать, но уснуть уже не смог. Сначала мешал Сева, гремя посудой на кухне, потом прояснившееся сознание. Эти звуки присутствия в квартире другого человека радовали, болезненно напоминая его такую неправильную семейную жизнь. Полянского всё устраивало в их браке, даже секс после стольких лет совместной жизни был ярким, страстным, но Инна вбила себе в голову какие-то тупые стандарты, под которые их быт и привычки не подходили. Кольцо на пальце не изменило Юрия, и он считал это главным своим достижением. Больше всего он боялся стать подкаблучником, мямлей или хозяйственным мужиком. Он считал себя крутым парнем и желал таким оставаться. Юрий не мог понять женщину, которая полюбила его именно таким, а после всеми средствами старалась перекроить на свой лад, сделать послушной марионеткой.

«Если семейная жизнь может быть только такой, то пусть катится она ко всем чертям», – думал про себя Полянский и сам был готов развестись, да Инна опередила.

– На тебя яичницу жарить? – Сева возник в дверях неожиданно, а его вид в цветастом переднике, повязанном поверх семейных трусов, вызвал у Юрия приступ истерического смеха.

Так приятели и зажили вместе. У Севы ситуация была сложнее – трое маленьких детей в двушке, но он не унывал, раскидывал мозгами, хотя пока безуспешно.

– Да живи сколько хочешь, – успокаивал его Юра. – Пока не надоешь.

Со Всеволодом Яриным они были знакомы со школы, и сейчас им обоим стукнуло по тридцать пять лет. У Севы была творческая профессия, он работал оператором на местном телевидении, там же крутил мимолётные романы с симпатичными молоденькими девочками. Они на него клевали, как караси на мормышку. Посмотрит томным голубым взглядом, многозначительно покачает головой, мечтательно улыбнётся и, будто опомнившись, примется за работу, а девушка будет виться рядом, сама первая пойдёт на контакт.

Они оба считались красивыми мужчинами, но в чертах Юрия преобладали острые углы и тонкие линии, а в Севе было что-то мягкое, тёплое, родное. Объединяла же их порочность до мозга костей. Приятели не были верны своим жёнам и любили такие злачные места, о которых их половинки и не слышали.

Свободные от обязательств мужчины открыто и дружно предались разврату. Каждый выходной – по новой тёлке и у того, и у другого. Живя один, Юрий ещё как-то себя ограничивал, но под влиянием более темпераментного приятеля ушёл в отрыв.

В тот субботний пасмурный мартовский вечер всё пошло не по стандартному сценарию. Юра и Сева зависли в своём любимом клубе с хорошей музыкой и неплохой выпивкой. Место было недешёвым, поэтому и женщины попадались дорогие, но они того стоили. Особенно вот эта, что уже танцевала между ними, причём с обоими сразу, переходя из рук Юры в руки Севы. Роскошная молодая блондинка, сошедшая со страниц Playboy. Высокий рост, длинные ноги, пышная грудь, лицо загадочной нимфы с глазами цвета аквамарин и именем Стефания.

– Я работаю в Комитете по делам несовершеннолетних, – говорила она им за барной стойкой. Приятели обменивались восхищёнными взглядами.

Ни тот ни другой не могли оторваться от девушки, понимая, что зашли в тупик. Она же не желала им помогать и склонить свои симпатии к одному из них. Будто не понимала, с наивным выражением на лице флиртовала с обоими. Дело шло к полному облому. Оставить её наедине и удалиться, чтобы выяснить отношения и разобраться, кто на сегодня третий лишний, мужчины боялись. Такая завидная красотка и минуту одна не просидит. Оставалось обмениваться мыслями телепатически, но ни Юра, ни Сева не желали уступать друг другу.

– Мальчики, ну чего вы такие напряжённые? – вдруг спросила она. – Вы мне оба нравитесь. Я могу и с двумя, не переживайте так. Поехали лучше, а то мне уже достаточно на сегодня коктейлей. – Они выпучили глаза и онемели как рыбы.

Вчетвером им было не привыкать, а вот «тройничка» ни у кого из них ещё не было.

– Чё растерялись-то? – засмеялась нимфа. – Ну, вы меня куда-нибудь собираетесь везти или я сваливаю?

Конечно собирались, просто крышу снесло у мужиков, они уже представляли себя вдвоём в постели с одной женщиной.

– Не ссыте, – с улыбкой подбодрила их она.

С пластикой дикой кошки, целуя в губы то Юру, то Севу, Стефания скинула с себя тесные одежды и предстала перед мужчинами во всей своей природной красе. Она была совершенна и управляла ими, как околдованными её чарами. Две пары рук ласкали её упругое тело, пышную грудь и отвердевшие соски, с одним она сливалась во французском поцелуе, а другой делал ей куннилингус. Они входили в неё и по очереди, и одновременно, перепахав огромную кровать вдоль и поперёк.

Это был самый долгий и впечатляющий секс в жизни приятелей. И Сева, и Юра были очарованы этой женщиной, и их ни на секунду не смутило совместное участие в одном половом акте. Не было чувства соперничества, Стефания отдавалась обоим с одинаковой страстью и вниманием. Казалось, они достигли единения, а этой ненасытной женщине одного мужчины просто было мало.

Девушке тоже всё очень понравилось, да так, что она перебралась с квартиры, на которой жила с подругой, к ним, на Юрину жилплощадь. Между сожителями был только один уговор, что сексом они занимаются исключительно втроём.

Стефания оказалась не только отличной шлюхой, а ещё и умной, интересной личностью. Все вечера они проводили вместе за просмотром кино, чтением и обсуждением книг, а она приучила их читать друг другу вслух. Девушка незаметно построила мужчин так, что теперь у них был дежурный по кухне и уборке квартиры. Холодильник впервые за последние годы увидел что-то иное, кроме яиц и пива, а в туалете никогда не заканчивалась бумага.

И всё же это была странная, противоестественная жизнь, это понимали все трое, но делали вид, что всех всё устраивает. Вот только Юра втайне от друзей установил скрытые камеры, не сразу, через два месяца, когда поймал влюблённый взгляд, мельком кинутый Стефанией Севе.

Полянский сходил с ума по девушке. Он принял правила игры, но ему хотелось быть единственным обладателем нимфы, Юра страстно желал, чтобы именно к нему она возгорелась любовью, старался в постели превзойти друга и в быту быть на высоте. Ему очень хотелось, чтобы она оценила его благородную внешность и манеры, острый ум и таланты, но этот мерзкий Сева постоянно заставлял её смеяться над своими шутками.

Ярин же был абсолютно спокоен и уверен в себе. Поначалу Полянский думал, что ему просто безразлично, есть ли у Стефании предпочтения, но после просмотра записей с камер он понял, что выбор она уже давно сделала.

Юрий был в бешенстве. Они наплевали на уговор и занимались сексом без него. Хотя нет, не сексом, а любовью. В их соитии вдвоём было больше чувственности, она гладила кончиками пальцев его лицо и что-то шептала, а он отвечал ей нежным поцелуем. А когда Юрий услышал, что у них просто не было другого жилья на сегодняшний день и поэтому они давали и ему попить из их чаши, Полянский узнал во всей полноте значение слова «ярость». Горячее желание мщения накрыло его с головой, ему нечем было дышать, требовалась трахеотомия.

– Выполнишь, что велено, и мы в расчёте, – Юрий давал последние инструкции уголовнику по кличке Дровосек. – И смотри у меня, чтобы никакого топора. Только нож. Иначе я тебя самого разделаю. Понял? Крови побольше, по десятку колотых чтоб было.

– Ясно, – лениво ответил тот. – Ты бабки обещал.

– За лоха меня держишь? Дело сделаешь, тогда получишь. Уговорились же. Чего начинается?

– Ладно, начальник, базара нет.

Юрий продумал свою месть тщательно. Создал персонаж, который регулярно стал угрожать Стефании расправой, если она к нему не вернётся. Само собой, девушка не понимала, от кого получает послания на телефон. Были и звонки с незнакомого номера. Юра очень удивился, он ожидал, что она обратится к нему за помощью, но она и вида не подавала. Значит, всё было возможно с её-то биографией, по своим каналам пробить она бы не смогла.

Так был пройден первый этап. Затем твёрдое алиби Юрия обеспечено занятостью на рабочем месте. Камеры он убрал, но, проанализировав записи, мог вычислить время очередного свидания. Против Дровосека у них шансов не было. А у Дровосека против него. Когда тот сделал дело, Полянский сам хладнокровно зарезал убийцу своих друзей.

Вернувшись после тяжёлого рабочего дня уже далеко за полночь, Юрий застал Севу и Стефанию, лежащими на своей постели, на той самой постели, где они раньше занимались сексом втроём. Что же он почувствовал?

– Как она красива, – шептал Полянский.

Он просил Дровосека не трогать лица. Голова Стефании свисала с края кровати, а волосы ниспадали до самого пола. Обнажённое тело, прикрытое лишь пятнами крови, стало схожим с холодным мрамором. Юрий смотрел только на неё и ничего, кроме восхищения, не чувствовал. На Севу он взглянул лишь мельком.

Никто, конечно, не знал, что у них был «тройничок». Полянский приютил друга после развода, а у того была девушка. И он вроде как здесь ни при чём. Вызвал полицию, переживал, помогал в расследовании как мог. Дело осталось нераскрытым.

Юрий смотрел в зеркало на круги под воспалёнными глазами. С той самой ночи, когда его квартира стала местом преступления, он потерял сон. Иногда забывался, когда мозг уставал настолько, что не мог больше работать, но полноценно отдохнуть не получалось.

Лечь в кровать он не мог, устраивался на диване в гостиной, выключал свет, а в голове крутились воспоминания, как они вместе весело проводили вечера. Смех Стефании не умолкал в его сознании.

Полянский бредил всю ночь, повторяя её имя. Хотелось рвать на себе волосы, биться головой о стену. Он просто жаждал отдыха.

– Так что же беспокоит вас, Григорий? – Юрий сидел на приёме у психотерапевта.

– Отсутствие сна.

– Когда у вас началась бессонница?

Полянский назвался вымышленным именем и про убийство друзей рассказывать не собирался.

– Мы жили втроём как сексуальные партнёры. Понимаете?

Он рассказал доктору, как они познакомились, съехались с девушкой и весело поживали.

– Итак, вы узнали, что ваши друзья изменяют вам. Что же вы сделали, Григорий?

– Я потерял сон. Я не знаю, что делать. Я любил эту девушку, а она заставила меня ненавидеть друга детства. Но ведь это же нечестно! Поймите, доктор, она должна была сразу выбрать одного из нас. Зачем она так поступила? И они обманывали меня только потому, что им негде было жить. И почему она выбрала именно его? У него же ничего не было, он был неудачником, должен был платить алименты троим малолетним детям. А она смеялась над его шутками. Что, дело в них? В этих глупых шуточках? Они ведь строили планы на совместную жизнь. Мы договаривались о лёгких сексуальных отношениях. Как вообще после всего того, что между нами троими было, они могли думать о браке, о детях? – выпалил он в сердцах.

– Григорий, скажите, почему вы говорите о друзьях в прошедшем времени? – Юрию показалось, что доктор как-то подозрительно на него посмотрел, будто знал всё, что с ним произошло. Он выбежал из кабинета, не сказав больше ни слова.

Психотерапевт Марк Борисович Раевский усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Он слышал о кровавой бойне на улице Комсомольской.

Помня об этом визите, Полянский затягивал расследование убийства майора Дорохова. Все ниточки вели к Раевскому, именно он был фигурантом первого дела Егора. Ирина, бывшая жена убитого, подтвердила показания Марты.

– Это было последней каплей, я не могла больше терпеть и ушла от Егора, – рассказывала Юрию женщина. – После того как он не смог доказать, что именно Раевский убил того мужчину в машине, Дорохов будто помешался. Приволок домой копии папок с делами и начал своё, независимое расследование, посадить того психиатра стало навязчивой идеей Егора. Мы много ругались, я пыталась объяснить ему, что он не прав. Доказательств никаких не было, одни его домыслы. Дорохов считал, что видит маньяка насквозь, понимает, что тот затеял с ним игру. Это звучало как безумие.

Следовало вызвать на допрос Раевского, но Полянский никак не мог на это решиться. И вот теперь всё само собой уладилось, не зря, видимо, он тянул время. Мёртвому Станиславу Котову теперь уже было всё равно, а какая картина маслом получалась. Не ему ли знать, что такое ревность и к чему может привести измена.

Этим утром Егора разбудили радостные трели птиц за окном и озорной луч солнца, нашедший щель между занавесками. Медленно отходя от глубокого сна, он пытался запомнить приятное сновидение, но оно ускользало. Слабым усилием мозга Егор попытался ухватить его за хвост, но упустил, сдавшись дрёме. А через минуту открыл уже ясные глаза. Что же ему снилось? Нет, утеряно безвозвратно.

Едва встав с кровати, Дорохов почувствовал особое торжество сегодняшнего дня. Он так долго шёл к этому моменту, волнение дрожью пробежало по телу. Всего один шаг – и Егор доведёт дело до конца. Это так важно и для него, и для родных тех несчастных, пропавших без вести мужчин, ставших жертвами жестокого серийного убийцы. А ведь с виду милый человек, и не скажешь, что безжалостный маньяк. Егор посмотрел в зеркало и увидел полное решимости лицо, готовое уж на этот раз точно остановить убийцу.

Дорохов понял свою главную ошибку – Раевский похищал мужчин не 19 мая, а несколькими днями раньше, и кто станет новой жертвой, майору было уже известно, он следил за маньяком. Сегодня захлопнется ловушка, но охотник сам угодит в неё.

Взяв на работе отгулы, Егор не планировал отдыхать, а с раннего утра приготовился пасти маньяка. Дело было в четверг, 16 мая 2013 года.

Яичница и бутерброд на завтрак. Чашка кофе. Пробежал беглым взглядом новости и просмотрел почту, ответил на важные письма. Вспомнил лицо любимой женщины, улыбнулся. Насладился прохладными струями воды в душе и надел свежую рубашку. Пригладил непослушные волосы рукой и почесал бритый подбородок. Закрыл за собой в последний раз дверь своей квартиры. Чувствует ли человек, что не вернётся больше ко всем этим мелким прелестям обыденной жизни? Нет, не чувствует. Он уверенно сбежал вниз по лестнице, сняв с сигналки, сел в свою машину, привычно бросил взгляд в зеркало заднего вида и… отключился от удара электрошокером.

Мелькали лица в бредовом переплетении сюжета. Мама прятала заплаканные глаза и натянуто улыбалась, гладя его по голове. Ира, такая красивая, нежная и молодая, прижималась к его груди и плакала от радости, что скоро станет мамой, из глаз Марты лились слёзы счастья. Во сне он недоумевал, почему люди плачут не только от горя, но и от радости? Что такое слёзы? Вершина откровения? Признак глубины чувств? Чёткие на вкус, как соль и сахар.

Егор проснулся от тяжёлого сна, рыдая навзрыд, впервые в жизни. Его сознание ещё не вернулось, но горечь поражения уже была познана им в полной мере. Он ощутил этот горький привкус во рту. Жажда. Веки тяжёлые, не раскрыть глаз. Мутные разводы в просвете между ресницами. Снова забытьё. Губы шептали бред, он одурманен. Провал. Сон. Женщины покинули его, только руки, он видел протянутые мужские руки, слышал голоса, они звали его по имени. Мотал головой. Нет сил, и всё кончено. Смирение ещё не пришло, Егор дёрнулся телом, но оно сковано. Почему? Что не дает ему двигаться? Пальцы нервно то сжимались, то разжимались. Стон. Чей? Его. Нет, не стон, рёв зверя, попавшего в капкан.

Дорохов резко открыл глаза, рвал в исступлении мускулы, но тщетно, он прикован, сидел на железном стуле посередине комнаты, и тугие ремни стягивали его тело. Четыре бетонные глухие стены, мигающие лампы дневного света. Рёв загнанного и обречённого зверя разорвал пустое пространство бетонной камеры.

Сознание вернулось полностью, Егор кинул взгляд на часы на руке. Если это всё тот же день, четверг, то время перевалило за полдень. Он облизал пересохшие губы, во рту стоял противный привкус горького лекарства. Видимо, что-то ему вкололи. Нестерпимо, до рези в животе, хотелось в туалет.

– Эй! Есть кто-нибудь?! – крикнул он. Голос звучал пугающе громко в пустом пространстве. – Раевский, я знаю, что это ты. Покажись! – Дорохов водил глазами по стенам, на них не за что было зацепиться глазу. – Эй! – Тишина.

Егор переключился на ремни, прикидывая, можно ли от них освободиться. И минуты хватило, чтобы понять, что дело гиблое. Стул приварен к полу, с места не сдвинешь. Грудь туго пристёгнута к решётчатой спинке, руки привязаны в двух местах, ноги тоже, и те и другие затекли и ныли. Егор пошевелил пальцами, сжал кулаки и застонал от беспомощности.

Секундная стрелка наматывала круг за кругом на циферблате, Егор наблюдал за ней, смотреть больше было не на что. Грудь разрывала ярость. Унизительная физиология приносила невыносимую боль. К пяти часам пополудни Дорохов почувствовал, что его мочевой пузырь лопнет, если он не даст ему команду освободиться. Он решительно мотал головой, готовый умереть от перитонита. Конечности затекли ещё больше, и начинало ломить в нижней части спины от сидения в одной позе на железном стуле. Стараясь себя подбодрить, Егор размышлял о том, что тяжелее: физические или душевные муки? Мочевой пузырь побеждал.

Прошёл ещё один час. Очень хотелось пить, сердце бешено стучало, Дорохов сжимал до боли ладонями подлокотники, терпя боль в животе, лицо покрыла испарина, и участилось дыхание.

Всё. Больше сдерживать себя он не мог. Зарычав, как дикий зверь, он выдохнул и обмочился. Никогда в жизни Егор не чувствовал себя таким униженным. Семь часов вечера. А может, и не вечера, а утра. Кто ответит?

– Эй! – дико заорал Дорохов. – Ты, бездушная скотина! Покажись, тварь! Что?! Ждёшь, пока я просто сдохну здесь? Боишься в глаза мне посмотреть? Трус! – Снова тишина.

Мигание лампочки начинало сводить с ума. Думать? О чём? Будет ли кто-то ему объяснять, зачем он здесь сидит и что с ним станет дальше или так никто и не появится? Слабая надежда, крохотная, как слеза или капля пота, теплилась в сознании и гнала мысли о неминуемой смерти.

Около десяти часов в боковой стене открылась дверь, она была без ручки и сливалась с поверхностью, будучи до этого незаметной. В комнату вошёл Раевский, одетый в строгий костюм в тонкую полоску, в руках у него был пакет, он положил его у двери. Улыбаясь, Марк прошёлся вокруг стула, прежде чем встретиться со злобным взглядом пленника и заговорить.

– Раньше не мог прийти. Пациенты, видишь ли, задержали.

Они молча смотрели друг на друга. Надежда испарилась, как крохотная слеза или капелька пота, Егор чувствовал, что смерть с косой стоит у него за левым плечом. Лишь желание маньяка надругаться над обречённым не даёт ей довершить своё чёрное дело.

«19 мая, – осенило Дорохова. – Он убивает именно в этот день. А было всего лишь 16-е», – он стиснул зубы, осознав, что мокрые штаны – это только начало пытки.

– Знаешь, – Раевский попятился и прислонился к стене, – мне кажется, я слышу твои мысли. Мы будто связаны. Мне так было хорошо с тобой играть. Но ты прав, ты умрёшь совсем скоро, и вновь я останусь один, без партнёра. Ты помогал мне достигать совершенства. Без тебя эта игра станет скучной.

– Ты – урод. Для тебя это игра? – прошипел с отвращением Дорохов.

– Конечно, – воодушевился Марк. – «Что наша жизнь? Игра!» – пропел он. – Я был рядом с тобой, сидел за твоей спиной, когда ты оправдывался перед женой за опоздание. Ты же помнишь?

Егор зло усмехнулся.

– Ты думал, что гоняешься за мной, – говорил Раевский невозмутимым голосом, – но это я водил тобой, как пешкой, всегда, все эти годы, с того самого дня, когда мы посетили одну и ту же оперу. Ты был моим стимулом. Мне было приятно твоё внимание. Я им наслаждался. Спасибо тебе, Егор, ты скрасил мое одиночество. Жаль расставаться. Но ничего не поделаешь. Пора. Хочешь что-нибудь спросить? Я отвечу честно. Спрашивай.

Марк с любопытством вглядывался в лицо жертвы, ожидая, но Дорохов молчал, глядя прямо ему в лицо взглядом, полным презрения.

– Я всё же поясню тебе некоторые детали, ты должен их знать. Те, что тебя напрямую касаются. – Раевский оторвался от стены и стал ходить по комнате. – О, рассказать хоть малую долю – так волнительно, – он задрожал от возбуждения. – Вязки – это из психиатрии, а стул – из психотерапии. Дальше – немного сложнее. Расскажу. Когда я проходил перепрофилирование, занесло меня на месяц в хоспис на замену ушедшего в отпуск психотерапевта. Это удивительное место. Знаешь, я видел там смерть, медленную, разную. Представь, что ты в хосписе. Ты уже знаешь, что приговорён и дни твои сочтены. О, как по-разному умирают люди! Занимательно! Внезапная смерть малоинформативна, а вот медленная, осознанная даёт человеку раскрыться во всей своей полноте как личности без прикрас и грима. О, это буря эмоций! Я с жадностью их впитывал.

Сознание Марка улетело в то интересное время.

Он открыл дверь палаты. Никого, кроме одной до ужаса исхудавшей молодой женщины с платком на голове. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно, не реагируя на появление врача в белом халате. Раевский подошёл ближе и встал рядом с ней.

– Такое редко увидишь. Мне повезло, – тихо и восхищённо произнесла женщина и судорожно вздохнула. – Смотрите и вы. Насладитесь. Снежинки так медленно падают, будто течение времени замедлилось. Вот бы нажать на паузу! И так и сидеть вечно, глядя на их медленный полёт.

– Тогда они тоже остановятся, повиснут в воздухе и не смогут упасть на землю. – Марк посмотрел в окно.

– Да, вы правы. Это грустно, – она повернула к нему своё лицо. На нём были только глаза. Огромные и сияющие. – А вы что ещё за фрукт? – Они сверкнули озорным огоньком. – Такой холёный, симпатичный.

– Врач, психотерапевт Раевский Марк Борисович, – с некоторым смущением представился он.

– Ой, смешные вы! – Женщина не без труда спустилась с подоконника, доктору пришлось подать ей руку. – Лягу.

Она упала на кровать и некоторое время судорожно дышала, глазами прося его обождать.

– Фух, прошло. Ну, рассказывайте, чего хотели, Марк Борисович. – Женщина полулежала на огромной подушке, на щеках её загорелся багровый румянец.

– Поговорить, – он придвинул стул и сел рядом с кроватью.

– О чём? Готова ли я умирать? – Она засмеялась, но осеклась от боли в груди. – Ничего. Вы новенький? Привыкнете. Не обращайте внимания, – ответила женщина на его испуганный взгляд. – Жанна, – она протянула ему ледяную ладонь, он легонько её пожал. – Приятно, – с наслаждением улыбнулась она. – Мягкая, тёплая, но мужская. От вас возбуждающе пахнет. Не смущайтесь, я немного озабоченная. Мне уже можно. А знаете почему?

– Нет, – он помотал головой.

– Ха-ха, – осторожно посмеялась она. – Потому что меня уже почти нет. Я – лишь слабая тень, иллюзия, и притворяться бесполезно, всё нараспашку, чувства обострены.

Вдруг с ней случилась судорога, Жанна схватила его за руку и больно сжала цепкими сильными пальцами железной хваткой, тело напряглось и выгнулось. Минута – и отпустило.

– Простите, – она оторвала руку.

– Ничего.

– В чём же ваша роль?

– Помочь вам принять ваше состояние.

– Хотите откровений? – Женщина приподнялась и страстно зашептала.

– Если это не причинит вам боль.

– О, нет, не беспокойтесь, – она улыбнулась и откинулась на подушку. – Тело становится моим врагом, от него одна мука. Оно надоедает. Зависть к здоровым людям? Да. Сильная, иногда нестерпимая. Обида на жизнь? Конечно. Особенно знаете, что мучает. В первый раз рассказываю. Только вам. С детства мне внушали, что я должна быть приличной девочкой. И что? Вспомнить нечего. Больше всего я жалею, что у меня не было секса. Нет, не то чтобы вообще, а такого, который хочется вспоминать. Тут священник ходит. Видели? А… – обречённо махнула она рукой. – Да нечего говорить. Скорей бы конец. Устала. – Жанна прикрыла глаза.

– Я пойду, отдыхайте. – Марк смущённо встал со стула, она кивнула, не открывая глаз.

Как говорить с умирающими людьми? О чём? Раевскому казалось, что он знал, но реальные случаи немного не совпадали с теорией. Доктор быстро сошёлся со священником, отцом Николаем, тому было проще с больными: говори про рай и ад, обещай загробную жизнь, ему внимали часто. Что же до Марка, то он понял, что достаточно давать людям возможность выговориться, просто внимательно слушать их, без оценки и осуждения, чем злоупотреблял отец Николай, призывая пациентов к покаянию. Можно сказать, они делили подопечных на тех, кто желал попасть рай, и тех, кто не верил в эти сказки.

– А ты сам в Бога-то веришь? – басом вопрошал отец Николай у Раевского.

Священник лет на десять был старше доктора, чуточку грузен, когда не грозился адом, был добр и приятен в общении, носил подобающие длинные одежды и нагрудный крест.

– Не верю, – отвечал Марк. – Чем докажете, что он существует? – Отец Николай запросто ко всем обращался на «ты», доктор себе такого не позволял.

– А ты чем докажешь, что его нет? – хитро прищуривался тот.

– С чего бы мне доказывать? Это вы утверждаете, вот вы и предоставьте аргументы.

– Бог познаётся сердцем, – отвечал отец Николай. – Есть, конечно, и привычные твоему научному уму доказательства, но они не будут восприняты тобой, если душа закрыта. Одно метание бисера перед свиньями получится.

– Мне показалось или вы, отец Николай, обозвали меня свиньёй? – Раевский снисходительно улыбнулся коллеге, они были в добрых отношениях, часто вместе распивали чаи в ординаторской, вопрос был задан больше в шутку.

– Ну, ты же умница, Марк, понимаешь, что не со зла, образно, цитата такая. Мол, бесполезная трата времени.

– Как же мне познать Бога сердцем?

– Надо этого очень сильно и искренне захотеть. Он откроется, войдёт в твою душу. Ты закрыт. Камень, на который бросать зерно бесполезно, не прорастёт.

– А вот это было обидно, – Раевский почувствовал боль.

– Уже хорошо. Мария Египетская пожелала войти в храм, а Бог ей не дозволил, так она стала святой.

– Хотите сказать, что я недостоин даже говорить с вами о Боге? – раздражённо спросил Марк.

– Такого и не думал сказывать, – спокойно ответил отец Николай. – Иисус пил и ел с самыми последними грешниками, мытарями, блудницами. Первым в рай вошёл разбойник. Нет недостойных, мы все созданы по образу и подобию Божию, выходит, равны.

– Как же мы можем быть равны, если от рождения разные? – не соглашался Марк.

– А я не говорил, что мы одинаковые, сказал, что равны. Каждый человек уникален, и у каждого свой крест. Мой крест не подходит тебе, а твой не вынести мне. Всем даётся по силам.

– А если, положим, врождённый порок? Я работал с маньяками, у них наследственная зависимость. Что на это скажете, отец Николай? Каков у ребёнка выбор?

– Это да, задачка, – качал головой священник. – Родовой грех до четвёртого колена передаётся, но и с ним можно бороться. Такому ребёнку не позавидуешь, но спасение для него возможно, если он душой отвергнет этот порок и будет пытаться с ним бороться. Даже не победит, бывает очень сложно, но хотеть и призывать на помощь Бога он должен во имя спасения. И всё исправится, не у него, так в следующем колене. Было бы желание.

«Прерывать такой род нужно», – подумал Марк, но вслух говорить не стал, только задумался над тем, сколько же может быть у него братьев и сестёр на этом белом свете. Все ли они больны, как он? Интересно было бы узнать их судьбу.

В хосписе постоянно висела в воздухе тема посмертной жизни. Всем умирающим хотелось, чтобы у их сериала был и второй сезон. Одна женщина утверждала, что у неё не то что второй, двести сорок шестой на носу.

Однажды возник жаркий спор с отцом Николаем, на повышенных тонах и чуть ли не с рукоприкладством. Не поделили больного.

Александру ещё и пятидесяти лет не исполнилось, а он уже мучительно умирал от цирроза печени. Из-за проблем с сердцем ему пришлось перенести ампутацию ступни, поражённой гангреной, при местной анестезии. Целый день мужчина сидел, уставившись в одну точку, погружённый в тяжкие мысли о бессмысленно прожитой жизни.

– Почему же вы, Александр, считаете, что потратили жизнь зря? – беседовал с больным Раевский.

– А чего я добился?

– А у вас были какие-то особые, грандиозные планы?

– Нет, вот о чём и речь. Жил как трава. Много ел, видите, какой я толстый, пил без удержу, жена рада от меня избавиться, – речь его была обречённо-монотонной, а взгляд остекленелым. – Животное я, и ничего больше. А вы, доктор, верите в загробную жизнь? – искорка надежды мелькнула в его глазах.

– Это не совсем мой вопрос. Тут отец Николай…

– Да-да, я говорил с ним. Он тоже считает, что я конченый человек, но надо уверовать в Бога, покаяться. Рай обещал после смерти.

– Послушайте, Александр, – чуть раздражённо начал Марк, – если считаться с критериями отца Николая, то на земле не найдёте ни одного хорошего человека. Он берёт за пример самого Иисуса. Кому за ним поспеть? Не так уж вы и плохи. Если разобрать, то не хуже всякого. Вспомните, Александр, в какой среде вы воспитывались, ваше окружение питало ваши страсти. Не было рядом Иисуса, а были ваши родители, друзья. Не нужно так себя бичевать. Наверняка в вашей жизни было много хорошего.

– Есть, дочь. Жена обо мне заботится, не бросила. Я, конечно, не всегда пил. Была и у нас счастливая семья. Я работал дальнобойщиком и зарабатывал неплохо. К бутылке пристрастился позже, после травмы. Ездить больше не мог, пошёл слесарем, а там товарищи компанейские попались. Плохо мне было, работа не по душе, а выпьешь – и всё побоку. Не знаю я, доктор, как надо было правильно жить, не знаю. И хочется покаяться, как отец Николай велит, а на душе пустота, чую, не впрок.

Раевский пытался лечить глубокую депрессию, в которой пребывал Александр, а отец Николай, как считал доктор, подливал масла в огонь, открывая пациенту глаза на его неправедную жизнь.

– Не лезли бы вы, отче, туда, где вас неправильно воспринимают, – жарко и гневно выпалил Марк, в очередной раз его труды были сведены к нулю. – Нет ему пользы от вашего покаяния. Вы внушаете Александру, что душа его от этого очистится и он познает радость, но этого не происходит, от ваших исповедей пациент впадает в ещё большее уныние. Прекратите уже это издевательство.

– А ты не стой на пути преображения души. Он добрый, отзывчивый человек, у него получится, – гремел в ответ священник.

– Сами же говорили про камень. А если и он таков? Вред ему от ваших проповедей.

– Да что ты понимаешь в духовных вопросах?

– Ничего, к вашему торжеству, – парировал гневно Марк. – А вот в депрессиях разбираюсь. Тяжко ему и так, а вы всё сыплете соль на раны. Разве ж так можно? Это по-христиански?

– Умрёт он со дня на день, а ты о мирском всё беспокоишься. Я душу его до рая довести хочу, чтоб он не из огня да в полымя, а пожил хоть там. А это только через покаяние.

– Ну, кается он, кается, сам себя клянёт на чём свет стоит, но в Бога так и не уверовал. Откроются пред ним врата рая?

– Откуда ж мне знать, дорогой мой. Я ж сам не святой и не пророк.

– Нельзя так с человеком, чтобы внушать ему бестолковость его жизни! Извольте учесть мой протест психотерапевта.

– Ты мыслишь, что, мол, посыплю сахарком дерьмо, так оно за варенье сойдёт? Нет, брат, дудки!

– Он просто человек, такой же, как все. Нас миллиарды, и мы все такие, – теперь уже спокойным тоном произнёс Марк. – Я не сужу его, и не хочу, чтобы к его физическим мукам добавлялись душевные.

– Это ты правильно делаешь, что не судишь. И я мучений его не желаю, о том и пекусь, – так же обречённо спокойно ответил священник.

Так и спорили они каждый день, пока Александр однажды ночью не скончался. Примет ли его душу Господь? Не было известно даже отцу Николаю.

– Столько насмотрелся всего лишь за месяц работы в хосписе, – рассказывал Марк Дорохову. – И понял я, что жестоко подвергать человека внезапной смерти, не давая ему возможности покаяться, в Бога уверовать хотя бы в последний момент, жизнь свою переосмыслить. А вдруг рай и вправду существует? А? Как считаешь? Не отвечаешь. У тебя будет время подумать.

Беседа подходила к концу, Раевский стоял напротив обречённого Егора, вновь прислонившись к стене.

– Казни как-то изучал, очень уж приглянулось колесование. Для самых сильных. Не зря же сам Иисус Христос умирал подобной смертью. Нет, не подумай, что мне приятны мучения умирающих, но они дают им шанс на спасение души. Ну а вдруг она существует, – пожал он плечами.

Марк оторвался от стены и подошёл к пакету, что лежал у двери, а когда вновь предстал перед Дороховым, в руках у него был увесистый молоток.

Егор смотрел на убийцу открытым взглядом, гордо вскинув голову.

– Гнида ты, а не спаситель душ, – процедил он сквозь зубы.

– Гнида?! – Марк бросился к нему и, схватив рукой за подбородок, поднял лицо майора. – Почему ты назвал меня Гнидой?! Говори!

– Потому что Гнида ты и есть. Костюмчик нацепил. Смердишь. А-а! – Удар по коленной чашечке заставил его закричать от боли. – Тварь! Гнида!

Последовал удар и по второй ноге. А после того как Раевский перебил Егору суставы и на руках, тот потерял сознание от болевого шока.

Два часа или четырнадцать? Сколько длилось его забытьё? Дорохов застонал, первой он почувствовал жуткую боль в разбитых конечностях. С трудом открыл глаза, серая стена плыла перед его взором, Раевского не было в комнате, за спиной он не видел, но мог чувствовать, что там никого нет, кроме разве что смерти, которая терпеливо ждала своего часа, не торопила события. Дверь исчезла.

Егор снова провалился, теперь уже в сон, мучительный, с тяжкими стонами. Проснулся весь мокрый, в испарине, с дикой головной болью, которая была так сильна, что заглушала боль в распухших и онемевших ногах и руках.

«Это должно когда-нибудь закончиться», – обнадёживающая мысль мелькнула в его голове. Дорохов взглянул на часы и понял, что время его больше не интересует.

Что сильнее мучило его? Жажда, боль, затёкшее от неподвижности тело, голод, обречённость? Трудно было сказать. Всё вместе, адский пыточный коктейль.

Что ж, одно Егор знал наверняка: жизнь его закончена. Но не это причиняло сейчас ему нестерпимую душевную боль, а то, что он проиграл, что не смог остановить монстра. Сколько мужчин Раевский замучил на этом стуле? И сколько их ещё будет? Дикий рёв вновь вырвался из его груди, в которой кипела ярость. Беспомощность была унизительной.

Опять отключился? Не наяву же мама гладила его непослушные волосы. Егор помотал головой. Мама. Как она всегда терпела побои и ругань отца?! Мальчишкой он бросался её защищать, а она всегда останавливала и говорила: «Ты не сладишь». И вот он не сладил с Раевским. Так слаб?

Снова обрыв сознания. Иру оберегал от нападок сокурсников по той же причине. Из-за мамы. Тут-то он мог это себе позволить. По силам была задача. Глаза лучезарные, волосы шелковистые, запах яблок, мыло такое у неё было «Яблоневый цвет». Егор слышал этот запах в своём воспалённом сознании.

«Боль разная бывает. О, здравая мысль, – выдал затуманенный мозг. – Проверим? Острая – есть, ноющая – тута, тупая – как без неё. Ха-ха, в сборе. Пить. Пить», – провал в пропасть.

– Марта, Марта, – шептали потрескавшиеся губы. – Пить. Марта. Марта, – слёзы покатились из глаз.

«Откуда эта влага? Жидкость в организме закончилась, а на них, видишь ли, нашлась. Милая, я люблю тебя».

– Прости, – не слёзы, рыдания сотрясали его. – Прости меня, девочка моя, я подвёл тебя. Марта, прости.

С ней он впервые во всей полноте прочувствовал женщину. Это был не просто секс, а ментальное общение. Он проникал в её тело и в её душу, они становились единым целым, как в мифе о половинках. Егору казалось, что он ощущал фантомную боль в ребре, которого не было в его груди, потому что из него Бог сделал Марту. И сейчас он плакал о предстоящих ей страданиях.

– Прости меня, прости.

Тошнота, головокружение – добавились новые ощущения.

«Что ж, во всей полноте», – наступило смирение, одно лишь желание победило все остальные чувства – жажда конца. Он никогда не молился, а тут молил о смерти.

Тяжело дышать, давит в груди. Голова болит сильнее всего остального. Снова мысли о Марте. Но слёз уже нет. Отупение. Сон или потеря сознания.

Всё размыто.

«Звуки какие-то? Стоны. Чьи? Мои».

– Марта, Марта…

Раевский сидел за компьютером и разглядывал фотографии подруги Дорохова, выбирая, какие напечатать. Долго возился с телефоном, пока разблокировал.

– Вот эту возьми, она моя самая любимая, – раздался голос у него над ухом, да так отчётливо, что Марк подпрыгнул в кресле и обернулся. – Да-да, это я, решил не оставлять тебя одного. Сам же сетовал, что без меня тебе скучно. Будем вместе теперь до конца, до твоего конца, Гнида. Ха-ха, – в голове доктора звучал дикий смех Егора, он заткнул уши руками. – Не смог посадить тебя в тюрьму, до психушки доведу. Ха-ха.

– Нет, нет, нет, – Марк исступлённо мотал головой. – Это не по правилам. Это не по правилам. Нет.

– Какие ещё правила? Гнида, – голос пропел в голове.

– Нет, нет, это не должно было быть так, – настала очередь Раевского реветь диким зверем.

Задумав серьёзные изменения в своей жизни в тот самый год, когда в игру, поймав наживку, вступил Дорохов, Раевский купил буквально за гроши старенький дом под снос на окраине города с большим участком. У бывшей хозяйки была дурная репутация колдуньи, покупатели брезговали, а вот Марку было в самый раз с его-то бюджетом и жизненными принципами.

Задумал доктор построить удобный для себя во всех отношениях дом. По сравнению с квартирой, такое жильё предоставляло ему массу преимуществ. Дом делился на две части: скромная верхняя – для Раевского, обширная подземная – для Зародыша. Меняя бригады рабочих, строил он частями по разработанной изощрённым умом сложной схеме так, чтобы никто не догадался об истинном предназначении некоторых частей его жилища, да и кое-что доктор скрыл от службы БТИ. План дома и реальность существенно отличались.

Раевский и трупы не утруждался вывозить, а хоронил их в специально отведённом для этого склепе. Потому Дорохов и не мог его поймать все эти годы. Большим достижением было для доктора приобрести навык проникновения в автомобиль, отключая с помощью специального устройства сигнализацию. Похищение происходило очень просто – так же, как с майором. Жертва садилась в машину, теряла сознание, сражённая электроударом, Марк добавлял ей укол снотворного и пересаживал на пассажирское сиденье, а сам устраивался на водительском и ехал в намеченный пункт в глухой лесополосе. Там менял машину на свою и возвращался домой с мужчиной, лежащим в багажнике. Иногда он сбрасывал автомобили жертв в реку, как машину Дорохова, например.

В своём доме Марк чувствовал себя в полной безопасности. Никакой призрак старухи-колдуньи к нему не приходил, хоть и пугали местные долгожители. Да и никто не приходил. Раевский любил одиночество. Будучи эстетом, он окружал себя книгами, картинами, изящными предметами интерьера. Было в его коллекции и несколько репродукций Сальвадора Дали, а среди них – конечно же, «Незримый человек».

Елена Ивановна Максимова была первой пациенткой психотерапевта Раевского. Он только что получил необходимые лицензии и арендовал небольшое уютное помещение в старом городе, как она переступила его порог.

Марк никак не мог решить, как правильно расставить мебель. Двигал диван то в один угол, то в другой и не заметил, что в комнату вошла женщина.

– Лучше к левой стене, – произнесла она чарующим мелодичным голосом.

Раевский испуганно обернулся, а увидев высокую элегантную дамочку в пальто, обрадовался её реальности.

– Думаете?

– Уверена. А цветок вон туда поставьте.

Она так увлеклась, что позабыла, зачем зашла, и помогла Марку обставить кабинет.

– Замечательно вышло, – он довольно оглядывал конечный результат.

– Да, очень неплохо, – кивала головой посетительница.

– О, сударыня, простите, – опомнился доктор, – вы, верно, пришли по делу, а я вас так заморочил. Раевский Марк Борисович, – представился он. – А вас как зовут?

Она произнесла своё имя.

– Я, признаться, шла мимо, вдруг мне бросилась в глаза вывеска на вашей двери, и потянуло зайти, – смущаясь, сказала женщина.

– У вас проблема?

– В некотором роде.

– Ну, так это хорошо. Не то, что у вас проблема, а то, что вот и протестируем обстановку, насколько она располагает к душевной беседе. Присаживайтесь, Елена Ивановна.

– Пальто…

– А, да, конечно. Давайте я повешу на вешалку. – Марк помог женщине раздеться.

Она чуть помедлила, одёргивая платье, и нерешительно присела на краешек дивана. Доктор расположился напротив и несколько секунд позволил себе бесцеремонно её разглядывать. Каштановые волосы собраны в замысловатый пучок, густая чёлка, как у школьницы, большие карие глаза смотрели доверчиво и с надеждой, даме было за тридцать, насколько мог судить доктор по внешнему виду.

– Так что беспокоит вас, Елена Ивановна? – вкрадчивым голосом спросил Раевский.

– Уже и отлегло немного, пока вам помогала. Я люблю мебель переставлять. Знаете, дома несколько раз в год меняю местами, – весело улыбнулась она, но грустные глаза и сжатые до белизны в пальцах руки кричали о боли.

– Как вы думаете, Елена Ивановна, почему? Почему вам хочется переставлять мебель в своём доме?

– Не знаю, – женщина пожала плечами. – Наверное, от желания перемен.

– У вас большая жилплощадь?

– Обычная квартира. Три комнаты. Стандартная.

– А семья?

Она ответила не сразу, стараясь совладать с эмоциями.

– Сейчас всё меняется, а жила с мужем и дочерью.

– Расскажите, вам станет легче, – голос доктора звучал ободряюще уверенно и спокойно.

– Да, я для этого и зашла, мне хотелось с кем-то поделиться, – снова замялась она.

– Нет никаких запретов, цензуры. Всё, что на душе накипело.

– Боюсь, для вас ничего оригинального, банальная история, но банальна она, только когда с кем-то другим случается, а когда с тобой, то понимаешь, как это больно, и тогда начинает казаться, что ты одна в этом мире, как выброшенная посреди бескрайнего океана. Плачь не плачь, вокруг только солёная вода, и что в ней твои слёзы – микроскопические частицы. Знаете, не хочется делиться с миром, с друзьями, с мамой даже, ни с кем. Почему? Это что-то личное, сокровенное. Но выскажешь, и прозвучит как банальная история. Они не поймут масштаба моей трагедии. Наверное, так я бы описала своё состояние.

– Это верно, – доктор качал головой. – Тем, что тебе очень сильно дорого, трудно делиться.

– История проста, – смущённо улыбнулась она. – Меня бросил муж.

– Вы хотите его вернуть?

– Нет, – решительно помотала она головой. – Я не смогу простить ему предательство, довериться вновь не смогу.

– Сколько лет вы были в браке?

– Восемь. Всего лишь восемь.

– У вас есть работа? Профессия? Чем вы занимаетесь?

– Нет, образование есть. Муж запрещал мне работать. Понимаете, все эти годы я жила только для него. Он был центром моей вселенной, и как жить дальше, я не знаю. Я боюсь идти искать работу. Собеседования меня ужасно пугают. Однажды я была, давно, на одном, это было унизительно, мне казалось, они смотрели на меня с презрением, да и отвечала я плохо. А коллективы… Это так страшно. Я привыкла жить в своём маленьком мирке.

– Муж не предлагал вам обеспечивать вас и дальше?

– О да, предлагал, – её глаза возмущённо сверкнули. – Он хорошо зарабатывает и может себе это позволить, но я наотрез отказала.

– А жильё у вас есть?

– Да, он оставил нам с дочерью квартиру, сам ушёл.

– При таком раскладе проблем не вижу, Елена Ивановна. Завтра можете выходить на работу. Будете у меня администратором.

Женщина удивлённо уставилась на доктора, а после кинулась радостно обнимать.

– Ну-ну, Елена Ивановна. Что ж вы так себя неприлично ведёте? – Раевский смеялся и хлопал её по плечу, а после строго добавил: – У меня тут серьёзная контора, надо держать марку. И никаких фамильярностей. Исключительно деловые отношения.

– Да-да, простите, Марк Борисович, – она села на краешек дивана. – Мне так тут понравилось с первой минуты. Благодарю вас.

Много бесед они провели о жизни Елены Ивановны, пока она не стала на ноги. Развод – дело непростое. Доктору женщина приглянулась сразу же, как только он её увидел, именно о такой помощнице он и мечтал, уже и собеседовался, но всё было не то.

Прошло десять лет, как они работали вместе и понимали друг друга с полуслова. У них были схожие темпераменты, иногда Марк думал, что если бы у него была жена, то она должна была бы походить на Елену Ивановну. Интеллигентность, утончённость и сдержанность. На одной из бесед Раевский заставил женщину признаться, что ей совершенно не интересны сексуальные отношения, это и стало причиной ухода её мужа. Они проработали эту ситуацию и пришли к выводу, что быть одной ей гораздо комфортнее, чем искать себе нового спутника. О такой помощнице Марк и мечтать не мог. Очередной подарок судьбы, иначе и не скажешь. Доктор назначил ей щедрое жалованье.

В этом мае ему исполнилось сорок семь лет. Последней жертвой Раевского стал Дорохов. Кстати сказать, с годами доктор перестал делить себя на две личности и принял свою сущность. Этому невольно поспособствовал и отец Николай. Они часто спорили о религии и смысле жизни, Марку мнение священника было очень интересно. Однажды у них состоялся и такой разговор.

– Вот вы говорите, отче, что Бог есть любовь. Как же тогда он обрекает своё любимое создание на страдание? Сама по себе земная жизнь не такое уж удовольствие. А если человек родился уродом? Что его ждёт? Боль и унижение. Зачем Бог произвёл его на свет? – вопрошал он от имени того самого урода.

– Всякая жизнь имеет смысл, иногда его трудно постичь. Как, помнишь, у Есенина: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстояньи». Порой должно пройти время, чтобы, увидев картинку полностью, разглядеть детали. В этой пьесе нет ненужных персонажей, – священник пригладил задумчиво бороду и хотел продолжить, но Марк перебил его.

– Занятно, отец Николай, что вы упомянули о театре. Хотите сказать, что Господь играет нами? – доктора взволновала эта мысль.

– Нет-нет. Ни в коем разе, – замахал тот руками. – Боже упаси тебя так думать. Но я понимаю, почему ты так спросил. Это распространённое мнение – Бог, мол, двигает нами, как шахматными фигурами, наказывает и одаривает. Нет, дорогой мой Марк Борисович. Ничего такого он не делает. Открою тебе тайну, – он заговорщически подался вперёд. – Человек – абсолютно свободное существо. Он живёт только по своей собственной воле.

– Не поверю, – замотал головой Раевский и отстранился. – Никак не по своей. Его постоянно что-то подталкивает на поступки.

– Да, подталкивает, но не Бог, а тот хоровод, в котором человек кружится. Людские волеизъявления переплетаются, взаимодействуют и рождают те события, что происходят в результате.

– Послушать вас, так Бог вообще не при делах.

– Не совсем так. Господь наделил человека волей и вмешивается в его жизнь только по просьбе его самого или других людей, за него молящихся. А уж если человек в беде и вопрошает о помощи, то Бог обязательно поможет. Но вернёмся к страданиям. Ты, как психолог, должен знать, что всегда проще свалить вину на другого. К сожалению, человечество увязло в болоте пороков, отсюда и страдания. Но Господь здесь ни при чём, мы сами враги и себе, и своим близким.

Раевский боялся заходить слишком далеко, отец Николай иногда выдавал довольно прозорливые перлы. Хотел бы спросить и про голоса в своей голове, но всё откладывал, а там и дежурство закончилось.

«Раз человек живёт по своей воле, то и Бога никакого нет, сказки всё это, – было окончательным решением Марка. – Ни один хороший сюжет не обходится без злодея. Вот тут-то и я пригодился. В каждой жизни есть смысл, говорит отец Николай, большое видится на расстоянии. Что ж, прекрасно!»

Июнь выдался жарким, спасали кондиционеры.

– Ваш кофе, Марк Борисович, – в кабинет вошла лёгкой поступью Елена Ивановна, безупречная, элегантная даже в жаркую погоду. – Сегодня пять пациентов и все новые, поэтому карточек нет. Первый через пятнадцать минут.

– Спасибо, Елена Ивановна. – Раевский вздохнул в предвкушении интересной работы. Здесь не то, что в психиатрии, он мог наблюдать результаты своих трудов, и в большинстве случаев те его радовали.

У доктора был высокий рейтинг и всегда плотный график. Пациенты к нему тянулись, рекомендовали знакомым. Марк чувствовал, что он на своём месте, востребован и успешен.

– Да, тебе, безусловно, есть чем гордиться, – раздался над ухом голос Дорохова, Раевский болезненно поморщился и отпил кофе из чашки. В этом деле главное не начать отвечать, уже месяц майор не покидал доктора, тот старался держаться стойко.

Тишину в кабинете нарушал лишь тихий шелест работающего кондиционера. Марк откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Хотелось окунуться в прохладу речной воды и заплыть далеко-далеко. Воображение нарисовало приятную картину, где он один посреди реки лежит на спине, отдыхая после длительного заплыва. Глаза прищурены от слепящего солнца, лицо обжигают его лучи. Он думает, что если бы люди жили в воде, то они бы не разговаривали друг с другом, и у них было бы меньше проблем. А то сначала они наломают дров своим несдержанным языком, а после приходят им же решать свои проблемы к психологу. Нет, не смогли бы, нашли бы какой-нибудь способ коммуникации.

– Ты на правильном пути, прямой дорогой в дурку, – одобряюще прозвучал голос Егора. Доктору нестерпимо захотелось поговорить с ним, но вовремя прервали.

Предупредительная Елена Ивановна всегда стучала в дверь, прежде чем её открыть.

– К вам пациентка Самохина Ксения Глебовна, – она с улыбкой освободила проход для посетительницы. – Прошу вас, – и закрыла за ней дверь.

Марк слегка привстал на стуле, поздоровался и сделал знак рукой, приглашая её сесть. Небольшая полнота не портила её женской привлекательности, а скорее добавляла прелести. Она казалась мягкой и на ощупь, и душой, хотя глаза смотрели с вызовом. Скромная, но со вкусом подобранная одежда, закрытая обувь, длинные волосы уложены в строгую причёску, ни грамма косметики на лице, только естественная красота.

– Что привело вас ко мне, Ксения Глебовна?

– Потеря жизненных ориентиров. Я многое перепробовала: и читала, и думала, советовалась. Ничего не помогло. К экстрасенсам и гадалкам я не хожу, осталось только к вам, как к психологу. Мне рекомендовали, одна моя знакомая, вы ей очень помогли, – на последнем слове женщина задохнулась от желания просто зареветь.

– Ксения Глебовна, я непременно вам помогу. Не сдерживайте себя. В этом кабинете можно говорить всё что захочется, а также плакать, смеяться, ругаться и кричать. – Раевский посмотрел на неё добрым, сочувствующим взглядом. – Расскажете мне про свои ориентиры?

– Сразу хочу сказать вам, что мои проблемы ни на йоту не поколебали мою веру в Бога. – Ксения Глебовна, сидевшая до этого на краешке, расслабилась и откинулась на спинку кресла, будто из неё вынули стержень, который держал её в напряжении. Она глубоко и тяжко вздохнула. – Я была ещё совсем молода, а уже уверена, что знаю, как правильно жить. Родители были мне плохим примером, постоянно ругались по пустякам и только и делали, что разводились и сходились. Ребёнком я страдала от этого, когда мама прогоняла папу, я не могла уснуть ночью, мне казалось, будто он мёрзнет на улице, одинокий и несчастный, сердце разрывалось от боли, я плакала, – глаза женщины уже были на мокром месте. – Тогда я твёрдо решила, что вот выйду замуж, и мои дети никогда не узнают, что такое семейный скандал. К вере в Бога я пришла самостоятельно, мама и папа так и остались неверующими. Однажды я очень сильно испугалась, встретившись вот так лицом к лицу в обыденной жизни с нечистой силой. Рассказывать не буду, это долгая история и не имеет отношения к моей проблеме, но это было очень страшно, – она судорожно вздохнула и поёжилась. – Смертельный страх, ледяной холод. Нет, не подумайте, что я сумасшедшая, призраки существуют, я их видела. Они и привели меня в церковь, там я нашла защиту, а самое главное, формулу счастья, так мне тогда казалось. Всё так просто, ангел взял меня под своё крыло. На православных курсах я познакомилась с молодым человеком, и мы полюбили друг друга, как говорится, – на мгновение лицо женщины озарила счастливая улыбка, – с первого взгляда. Мы всё сделали как положено: поженились, повенчались, оба одной и твёрдой веры. Живи, люби, расти детей. Я отдалась с полной самоотдачей своей семье, работать не могла, потому что одни роды сменялись другими, у нас с мужем четверо детей, всё моё время уходило на них, на быт, на мужа. И хотя себе я уделяла мало внимания, двадцать пять лет мой мир был идеальным. Как же я гордилась, что смогла построить настоящую православную семью в лучших традициях. Никогда мои дети не слышали ни одного бранного слова, я гасила все конфликты с мужем на корню, уступала во всём, и мне было не жаль, я знала, ради чего эти небольшие жертвы.

Марк уже с первых слов знал, что она расскажет дальше. Конечно же, у неё проблемы с мужем. Воспользовавшись паузой в её рассказе, он спросил:

– А ваши родители? Они живут вместе или развелись?

– К чему этот вопрос?

– Для полноты картины, Ксения Глебовна.

– Да, вместе, перебесились и успокоились. На что вы намекаете? Я ещё ничего вам не рассказала, – женщина была немного возмущена.

– Простите, я перебил вас.

– Думаете, что уже поняли, к чему всё ведёт? – с нотками разочарования спросила она. – Как в поликлинике, ставите диагноз, не дослушав до конца, не проникнувшись. По-вашему, всё так просто. Если женщина прожила двадцать пять лет с мужем и сидит теперь у психолога, то он её бросил. Видимо, зря я пришла, доверившись отзывам. Прощайте, – она решительно встала со своего места.

– Ксения Глебовна, вы ни в чём не виноваты. Не изводите себя так, – с сочувствием и чуть успокаивающе произнёс Марк.

– А с чего вы взяли, что я считаю себя виноватой? – Она стояла с гордо поднятой головой и сверху вниз вызывающе смотрела на доктора.

– Вам это интересно? Так и мне интересно дослушать вашу историю до конца, – добродушно ответил он на её взгляд.

Женщина помялась и села на край кресла, уставившись в одну точку, прошла минута, за ней другая, Раевский не торопил. Наконец она кинула на него страдальческий взгляд и, спрятав лицо в ладони, заплакала. Плечи женщины сотрясались от рыданий, Марк встал из-за стола, придвинул стул к креслу, чтобы быть ближе, и положил рядом с ней коробку с салфетками.

– Я так устала, – выдохнула она. – Эта ложь, она невыносима. Я говорила со священником на исповеди. Но что он может мне сказать? Я знаю все его советы наизусть. – Ксения Глебовна вскинула на Раевского полные мольбы глаза. – Я стала для него тряпкой и мусорным ведром. Я прощала обиды, не высказывала никаких претензий, уступала во всём, чтобы не вызывать конфликта. Живя, как полагается православной жене, я не то что не стала святой, я впала в самые страшные грехи. Я ненавижу мужа, схожу с ума, упиваясь порочными мечтами о других мужчинах. И он, я знаю, да, просто вижу, питает ко мне те же чувства. Муж старается их скрывать, а я будто в зеркало смотрюсь. Но мы в ловушке, о разводе и речи быть не может. Никто из нас не сделает первым этот шаг. Почва ушла из-под ног. Почему это произошло? Что я сделала не так?

«Грустно, как всегда, грустно», – думал Раевский. Ему было искренне жаль эту женщину, которая всю свою молодость растратила на иллюзию. И она такая не одна. Случай довольно распространённый.

В сотый или тысячный раз Марк убеждался в том, что не следует идти наперекор своей натуре. Изображать из себя не то, что ты есть на самом деле, дело бесполезное и не приводит к удовлетворению. Бедная женщина понапрасну заклала себя на алтарь семейного счастья. Муж перестал видеть в ней личность и потерял интерес. Сколько таких историй он уже слышал за десять лет практики. Ему хотелось крикнуть всем женщинам на планете: «Перестаньте угождать мужчинам! Будьте непосредственны. Унижением себя счастья не добьёшься».

Ничего такого он не скажет пациентке, а постарается сделать всё, чтобы вернуть любовь в эту семью, в их случае это лучший вариант. Но может и не получиться, ведь неизвестно, насколько истощился интерес супругов друг к другу. Порой хватает мелочи, чтобы его вернуть. Ну а уж если реанимация отношений невозможна, тогда он поможет женщине адаптироваться и в этой ситуации, ведь он любит своё дело, а для долгосрочных клиентов у него хорошие скидки.

«Религия запрещает развод, кроме случаев измен и насилия. Есть ли в этом разумное зерно или это пережиток прошлого? – размышлял Раевский в паузу между пациентами. – С одной стороны, вся эта делёжка имущества плохо скажется на их благосостоянии. А найдут ли они новых спутников – тот ещё вопрос. А с другой, жить во лжи уж вовсе не по-христиански, просто не по-человечески или, наоборот, по-человечески».

– Дуришь ты людям головы, Гнида, – опять вмешался в ход его мыслей Дорохов. – Что ты вообще можешь знать о любви? Она жертвует, и он тоже, они оба любят друг друга.

Так и хотелось ответить: «Отвали со своими комментариями», но Марк знал, что это ловушка.

Раздался стук в дверь, и Елена Ивановна пригласила нового посетителя. В кабинет вошёл очень неуверенный в себе мужчина. Увидев Раевского, он ещё больше замкнулся, по лицу читалось желание уйти, но трусость мешала.

– Присаживайтесь, Виктор. Меня зовут Марк, – доктор против обыкновения пожал пациенту руку, уловил его взгляд, брошенный на безымянный палец своей правой руки. Всё ясно. – Не женат и не был, – улыбнулся он и сел напротив. – А вы?

– Нет, – пациент нервно помотал головой и впился взглядом в красивого доктора. Сам он сильно ему проигрывал, оттуда и порыв закрыться, но Марк и не такие стены пробивал.

– Кто вы по профессии, Виктор? – Доктор наклонил голову к плечу и слегка прищурился.

– Сисадмин. А что? – тот насторожился.

– Хорошая профессия.

– Так, – скромно пожал он плечами.

– Как же? Столько возможностей открывает для знакомства с девушками. – Виктору на вид было около тридцати. – Установить винду, вирусы почистить, помочь комп выбрать.

– Толку-то, – огрызнулся молодой человек. – Друзья говорят, что у меня проблема, психологическая, с женщинами я боюсь даже разговаривать, потею и говорю невпопад, всё из рук валится.

– Это друзья так говорят. А вы сами как считаете? Есть у вас проблема?

– Ты, Гнида, последний, к кому он с таким вопросом должен обращаться, – ржал во всю глотку Егор, ни один мускул не дрогнул на лице Марка.

– Конечно есть! – покраснел Виктор. – Мне двадцать девять, а я ещё ни разу не был с женщиной, – выпалил он.

– А тебе, девственник, сорок семь. – Дорохов безудержно хохотал. – Давай, научи мальчонку душегубствовать. Что ты ещё можешь?

– Виктор, – очень серьёзно произнёс доктор, – мы с вами непременно решим вашу проблему. Почему говорю «мы с вами»? Потому что результат зависит от вашей полной откровенности. Вы согласны?

– Да, всё что угодно. Доктор, помогите, – взмолился пациент. – Я устал от насмешек, мне так плохо. В петлю бы залез, да смеяться будут.

– Не волнуйтесь, Виктор, мы справимся. А сейчас сосредоточьтесь и расскажите мне максимально подробно всё, что помните о себе, начиная с раннего детства, ничего не утаивая. Давайте, смелее. – Доктор одобряюще кивнул.

Он бы очень хотел возразить Дорохову, что ничего смешного в этом нет, рассказать, что пережил в детстве, но держался. Отвечать ни в коем случае нельзя!

– У меня хорошая семья, – пожав плечами, будто и сказать ему нечего, начал свой рассказ Виктор. – Это я ущербный какой-то вышел. Говорят же, что в семье не без урода, вот я и такой.

– Хм, интересно. Продолжайте, пожалуйста.

– Я самый младший, есть ещё три сестры. Папа умер от инфаркта, когда мне было всего четыре года. Я поздний ребёнок, к тому времени ему было уже пятьдесят, но всё равно рано для смерти. Это, наверное, и стало моим первым осознанным воспоминанием. Все плакали, а я не понимал почему, но тоже плакал, заодно или испугавшись. Мама подходила ко мне, гладила по голове и говорила: «Несчастный мой ребёнок». Я стоял, выпучив глаза и теребя любимую игрушку, пытаясь понять, что это означает. А после случилось что-то ужасное. Гроб с папиным телом заколотили гвоздями и закопали в землю. И мама всем этим распоряжалась. Это потом я узнал, что такое смерть, а тогда маму очень боялся и плакал ночами под одеялом, мне казалось, что это она так от папы избавилась и сделает это и со мной. Но не подумайте, – осёкся Виктор, – я маму очень люблю, она хорошая, добрая, всегда во всём мне помогает. У нас в квартире часто было шумно. Три сестры и мама постоянно что-то обсуждали, спорили, ругались, не зло, а так, по-женски между собой из-за пустяков. А у сестёр была куча подруг. Так вот, представьте, доктор, я вырос в женском окружении и не могу никак понять, почему мне так неловко с женщинами, раз я так много о них знаю. Ведь всё на моих глазах, все их женские секреты. И месячные, и прокладки, и трусики всякие, платья, косметика, бигуди, разговоры о парнях.

– Вот тут подробнее, пожалуйста, Виктор.

– Что подробнее?

– Конкретно что они говорили, что вы слышали?

– Да что там говорили, им ведь не угодишь. Всё не то. То лицом не вышел, то волосат, то, наоборот, слишком гладкий, женоподобный. Фигуры обсуждали, доходило до интимных подробностей. Кто и как целуется или даже сексуальным опытом делились.

– Какие же отзывы звучали чаще?

– Да им не угодишь, этим бабам. Всё не так и не то. Иногда так противно становилось, что хоть уши затыкай.

– А они не стеснялись вашего присутствия?

– Какое там! Да просто не замечали. Сёстры меня за человека не считали, дразнили, что уши торчком, называли «шибздиком» и, – он помялся, – «стрёмным писюном». Мама меня защищала. – Молодой человек смутился.

– А сейчас у вас какие отношения с сёстрами, Виктор?

– Да никаких особо, – пожал он плечами. – У них теперь семьи, дети, а про меня говорят, что я тот самый урод, без которого ни одна семья не обходится. Они проявляют ко мне интерес, только когда с компом проблема.

– А с их мужьями вы общаетесь?

– Только на семейных торжествах, сдержанно. Я ведь не пью, как они. Наверное, они думают, что я гей, и сторонятся.

– А вы – гей?

– Нет. Чего бы мне тогда к вам приходить? Я чего-то не хочу. Думаете, было бы проще? Я не пробовал. Надо? – Виктор недоверчиво поморщился.

– Нет, конечно. Вы – нормальный мужчина. Мы разберёмся в вашей голове, и всё наладится, – подбодрил его доктор.

– Ты бы в своей голове лучше разобрался, дурень, – вставил Дорохов. – В чужие всё лезешь. Сапожник без сапог.

В этой ситуации Раевскому всё было ясно, поначалу он подумал, что проблема серьёзней, а с этой они справятся без труда.

Сказал бы кто, что у психотерапевта работа непыльная, денежная. Сидишь себе, слушаешь всякие истории, даёшь парочку советов, и банковский счёт растёт, а ты хитро ухмыляешься. Такому говоруну стоило бы хотя бы день посидеть на месте Раевского. Уже к обеду голова бы раскалывалась.

Марк любил итальянскую кухню и обедал обычно в ресторанчике поблизости с офисом вместе с Еленой Ивановной. Беседовали мало, отдыхали под лёгкую музыку и журчание фонтана, неторопливо, со вкусом поглощая пасту.

– А что бы нам не заказать сегодня пиццу? Как вы на это смотрите, Елена Ивановна? – Манеры и облик этой женщины вызывали у доктора платонический эстетический восторг, будто она дама с картины Моне, ни грамма пошлости, стопроцентная утончённость и загадочность.

– Ваш порыв, Марк Борисович, можно понять. Я согласна, – слегка кивнула она головой. – Только умоляю, без колбасы.

– Помилуйте, Елена Ивановна, и в мыслях не было.

– Трахнул бы ты её, Раевский, – очередная реплика Егора была очень груба, захотелось заехать ему по роже, настолько это было оскорбительно для такой женщины. – Да все они одинаковые. Думаешь, она не хочет? Ещё как мечтает, мастурбирует на тебя, – провокация была слишком сильной. Марк на миг сжал челюсти и кулаки, но тут же мило улыбнулся сидящей напротив даме.

Пиццу ели с помощью ножа и вилки.

– Что мне делать, доктор? – Как часто Раевский слышал этот вопрос. Давали ли лицензии право на него отвечать? Порой он ловил себя на тщеславии, старался осечься.

Вот и эта милейшая женщина вопрошает:

– Марк Борисович, ответьте мне, прошу. Ну как мне поступить?

– Вы же не любите его?

– Не люблю, – она заламывала руки. – Но мне тридцать пять!

– Прошу вас, Анастасия, не перекладывайте на меня ответственность. Вы неверно толкуете мою роль в вашей судьбе.

– Вы должны мне внушить, что я буду с ним счастлива! Это ваша обязанность! Я вам за это плачу, в конце концов.

– Нет, Анастасия. Я не могу вам ничем помочь. Простите. Полагаю, наш сеанс завершён.

– Не имеете права! Я завалю вас негативными отзывами.

– Извольте.

– Мне рекомендовали вас как профессионала, а вы халтурщик какой-то. Безобразие! Я не уйду, мне некуда больше идти. – Она разразилась рыданиями.

– Вы сами ответили на свой вопрос, просто не слышите. – Доктор встал с места и подошёл к плачущей на диване женщине. – Анастасия, вытрите слёзы и прилягте на диван. Вот так. Закройте глаза. Поговорите с собой на два лица, будто вы и пациент, и психолог. Да-да, не бойтесь, у вас получится, – ободряюще он слегка коснулся её руки. – Говорите, я буду рядом.

– Ладно, – всхлипнула она и глубоко судорожно вздохнула. – Я попробую. – Закрыв глаза, женщина начала беседу: – Один мужчина сделал мне предложение.

– В каких вы с ним отношениях? – спросила она сама себя, а доктор довольно покачал головой. – У вас был секс?

– Да.

– И? Как он?

– Никак, отвратительно. – Анастасия резко открыла глаза и беспомощно посмотрела на доктора, а он пожал плечами.

– Первый вопрос, который вы задали самой себе, и показал, что для вас самое главное. Вот и решайте, стоит ли связывать свою жизнь с человеком, который… Дальше вы должны закончить сами.

– Я боюсь остаться одна, доктор. – Она села и бросила на него умоляющий взгляд.

– Почему? Почему вы боитесь? Что такого страшного случится, если вы останетесь одна?

– Не знаю, – женщина пожала плечами. – Буду жить, как сейчас.

– Чего же вам не хватает в теперешней жизни?

– Любви, секса.

– И вы получите это, выйдя замуж за этого мужчину?

– Нет.

– У вас ещё остались сомнения?

– Мама и все вокруг говорят, что я старая дева. Это так унизительно.

– Хотите им угодить такой ценой? Не дороговато ли? Я не могу решать за вас, Анастасия, поймите, но вот эти все ярлыки попахивают нафталином.

– Вы же понимаете, как хочется женщине счастья?! – взмолилась она.

– Никто не мешает вам его искать. Расширьте круг общения. Делайте что-нибудь, пока не отыщете то, что нужно. Вы же не покупаете платье, которое на вас плохо сидит, только потому, что оно вам подвернулось, а ноги стаптываете в поисках подходящего, того, в котором вы будете чувствовать себя королевой. Так ведь?

– Верно, – чуть усмехнулась женщина.

– Что мне ещё вам сказать? И этого достаточно.

«Насмешка или великая премудрость? – размышлял доктор. – Пенис и влагалище. Они вынуждены искать друг друга, чтобы обрести счастье. Если не находят, то мечутся, будто им чего-то не хватает. И ведь не всякие подходят, любые, что встретишь по дороге, не подберёшь. Нужна особая, своя марка, как группа крови. Вольёшь не ту, и погибает человек. Насмешка или великая премудрость?»

– А ты, смотрю, философ, – приятель не отставал.

Раевский не любил работать с семейными парами, но многие женщины на этом настаивали, насмотревшись фильмов. Наивно было бы полагать, что муж и жена станут говорить правду. Доктору-то проще, конечно, ему будет достаточно мимики, поз, жестов, чтобы всё понять, но им самим от этого пользы не будет никакой. Если бы они могли откровенно разговаривать друг с другом, то им и психотерапевт не был бы нужен.

Скрывать правду иногда даже полезно. Говорят, что Бог создал женщину из ребра мужчины, чтобы та стала ему другом. Видимо, в какой-то момент что-то пошло не так. Ни одному мужчине не познать женскую натуру, так же как и ни одна женщина не поймёт мужчину. Они настолько разные, что далеки друг от друга, словно южный и северный полюс, и никогда им не стать друзьями. Если кто-то считает иначе, то Раевский порекомендовал бы ему снять розовые очки.

Но это вовсе не означает, что они не могут счастливо жить вместе. Вспомним хотя бы полюса магнита. Мужчина и женщина противоположны друг другу, но это и замечательно, в том и есть премудрость. А проблемы у них оттого, что они не хотят это признавать, и неустанно пытаются судить по себе партнёра или ещё лучше переделывать. Это утопия. Пока пара не поймёт, что нужно спокойно принимать того, кто рядом, и не мерить его по своим меркам, они не будут жить в мире и согласии.

Возьмём грубый пример, как встретились на кухне мясоед и вегетарианец, да чтоб оба были фанатиками. Смогут ли они промолчать на то, что один из них жарит стейк, а другой смешивает зелёный смузи? Каждый начнёт переманивать с пеной у рта в свой лагерь, злиться, что противник стоит на своём. Чем их спор закончится? Раздором, да ещё каким.

Перед взором Раевского сидела супружеская пара, обоим чуть за тридцать, типичный офисный планктон. Красивые, но дёрганые, взгляда удержать не могут, руки так и гуляют – то в телефон, то положить телефон, то на часы, то опять в телефон.

– Прошу вас, господа, отложить ваши телефоны и взяться за руки. Чуть ближе сядьте друг к другу, чтобы ваши плечи соприкасались. Пожалуйста, – улыбаясь, попросил их доктор. – Дмитрий, захотите обнять жену, не стесняйтесь. – Супруги покосились друг на друга, выполнили указания, но с таким видом, будто школьники.

До этого он специально попросил их подождать минуту и вышел, чтобы они сели, как им удобно. И конечно же, расстояния между ними хватило бы ещё на одного человека. Вопрос, есть ли он, третий? Вот как об этом спросить, если они пришли на сеанс вдвоём и хотят сохранить семью?

– Кто начнёт?

Они переглянулись, и мужчина скривил лицо, его уж точно силой сюда притащили. Жена ответила недовольной миной.

– Нет-нет, руки нельзя разнимать. – Марк предупредил их порыв.

– Мы на грани, доктор, – начала женщина. – Каждый день ругаемся, нет сил. Всё перепробовали, но у нас был уговор, что разводимся только после посещения семейного психолога.

– Так вы пришли за разрешением на развод? Даю, разводитесь, – уверенно ответил доктор.

– Это как это? А терапия? – возмутилась жена, а муж развеселился.

– Целуйтесь, – приказал Марк.

– Как? Прямо здесь? Что за методы?!

– Ольга, я ничего такого уж особенного не попросил. Это проблема для вас? Лёгкий поцелуй, можете без языка. – Дмитрий боролся с желанием заржать. – Потом обязательно поговорим, не волнуйтесь, Ольга. Давайте.

– Вы на приёме у доктора, делайте, что сказал, – грубо рявкнул на них Марк.

Женщина дёрнулась и выпучила глаза от звука его голоса и медленно повернула лицо к мужу, а тот то ли всерьёз, то ли по приколу набросился на неё и впился самым что ни на есть развратным поцелуем, которому она пыталась сопротивляться, но уступила. Раевский критически наблюдал за тем, как они увлеклись, постукивая мягким кончиком карандаша с ластиком по столу.

– Дмитрий, – начал задавать вопросы доктор, когда они оторвались друг от друга. Ольга была смущена и салфеткой поправляла размазанную губную помаду, тогда как муж просто стёр её пальцем. – У вас на работе много женщин? – Его жена снова выпучила глаза.

– Достаточно, – пожал мужчина плечами, – не считал.

– Вам нравится кто-нибудь из них?

– Да, есть симпатичные. Что? – Он отшатнулся от гневного взгляда жены.

– Вам бы хотелось изменить жене?

– Бывают фантазии, но не собирался.

– Благодарю, вы очень откровенны, Дмитрий. А вы, Ольга, какую музыку слушаете?

– Интересно! – возмутилась она. – Его об изменах спрашиваете, а меня о музыке. Я, типа, не настолько сексуальная, чтобы изменять?

Доктор окинул её нескромным оценивающим взглядом.

– Дима, да он нахал, вообще, ты что, не видишь? Он издевается над нами? Я лишу вас лицензии! – Она хотела встать с места, но муж удержал её.

– Ольга, простите, не хотел вас обидеть. Вы прекрасны и вполне можете изменять мужу, хотя для этого внешность не особо важна, главное, чтобы подвернулась возможность. А их, к сожалению, выпадает мало. И не в вас дело. Так сложен этот мир. – Доктор вздохнул и задумчиво посмотрел на женщину. – Все мечутся в поиске, не находят, злятся, рыдают, а часики тикают. А неумолимое время проходит, и всё впустую. Что думаете, Ольга?

– О чём именно?

– Об утекающем времени, о возможностях? Чего вы больше всего боитесь?

– Не понимаю. – Она растерянно посмотрела на мужа, ища поддержки, а Раевский улыбнулся.

– Ольга, посмотрите на меня. – Доктор подался вперёд и впился взглядом в её лицо. – Чего вы боитесь? Расскажите.

– Нет, ничего. – Женщина замотала головой, а мужу больше не хотелось смеяться.

– У вас нет страхов? Вообще? Ни одного? Ну, тараканов-то боитесь, Ольга?

– Нет. Я устала, я хочу домой. Дима, пойдём. – Она подалась к мужу, он обнял её за плечи и понимающе улыбнулся доктору.

– Жду вас снова, – кивнул головой Раевский.

Супруги разные, как и полагается мужчине и женщине, и они нужны друг другу, но не для того, чтобы изливать яд, а для поцелуев, которыми можно увлечься, и объятий, в которых можно найти защиту от этого дикого мира.

Дополнять друг друга, а не соперничать. Отношения мужчины и женщины стали походить на войну. Кто победит? Тот, кто мудрее или сильнее? Никто. Пока они воюют, их ждёт неизбежное поражение. Иногда пары так смешно сплачиваются лишь против кого-то третьего. А ведь должны быть друзьями по умолчанию. Но нет, в ход идут все средства: боевой раскрас, доспехи, кони, копья, стрелы, будто речь идёт не о семейной жизни двух любящих людей, а о сражении крестоносцев с сарацинами.

Тема неисчерпаема.

– Ну почему я всегда должна делать первый шаг к примирению? Неужели так трудно сказать «прости»? – рыдала навзрыд последняя на сегодня пациентка.

– София, в вашем муже слишком много гордости. Вы такого выбрали. Либо уходите от него, либо живите по этим правилам и жертвуйте, он не изменится. Примите это и успокойтесь. Гордость – его уязвимое место, поверьте, она причиняет ему боль.

Мужчина и женщина никогда не поймут друг друга.

Рабочий день закончился, Елена Ивановна, пожелав хорошего вечера Раевскому, с мечтательной улыбкой покинула рабочее место. Он знал всё, чем жила женщина, она хотела об этом говорить и держалась за доктора как за спасательный круг. Елена Ивановна была слишком утончённой для этого грубого мира. Марк часто размышлял о том, насколько будет она травмирована, когда узнает, кто он на самом деле. А однажды это произойдёт.

«Ничего, – успокаивал он сам себя. – Переживёт, выберется».

– Ну, или выпьет яду от разочарования, – вставил свои никому не нужные соображения Дорохов.

Не отвечать!

Всё ещё сидя в рабочем кресле и переваривая услышанное за день, Марк знал, чем закончится для него этот насыщенный день. Под «Риголетто» он будет готовить себе лёгкий ужин из овощного салата и стейка форели. Затем прочитает парочку глав из Уилки Коллинза и пробежит несколько километров на беговой дорожке.

Трупы в подвальном склепе никогда не нарушали его покой. А вот Егор, тело которого он не стал оставлять себе, сильно портил жизнь Марка. Пока ещё доктор владел мимикой и мускульной реакцией, которые каждый раз порывались скривить лицо в гримасе невыносимой боли, закрыть уши ладонями, зажаться в угол и орать во всё горло. Но так себя ведут лишь его бывшие пациенты-шизофреники. Остался только один вопрос. Насколько хватит его силы воли. Один лишь срыв – и всё кончено.

Марк долго стоял с закрытыми глазами под прохладными струями воды, больше получаса, ожидая, что они охладят его горящую голову. Дорохов не давал ему снимать сексуальное напряжение так, как он привык. Это должно было плохо закончиться.

Ливень разошёлся не на шутку. Раевский стряхивал зонтик под навесом, как сердце его бешено забилось. Он и не понял отчего. Вошёл внутрь, рассеянно поздоровался с Еленой Ивановной, не в силах оторвать взгляда от стеклянной двери. Ах вот оно что! Женский силуэт за столиком у окна в кофейне напротив.

– С вашего зонта течёт. Дайте же мне. – Елена Ивановна почти силой выдернула его из рук доктора. – Да что с вами такое? Что-то случилось? А, Марк Борисович?

– Нет, всё хорошо, – чуть слышно ответил он. Это как увидеть смерть с косой. – Сделайте мне кофе, пожалуйста, замёрз, – поёжился он.

– Вы, верно, промокли. Кондиционеры выключены. В комнате тепло.

– Не волнуйтесь, всё в порядке. – Раевский нашёл в себе силы оторваться от двери и повернуться к помощнице с улыбкой. – Что у нас по приёму?

– Как обычно, полный день. Новенький один, карточки остальных у вас на столе в порядке очереди. Первый через полчаса. Я сделаю кофе. Хотите круассан? Вы бледны. – Лицо Елены Ивановны выражало тревогу.

– Нет, спасибо, только кофе.

Марк уселся в кресло, но даже не взглянул на карточки.

«Вот и настал час мести. Марта», – с восхищением этой женщиной и содроганием подумал он.

– Не смей её трогать, Гнида! Только попробуй – и на следующий день сам сбросишься с моста, – голос Егора звучал угрожающе.

Это всего лишь голос, и не факт, что слова принадлежали Дорохову. Марк отлично понимал механизм своего психического заболевания. Но если бы это и был сам майор, то беспокоиться ему было бы не о чем. Раевский ни разу в жизни не тронул и пальцем ни одну женщину, не сказал ни единого грубого слова. Хотя нет, один раз было. Елена Ивановна поставила чашку, источавшую аромат, на стол, а он унёсся в воспоминания о том случае, произошедшем пять лет назад.

– Девушка очень настаивает, звонит не первый раз, – мелодично пропел в трубке голос его бессменной помощницы. За эту женщину доктор не один раз благодарил судьбу. – Я переведу на вас?

– Она не представилась?

– Нет, сказала, что только вам скажет.

– Хорошо, давайте. – Он насторожился от такой таинственности, но решил, что это очередная истеричка.

– Добрый день, Марк Борисович, – бодро и звонко обратилась девушка к Раевскому. – Я не представилась вашей секретарше, потому что знаю, что вы не захотели бы говорить со мной. Прошу, дослушайте меня до конца, не кладите трубку, я не могу к вам подойти, звоню из другого города.

– Хорошо, я слушаю вас. Чего вы хотели?

– Меня зовут Лера, я работаю в хосписе сиделкой у вашей мамы. Да, я понимаю, – поспешно затараторила она, – у вас сейчас возникло желание бросить трубку. Но, прошу, не надо, дослушайте. Пожалуйста.

– Я слушаю, слушаю, – нетерпеливо ответил он.

– Знаю, что у вас с мамой непростые отношения. Она не хочет раскрывать причины, я и не настаиваю, раз это болезненно и глубоко личное. Алевтина Борисовна умирает от рака желудка. Она часто повторяет ваше имя. Знаете, я много видела умирающих людей. Перед смертью они хотят примириться с теми, с кем были в ссоре.

– Я никогда не был с матерью в ссоре. Пустой разговор. Спасибо за вашу доброту к ней, Лера, но я не приеду, если вы этого хотели. – Раевский без сожаления и сомнений положил трубку.

Девушка на этом не успокоилась. Марк трубку не брал, тогда она выложила всё Елене Ивановне, а та несколько дней укоризненно на него косилась.

– Простите, что вмешиваюсь, – не выдержала она.

– Нет-нет, Елена Ивановна, даже не начинайте. Только не вы! – Раевский делал предупредительный жест рукой. – Не поддавайтесь, прошу. Не говорите с этой девушкой, она не понимает, что поступает во зло.

– Что может быть плохого в том, чтобы встретиться с умирающей матерью? – не укладывалось в голове этой чистой женщины.

Марк усмехнулся, он бы мог многое ответить на этот вопрос. Елена Ивановна идеализировала его, он не захотел причинять ей боль.

– Ладно, от меня не убудет.

«Старая стерва не может спокойно сдохнуть, пока не унизит меня напоследок. Только ради вас, Елена Ивановна, я готов претерпеть унижение».

Пожертвовав своим выходным, на который у него были планы посетить оперу, Раевский сел в автомобиль и двинулся в город, где прошло его такое непростое детство. А ведь он мог бы стать обычным человеком, не будь его мать такой злопамятной и бессердечной. У него не было иллюзий насчет её благих намерений, Марк утратил последние капли наивности на своей работе. Он знал, что мать будет оскорблять его, она по этому делу так соскучилась.

«Поставим жирную точку», – доктор зло сдвинул брови.

– Я так рада, что вы всё-таки приехали, Марк Борисович. Это очень благородный поступок, – прыгала вокруг него Лера, скромная и вся такая правильная, худенькая девушка. – Алевтина Борисовна не знает, я ей не сказала. Она совсем слаба, может от волнения даже умереть. Но эта встреча вам необходима.

Пока ехал, ему было всё равно, а переступив порог хосписа и поняв, что увидит мать, с которой не встречался больше двадцати лет, Раевский разволновался. Он очень старался это скрыть от девушки, особенно чувство страха, которое накрыло его с головой у двери палаты.

– Войдёте через минуту, я посмотрю, как она, – прошептала ему Лера и просочилась в чуть приоткрытую дверь.

Минута. Целая вечность для скованного ужасом маленького мальчика, прячущегося под кроватью от разъярённой матери. Минута – это же целых шестьдесят секунд. Он принялся считать. А досчитав, резко дёрнул на себя дверь и уверенной походкой доктора вошёл в палату.

– А-а! – громко закричала худенькая старая женщина, лежащая на кровати у окна. – Зародыш явился! Отродье! Гнида! Что?! Порадоваться приехал, что твоя мать подыхает? Отродье проклятое! Это ты мне жизнь сломал! А-а! – Она задыхалась, пытаясь прокричать во всё горло как можно больше бранных слов, будто они накопились у неё за все эти годы и требовали выхода. – Заро…

Женщина выгнулась и обмякла без сознания. Умерла или только в обмороке – Марку это было безразлично. Лера застыла в испуге, прижавшись к подоконнику. Раевский подошёл ближе к кровати. Плюнул матери в лицо и, зло сверкнув глазами, рявкнул на девушку:

– Меньше лезь не в своё дело, дура!

На этом доктор покинул палату и всю дорогу домой думал, был ли у него шанс избежать этой грубой сцены.

«Если бы эта дура не донимала каждый день Елену Ивановну, ни за что бы не поехал». – Он успокоился тем, что сделал это только ради своей помощницы.

Из деликатности она не расспрашивала, как прошла встреча, без сомнения нарисовав в воображении умилительную картинку.

Но пора вернуться к Марте. Итак, она пришла за его жизнью. В этом вопросе Раевского больше всего интересовали свои ощущения. Чувства хлынули потоком, в котором невозможно было разобраться, а тут ещё чужие проблемы.

– Марк Борисович, пациентка Кузнецова, – прервала ход его мыслей Елена Ивановна. Надо было срочно приходить в себя и помогать людям.

Марта выслеживала его несколько дней кряду, доктор уже начал привыкать, не понимая, какую игру она ведёт. Вроде всё просто – кровная месть, жизнь за жизнь. Но почему она медлит? Не знает, с какой стороны подступиться? Опыта не хватает.

«Наивная девочка, она думает, что я её не вижу. – Он заезжал в ворота своего дома, а женщина пряталась в кустах. – Думает обмануть меня, когда сам Дорохов не смог». – Марк улыбался, она его умиляла.

Раевский боялся в жизни только двоих человек: мать и Егора, и то потому, что этот страх закрепился в юности. Ни того ни другого не было в живых. Марта таких чувств у него не вызывала. То впечатление, что вывело его из равновесия в тот дождливый день, развеялось вместе с тучами. Марк спокойно ждал продолжения или конца, как получится, своей пьесы.

Тот бесконечно длинный июльский день никак не желал заканчиваться, а у Раевского с утра болела голова и пациенты шли один тяжелее другого. Почему было не выпить таблетку? Это что-то мазохистское, ему хотелось боли, она походила на саундтрек, оттеняла события. Но тащить её домой было глупо.

– Елена Ивановна, не найдётся ли у вас лекарства от головной боли?

– Разумеется, Марк Борисович. Но сначала нужно измерить давление, чтобы исключить его из причин недомогания. – Она была дотошна в этих вопросах и через пару секунд уже стояла в дверях с тонометром в руках.

– Давление в норме, – констатировала Елена Ивановна, – эта таблетка вам поможет. – Она протянула доктору блистер и стакан воды.

– Спасибо, вы так любезны. – Он одарил её благодарной улыбкой, никто так не заботился о нём, как она. Стоило Марку подхватить насморк, как Елена Ивановна мчалась на помощь, хотя он и сам врач в некотором роде, мог бы разобраться.

– Нет, вы упустите важное. Я знаю, как мужчины легкомысленны в вопросах своего лечения, – твёрдо заявляла женщина, угрожая ему градусником.

Прошло полчаса, и боль отпустила. Приём на сегодня был закончен, но покидать кабинет Марку почему-то не хотелось.

«Я понял, в чём был смысл, – размышлял он, крутясь вокруг своей оси в кресле и глядя на люстру. – Сейчас я чувствую удовольствие оттого, что голова, которая мучила меня целый день, не болит. Фокус. Так мало надо для счастья, и так просто получить его глоток. Возможно, люди мучают друг друга по той же причине».

Раевский развеселился, выпрыгнул из кресла и засобирался домой. Не мешало бы сегодня откупорить бутылочку того французского вина, что он привёз три года назад из путешествия. А то, может, и случая больше не представится.

Въезжая в ворота своего дома, Марк почувствовал тревогу и никак не мог понять, что её вызвало. Он долго сидел в машине, прежде чем покинуть её, размышляя.

«Да, точно!» – осенило Раевского, он сегодня ни разу не засёк свою преследовательницу.

«Сигнализации в доме нет, значит, она уже внутри. Похоже, вина так и не попробую». – Доктор улыбнулся в предвкушении чего-то занимательного, оно приятно щекотало его нервы.

Марк не спеша вышел из машины, достал покупки из багажника, а по дороге домой в предвкушении приятного ужина он закупился всем необходимым, и переступил порог своего дома. Секунду помедлил, прислушиваясь к тишине, а затем направился на кухню.

Выкладывая продукты из пакета на столешницу, мужчина почувствовал эти тончайшие вибрации воздуха самой кожей и напрягся, ожидая удара в спину. Приятные ощущения разливались в груди Раевского, совсем не под стать ситуации. Он и сам удивлялся особенностям своей натуры.

«Удар по голове? Как банально», – успел подумать он, прежде чем потерять сознание.

«Опять головная боль», – эта досадная мысль была первой, он скривился, застонал и попытался разлепить веки. От приятных предчувствий не осталось и следа.

Мутная картинка постепенно прояснялась, это гостиная. Поиграв мышцами, Марк почувствовал, что привязан к стулу, к обычному стулу из кухонного гарнитура. Напротив стояла белокурая подруга Егора.

– Не смей её трогать, Гнида! – угрожающе прозвучал в голове голос Дорохова, и он впервые ответил ему:

– Отвали!

– Это ты мне? – спросила женщина.

– Нет, почудилось. Рад видеть тебя, Марта. Только пока ещё не чётко. Скоро должно пройти. – Лёгкая тошнота подступила к горлу Раевского, всё-таки удар был неслабым, это она от испуга.

– Долго же ты приходишь в себя, мне уже наскучило. Давай рассказывай, где твой тайник, в котором ты пытаешь людей, – строго и по существу начала она диалог. Марк заметил в руках мстительницы пистолет и усмехнулся.

– И зачем это мне? – удивился он.

– Мне нужны доказательства.

– Тебе нужны, ты и ищи, – пожал он плечами.

– Хочешь, чтобы я тебя пытала?

– А ты сможешь? – посмеялся доктор.

– Смогу.

– Ну, посмотрим. Ты меня разочаровываешь, Марта. Могла бы и получше подготовиться. Хватило ума только на разбитое окно и пистолет? Или и этого для тебя уже много? Давай заканчивать этот спектакль. Убивай и уходи. – Марк болезненно прищурился, приподняв голову и поймав глазами свет от лампы.

– Я не могу тебя просто убить, мне нужны доказательства. Говори! Слышишь?! – Женщина подошла ближе, кипя от гнева. – Думаешь, кишка тонка?

– Хорошо, Дорохова убил я. Этого достаточно, чтобы совесть твоя была чиста?

– Это я и так знаю. Мне нужно найти твой сраный подвал, где ты держишь людей. Он должен быть где-то здесь.

– Однажды, когда я был в отъезде, Дорохов всё тут перешарил раз десять, но не нашёл. Ты думаешь, что ты умнее его? Марта, не будь такой наивной, ты стоишь передо мной и размахиваешь пистолетом только потому, что я тебе это позволил.

– Почему же Егору не позволил, раз тебе так наплевать на твою никчёмную жизнь? – зло спросила она.

– Дорохов не убийца, как некоторые. – Марк усмехнулся. – Он был честным опером и собирался сдать меня правосудию. Чуешь, в чём разница?

– Что ж, напросился. – Марта решительно повернула в сторону кухни, видимо, в поисках орудия пыток.

Раевский слышал, как она гремела там ящиками, ножами, это было комично, но не сказать, что не страшно. Боли он, конечно же, боялся, но ему было ради чего устоять. Женщина вернулась с целым пыточным арсеналом.

– Послушай, Марта, – в этот раз Марк был серьёзен. – Я вижу, что ты настроена решительно, и я это уважаю. Я понимаю, что пытать человека тебе сложно, ты же не извращенка какая-нибудь, а просто женщина, жаждущая мести. Есть одна очень веская причина, почему я должен устоять. Одна моя знакомая, она чистейшее создание, и для неё правда обо мне станет страшным ударом, которого она может не выдержать.

– Ты любишь её?

– Нет, она любит меня. Но это не такая любовь, как у вас, у простых смертных, а высокая, платоническая, она совершенно равнодушна к сексу и этим прекрасна.

– Твоя секретарша?

– Да, Елена Ивановна. Прошу тебя, Марта, просто застрели меня и уходи.

– Нет, Раевский. Ты меня совсем не знаешь. – Она безо всяких сомнений рванула рубашку, чиркнула кухонной зажигалкой и поднесла её к его плечу.

Марк стиснул зубы и зажмурился от жгучей боли, воздух наполнил противный запах палёной кожи.

– Ну как? Ты ещё во мне сомневаешься? – спокойно спросила Марта, отойдя на шаг.

Лицо мужчины покрылось испариной.

– Продолжим? Или ты будешь умничкой? Мне вот понравилась чеснокодавилка. Я, конечно, неопытна в вопросах пыток, но мне кажется, ей хорошо дробить пальцы. Когда мне надоест тебя палить, я попробую. Раевский, мне нечего терять. Ты думаешь, что ты труп, так и я тоже. Сейчас я хочу только одного: чтобы мир узнал о тебе правду. И все эти слезливые истории о чистоте невинных дев засунь себе в задницу. – Марта поднесла пламя к его щеке и без тени сомнения прижгла.

– Чёрт! Сука, твоя взяла! – Второй раз в жизни Марк грязно выругался на женщину.

– Вот и хорошо. Ты правильно сказал, что Дорохов до такого бы не опустился. Я – твоё творение, не забывай об этом и благодари самого себя. Довольно прелюдий! Говори, как попасть в подвал?! – рявкнула на него она.

Раевскому больше не хотелось усмехаться над Мартой.

– Возьми в гараже крестовую отвёртку номер три, – сухо сказал он.

– Уверен? – Женщина посмотрела на него недоверчиво.

– Да, – кивнул Марк. – На пантенол, конечно, могу не рассчитывать? – Боль от ожогов была невыносимой.

– Тебе уже не нужно, – она направилась в гараж, бросив на него безжалостный взгляд.

«Точно как мать, – подумал Раевский, и от этого его охватило полное равнодушие ко всему происходящему. – Постыдное рождение, позорный финал. Вот и вся твоя жизненная история, Зародыш».

– Ну, вот отвёртка. Что дальше? – вернулась Марта.

– Сними картину, что висит над камином. – Она выполнила. – С помощью отвёртки поверни три раза шуруп по часовой стрелке.

Чтобы сделать это, женщине пришлось сходить за вторым стулом и встать на него. При близком рассмотрении, только если знать, что это не просто вешалка для картины, можно было разглядеть сложное устройство, замаскированное под дюбель с саморезом. Марта вставила отвёртку в пазы и повернула, как сказал Раевский, раздался щелчок. Она осмотрелась, но не заметила никаких изменений.

– Слезай оттуда и подойди к книжному шкафу, – направлял её хозяин тайника. – Надави на середину боковины между первой и второй полкой снизу. – Она сделала, и шкаф чуть оторвался от стены. – Потяни, не бойся. Чего застыла?

Марта отодвинула шкаф и увидела металлическую дверь с кодовым замком.

– И? – обернулась она на Раевского. – Код говори.

Марк медлил, задумчиво глядя на женщину.

– Два, один, ноль, восемь, шесть, пять, – медленно сквозь зубы процедил он.

– Видимо, эти цифры для тебя что-то значат, – сочувствие скользнуло в голосе Марты, – но мне пофиг.

Она набрала код, и замок открылся. Женщина заглянула внутрь, перед ней предстала освещённая лестница, ведущая вниз. Она подошла к Раевскому, чтобы отвязать его от стула. Руки мужчины остались скованными за спиной, она соединила его ноги верёвкой так, чтобы он мог идти, но не сопротивляться.

– Вставай, – ткнула Марта Раевского в спину дулом пистолета, – пошли на экскурсию. Ты же мне всё покажешь?

– Хм…

Он ничего не ответил и направился в свой тайный подвал. Женщина шла за ним.

Идти пришлось недолго, как только лестница закончилась, по левую руку от них предстала замаскированная под стену дверь, которую можно было обнаружить только по ручке.

– Потяни вправо. – Марк развернулся к Марте лицом.

Трепет и суеверный страх охватили женщину, она боялась увидеть то, что было за дверью. Раевский понимал её волнение и не торопил, уж ему-то спешить было некуда. Вот она глубоко вздохнула и дёрнула за ручку. Стена расступилась, и открылся вход в ту самую пыточную камеру.

– Заходи, – мотнула женщина головой, а Марк подумал, что стоило ей лишь немного ошибиться и зайти первой, как у него появилась бы возможность всё изменить. Он бы просто захлопнул дверь, которую изнутри открыть невозможно. И сейчас его мучил этот вопрос. Стал бы он так поступать или нет? Ах, как было бы любопытно проверить. Вот ведь, он так и не познал самого себя до конца.

– Чего застыл? – Марта грубо толкнула его внутрь. – Двигай подальше от двери, – всё-таки она была не глупа.

– Вот оно как, – слёзы потекли по лицу женщины, она водила взглядом по бетонному квадрату, трогала кончиками пальцев железное кресло.

– А ну, садись, – откуда только взялась у неё та сила, с которой Марта схватила за ворот порванной рубашки Марка и кинула его на стул, а после, не дав опомниться, упёрлась каблуком босоножки ему в пах так, что у мужчины перехватило дыхание. Спрятав пистолет за пояс джинсов на спине, она туго завязала ремни на его груди, затем, отпустив его яйца, принялась за ноги, и в конце, развязав руки, приковала их так, как полагалось на пыточном стуле.

Сделав это, Марта отшатнулась и почти без сил осела у стены. Женщину душили рыдания. Марк не мог сдержаться и плакал вместе с ней.

– Зачем?! Зачем?! – кричала она ему, задыхаясь от слёз. – Ты не понимаешь?! Усмехаешься!

Марта с трудом поднялась, тяжело дыша, подошла к Марку и, схватив за волосы, запрокинула его голову.

– Это не шутки, Раевский! – она отчитывала его, будто школьная учительница. – Это больно! Это смерть! Ты убийца! Ты понимаешь?! Зачем?! Что тебе в этом?! Удовольствие?!

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызнулся он.

– Никто, слышишь, никто не имеет права убивать, тем более так, – спокойно сказала она, опустила руку и отстранилась.

– А как же ты, Марта? Ты сама-то?

– И я не имею права. Закончу с тобой и застрелюсь. Я каждый день думаю о последних часах Егора. – Снова слёзы полились из глаз женщины. – Мне трудно даже представить, как он страдал. Вместе с ним ты убил и меня, я чувствую его боль постоянно, с этим жить нельзя. Но тебе?! Тебе же безразличны муки жертв, страдания их матерей, жён, детей! Ты чудовище без сердца! Ну всё, хватит. – Марта достала из-за пояса пистолет, и Марк с облегчением вздохнул. Но вышло, что рано он обрадовался, она прострелила ему коленную чашечку.

Раевский заорал от боли.

– Подумай тут обо всём. – Женщина направилась к выходу.

– Нет, Марта, нет, умоляю тебя! Ты же так не можешь поступить! – Его крик ударился о захлопывающуюся дверь. Она не обернулась.

Марта поднялась по лестнице, тайный подвал закрывать не стала. Достаточно ли наличия пыточной комнаты для доказательства виновности Марка? Наверняка там, в подвале, есть ещё что-то, пусть разбирается полиция.

«Ты же знаешь, Егор, я не убийца», – подумала она и достала из кармана телефон.

– Юрий Аркадьевич, это Марта Котова. Я в доме Раевского, вам нужно приехать и не одному, а с вашими криминалистами. Он маньяк, вы это увидите, это он убил Дорохова, – произнесла она уверенным голосом.

– Ждите меня там, никуда не уходите, Марта, вам ничего не грозит. Не исчезайте, прошу вас.

– Да, я жду. – Она устало опустилась на диван.

Прошло не меньше получаса, немудрено, Раевский жил на окраине, Марта успела задремать. Звонок в домофон разбудил её. Посмотрев на экран, женщина сильно удивилась, Полянский был один, без машины и в спортивной одежде с накинутым капюшоном. Откуда же она его сорвала? С пробежки в лесу?

– А где все? Криминалисты? – спросила она.

– Я должен сначала посмотреть, о чём речь. Вы же не объяснили толком, что произошло. Я, видите, из спортзала метнулся. Давайте посмотрим, что тут у вас. Где Раевский? Вы его убили? – Капитан нервно оглядывался.

– Идёмте покажу. – Марта повела его в тайный подвал.

Они спустились по лестнице и остановились у двери.

– Потянув за ручку вправо, можно попасть в пыточную комнату, где Раевский держал своих жертв точно так же, как вы рассказывали мне об убийстве Егора. Глухая бетонная камера с металлическим стулом и ремнями. И сейчас там есть человек. Нет, – она осеклась, – не человек, чудовище, которое всем этим занималось.

– Раевский?

– Да, я привязала его. Сначала хотела, чтобы он сдох, но он сам подсказал мне лучшую месть. Егор не хотел бы его смерти, а желал бы правосудия. Он ваш. Пожалуйста, позвольте мне уйти. Я просто исчезну.

– Зачем? Убийство мужа вы совершили в состоянии аффекта, ваш адвокат это докажет без труда. Раевского вы не убили, а содействовали следствию. Вам дадут исправительные работы или условно. Марта Львовна, вам не обязательно исчезать.

– Мне нужно, пожалуйста, Юрий Аркадьевич, я вас прошу. – Женщина смотрела на него умоляюще.

– Хорошо, идите, – кивнул он головой.

– Спасибо вам. – Она не ожидала, что он согласится.

Марта благодарно улыбнулась Полянскому и повернулась, чтобы подняться по лестнице наверх, но что-то ей помешало. Что это? Горло сдавило. На ощупь завязка, как у спортивной кофты. Нечем дышать. Она хватала воздух ртом, но не могла вдохнуть, дыхательные пути были пережаты. Марта не могла сопротивляться, парализованная леденящим ужасом.

«Несколько секунд умирать страшно, а он умирал два дня», – даже в последний миг своей жизни она думала о Дорохове, слеза скатилась по щеке.

Лишь на мгновение Марта погрузилась во тьму. И вдруг отпустило, она снова могла дышать, и это дыхание было таким лёгким, что его даже не было слышно, а тело наполнилось необыкновенной воздушностью.

– Я ждал тебя, Марта. – Радость вспыхнула в её сердце, она повернула голову в сторону голоса и увидела любимого.

Егор стоял в шаге от неё, такой живой и родной, она кинулась в его объятия.

– Как же это? – в голове не укладывалось. – Ты и я. Как?

– Ты умерла, Марта. Посмотри, – не выпуская её из своих объятий, он повернулся в сторону мёртвого тела женщины, лежащего у ступенек.

– Ах! – Она прикрыла рот ладонью. – Полянский? За что? – Капитан наматывал шнур от куртки на кулак и смотрел в её мёртвое лицо. – Уведи меня отсюда, скорее. – Марта уткнулась в грудь Егора.

– Всё хорошо, девочка моя. Идём.

Влюблённые покинули этот жестокий мир навсегда.

Юрий медлил, ещё раз проверил и убедился, что женщина мертва, и только после этого дёрнул за ручку двери. Всё выглядело именно так, как он себе представлял. На стуле сидел со страдальческим лицом Раевский, он не повернул голову на вошедшего человека.

Полянский приблизился и встал напротив. Ожоги на плече и лице, левая штанина в крови.

– Я помню вас, Григорий. Так уж вышло, что я никогда не забываю пациентов. Или вы не Григорий? – скривившись в злой усмешке, Марк посмотрел на Юрия. – Договорим о вашем деле? Вы же хотели. Теперь можете не стесняться и рассказать правду. Вы убили своих друзей? Поделитесь, вам станет легче, а мне время скоротать.

– Не я, Дровосек, он тогда был у меня на крючке.

– Почему Дровосек?

– Мудила такой, – усмехнулся Полянский, – любил топором махать. Но я ему запретил, чтобы на него не подумали. Охотничьим ножом прирезал. А я его. Так вышло, что и я убийца. Марту задушил только что.

– Марту? Жаль, она мне нравилась. Это она вас вызвала? – он расстроился.

– Да. Но вы же понимаете, Марк Борисович, что я не могу вас отвязать.

– Конечно, – кивнул Раевский. – Никаких обид, претензий. Я всё понимаю. Это даже лучше, что именно вы и не можете. Мне в тюрьму никак нельзя. Смерть меня вполне устраивает. Знаете, Григорий, она давно мне была предназначена, ещё в утробе, но так вот глупо вышло, что я задержался.

– Могу только одно для вас сделать – пристрелить из пистолета Марты.

– Нет-нет, Григорий, не надо. Мне недолго умирать, я хочу это прочувствовать. Марта права. Я должен умереть так. Загляните через пару дней или закройте тайный подвал, и никто не найдёт.

– Хорошо. Как пожелаете. Скажите, Марк Борисович, такие, как мы, всегда плохо заканчивают?

– Мой отец был маньяком, его так и не поймали. Когда у меня была возможность, я пытался это выяснить. Мне очень хотелось посмотреть на него. Но нет, его так и не нашли. Возможно, он закончил жизнь обычным пенсионером, резался в шашки в городском парке, попивал пивко и рассуждал о политике с такими же, как он, старичками. По крайней мере, мне хотелось, чтобы было так.

– Мне пора, Марк Борисович. Не передумали?

– Нет, идите, – решительно отрезал Раевский.

Полянский вышел, захлопнув за собой дверь. Поднял на руки тело Марты и зашагал по лестнице наверх. Аккуратно, будто живую, он положил её на ковёр и захлопнул тайную дверь, задвинул шкаф и повесил картину, что стояла у камина, решив, что она тоже играет свою роль. Протёр места, где могли остаться его отпечатки, хотя он предусмотрительно спустил рукава куртки и брался за ручки через ткань.

«Да, это хорошо. Марта пришла с пистолетом убивать Раевского. Он её задушил, испугался, бросил всё и скрылся», – довольный собой заключил Полянский, не забыв удалить запись со своим участием с видеодомофона и забрать телефон женщины.

Дело было сделано, уходить пришлось через задний двор, нашлось и разбитое Мартой окно. Всё сходилось в единую картину.

На следующий день Юрий явился на работу в хорошем настроении. А после обеда начальник попросил его зайти в свой кабинет.

– Так, Полянский, на юго-западе в доме некого психотерапевта нашли тело твоей беглянки Котовой. Поезжай, к делу подключайся, там ещё всего до фига откопали. Ниточки к смерти майора Дорохова ведут. Можешь идти, – командным голосом отчеканил подполковник.

«Так быстро? Ниточки к смерти Дорохова?» – Кровь отхлынула от лица, Юрий едва устоял на ногах.

– Ну, чё застыл? Иди!

Он вылетел за дверь, прислонился к стене отдышаться, а после поплёлся в свой кабинет на ватных ногах. Капитан рассчитывал только на тело Марты, и не так быстро, Раевский мог быть ещё жив. Что ещё за ниточки? Покопавшись в компьютере и найдя нужную информацию, он набрал номер следователя, а тот был ему знаком, пили вместе.

– Привет, Володь. Меня шеф к вам направил. Чё там у вас?

– Да уж, лишние руки не помешают. До хрена разгребать. Задушенная баба, прикованный психотерапевт, куча трупов в склепе да сотни видеофайлов.

– Каких видео? – сердце Юрия замерло.

– Из пыточной комнаты. Мы тут пыточную комнату нашли, а там камеры установлены так, что и не найдёшь. Маньяк специально скрывал от жертв, чтобы они вели себя естественно. Ну, это мои соображения. Похоже на то, что сам психиатр и был серийным убийцей.

– А он жив?

– Да, обделался, без сознания, но дышал, когда скорая забирала.

– Прямо у него в доме пыточная?

– Не, не так просто, тайный подвал обнаружили.

– И кто отличился? Твои ребята? – уже обречённым голосом, просто чтобы удовлетворить любопытство, спросил капитан.

– Секретарша Раевского, ну и сумасшедшая же баба. Психотерапевт на работу не вышел и на звонки не отвечал, она запаниковала и метнулась к нему домой, у неё был запасной ключ на всякий такой случай. А там мёртвая тёлка и больше никого. Она и вызвала полицию. Пока ждала, картину поправить захотела, та криво висела. Говорит, его любимая. Рядом отвёртка лежала и стул стоял, так она подумала, подкрутить шуруп доктор хотел, да не успел. Решила подсобить по своей секретарской натуре, вот так тайную дверь и нашла. Дверь вскрыли, а там непочатый край работы. Так что, Юр, давай дуй сюда и прихвати ещё кого-нибудь из своих. Кстати, задушенная ведь Котова твоя, что по делу об убийстве мужа проходила. Одно дело сразу закроешь. – Володя бросил трубку.

Полянский встал со стула и подошёл к окну. Сердце провалилось в бездонную яму отчаяния, волна холодного пота пробежала по телу. Это был конец. Он сам чистосердечно признался во всех своих убийствах. И Раевский не случайно завёл с ним этот разговор.

Юрий достал табельное оружие, снял с предохранителя и выстрелил себе в голову.

Раевский уже не рассчитывал больше увидеть белый свет и был этому очень рад. А тут проснулся, открыл глаза и упёрся взглядом в серый потолок. Он лежит на кровати, и у него болит колено, значит, жив. Но где он?

– Ну чё, Гнида, очухался? – Марк напрягся, услышав в голове отчётливый голос Дорохова. – Это больничная палата в следственном изоляторе. Да-да, осмотрись. – Доктор поднялся на локтях и огляделся. Пустые койки, застеленные байковыми одеялами, на окнах решётки. На одной кровати спал мужчина средних лет с разбитым лицом и забинтованной головой. – Убедился? Теперь выбирай: тюрьма или дурка? Выбираешь тюрьму, и я ухожу, а если дурку, то я тебя одного уж не брошу. Ха-ха, – заржал Егор.

– Нет! – палату оглушил дикий крик загнанного зверя, напугав спящего мужчину и охрану.

Конец.

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография:

© NSineVideo / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru